Сергей Тепляков

Век Наполеона. Реконструкция эпохи

Предисловие

В 2012 году исполняется 200 лет Отечественной войне. В разные времена к ней относились по-разному. Когда перед 100-летним юбилеем в 1911–1912 годах историки начали отыскивать ее памятники, в газетах появились печальные новости. Могила генерала Якова Кульнева, погибшего в бою под Клястицами 20 июля 1812 года, была в церкви принадлежавшего Кульневым села Ильзенберг. «Церковь бедная, неотложно нуждающаяся в капитальном ремонте. Пол церкви крашеный, деревянный, совсем прогнил. Подходишь к гробнице героя и чувствуешь, как трещит пол – того и гляди провалишься. Стены церкви сырые, церковь холодная. Обидно смотреть, в каком небрежении находится эта полузабытая белая церковь в полурусском крае, давшая вечный приют незабвенному герою», – так писал в январе 1912 года «Виленский военный листок». Тогда же выяснилось, что усадьба Кутузова Горошки на Волыни продана немцу-колонисту. По правде сказать, тогдашние газеты куда больше интересовались историями поисков наполеоновских кладов. Однако в честь юбилея были возведены памятники русским полкам и дивизиям на Бородинском поле.

Французы попросили разрешения поставить памятник своим – Россия разрешила. Но монумент, отправленный на пароходе «Курск» из Антверпена, в Петербург не дошел – 12 августа пароход попал в шторм и затонул. (Удивительное совпадение: в 2000 году, так же 12 августа, затонула атомная подлодка «Курск». Все же не стоит давать кораблям имена судов, нашедших свою смерть не в бою). В некоторых книжках пишут, что монумент представлял собой фигуру Наполеона – так, мол, император во второй раз не покорил Россию. Однако по описанию газеты «Виленский вестник» от 23 августа 1912 года памятник представлял собой «пирамидальную колонну высотою в три сажени, увенчанную бронзовым орлом». На пьедестале была высечена золотыми буквами надпись «Aux morts de la Grand Armee. 7 septembre, 1812» – то есть монумент, находящийся на Бородинском поле сейчас, повторяет его полностью, без всяких Наполеонов. Обелиск французы все же установили – со второй попытки. Однако после революции 1917 года, когда Отечественная война попала в разряд империалистических, его разломали в первую очередь – империалистический да еще и империя не наша! В 80-е годы прошлого века памятник восстановили при участии тогдашнего президента Франции Валери Жискар д'Эстена. Кстати, земля под памятником считается французской территорией, так что Франция от Москвы на самом деле не так далеко.

Большевики хотели взорвать и русские памятники на Бородинском поле, да руки не дошли. Или все же не поднялись? Только могилу Багратиона, про которого было известно, что похоронен он во всех орденах, разломали, кресты и звезды растащили.

Все изменило нападение Гитлера на СССР. Армии и стране нужны были герои, к которым НКВД гарантированно не имел бы вопросов. Часть наследия проклятого прошлого срочно реабилитировали: так в историю России вернулись имена Суворова, Кутузова, Багратиона. Евгений Тарле начал вносить правки в своего «Наполеона», сопоставляя Гитлера и Наполеона, естественно, не в пользу первого. В послевоенных изданиях эти места стали сокращать.

Своей книгой я хочу создать еще один памятник людям той удивительной эпохи.

Книга эта начата была летом 2008 года и окончена 28 октября 2010 года. Она началась с небольшого газетного очерка о наполеоновском времени, который потом разросся: каждый герой требовал написать о себе побольше, каждое событие содержало в себе столько поразительных подробностей, что делалось невозможным пройти мимо них.

В книге я по мере возможностей старался реконструировать эпоху, которую определил с 1793 года (первая победа Наполеона в Тулоне) и до 1821 года: степень осведомленности людей об окружающем их мире, их ценности, правила их жизни, отношение к смерти, к богатству, понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо. Сейчас нам кажется, что люди были одинаковы во все времена. Это так, да не так. Главное, что отличает нас, нынешних, от людей девятнадцатого века: они знали, для чего живут. Об этом – в главе «Смысл жизни». Мы соревнуемся с соседями, а они тягались с богами – об этом в главе «Религия Наполеона». Ну да, они не были совершенны – об этом в главе «Времена и нравы». Но они строили свой мир так, чтобы не стыдно было передать его потомкам – об этом в главе «Питт». Глава «Георг III» – об одном из несчастнейших людей той эпохи, об английском короле. Война была для них частью жизни – об этом в главах «О войне», «В плену», «Ранение и лечение», а также в главе «Партизаны и ополчение». Они думали, что видят конец света, но оказалось – все к лучшему и нет худа без добра. Об этом – в главе «Москва в 1812 году». А о том, далеко ли на самом деле от великого до смешного и так ли далеки те люди от нас, сегодняшних, – в главе «Через века».

Сергей Тепляков.

28.10.2010.

Времена и нравы

Население. Образование. История. Религия. Семья.

1

В 1812 году население России составляло 41 миллион человек, делившихся на разные сословия, а также – на производящий и непроизводящий классы.

К первому относились купцы, мещане, вольные люди и крестьяне – казенные, удельные, помещичьи, дворцовые, конюшенные и т. п. (в 1812 году купцов, мещан и вольных людей было 137 тысяч, а, например, помещичьих крестьян – десять с половиной миллионов). Ко второму – дворяне (их было 225 тысяч на всю Россию), духовенство, военные и разночинцы. При этом «паразитов» было не много: непроизводящий класс относился к производящему как 1 к 9 – девять производителей содержали одного потребителя.

В 1811 году в России было 630 городов, при том, что городами считались тогда населенные пункты, которые теперь и деревней назвать было бы трудно. Так в России в 1811 году был 91 «город третьего класса» (с населением 5–10 тысяч), 233 города четвертого класса с населением от 2 до 5 тысяч человек, 141 город пятого класса с населением одна-две тысячи и даже города шестого класса – таких было 128, в каждом из них жило меньше тысячи человек. В столицах – Москве и Петербурге – жили по 300 тысяч человек. Города делились на уездные, заштатные (те, которые прежде были административными центрами, но потом по разным причинам потеряли свое значение, остались «за штатом»), посады и местечки. В европейской России один город приходился на 2.289 квадратных верст (в Сибири же – на 6.514 квадратных верст).

Жили широко, по нынешним меркам – невообразимо широко. У князя Александра Куракина, одного из видных сановников того времени, мундир был так залит золотом, что не загорелся во время пожара, которым кончился злополучный бал в честь свадьбы Наполеона и Марии-Луизы у князя Шварценберга в Париже. (Золото на мундире так раскалилось, что князя Куракина, найденного под досками пола, некоторое время не могли поднять – обжигались).

Елизавета Янькова (с ее слов Дмитрий Благово написал «Рассказы бабушки», уникальный документ конца XVIII – середины XIX веков) рассказывала: «Людей в домах тогда держали премножество, потому что кроме выездных лакеев и официантов были еще дворецкий и буфетчик, а то и два; камердинер и помощник, парикмахер, кондитер, два или три повара и столько же поварят; ключник, два дворника, скороходы, кучера, форейторы и конюхи, а ежели где при доме сад, так и садовники. Кроме этого у людей достаточных (надо полагать, что прежде Янькова описывала городскую бедноту… – прим. С.Т.) и не то что особенно богатых бывали свои музыканты и песенники, ну, хоть понемногу, а все-таки человек по десяти. Это только в городе, а в деревне – там еще всякие мастеровые, и у многих псари и егеря, которые стреляли дичь для стола; а там скотники, скотницы, – право, я думаю, как сосчитать городских и деревенских мужчин и женщин, так едва ли в больших домах бывало не по двести человек прислуги, ежели не более. Теперь и самой не верится, куда такое множество народа содержать, а тогда так было принято, и ведь казалось же, что иначе и быть не могло…». В другом месте она перечисляет, что за прислуга жила в деревне ее отца Боброво: «У батюшки были свои мастеровые всякого рода: столяры, кузнецы, каретники; столовое белье ткали дома. И, кроме того, были ткачи для полотна; был свой кондитер».

Тогдашний «русский мир» и мир вообще – те города и территории, которые упоминаются в повседневном обсуждении, – были намного меньше. Путешествие из Петербурга в Москву занимало неделю. Тамбов жителям столиц уже казался дальними странами, окраиной империи (в романе Данилевского «Сожженная Москва» Ростопчин советует княгине Анне Аркадьевне Шелешпанской в случае приближения Наполеона к Москве уезжать «хоть бы в вашу коломенскую или, еще лучше, подалее, в тамбовскую вотчину»).

Английский тогда знал в России редкий человек, а, например, японский – пожалуй, и вовсе никто. В 1791 году в Иркутской гимназии был устроен класс японского языка, в котором преподавал спасшийся при кораблекрушении японец, принявший православие и живший под фамилией Колотыгин. Было у него пятеро учеников, которые должны были стать переводчиками в торговых делах с Японией. Однако в 1810 году японец Колотыгин умер. Учеников осталось только двое. Учителем к ним определили имевшегося в Иркутске японца с фамилией Киселев. Однако Киселев был «из японских простолюдинов» и научить чему-либо своих учеников так и не смог.

Зато почти все русские дворяне говорили по-французски. Ну или считали, что говорят на языке Вольтера. На эту тему в те времена ходил забавный анекдот (кстати, и анекдотом тогда называли не придуманную, а реальную смешную историю): однажды за обедом у императора Александра генералы Уваров и Милорадович горячо разговорились между собой на французском. Император некоторое время силился их понять, но в конце концов обратился к сидевшему рядом французскому эмигранту графу Ланжерону с вопросом, о чем спорят Милорадович и Уваров. «Извините, государь, – отвечал Ланжерон, – я их не понимаю: они говорят по-французски…».

Приводящий в своих записках эту историю поэт Петр Вяземский добавляет с усмешкой: «Известно, что Уваров и Милорадович отличались своей несчастной любовью к французскому языку». (Денис Давыдов писал, что Милорадович обладал «страстью изъясняться на незнакомом ему французском языке»). Федор Уваров же «блеснул» своим французским перед самим Наполеоном: как-то раз император французов, беседуя о каком-то сражении, спросил Уварова, кто тогда командовал русской конницей. Уваров отвечал: «Je, sire», хотя должен был бы сказать «se moi» (сэ муа – я). Ответ же Уварова аналогичен чукотскому «моя, моя командовала…».

При этом было немало желающих приблизить один язык к другому. Денис Давыдов писал: «Генерал Костенецкий почитает русский язык родоначальником всех европейских языков, особенно французского. Например domestique явно происходит от русского выражения дом мести. Кабинет не означает ли как бы нет: человек запрется в комнату свою, и кто ни пришел бы, хозяина как бы нет дома. И так далее. Последователи его, а с ним и Шишкова, говорили, что слово республика ни что иное, как режь публику».

Уже после вступления наших войск в Париж подобное «знание» французского нередко играло с русскими офицерами разные шутки. Так, один офицер в ресторане, отчаявшись разобраться в чужеземных буквах, просто отчеркнул карандашом первые четыре блюда и удивлялся, почему ему принесли четыре разные супа. Другой, услышав, как официант предлагает ему «пети пуа», велел принести, соблазнившись звучностью слов. Каково же было возмущение, когда оказалось, что это просто горох!

Впрочем, со многими среди русской знати была обратная история: превосходно говоря на французском, родной язык они знали кое-как. Князь Дмитрий Голицын, став в 1820 году московским генерал-губернатором, записывал свои речи сперва по-французски, потом переводил и буквально заучивал, как это делают школьники, малознакомые для него слова.

Тут надо знать, что на переломе веков и русских языков было два, если не больше (а может, у каждого русского он был свой). Как раз тогда Карамзин начал перестраивать русский язык, состругивая с него церковнославянскую многоречивость, выспренность, разные «поелику» и прочие слова. Карамзин делал язык проще, и он же добавлял в него новые, им придуманные, слова: «благотворительность», «влюбленность», «вольнодумство», «достопримечательность», «ответственность», «подозрительность», «промышленность», «утонченность», «первоклассный», «человечный». Из французского он ввел в русский слова «кучер» и «тротуар» (Кстати, еще Александр Блок писал «троттуар»). Он же вернул в оборот букву Ё (придумана она была еще в 1783 году Екатериной Дашковой, тогдашним директором Петербургской академии наук, но применялась редко, так как выговаривать букву Ё считалось признаком черни – благородные господа вместо этого говорили Е).

Как всегда в России изменения эти наткнулись на противодействие. Некоторая часть общества полагала, что это все влияние Франции и что Россия уже и так сделала в эту сторону немало шагов: эдак через преобразования языка и заимствования слов недалеко и до главной заразы – революции! На защиту русского языка встали адмирал Александр Шишков и поэт Гавриил Державин. В 1803 году Шишков выпустил «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка», в котором писал: «Какое знание можем мы иметь в природном языке своем, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим». То есть Шишков видел в распространении французского языка почти прямую диверсию: «Человеческая душа не делается вдруг злою и безбожною; она становится таковою мало помалу, от примеров, от соблазнов, от общего и долговременно развивающегося яда безверия и развращения».

В чем-то он не ошибался: на момент написания «Рассуждения» Франция для русских была светочем, маяком, идеалом. Перед самой войной, в 1811 году, Шишков и Державин основали общество «Беседа любителей русского слова», главной задачей которого было продвижение «старого» русского языка и отражение атак на него Карамзина, Жуковского и других «новаторов». Шишков полагал, что знание французского языка и преклонение перед Францией по логической цепочке приведет русских к предательству России. Логика Шишкова в ходу и сейчас, только вместо Франции идеологическим диверсантом и развратителем русских душ посредством языка, сленга, кино и стиля жизни считается Америка. Между тем, как оказалось, одно вовсе не следует из другого. Возможно, поэтому после 1812 года, расставившего все точки на Ё, спор сам собой сошел на нет, хотя и с формальной победой новаторов русского языка.

2

В те времена «науки» преподавались кое-как. В общем-то, человечество не так много и знало, так что особо и преподавать было нечего. Почти все, что сегодня для нас обыденно, тогда казалось сомнительной теорией и выглядело фокусом.

Например, познания об электричестве были тогда на уровне трюков с дергающейся лягушачьей лапой. Да и то заметивший это Гальвани считал, что заряд электричества содержит само тело, и только Алессандро Вольта предположил, а затем и доказал, что электричество можно получать с помощью химических реакций, и создал в 1800 году «вольтов столб» – первую батарею, вырабатывавшую электричество (в Царскосельском лицее Александру Пушкину и его однокашникам на уроках физики показывали уже не только лягушачью лапу, но и «вольтов столб»).

При этом электричество кое-где уже попало в обиход: помещик Ижорской в романе Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» наказывает своих провинившихся людей не розгами, а электрической машиной. Ею же Ижорской лечил болезни – чуть ли не все подряд: например, когда скотник Антон от болезни не смог ходить, Ижорской пропустил через бедолагу ток. Недомогание «как рукой сняло».

Вполне вероятно, у Ижорского была «лейденская банка» – изобретенный еще в 1745 году голландцами ван Мушенбруком и Кюнеусом конденсатор электричества. Кстати, Кюнеус был первым в мире человеком, которого ударило током – Мушенбрук испытал действие «банки» на своем ученике.

Что физика – даже глобус выглядел тогда совершенно иначе. Антарктида еще не была открыта да и рассказы об Австралии (открытой в 1770 году) для многих были тем же, что для нас – фантастические повести о других планетах. Об Америке русские люди тогда не думали вовсе или думали ничтожно мало – своей земли было через край. Поэтому путешествие камергера графа Николая Резанова, именно в 1805 году добравшегося на бриге «Мария» (а вовсе не на «Юноне» и «Авось») до Калифорнии, тогда еще принадлежавшей испанцам, было почти сразу прочно забыто. Настолько прочно, что Вознесенский наткнулся на эту историю не в России даже, а в Ванкувере, в Канаде, читая книгу Джорджа Ленсена.

Поэт, правда, немного ее подшлифовал: у него Резанов отправляется в путь к Русской Америке 23 июля 1806 года на «Юноне» и «Авось», хотя на самом деле Резанов 26 июля 1803 года отплыл из Кронштадта в должности главы первой русской кругосветной экспедиции (в составе кораблей «Надежда» и «Нева») и одновременно русского посланника в Японии. В пути Резанов разругался с Крузенштерном, считавшим начальником кругосветки себя, до такой степени, что общались они только посредством записок, а после прихода кораблей в Петропавловск-Камчатский Резанов направил губернатору жалобу, в которой требовал Крузенштерна казнить. (Разброд был полный – командир «Невы» Юрий Лисянский то и дело отворачивал в сторону и плыл в одиночку – так открыл один из Гавайских островов). Кое-как Резанов и Крузенштерн помирились, однако дальше – в Россию мимо мыса Доброй Надежды – Крузенштерн отправился уже без Резанова: тот поплыл в другую сторону, на Аляску. «Юнону» Резанов купил уже в Америке («Авось» в реальной истории отсутствует). На ней он отправился в Сан-Франциско налаживать связи с испанской колонией. Тут, в Калифорнии, с сорокалетним вдовцом (жена Резанова умерла при рождении их третьего ребенка) приключилась любовь – он встретил 15-летнюю дочь губернатора Кончиту де Аргуэльо.

Вознесенский опускает причину по которой Резанов вынужден уехать от Кончиты, о расставании говорится только: «Я знаю, чем скорей уедешь ты, тем мы скорее вечно будем вместе». Вознесенский понимал, что деталями нагружать поэму не стоит. Детали были вот в чем: Резанову на брак с католичкой требовалось, кроме разрешения Российского императора (как на всякий брак его подданного с подданным других монархов), еще и согласие Папы Римского. Была еще и проза: Резанов спешил отвезти провиант в Ново-Архангельск – какая поэма выдержит солонину, крупу и водку?

На решение всех проблем Резанов просил у Кончиты и ее родни два года. В Красноярске 1 марта 1807 года он умер. В биографиях пишут, что он простыл. В поэме Вознесенского говорится, что Резанов умер от «пустой хворобы». Понимать это можно по-разному. Однако в «Сибирском хронографе» со ссылкой на словарь Митрополита Евгения говорится, что погубило мореплавателя сибирское хлебосольство: в Якутске, Иркутске и других городах империи его угощали так, что здоровье графа не выдержало. За едой ехал – от еды и погиб…

(В Красноярске его надгробие на берегу Енисея простояло до 60-х годов прошлого века. Потом там решено было строить концертный зал. Могилу вскрыли. В ней лежал скелет в камергерском мундире и при шпаге. Шпагу будто бы увезла тогдашняя заведующая краевым отделом культуры).

Кончита ждала своего возлюбленного 35 лет, после чего ушла в монастырь под именем Мария Доминга. Кстати, намного раньше Вознесенского об этой истории любви написал Френсис Брет Гарт, американский писатель, вышедший из золотоискателей. Его баллада «Консепсьон де Аргельо» была известна еще в дореволюционной России.

Сорок лет осаду форта ветер океанский вел

С тех пор, как на север гордо русский отлетел орел.

Сорок лет твердыню форта время рушило сильней,

Крест Георгия у порта поднял гордо Монтерей.

Цитадель вся расцветилась, разукрашен пышно зал,

Путешественник известный, сэр Джордж Симпсон там блистал.

Много собралось народу на торжественный банкет,

Принимал все поздравленья гость, английский баронет.

Отзвучали речи, тосты, и застольный шум притих.

Кто-то вслух неосторожно вспомнил, как пропал жених.

Тут воскликнул сэр Джордж Симпсон: «Нет, жених не виноват!

Он погиб, погиб бедняга сорок лет тому назад.

Умер по пути в Россию, в скачке граф упал с конем.

А невеста, верно, замуж вышла, позабыв о нем.

А жива ль она?» Ответа нет, толпа вся замерла.

Конча, в черное одета, поднялась из-за стола.

Лишь под белым капюшоном на него глядел в упор

Черным углем пережжённым скорбный и безумный взор.

«А жива ль она?» – В молчаньи четко раздались слова

Кончи в черном одеянье: «Нет, сеньор, она мертва!».

Резанова в России забыли еще и потому, что Крузенштерн и Лисянский, вернувшись в 1806 году в Россию, постарались своего начальника из истории кругосветки вычеркнуть. Они, впрочем, и друг друга бы вычеркнули – так ревновали один другого к славе первопроходцев. В 1809 году начал публиковать свой отчет Крузенштерн, в 1812 году выпустил книгу Лисянский. Интересно, что Крузенштерн даже после экспедиции считал Сахалин полуостровом наподобие Камчатки.

3

Впрочем, не только географию России, но и ее историю русские знали довольно смутно. Василий Никитич Татищев, живший во времена Петра Первого, отыскавший «Русскую правду» Ярослава Мудрого и «Судебник» Ивана Грозного, 30 лет писал «Историю Российскую с самых древних времен». Использовал он бесчисленное множество разных рукописей и летописей, семейные предания, сопоставляя их, словно следователь.

Тогда, как и сейчас, от «Истории» требовали побольше «лепоты». Когда в 1739 году Татищев стал показывать свою книгу в Петербурге (рассчитывая, что кто-то поможет советом), то в конечном счете (вполне по нынешним традициям) «явились некоторые с тяжким порицанием, якобы я в оной православную веру и закон опровергал».

Интересно, что у Татищева есть главка «Боязнь истинной истории», в которой он пишет «по страсти, любви или ненависти совсем не так, нежели на самом деле свершалось, описывают, а у посторонних (имеются в виду иностранные историки – прим. С.Т.) многократно правильнее и достовернее бывает».

Когда Татищев в 1750 году умер, его «История» была доведена до XVI века. Однако единственный беловой экземпляр книги сгорел при пожаре, «Историю» Татищева восстанавливали потом по черновикам, и свет книга увидела только в 1768 году.

Карамзин был вторым, кто пытался «поднять вес». Александр Первый дал ему чин статского советника (пятый класс) и должность историографа (пишут иногда, что такой должности не было ни до Карамзина, ни после, однако адмирал Александр Шишков в 1799 году получил должность историографа флота). Все это была охранная грамота: Александр показывал, что давать советы Карамзину будет только один человек. Возможно, отчасти поэтому Карамзин создал свою «Историю государства Российского» быстрее Татищева: начав в 1804 году, в 1816-м уже выпустил первые восемь томов (при том, надо помнить, что вокруг шла жизнь, от которой можно было потерять всякое желание писать о древностях. После известия об Аустерлице Карамзин написал в письме: «я несколько ночей не спал и теперь еще не могу привыкнуть»).

В апреле 1812 года Карамзин писал другу: «Спешу окончить Василия Темного».

Василий Темный – великий московский князь, правивший в XV веке, так что труд Карамзина был еще очень далек от завершения. Россия могла остаться и без истории вовсе: летом 1812 года Карамзин остался в Москве, отправив жену с детьми в Ярославль. Один экземпляр «Истории» Карамзин отдал жене, второй сдал в Архив иностранной коллегии (там он и сгорел). Карамзин хотел поступить в ополчение, но Ростопчин своей властью оставил его при себе.

4

Было ли в русских того времени больше Бога, чем в нас, нынешних? На этот вопрос можно ответить и так, и эдак и подо все найти нужное количество доводов и цитат.

Однако прежде всего надо знать, что первая полная Библия на русском языке была издана только в 1876 году. (Это, кстати, к вопросу о тысячелетнем христианстве на Руси – на самом деле еще нет и 140 лет, как русские люди стали понимать, о чем идет речь в Священном Писании). До тех пор Священные Книги писаны были на церковнославянском языке, который и не каждый из священников понимал. Казалось бы – взять и перевести, однако, надо думать, останавливал страх: вот патриарх Никон вроде бы совсем немного хотел поправить, а кончилось расколом. Так что Библию не трогали – от греха. Дворянство читало Библию по-французски, простому же народу оставалось принимать Слово Божье в прямом смысле на веру – как священник растолкует.

В изданной в 1878 году книге Стефана Сольского «Об участии императора Александра Первого в издании Библии на русском языке» говорится: «Древнеславянский язык, на который были переведены наши священные книги, издавна уже сделался не вполне понятным народу; для правильного разумения его стало необходимым научное образование. Несмотря на это, древнеславянский текст по одной своей давности делался чем-то священным и неприкосновенным не только в глазах народа, но даже для высшего образованного класса. Отдельные попытки приспособления библейской речи к народному пониманию и даже частные опыты переложения священных книг на народное наречие были издавна известны в нашей церковной истории. Еще Максим Грек (умер в 1556 году) по просьбе Нила Курлятева переводил Псалтирь с греческого на русское наречие; затем Тихон Воронежский (умер в 1783 г.) решался перевесть Псалтирь с еврейского и Новый Завет с греческого на русский язык; Амвросий Зертис-Каменский (умер в 1771 г.) вместе с Варлаамом Лящевским переводил Псалтирь с еврейского на русский язык; Мефодий Смирнов (умер в 1815 г.) составил толкование на Послание к римлянам при помощи перевода его на русский язык. Но эти частные попытки, направленные к изъяснению библейского текста, не могли равняться общему мероприятию, имевшему в виду сделать издание Библии на русском языке общеупотребительным и народным. Наряду с упомянутыми иерархами, занимавшимися переводами священных текстов, были такие, которые так размышляли: «если рассудить в тонкости, то Библия у нас и не особенно нужна. Ученый, если знает по гречески, греческую и будет читать; а ежели по латыни, то латинскую. Для простого же народа довольно в церковных книгах от Библии имеется».

Даже Катехизисов (своего рода «краткий курс» и одновременно толкование Священного Писания) не было: один, Петра Могилы, выпущенный еще в 1662 году, да и то на греческом языке, в описываемую эпоху вряд ли был широко известен; Катехизис же митрополита Филарета, первый на русском языке, издан был лишь в 1828 году. (На его примере видно, как священнослужители своими толкованиями смягчали категоричность заветов Господа. Например, сказал Господь: «Не убий», а в Катехизисе Филарета по поводу этой заповеди сказано: «Не всякое отнятие жизни есть законопреступное убийство. Не является беззаконным убийство, когда отнимают жизнь по должности, как-то: 1) когда преступника наказывают смертью по правосудию; 2) когда убивают неприятеля на войне за Отечество»).

В результате в массе своей как простой люд, так и дворяне знали Библейские истории в самых общих чертах: слышали про судьбу Содома и Гоморры, за заковыристость поминали ассирийского царя Навуходоносора. А вот знали ли они заповеди «не убий», «не укради» – тут уже вопрос сложный.

Лев Толстой, родившийся чуть позже наполеоновской эпохи, в своей повести «Детство» чтение Библии не упоминает. Бог для маленького Льва Толстого был вполне определенным существом, однако имеющим против остальных особые сверхполномочия. «…Бывало, придешь на верх и станешь перед иконами в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: «Спаси, господи, папеньку и маменьку». Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к богу как-то странно сливались в одно чувство», – пишет Толстой.

В этом суть: Бог впитывался человеком с детства, Он был выше матери и выше отца, Он становился одной из тех ценностей, которая честным человеком не продается и не предается ни за что, никак, никогда. Присутствие Бога и его участие было неоспоримо: «Бог все видит и все знает, и на все его святая воля», – говорит маленькому Левушке в «Детстве» увольняемый учитель Карл Иваныч, преподав этими словами своему ученику, быть может, самый важный урок.

Чем меньше знания, тем больше веры, и в этом нет ничего удивительного. Русские люди тех времен знали о Боге, мягко говоря, в общих чертах и недалеко ушли от средневековья: верили в чудеса, в высшее заступничество («два раза Бонапарт посылал отряд, чтобы поразведать, нет ли войска нашего и казаков в Троицкой лавре, и захватить лаврские сокровища, но посланные никак не могли достигнуть до Троицы, потому что такой туман спускался на землю, что они и нехотя должны были возвращаться назад», – вспоминала Янькова), общались с Богами запросто, толковали внутрисемейные события и события во внешнем мире как знаки. Та же Елизавета Янькова рассказывала своему внуку, что после возвращения в разрушенную французами Москву они решили прежде восстановления дома отстроить давно задуманный придел в церкви: «Мы собирались опять строиться в Москве, и хотелось нам освятить один из приделов нашей церкви во имя святителя Димитрия. (…) Неприятель помешал, а теперь можно было и приняться. У нас даже было на уме, что Господь нас за то и наказал, что мы себе дом выстроили, а церковь все еще стояла недоделанная».

В опубликованном в 1831 году романе Михаила Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» старик Иван Архипович, глядя на то, как французы вступают в Москву, говорит: «Да, батюшка, гнев божий!.. Мы все твердили, что господь долготерпелив и многомилостив, а никто не думал, что он же и правосуден; грешили да грешили – вот и дождались, что нехотя придется каяться». А встреченный Зарецким уже за Москвой студент риторики в Перервинской семинарии говорит: «Наполеон, сей новый Аттила, есть истинно бич небесный». Русский человек воспринимал себя в тот момент как любимый ребенок, которого наказывает любящий отец: понимая, что в конце концов все будет хорошо – отец простит. Жизнь для православного человека была довольно проста: если беды сыплются одна за другой, разберись – что не так в твоей жизни? Нагрешил – покайся и искупи. Если вслед за искуплением все равно следовало то, что можно было считать карой, то, значит, Господь решил, что либо покаяние было неискренне, либо искупление – недостаточно. Искупить вину человек старался по большей части добрыми делами. Сама по себе привычка всех к добрым делам делала людей того времени иными и одновременно создавала определенный круговорот событий, при котором плохое всегда сменялось хорошим, где человек спешил делать добро, рассматривая как повод для этого практически любое событие своей жизни.

Жизнь человеческая в ту эпоху была нанизана на веру, как на нитку. Дети простого народа со времен Екатерины получали образование в приходских школах, где непосредственно образование заключалось в общем-то в науке читать, писать и освоении первых действий арифметики, а все остальное было воспитание: Закон Божий, нравоучение (был такой предмет), а еще детям читали книгу «О должностях человека и гражданина», основной идеей которой была богоустановленность существующих общественных отношений, из чего следовала необходимость повиноваться монарху и законам даже в том случае, если человек в них сомневался. (Этот выполненный в 1783 году под личным присмотром Екатерины перевод книги австрийского педагога Иоганна Фельбигера был в русских школах едва ли не главным учебником до 1819 года).

При этом надо понимать, что даже такое образование не было поголовным – в нем просто не видели особой нужды, и не только крестьяне, но и люди иных классов (среди русских офицеров 12-го года около половины не знали грамоте). Закон Божий в его крайне примитивном виде был, кроме житейских навыков, едва ли не единственным знанием – он объяснял и мир, и смысл жизни.

Вместе с тем в среде русского дворянства был, впрочем, уже и некоторый скепсис: Владлен Сироткин в своей книге «Наполеон и Россия» приводит воспоминания Сергея Глинки, заставшего Николая Новосильцева (один из близких друзей царя Александра) за чтением «Апокалипсиса». Глинка, прежде не замечавший за Новосильцевым особой набожности, удивился и спросил: «Зачем ты это делаешь?». Тот отвечал: «Да вот хотим произвести Наполеона в Антихристы!». Наполеона в России, и правда, дважды объявляли Антихристом: в первый раз в 1806 году, после чего теплое тильзитское общение Александра с Наполеоном выглядело особенно странно. (Другой вопрос, что в те времена телевидения не было, и крайне мало кто видел, как именно проходило это братание, так что для народа и это было как-то трогательно объяснено).

5

Настоящие попытки выбросить из себя Бога начались у русского человека со Льва Толстого. В «Исповеди» он пишет: «Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во всё время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили».

Однако еще ко времени детства Толстого атеизм стал модой, фокусом, как курить за углом в советской школе: «когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володинька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что всё, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году – прим. С.Т.). Помню, как старшие братья заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное», – пишет Толстой.

Главная мысль «Войны и мира» состоит как раз в том, чтобы доказать, что не Бог управляет жизнью человеческой, найти свое объяснение мира, причин и следствий событий. Возможно, и Наполеона Толстой не любил как раз потому, что Наполеон сам по себе являлся подтверждением существования Бога: без божественного вмешательства такая судьба невозможна. Урок – не испытывай судьбу без конца – был понятен. Но Толстой явно не был согласен с этим уроком.

Вполне вероятно, Толстой хотел дать своим современникам новый смысл взамен того, с которым прожили жизни их отцы и деды. Толстой закончил «Войну и мир» в 37 лет – отсюда и молодежный задор, и желание объяснить мир по-своему, и полная уверенность в том, что до него никто не додумался до истины. («Я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости», – признавался Толстой). Это было такое восстание Прометея в четырех томах. Причем, по усилиям, какие делает Толстой на корчевание Бога из русской жизни, понятно, как много места Бог в этой жизни занимал.

Но какова же его, толстовская, идеология? А вот: «В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей». Пить, есть, получать все роды удовольствий – вот для чего по Толстому рожден человек. В этом он в общем-то оправдывал еще и самого себя (Толстой в молодости любил жить – пил, играл в карты, а уж женщины «беспокоили» его почти до самой смерти).

Впрочем, пока еще это у Толстого дискуссия – в другом месте тому же Пьеру приходит видение: «Жизнь есть все. Жизнь есть Бог. Все перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий». «Каратаев!», – вспомнилось Пьеру. И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею. – Вот жизнь, – сказал старичок учитель. «Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде. В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает…».

При этом известный по советскому курсу литературы представитель народа Платон Каратаев о Боге и говорит, и думает мало. Молится он так: «Господи Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос – помилуй и спаси нас!». Толстой, надо думать, и в самом деле где-то слышал эту молитву – вряд ли ведь придумал. Немногословен Каратаев в своем общении с Богом – но ведь чтобы понимать показания компаса и руководствоваться ими, не обязательно полностью знать курс навигации. Главное в Каратаеве – отношение к людям: в нем столько добра, что он как спичка зажигает добро в других. Француз, потребовавший себе оставшийся от пошива рубашки кусок материи, на который Каратаев уже строил планы, сначала вытребовал себе это полотно, а потом… отдал Каратаеву. «Вот поди ты, – сказал Каратаев, покачивая головой. – Говорят, нехристи, а тоже душа есть. (…) Сам голый, а вот отдал же».

(Впрочем, не тот ли француз потом, при отступлении, пристрелит Каратаева, когда он, обессилев, не сможет при подъеме встать в строй?).

Марк Алданов в работе «Загадка Толстого» пишет: «Знаменитый физик Герц, изучая электромагнитную теорию света, созданную гением Кларка Максвелла, испытывал такое чувство, будто в математических формулах есть собственная жизнь. «Они умнее нас, – писал Герц. – Умнее даже, чем их автор». Нечто подобное испытываешь при чтении художественных произведений Толстого. (…) Эти дивные книги живут самостоятельной жизнью, независимой от того, что в них вложил или желал вложить автор (…). И очень часто скользящие в них настроения странным блеском отсвечивают на том догматическом здании, которое тридцать лет так упорно воздвигал Л.Н. Толстой».

«Странным блеском» отсвечивает на идею романа смерть Андрея Болконского. Если Бог не участвует в судьбах человеческих, то отчего же вдруг так спокойно стало раненому князю за несколько дней до смерти, что же тогда открылось ему? Почему вдруг не жаль стало ему жизни?

«Когда княжна Марья заплакала, он понял, что она плакала о том, что Николушка останется без отца. С большим усилием над собой он постарался вернуться назад в жизнь и перенесся на их точку зрения. «Да, им это должно казаться жалко! – подумал он – А как это просто!» «Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но Отец ваш питает их», – сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне. «Но нет, они поймут это по-своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они – не нужны. Мы не можем понимать друг друга». – И он замолчал».

6

Вообще «Война и мир» – это длинное доказательство теоремы, ответ которой у Толстого уже был. Он старательно пытался подогнать под него все иксы и игреки.

Однако они не подгонялись, и к концу доказательства Толстой понял, что ничего не доказал – это отлично видно из второй части эпилога, где Толстой многословием пытается скрыть, что своего объяснения мира у него нет. (Впрочем, мало кто уличил Толстого в этом, так как еще Яков Лурье в своей книге «После Толстого» пишет: «вторую часть Эпилога, выходящую за рамки сюжета, читают немногие»).

Толстой пишет: «Все древние историки употребляли один и тот же прием для того, чтобы описать и уловить кажущуюся неуловимой – жизнь народа. Они описывали деятельность единичных людей, правящих народом; и эта деятельность выражала для них деятельность всего народа. На вопросы о том, каким образом единичные люди заставляли действовать народы по своей воле и чем управлялась сама воля этих людей, древние отвечали: на первый вопрос – признанием воли божества, подчинявшей народы воле одного избранного человека; и на второй вопрос – признанием того же божества, направлявшего эту волю избранного к предназначенной цели. Для древних вопросы эти разрешались верою в непосредственное участие божества в делах человечества. Новая история в теории своей отвергла оба эти положения. Казалось бы, что, отвергнув верования древних о подчинении людей божеству и об определенной цели, к которой ведутся народы, новая история должна бы была изучать не проявления власти, а причины, образующие ее. Но новая история не сделала этого. Отвергнув в теории воззрения древних, она следует им на практике».

Проще говоря: древние верили, что все по воле Божьей и что власть от Бога, а современники Толстого эти идеи на словах отвергли, но на деле остались им верны. Толстой в том и видел свою задачу: отыскать, кто же на деле управляет жизнью человеческой: «Если вместо божественной власти стала другая сила, то надо объяснить, в чем состоит эта новая сила, ибо именно в этой-то силе и заключается весь интерес истории».

При этом идею власти как движущей силы истории Толстой отрицает. Потом у него идет подряд несколько страниц размышлений, время от времени просто очень смешных, а иногда обескураживающих в желании Толстого видеть то, что ему хочется видеть, например: «Наполеон не мог приказать поход на Россию и никогда не приказывал его».

С мыслью о судьбе и предопределении, которые являются несомненными опорами идеи божественного промысла в истории человечества в целом и каждого человека в отдельности, Толстой борется так: «Вы говорите: я не свободен. А я поднял и опустил руку. Всякий понимает, что этот нелогический ответ есть неопровержимое доказательство свободы».

Налицо явное желание хоть в чем-то уличить если не Бога, то хотя бы Учение, и при этом – налицо полное отсутствие аргументов по причине скорее всего полного незнакомства с предметом критики. Библия ведь дает немало поводов скептически настроенному уму.

Вот в 1901 году, написав после отлучения от церкви «Ответ Синоду», Толстой пишет о православии куда более конкретно, хотя и все с тем же настроением: открыть в общепризнанном СВОЮ истину. «То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о боге, родившемся от девы, искупляющем род человеческий, совершенно справедливо. Бога же – духа, бога – любовь, единого бога – начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли бога, выраженной в христианском учении», – пишет Толстой. И дальше он начинает именно «ловить» Церковь на деталях: «Как бы кто ни понимал личность Христа, то учение его, которое уничтожает зло мира и так просто, легко, несомненно дает благо людям, если только они не будут извращать его, это учение все скрыто, все переделано в грубое колдовство купанья, мазания маслом, телодвижений, заклинаний, проглатывания кусочков и т. п., так что от учения ничего не остается. И если когда какой человек попытается напомнить людям то, что не в этих волхвованиях, не в молебнах, обеднях, свечах, иконах – учение Христа, а в том, чтобы люди любили друг друга, не платили злом за зло, не судили, не убивали друг друга, то поднимется стон негодования тех, которым выгодны эти обманы, и люди эти во всеуслышание, с непостижимой дерзостью говорят в церквах, печатают в книгах, газетах, катехизисах, что Христос никогда не запрещал клятву (присягу), никогда не запрещал убийство (казни, войны), что учение о непротивлении злу с сатанинской хитростью выдумано врагами Христа».

Кто мешал этим же попрекать Церковь еще при написании «Войны и мира», в той же 2-й части эпилога? Ответ скорее всего кроется в том, что «Война и мир» увидела свет в 1865–1868 годах, а первая полная Библия на русском языке был издана только в 1876 году и до этого Толстой Библию, похоже, просто не читал.

Отвергнув Бога и его учение, Толстой попытался придумать свое. В «Исповеди» он пишет: «Вера моя – то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, – единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование». И тут же признает: «Но в чем было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать». Почти сразу совершенствование завело Толстого не туда, куда он хотел бы попасть: «очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других». Надо полагать, Толстой отлично понимал, что желающих быть славнее, важнее и богаче других и без него пруд пруди, так что в этом он Америку не открыл.

Он вдруг понял, что если Бога нет, то жизнь человеческая не имеет смысла. «Пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние…, – писал Толстой. – Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: «Зачем? Ну, а потом?»… (…) Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж?!..» И я ничего и ничего не мог ответить». Толстого охватывало «чувство страха, сиротливости, одиночества среди всего чужого и надежды на чью-то помощь…».

Страх смерти – вот что выбивало у Толстого почву из-под ног. Плеханов в работе «Карл Маркс и Лев Толстой» писал: «Граф Толстой усердно доказывал, что смерть вовсе не страшна. Но он делал это единственно потому, что нестерпимо боялся ее». Страх смерти, почти неизвестный людям наполеоновского времени, твердо убежденным, что, например, от редута Раевского они на своих лошадях взъедут прямо на небеса, – это было именно то, что получал человек, «освободившись» от Бога. Толстой не хотел умирать, а вечную жизнь обещал только Господь Бог. И тогда Толстой встал на колени и пополз к Престолу Его…

В книге «Спелые колосья», где собраны записанные за Толстым его мысли и фразы, есть такая: «Важно то, чтобы признать бога хозяином и знать, чего он от меня требует, а что он сам такое и как он живет, я никогда не узнаю, потому что я ему не пара. Я работник, он хозяин». Это – полная капитуляция. Плеханов написал: «Толстой считает религию первым условием действительного счастья людей».

Вся девятая глава «Исповеди» – это многословное обоснование капитуляции перед идеей Бога. Толстому неудобно было сдаться просто так, пасть на колени перед образами, и он имитирует мыслительную деятельность, чтобы потом на усмешки можно было что-то предъявить. «Во все продолжение этого года, когда я почти всякую минуту спрашивал себя: не кончить ли петлей или пулей, – во все это время, рядом с теми ходами мыслей и наблюдений, о которых я говорил, сердце мое томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием Бога. (…) Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. Так чего же я ищу ещё? – вскрикнул во мне голос. – Так вот Он. Он – то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить – одно и то же. Бог есть жизнь. «Живи, отыскивая Бога, и тогда не будет жизни без Бога». И сильнее чем когда-нибудь все осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня». (…) Всякий человек произошел на этот свет по воле Бога. И Бог так сотворил человека, что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача человека в жизни – спасти свою душу; чтобы спасти свою душу нужно жить по-божьи, а чтобы жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, смиряться, терпеть и быть милостивым».

При всем своем величии Толстой был привязан к обществу больше, чем думал сам: это ведь для общества были придуманы все эти объяснения и доказательства – Богу они не нужны. Но там, где нужны доказательства, нет веры. Марк Алданов цитирует Байрона: «Мысль – ржавчина жизни». В случае с Толстым мысль разъела его жизнь, проделав в его новообретенном смысле бытия большую дырку.

«Сколько раз я завидовал мужикам за их безграмотность и неученость…, – пишет Толстой. – Из тех положений веры, из которых для меня выходили явные бессмыслицы, для них не выходило ничего ложного; они могли принимать их и могли верить в истину, в ту истину, в которую и я верил. Только для меня, несчастного, ясно было, что истина тончайшими нитями переплетена с ложью и что я не могу принять ее в таком виде».

Даже уверовав, он постоянно все анализировал: «почти две трети всех служб или вовсе не имели объяснений, или я чувствовал, что я, подводя им объяснения, лгу и тем совсем разрушаю свое отношение к Богу, теряя совершенно всякую возможность веры». Толстого не устраивало то, что православие считает все остальные религии ересью («почему истина не в лютеранстве, не в католицизме, а в православии?»), а потом он и вовсе понял, что на земле настоящей веры нет и быть не может («В это время случилась война в России. И русские стали во имя христианской любви убивать своих братьев. Не думать об этом нельзя было. Не видеть, что убийство есть зло, противное самым первым основам всякой веры, нельзя было. А вместе с тем в церквах молились об успехе нашего оружия, и учители веры признавали это убийство делом, вытекающим из веры. И не только эти убийства на войне, но во время тех смут, которые последовали за войной, я видел членов церкви, учителей ее, монахов, схимников, которые одобряли убийство заблудших беспомощных юношей. И я обратил внимание на все то, что делается людьми, исповедующими христианство, и ужаснулся»).

Уверовав в одиннадцатой главе «Исповеди», Толстой уже в четырнадцатой разуверился снова. Едва построенный корабль веры тут же разбился о скалы – возможно, именно потому что веры никакой не было. Он запустил себя по второму кругу: «И я перестал сомневаться, а убедился вполне, что в том знании веры, к которому я присоединился, не все истина».

Правда, Толстой стал осторожен: «Прежде я бы сказал, что все вероучение ложно; но теперь нельзя было этого сказать». Дальнейшие слова являются своего рода доносом – Толстой хочет объяснить Господу Богу, что на земле у Него плохие слуги: «Весь народ имел знание истины, это было несомненно, потому что иначе он бы не жил (…), но в этом же знании была и ложь. И в этом я не мог сомневаться. (…) Но откуда взялась ложь и откуда взялась истина? И ложь, и истина переданы тем, что называют церковью». Толстой решил воевать не с Богом, а со слугами Его, вполне вероятно, надеясь получить от Него за это даже какую-то особую награду.

На самом деле «Исповедь» лучше объясняет человека XIX века, чем «Война и мир», но кто бы вставил в советские учебники книгу о том, что главное для человека Вера? «Исповедь» потому и не изучали в советской школе, что слишком велик в ней религиозный заряд. Начав с борьбы с Богом, Толстой закончил борьбой с Церковью – а это, согласитесь, не атеизм.

(При этом Толстой не замечал, вернее, не понимал, что иногда, если не всегда, Бог диктует ему – поэтому те места, где Толстой пытается думать, так радикально скучны в сравнении с теми, где он просто описывает то, что видит перед своим мысленным взором (так Анна Ахматова говорила, что она просто записывает то, что ей диктуют). Например, в «Смерти Ивана Ильича» Толстой вдруг пишет «Вместо смерти был свет». Вместо ничего, небытия Иван Ильич вдруг увидел свет и это примирило его. А до этого «он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то». Толстой описал клиническую смерть точно так же, как это описано в книге американского психотерапевта Раймонда Моуди «Жизнь после смерти», где впервые были собраны воспоминания о смерти тех, кто выбрался потом с того света. Но книга Моуди вышла в 1976 году – откуда и как Толстой в 1882 году мог знать все и про свет, и про тоннель, по которому несется вырвавшаяся из тела душа? Придумал? Но когда Толстой пытается именно придумать, у него не придумывается, он именно знал, но при этом, видимо, и сам не заметил своего знания).

«Исповедь» была написана Толстым в 1879 году, переработана в 1881 году, а завершена в 1882-м. То есть, когда Толстой ставил в ней точку, он уже был почти человек XX века (особенно если учитывать, что он со своими идеями успевал сделать несколько кругов там, где девять из десяти едва отходили от старта). И все равно он не нашел иного смысла, чем Бог. Что же говорить о людях, живших за 50, 70, а то и сто лет до него? Для них Бог был реальным действующим лицом почти каждого события.

7

При всем том считать, что люди того времени были лучше, чем мы, не стоит: как всегда, были всякие. Назначенный в 1803 году Сибирский генерал-губернатор Селифонтов в подражание августейшим особам имел фаворитку (жену свою он оставил в Тобольске).

Более того, фаворитку имел и его сын! Две эти женщины и управляли Сибирью до 1806 года. Потом Селифонтов был с должности уволен с воспрещением въезда в столицы. По тем временам это был серьезный удар, дальше – только повесить: ведь ссылать Селифонтова было в общем-то некуда – разве из Сибири в Сибирь?

Но сменивший Селифонтова тайный советник Иван Пестель (кстати, отец будущего декабриста Павла Пестеля) оказался, как часто бывает, еще хуже: он начал с уничтожения жалоб и всякой возможности жаловаться, а затем просто уехал в Петербург, оставив распоряжаться громадной территорией Трескина, бывшего почтового чиновника, при Пестеле сразу ставшего Иркутским губернатором. Сибирь была оцеплена таможнями, на которых в первую очередь просматривали письма – нет ли жалоб на начальство? Да царю в эпоху наполеоновских войн было и не до Сибири вовсе. Жаловаться было на что: Трескин, например, не пускал в Иркутск крестьян с хлебом, принуждая жителей покупать хлеб в казенных магазинах. (Из-за злоупотреблений с хлебом в Туруханском крае в 1810–1811 годах был голод, при котором доходило до людоедства). Крестьянских дочерей принудительно выдавали замуж за поселенцев. Пожертвованные на благотворительность деньги разворовывались – возможно, «отщипнули» и от средств, собранных в 1812 году, когда сибирским губерниям разрешено было вместо рекрут жертвовать деньги, по 2 тысячи рублей за человека. Отдельные претензии были по поводу продажи «дурного вина».

Бесправен был не только простой народ: в Енисейске городничий катался по городу на чиновниках, которые посмели подать просьбу сменить его. Только в 1818 году иркутский мещанин Салматов, разоренный местной администрацией, был снаряжен купцами с жалобой в Петербург. Может, Салматову удалось как-то особо рассказать царю о жизни в Сибири, или у Александра, восстанавливавшего европейскую Россию после наполеоновского нашествия, наконец нашлось время для окраин империи – 22 марта 1819 года Пестель был уволен с должности Сибирского генерал-губернатора.

К тому времени жизнь в Сибири была такова, что назначенный новым Сибирским генерал-губернатором Михаил Сперанский писал из Томска: «Если бы в Тобольске я отдал всех под суд, то здесь оставалось бы уже всех повесить». В Иркутске, дабы предотвратить жалобы, исправник (по нынешнему – начальник УВД) Лоскутов собрал в уезде всю бумагу и чернила. Ужас людей перед этими «царьками» был таков, что когда Сперанский приказал арестовать Лоскутова, бывшие при этом крестьяне упали на колени и, хватая Сперанского за руки, кричали: «Батюшка! Да ведь это Лоскутов!».. У главного иркутского «мента» было описано имущества на 138 тысяч 243 рубля – при том, что серебру и мехам оценка не делалась.

И ведь Лоскутов, Пестель, Трескин и многие тысячи других жили в те же времена, что и Багратион, Милорадович, Денис Давыдов… Надо полагать, большая часть денег была «нажита» Лоскутовым как раз когда другие жертвовали для войны с Наполеоном последнее, как, например, мастеровой Белкин, принесший в конце августа 1812 года в Барнаульскую заводскую контору пять рублей серебром – в те времена на них можно было купить корову. Чиновник, знавший, что Белкин имеет большую семью и живет в постоянной нужде, спросил, откуда такая сумма. Мастеровой на это ответил: «Эти деньги оставил мне отец, при смерти своей завещая, чтобы я берег их на черный день. Слыша, в каком положении наша святая Русь, я рассудил, что для всех нас не может быть дней, чернее нынешних. И потому, исполняя последнее желание родителя моего, прошу принять мои деньги…».

8

Лермонтов написал о России: «страна рабов, страна господ». На самом деле господин в России был только один – государь император. Все остальные были рабами, с той лишь разницей, что одни жили в хижинах, другие – в дворцах.

Даже мягкий нравом Александр Первый иногда устраивал показательные порки. В 1809 году князь Андрей Горчаков написал письмо одному из австрийских генералов эрцгерцогу Фердинанду: поздравил с победой при Ваграме (видимо, первые известия представляли эту битву как победу австрийцев), выразил желание, чтобы российские и австрийские «храбрые войска были соединены на поле чести», и заявил, что «с нетерпением ожидает времени, когда мог бы присоединиться со своею дивизией к войскам эрцгерцога». Французы перехватили письмо. На тот момент после Тильзита Россия формально была союзницей Франции, и солидаризоваться с австрийцами надо было как-то аккуратнее. Горчакову досталось: по высочайшему повелению он был предан военному суду, после чего велено было «отставить его от всех служб, никогда в оные не принимать и воспретить въезд в обе столицы». 29 сентября 1809 года Горчаков был навсегда уволен со службы. (Впрочем, слово «навсегда» в те времена особой категоричности не имело: 1 июля 1812 года, сразу после начала войны с Наполеоном, Горчаков был принят на службу).

Высшие классы были несвободны, а все их богатство и внешнее могущество, наверное, только усиливало это ощущение несвободы. Неспроста Семен Воронцов, русский посланник в Англии, не торопился домой: в Англии он был большой русский вельможа, а в России при всех его несметных миллионах – никто.

В девятнадцатом веке цари обращались с дворянами так, как за сто лет до этого Петр Великий обращался со своими шутами и шутихами. Павел Чичагов, будущий адмирал, известный в истории наполеоновских войн своим злосчастным опозданием к Березине, в 1797 году подал прошение об отъезде в Англию, где намерен был жениться на Элизабет Проби (он влюбился в нее в Лондоне, где год изучал морскую науку). Император Павел дал ответ: «в России настолько достаточно девиц, что нет надобности ехать искать их в Англию».

За Чичагова вступился было его давний друг, тот самый граф Семен Романович Воронцов: по его просьбе англичане заявили Павлу Первому, что представителем русского флота в союзных военно-морских силах хотели бы видеть именно Чичагова. К тому же Воронцов расписывал своим друзьям в России связи невесты – она состояла в родстве с лордом Корисфортом, жена которого была сестрой лорда Гринвилла, входившего в правительство Уильяма Питта-Младшего. Павел, до которого слухи обо всех этих выгодах неминуемо доходили, уже согласился было на брак, хоть и с условиями (довольно приятными – Чичагову надлежало после заключения брака немедленно вернуться из Англии и вступить в должность флагмана Балтийского флота), но тут старый недоброжелатель адмирала Кушалев, стоявший тогда во главе российского флота, заявил императору, что Чичагов хочет перейти на сторону англичан. Адмирал тотчас попал в Петропавловскую крепость, где едва не умер от горячки. За него вступился генерал-губернатор Петербурга граф фон-дер-Пален (будущий организатор убийства Павла Первого). Чичагов был освобожден, восстановлен в звании и всех правах и в 1800 году смог наконец выехать к своей невесте.

Впрочем, по настроению Павел Первый мог быть и романтиком. Петр Вяземский описывал случай: «Во время Суворовского похода в Италию государь в присутствии фрейлины княжны Лопухиной читает вслух реляцию, только что полученную с театра войны. В сей реляции упоминалось между прочим, что князь Гагарин (Павел Гаврилович) ранен; при этих словах император замечает, что княжна Лопухина побледнела и совершенно изменилась в лице». Павел понял, что это любовь. Он послал Суворову повеление о том, чтобы Гагарин был отправлен курьером в Петербург. Курьер приезжает. «Государь принимает его в кабинете своем, приказывает ему освободиться от шляпы, сажает и расспрашивает его о военных действиях, – пишет Вяземский. – По окончании аудиенции Гагарин идет за шляпой своей и на прежнем месте находит генерал-адъютантскую шляпу. Разумеется, он не берет ее и продолжает искать своей. «Что вы, сударь, там ищете?» – спрашивает государь. «Шляпы моей». – «Да вот ваша шляпа», – говорит он, указывая на ту, которой, по приказанию государя, была заменена прежняя. Таким замысловатым образом князь Гагарин узнал, что он пожалован в генерал-адъютанты. Вскоре затем была помолвка княжны и князя, а потом и свадьба их».

В другой раз Павел «устроил счастье» Багратиона (он как раз после Швейцарского и Итальянского походов вошел в большую моду). Узнав, что князю нравится фрейлина графиня Екатерина Скавронская, император 2 сентября 1800 года, по окончании маневров в Гатчине, вдруг объявил, что намерен присутствовать на обряде венчания князя и графини. Багратион был ошарашен, но все же, надо думать, доволен. А вот 17-летняя графиня, внучатая племянница Потемкина и наследница громадного отцовского состояния, была, говоря по-нынешнему, «в шоке». Но перечить императору не посмела – понимала, что тогда следующего жениха ей подыскали бы уже среди якутов.

(Дурную привычку устраивать чужое счастье на свой лад перенял у царственных особ и Наполеон. Зная о многолетней, еще с Итальянской кампании, влюбленности маршала Бертье в замужнюю маркизу Джузеппину де Висконти (невероятной, пишут, красоты!), Наполеон тем не менее в 1808 году женил маршала на принцессе Баварской Марии Елизавете Амалии Франсуазе. Шутка Наполеона была куда злее шутки Павла Первого: «невеста» Бертье была по тем временам глубоко немолода – 24 года! – да еще и не хороша собой. К тому же спустя совсем немного времени после этой свадьбы муж маркизы де Висконти умер. Бертье, впрочем, винил себя: «Если бы я был немного более постоянен, мадам Висконти была бы моей женой…», – сказал он Наполеону).

Если даже мужчины не принадлежали себе, то женщины и вовсе были почти предмет, разменная монета. Когда в январе 1798 года Федор Ростопчин, будущий московский военный губернатор, не поладил с «немецкой партией» императрицы Марии Федоровны и фаворитки императора Елизаветы Нелидовой, из-за чего Ростопчину пришлось уйти в отставку, для решения проблемы пришлось привлечь женщину. В союзе с обер-шталмейстером Иваном Кутайсовым (отцом будущего героя 1812 года генерала Александра Кутайсова) Ростопчин сумел сделать новой фавориткой (проще говоря – подложить в постель) императора «своего человека» – 17-летнюю Анну Лопухину. И уже в августе 1798 года Ростопчин был назначен вице-канцлером и получил титул графа (хотя и не слишком уважаемый среди русской знати).

В Европе масштаб женского влияния был иной – там женщины порой вершили судьбы континента. В июле 1794 года 19-летняя маркиза де Фонтене, предпочитавшая, впрочем, чтобы в это беспокойное время ее звали Тереза Кабаррю, отправила из парижской тюрьмы Лафорс записку. Марк Алданов приводит ее текст так: «Меня убивают завтра. Неужели вы трус?». В мемуарах барона Уврара (наполеоновский министр финансов) текст больше: «От меня только что ушел полицейский чиновник: он приходил, чтобы сообщить мне, что завтра я пойду на суд, то есть на эшафот. Это мало похоже на сон, который я видела этой ночью: Робеспьера больше нет, и тюрьмы открыты… Но из-за вашей беспримерной трусости во Франции нескоро найдется человек, способный воплотить его в явь». Адресат, 27-летний любовник Терезы Жан-Ламбер Тальен, до той поры в общем-то просто плыл по волнам революции, хоть и не на последних должностях. Но страшная записка заставила его пробиться к рулю.

27 июля (9 термидора) Тальен явился в Конвент и, увидев Робеспьера, начал говорить. Речь была такая, что взревело даже депутатское «болото». «Я вооружился кинжалом, чтобы пронзить тирану грудь!» – кричал Тальен. Он вдруг перевернул все и всех. Робеспьер был низвергнут. Был ли это заговор политиков, или просто люди спасали свои жизни? Так или иначе, но взорвано все было одной искрой любви.

9

Образованность женщин в России на переломе эпох (рубеж XVIII–XIX веков) была невелика. Жизнь женщины была предписана требованиями общества: рождение, взросление, замужество, рождение детей.

Роли понятны (девочка, девушка, женщина, жена, мать, бабушка) и играются по общепринятым шаблонам, главный из которых послушание: сначала родителям, потом – мужу. Женщине отводились функции: украшать общество, рожать детей, помогать мужу «вести дом». Образованность здесь была скорее вредна, чем полезна.

Дочери дворян и знати в большинстве своем в лучшем случае умели читать, писать и считать. Наиболее основательно изучался французский – это был язык приличного общества. Другим «предметом» были манеры: барышень обучали поведению с кавалерами, поведению за столом, поддержанию беседы, как сесть, как встать, какими словами говорить со старшими и т. п. Все это в буквальном смысле разыгрывалось по ролям. Показательно, что Елизавета Янькова (урожденная Римская-Корсакова), московская дворянка, жившая на переломе эпох (1768–1861) в своих «Рассказах бабушки» говорит о современницах «она получила хорошее воспитание», а вот об образовании упоминает крайне нечасто (описывая свое детство, она не упоминает о привычных нам арифметике или русском языке, зато пишет, как отец выбранил ее с братом за то, что они посмели посмеяться над кем-то из гостей).

Интересно также, что Янькова в своих рассказах ни разу не поминает, какие, например, она читала книги. Объяснение простое – она их не читала. Юрий Лотман в «Беседах о русской культуре» пишет: «Еще в 1770-е гг. на чтение книг, в особенности романов, часто смотрели как на занятие опасное и для женщины не совсем приличное. А.Е. Лабзину – уже замужнюю женщину (ей, правда, было неполных 15 лет!), отправляя жить в чужую семью, наставляли: «Ежели тебе будут предлагать книги какие-нибудь для прочтения, то не читай, пока не просмотрит мать твоя (имеется в виду свекровь. – Ю.Л.). И когда уж она тебе посоветует, тогда безопасно можешь пользоваться».

Интересно, что упомянутая Лотманом Лабзина затем жила в семье поэта Хераскова и, слыша слово «роман», очень долго думала, что это имя какого-то молодого человека, удивляясь при этом, почему о нем говорят, а его самого нигде не видно.

В 1764 году в Санкт-Петербурге при Воскресенском Смольном Новодевичьем монастыре открылось «Воспитательное общество благородных девиц», ставшее впоследствии Смольным институтом. Хотя предметы изучались несложные (словесность, история, география, иностранные языки, музыка, танцы, рисование, светские манеры), но курс обучения растягивался на 12 лет. Из этого ясно, что Смольный был придуман Екатериной не столько для образования, сколько опять же для воспитания некоей женской элиты – прежде всего за счет строгой изоляции от мира и от среды. Девушек воспитывали примерно по той же системе, по какой Екатерина делала из Александра государя, разве что отнимали у родителей не сразу после рождения, а в пять-шесть-семь-восемь лет. «В то время в институтах барышень держали только что не назаперти и так строго, что, вышедши оттуда, они были всегда престранные, презастенчивые и все было им в диковинку, потому что ничего не видывали…», – рассказывала Елизавета Янькова. В том же духе высказывается и мемуарист Николай Греч: «Воспитанницы первых выпусков Смольного монастыря, набитые ученостью, вовсе не знали света и забавляли публику своими наивностями, спрашивая, например: где то дерево, на котором растет белый хлеб?».

Однако само государство было устроено так, что последующая жизнь женской элиты мало чем отличалась от жизни просто женщин. Глафира Алымова, «смолянка» первого набора, которую сама Екатерина звала «Алимушка», окончившая институт первой (тогда тоже были некие «рейтинги») и получившая кроме золотой медали еще и золотой вензель императрицы, зачисленная во фрейлины, оказалась втянутой в историю соперничества между стариком-поклонником и молодым мужем – попасть в такой переплет она могла и без Смольного.

В Алымову влюбился куратор Смольного института Иван Бецкой, которому тогда было за семьдесят. Возможно, стесняясь своей страсти, он хотел, чтобы вместо нее все вокруг видели нечто иное. «Он перед светом удочерил меня», – писала потом в воспоминаниях Алымова. После выпуска Бецкой увез Алымову в свой дом, но так и не решился стать ее мужем, хотя, несмотря на «удочерение», ничто не мешало ему просить у матери руки Глафиры. Почему граф не делал этого? Возможно, он, встретив редкий цветок, внушил себе слишком большую осторожность в обращении с ним. Может, он ждал от Глафиры какого-то первого шага, хоть какого-то изъявления чувств, но девушка по чистоте и наивности – вспомните слова Яньковой о «презастенчивых» институтках, которые «ничего не видывали» – сама не догадывалась об этом, а никто не подсказал. «Никто не смел открыть мне его намерений, а они были так ясны, что когда я припоминаю его поведение, то удивляюсь своей глупости, – писала потом Алымова. – Несчастный старец, душа моя принадлежала тебе; одно слово, и я была бы твоею на всю жизнь».

Пока Бецкой трясся над цветком, его сорвали другие: пишут, что цесаревич Павел Петрович был удачливее старика и будто бы именно из-за этого отношения Алымовой и жены Павла, великой княгини Марии Федоровны, к которой Алымова была назначена компаньонкой, расстроились. В 1777 году Глафира Алымова вышла замуж за Алексея Ржевского, который был старше ее на 20 лет. Екатерина благословила «Алимушку» на этот брак, так что Бецкой не в силах был его расстроить, однако буквально до самого последнего момента подбивал саму Алымову на разрыв со Ржевским: «Перед алтарем, будучи посаженым отцом, он представлял мне примеры замужеств, расходившихся во время самого обряда венчания, и подстрекал меня поступить таким же образом», – пишет Алымова. После венчания Ржевские уехали жить в Москву, а Бецкого разбил паралич (он однако прожил еще до 1799 года). При Павле Ржевские попали в опалу, жили, делая долги. Ржевский умер. Воцарение Александра спасло Алымову, как многих. Второй ее брак был таков, что даже сегодня можно писать роман или снимать фильм: в 40 лет вышла замуж за 20-летнего учителя французского языка из Савойи, да еще и выхлопотала ему у императора дворянство, а потом камергерский чин и хорошую должность по министерству иностранных дел.

При всем том Алымова, и правда, была неким образцом: когда Радищева отправили в Сибирь, она помогала ему посылками и заботилась о детях Радищева, хотя и своих у нее было шестеро (пятеро – от Ржевского и приемная дочь Варвара Зыбина). Впрочем, это опять-таки плоды воспитания, а не образования: в те времена учителя чаще будили душу и сердце, чем ум. Результаты могли быть разные: однокашница Алымовой по первому выпуску смолянок княжна Евдокия Вяземская, казалось, самим происхождением предназначенная для света, придворного блеска и игры людьми, пожалованная во фрейлины, водившая знакомство с Александром Суворовым и князем Юрием Долгоруким, вдруг бежала от двора, инсценировав свою гибель в реке.

Пишут, будто ей прискучила «сонная и однообразная жизнь при дворе». На нынешний обывательский взгляд в новой ее жизни разнообразие было на любителя: после долгих скитаний по монастырям и храмам Руси в 1806 году, когда Вяземской было около 50 лет, она в Москве пришла к митрополиту Платону и рассказала ему свою историю. Митрополит, выслушав ее, благословил на подвиг юродства и под именем «дуры Евфросиньи» (в монахини она так и не постриглась) отправил в Серпуховский Владычный монастырь. Там она жила в маленькой избушке, ее одиночество скрашивали только куры, кошки, собаки, жившие в той же хате. Крепкий дух от всего этого семейства (Евфросинья никогда не прибиралась в доме, не выметала даже остатки пищи) удивлял даже монахинь, которым Евфросинья поясняла, что «запах этот мне приятен, он заменяет духи, которыми я пользовалась при дворе». Спала она на полу вместе с животиной, говоря: «Я хуже собак». Даже зимой ходила босиком. Чтобы испытать себя покрепче, она топила печь летом, в жару, а зимой, в мороз, жила в холоде.

Биографы пишут, что в 1812 году в этих краях появились французы. Добравшись до жилища Евфросиньи, они стали смеяться над ней – над одеждой, над запахом, над домом. Каково же было их потрясение, когда едва похожее на женщину существо (Евфросинья коротко стриглась, а одевалась в разную ветошь) отвечало им на чистом французском языке!

В 1845 году, не поладив с новой настоятельницей монастыря, Евфросинья перебралась в село Колюпаново (в нынешней Тульской области). Почитавшая старицу местная помещица Наталья Протопопова построила для нее домик, но Евфросинья в дом загнала свою корову, а жить стала в помещении для дворни. В другом построенном для нее доме, при Мышегском чугунолитейном заводе, из всей «мебели» старица Евфросинья держала один только гроб – в нем она отдыхала. В глубокой старости открылся у нее целительский дар, причем, спасала она не только отдельных людей – будто бы именно благодаря ее молитвам холера, бушевавшая вокруг в 1848 году, обошла Колюпаново стороной.

Когда Евфросинье было за девяносто, она своими руками вырыла колодец, а над ним устроили купальню: «она велела больным купаться в той купальне, и больные исцелялись», – пишет Анастасия Цветаева, почитавшая блаженную Евфросинью.

3 июля 1855 года Евфросинья умерла. За три недели до этого она увидела во сне ангелов, сказавших: «Евфросиньюшка, пора тебе к нам…». Узнав об этом, люди шли к Евфросинье прощаться со всей округи. Похоронили ее в Казанской церкви села Колюпаново, в монашеском, как она завещала, одеянии, не полагавшемся ей при жизни. За что она так наказывала себя? Это так и осталось тайной. А может, и не наказывала вовсе? Возможно, княжна Евдокия Вяземская, уйдя из мира, пыталась если не стать самой себе хозяйкой, то хотя бы получить над собой только одного хозяина – Бога.

10

Но менявшийся мир менял и женщин: если для большинства современниц родившейся в 1765 году Елизаветы Яньковой «чувствительная» сторона жизни не существовала (описывая, как к ней сватался будущий ее муж, Янькова говорит: «не то чтоб я в него была влюблена», прибавляя «как это срамницы-барышни теперь говорят»), то уже следующее поколение только чувствами и жило.

«Срамницы-барышни» – это дочери сентиментализма, занесенного в Россию в конце XVIII века с переводными книгами из Европы. С него началась гибель привычного Яньковой и ее подругам мира – Наполеон стал лишь одним из знаков этой гибели.

Нельзя сказать, чтобы Россия сопротивлялась новой моде. Первым из русских ее разглядел Николай Карамзин, написавший в 1797–1801 годах «Письма русского путешественника», которые, если бы выкинуть из них лирические отступления и всхлипы вроде: «Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться!» и т. п., были бы втрое короче. Но именно ради всхлипов «Письма» и были написаны: «а кто в описании путешествий ищет одних статистических и географических сведений, тому, вместо сих «Писем», советую читать Бишингову «Географию», – такую отповедь поместил Карамзин в предисловии ко второму изданию.

Родившийся в литературе сентиментализм затем овладел всей жизнью человека, он определял образ мысли, манеры поведения и даже внешний облик людей того времени и прежде всего женщин (мужчины в большинстве своем служили в армии, а быть сентиментальным кирасиром нелегко, хотя, например, пишут, что маршал Ней любил играть на флейте разные трогательные вещи). Так как положено было жить чувствами, а вид иметь меланхолический и томный (проще говоря – больной), то барышни прятались от солнца и ели так мало, что в обмороки падали, не прикладывая к этому каких-то специальных усилий. Плакать положено было от любой мелочи. В литературе и театре сентиментализм означал минимум действия при максимуме переживаний: герои размышляют, терзаются, изводят себя и публику предположениями и предчувствиями. Таковы все герои Карамзина, да и в «Сожженной Москве» Данилевского, а тем более в «Рославлеве» Загоскина главные герои терзаются в лучших традициях Вертера. Сентиментализм был во многом эпохой чувств и слов, а вторгшийся в нее Наполеон провозгласил эпоху дел, и уже этим был для людей своего времени и чужим, и одновременно притягательным – как Кинг-Конг.

Пишут, что одним из свершений революции было то, что она сбросила с женщин оковы корсета. Вернее было бы сказать, что революция почти сбросила с женщин одежду. В Париже, которому подражала вся Европа, женщины в наполеоновские времена носили шмиз – легкое платье с большим декольте и поясом под грудью. В этом тоже была революция: при «старом строе» дамы нещадно затягивались в корсеты, сооружавшиеся из кожаных и металлических пластин, китового уса и дерева. В корсете дама была как в панцире. Можно только попытаться представить разницу ощущений: ведь шмиз шился из легких полупрозрачных тканей (белые батист и муслин, перкаль, газ, креп), вес его составлял всего лишь 200–300 граммов. Поначалу из соображений пристойности под шмиз одевали розовое трико. Однако скоро французские дамы стали пренебрегать трико, оставаясь под платьем совсем голыми. (Жозефина Богарне для пущего эффекта опрыскивала свои платья водой – чтобы ткань липла к телу).

Так как шмиз больше всего напоминал ночную рубашку, парижане в те времена говорили: «Нашим дамам достаточно одной рубашки, чтобы быть одетыми по моде». Эта мода называлась «нагой». (Интересно, что нынешняя мода – топики, открывающие живот и грудь, называется «порно-шик»). Русский писатель Коцебу, побывавший в Париже в 1804 году, писал: «Туалеты, которые сейчас здесь считаются сдержанными и элегантными, сто лет тому назад не разрешались даже женщинам легкого поведения».

Правда, легкие одеяния даже в европейском климате приводили к простудам и чахотке – одна парижская газета советовала тем, кто желает встретиться с модницами, посетить кладбище Пер-Лашез. (Ситуацию спасали кашемировые шали. Моду на них ввела императрица Жозефина – ей шали были присланы Бонапартом в подарок из Египта).

Юрий Лотман пишет, что императрица Мария Федоровна на ужин, после которого император Павел был убит, пришла «в запрещенном европейском платье: простая рубашка, высокая талия, открытая грудь, открытые плечи – дитя природы. Вечерний туалет императрицы стал первым публичным свидетельством конца Павловской эпохи. Первый жест бунта, как это часто бывало в России XVIII века, был сделан женщиной». Возможно, Лотман переоценивает событие: на картине фон Когельгена, изображающей Павла со всем его семейством, женская часть одета как раз в шмизы, из чего можно заключить, что по крайней мере внутри семьи это одеяние скандалов не вызывало.

Потом оно и вовсе прижилось. В первых же сценах «Войны и мира» (июль 1805 года) маленькая княгиня Лиза Болконская на вечере у Анны Павловны Шерер показывает всем «свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой», а Элен Курагина на этом же вечере проходит «как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины» – в обоих случаях это тоже шмиз, разве что по особенности климата сшитый скорее всего из тканей поплотнее. (Надо признать, что либо сам Толстой отлично разбирался в женской моде, хоть и отдаленной от него на полвека, либо у него были неплохие консультанты).

11

Пуританскими те времена могут считаться по глубокому незнанию и с большой натяжкой. Ту же Екатерину Багратион в Европе звали «chatte blanche» («белой кошкой») – за безграничную чувственность (а за ее платья – «Le bel ange nu» – «обнаженный ангел»).

В 1805 году она уехала за границу и с мужем своим не встречалась больше никогда! Так, надо понимать, она высказала свое отношение к этому браку. И Павел, и затем Александр смотрели на это сквозь пальцы – лишь бы внешние приличия были соблюдены. Видимо, из этих соображений Александр настоял, чтобы дочь Екатерины, рожденная ею от австрийского министра иностранных дел Клеменса Меттерниха и без особой конспирации названная Клементиною, была записана в роду Багратионов. (Хотя вполне возможно, что Александр просто от души потешался над ситуацией, в которую попал герой-генерал).

Однако при желании и над Александром мог бы посмеяться любой, кто имел на это достаточно мужества: в 1799 году его жена, великая княгиня Елизавета, родила девочку с черными волосами – это, мягко говоря, необычно, если учесть, что и Елизавета, и Александр были блондинами. Павел, увидев «внучку», спросил статс-даму Ливен, как же так вышло, на что статс-дама ответила: «Государь, Бог всемогущ!». Находчивость не помогла: Павел, как и все убежденный, что ребенок – плод романа Елизаветы с князем Чарторыйским, отправил последнего послом к Сардинскому королю – назначение малопочетное вообще, тем более напоминало ссылку, что король тогда скитался по Европе, лишенный республиканцами-французами своего королевства. А девочка через год умерла…

Незаконнорожденные дети знати – это было целое явление в ту эпоху, не зря и Толстой ввел в «Войну и мир» бастарда – Пьера Безухова. Вольная жизнь и отсутствие действенной контрацепции создавали в дворянской среде немало казусов – например, вдруг беременели давно не видевшие мужей женщины (та же княгиня Багратион). Попавшие в интересное положение дамы уезжали рожать за границу, а вернувшись в Россию, объясняли наличие младенца по-всякому. Внучка Кутузова Екатерина Тизенгаузен (ее отец послужил Толстому прототипом в сцене, когда князь Андрей со знаменем в руках увлекает за собой солдат при Аустерлице – правда, Федор (Фердинанд) Тизенгаузен при этом был убит) в 1825 году вернулась из-за границы с мальчиком Феликсом. Она говорила, что мальчика будто бы передали ей на воспитание, но в свете полагали, что мальчик – ее сын от принца Фридриха Вильгельма Людвига Прусского (потом – король Фридрих Вильгельм Четвертый), который к тому времени уже два года как был женат на баварской принцессе Елизавете Людовике.

Косвенных подтверждений тому немало: например, крестным отцом мальчика стал император Николай Первый, давший ему от себя отчество Николаевич. Фамилия Эльстон также была присвоена царским указом. Есть ее комическое объяснение – будто бы о незамужних женщинах, которые вдруг ни с того ни с сего родили ребенка, тогда говорили по-французски «elle c'etonne» – «она удивилась». Если это так, то царь, делая эти слова фамилией, потешался от души.

Интересно, что от следующего императора, Александра Второго, Феликс Николаевич получил еще одну фамилию – Сумароков: тесть Феликса Николаевича Сергей Сумароков сыновей не имел, но царь решил, что столь знатный род не должен пресечься.

Один из организаторов убийства Распутина – князь Феликс Юсупов. Несмотря на фамилию, он внук Феликса Сумарокова-Эльстона, а Юсуповым стал, женившись: в роду Юсуповых не было сыновей, и, дабы 400-летний род не пропал, царь разрешил Феликсу Феликсовичу именоваться князем Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстоном. (Кроме древности рода, Юсуповы были еще несметно богаты: упоминаемый Яньковой Николай Юсупов не помнил на память все свои имения и при надобности сверялся по специальной книжке, «в которой по губерниям и уездам записаны были все его имения»). Впрочем то, что убийца Распутина прямой потомок толстовского персонажа – факт довольно известный: по поводу того, как причудливо тасуется колода, есть работа немецкой исследовательницы Нормы Манн «Похищенная смерть». Тизенгаузенами Норма Манн, как и некоторые другие, заинтересовалась через Пушкина: поэт ухаживал за дочерью Фердинанда Дарьей (и даже удачливо – описывая в «Пиковой даме», как Герман крадется в спальню к Лизе, Пушкин излагает свои приключения по пути к спальне Дарьи Тизенгаузен, причем в отличие от Германа Пушкин из спальни ушел только под утро). При этом еще и мать Дарьи, Елизавета, дочь Кутузова, будто бы не только дружила с Пушкиным, но и надеялась, несмотря на возраст, на нечто большее.

Иногда незаконнорожденным «на память» давали обрывки законных фамилий: так сын Ивана Трубецкого стал Бецким (уже упомянутый ранее куратор Смольного института). Чаще же родители проявляли фантазию: так, художник Орест Кипренский (сын помещика Дьяконова от крепостной крестьянки) имя Орест получил в честь одного из героев «Илиады», а фамилию Кипренский (изначально – Кипрейский) в честь богини Киприды (еще одно имя греческой богини любви Афродиты). Кипренский оставил множество портретов героев 1812 года, в том числе – портрет Евграфа Давыдова, который долгие годы считался портретом героя-партизана Дениса Давыдова, при том что Евграф и Денис двоюродные братья. (Евграф почти забыт историей и напрасно: в сражении при Лейпциге он потерял ногу и руку, получил Георгия третьей степени и чин генерал-майора, с чем и ушел в отставку. Умер в 48 лет).

Поэт Василий Жуковский был незаконнорожденным отпрыском помещика Афанасия Бунина от пленной турчанки (имя ее было Сальха, а после крещения – Елизавета Турчанинова). Фамилию и отчество будущий автор поэмы «Певец во стане русских воинов» получил от крестного, помещика Андрея Жуковского, который мальчика усыновил. Вторая жена историографа Николая Карамзина была незаконной дочерью Ивана Вяземского от графини Сиверс и приходилась знаменитому поэту Петру Вяземскому сводной сестрой. После рождения она получила фамилию Колыванова по названию города, где родилась (Колывань было старое русское название Ревеля, ныне Таллина). Любимец царя Александра Николай Новосильцев (Новосильцов) был внебрачным сыном сестры графа Александра Строганова. Василий Перовский, в 1812 году колонновожатый свиты Его Величества, попавший в плен в Москве и чудом оставшийся в живых при отступлении французов (его судьба описана в романе Данилевского «Сожженная Москва»), был одним из семи внебрачных детей графа Алексея Разумовского от Марии Соболевской, дочери графского берейтора. Граф деликатно называл своих побочных детей «воспитанниками». Еще одним из них был Алексей Алексеевич (будущий писатель Антоний Погорельский, автор знаменитой страшной сказки «Черная курица, или Подземные жители», написанной в духе Гофмана, с которым Перовский-Погорельский был хорошо знаком лично), в 1812 году вступивший в казачий полк и отличившийся при Лейпциге и Кульме. Он будто бы имел связь с собственной сестрой Анной, в результате чего у них родился сын (будущий писатель Алексей Толстой), в обществе считавшийся племянником Алексея Перовского. (Из этого же рода произошла через поколение Софья Перовская, террористка, повешенная за покушение на Александра Второго).

Участник наполеоновских войн Алексей Орлов был незаконным сыном Федора Орлова, одного из тех братьев, которые возвели на престол Екатерину. Сыну тоже довелось участвовать в перевороте: он командовал кавалерией, которая атаковала на Сенатской площади мятежников. В награду за верность Николай пожаловал Орлову титул графа, и самое главное – помиловал его брата Михаила, считавшегося одним из организаторов восстания и заслуживавшего по мнению царя шестой петли на кронверке Петропавловской крепости. (Это было уже второе чудесное спасение Михаила от верной смерти – в первый раз ему повезло в бою при Аустерлице, где он, эстандарт-юнкер Кавалергардского полка, участвовал в атаке, после которой в живых остался только один из десяти).

12

Из русских царей и цариц были те, чье происхождение вызывало толки. Достаточно известна версия, что Павел Первый на самом деле рожден Екатериной не от императора Петра Третьего, а от графа Сергея Салтыкова.

Император Александр Третий, узнав эту легенду, будто бы сказал: «Слава Богу, мы – русские!» (однако, выслушав аргументы против, царь с не меньшей радостью сказал: «Слава Богу, мы – законные!»). Однако мемуарист Николай Греч приводит рассказ, согласно которому и сама Екатерина могла считаться немкой с большой натяжкой: будущая российская императрица родилась после близкого знакомства ее матери в Париже с Иваном Бецким, незаконнорожденным сыном князя Трубецкого. «Связь Бецкого с княгинею Ангальт-Цербстской была всем известна, – пишет Греч. – Екатерина II была очень похожа лицом на Бецкого (ссылаюсь на прекрасный его портрет, выгравированный Радигом). Государыня обращалась с ним как с отцом».

За русскими царями и царицами также тянется шлейф бастардов. Первый из графского рода Бобринских, рожденный в 1762 году Алексей, был сыном Екатерины Второй и Григория Орлова, от которого получил отчество. Мальчишку передавали от одного придворного к другому, фамилию свою он получил по названию села Бобрики, выкупленного Екатериной ему для прокормления. Интересно, что взошедший на престол Павел отнесся к Бобринскому как к брату: жаловал титул графа и подарил огромный дом в Петербурге. Но самому Бобринскому столица была уже не мила – он уехал в свое имение в Тульской губернии. Бобринские – из тех редких людей, кто остался в истории России не военными подвигами: Алексей Алексеевич (сын основателя рода) развел в России сахарную свеклу и построил первый свеклосахарный завод.

Если из Бобринских никто в наполеоновскую эпоху себя не проявил (основатель рода был слишком стар, а его дети, напротив, еще чересчур юны), то уже первенец цесаревича Павла стал героем Отечественной войны.

В 1768 году к князю Юрию Трубецкому привезли мальчика-младенца и попросили дать ему лучшее воспитание и образование, не беспокоясь о затратах. Мальчик получил имя Иван, отчество Никитич, фамилию Инзов. Других Инзовых среди русского дворянства не было. Толковали, будто фамилия происходит от слов «иначе» и «знать», но даже если это так, то трудно понять, что она означает (тогда уж скорее «иначе зовут»). В 17 лет он получил от самой императрицы Екатерины деньги, достаточные для поступления в полк. Легенда, опираясь на безусловное сходство, гласила, что отец Инзова – император Павел, который, правда, даже после вступления на престол никак Инзова особо не отличал (даже генерал-майором Инзов стал только при Александре, в 1804 году). В год рождения Инзова Павлу было 14 лет – по тогдашним меркам он уже вполне годился, чтобы проверить с кем-то свою способность к зачатию детей. Воевать с французами Инзов начал еще в 1799 году, пройдя в армии Суворова Италию и совершив Швейцарский поход. В 1812 году он был в армии Тормасова и возможность отличиться появилась лишь при отступлении французов из России.

Дослужился Инзов до полного генерала, но главную свою славу среди людей Инзов добыл не военными подвигами, а добрыми делами: став в 1818 году главой Попечительного комитета об иностранных поселенцах южного края России, он выхлопотал переселенцам из Болгарии права и привилегии (личную свободу и свободу вероисповедания, участки казенной земли в 60 десятин на семью, освобождение от уплаты налогов на 10 лет, от военной и гражданской службы, право торговать, строить фабрики и др.), создал органы управления, которые сейчас назвали бы демократическими. Так, все вопросы внутренней жизни, вплоть до разбора судебных дел колоний решало собрание колонистов (громада). Он создавал школы. Старался, чтобы чиновники вырастали из числа колонистов. В неурожайные годы поддерживал колонистов казенными деньгами. Во всем этом был большой государственный смысл: отошедшие к России в результате русско-турецкой войны 1806–1812 годов земли (Новороссия и Бессарабия) нужно было во всех смыслах «приживить» к империи. Инзов, несмотря на солидную разницу в возрасте, сдружился с сосланным на юг Пушкиным, поселил у себя и часто выгораживал поэта после его проказ. Наказывал поэта Инзов с фантазией – отбирал сапоги, чтобы Пушкин не мог выйти на улицу и набедокурить.

Колонисты почитали Инзова и звали его «дядо». Старый генерал велел похоронить его в Болграде (город на Украине). Когда в 1845 году Иван Инзов умер в Одессе, люди на руках несли его гроб в Болград – больше чем за 250 километров. Спустя почти полтораста лет пораженный этим советский поэт Феликс Чуев (автор книги «140 бесед с Молотовым») написал о генерале стихотворение «Попечитель»: «Наместник бессарабский В покое от боев Спасал от доли рабской Монахов, батраков. Простой и неспесивый Герой большой войны – Мы все ему «спасибо» За Пушкина должны…». Интересно, знал ли Герой Социалистического Труда Чуев, что, возможно, пишет про царского сына?

13

Все спали со всеми. Вольные нравы того времени были некой отдушиной – на территории любви все были равны. В соревновании за женское сердце знатность и титул роли не играли.

Когда Александр был еще великим князем и наследником, у него вышла история: влюбившись в княгиню Марью Антоновну Нарышкину (урожденная княжна Святополк-Четвертинская), он вдруг выяснил, что знаки внимания ей оказывает и Платон Зубов! Заключили пари: на чьи ухаживания Нарышкина ответит раньше, тот и победил. Или будущий царь ухаживал как-то не так, или красавица решила его «помариновать», но через некоторое время Зубов предъявил Александру записки, полученные от объекта пари. Александр отступился – правда, на время.

Александр вообще вряд ли был счастлив в личной жизни. Выросший под руководством бабки, он привык подчиняться женщине, а это не лучший навык для мужчины, а тем более – для монарха. Когда в 1793 году его, 16-летнего, и 14-летнюю Елизавету венчали в храме, то еще неизвестно, кого выдавали замуж – может быть, обоих.

На портретах Елизавета (баденская принцесса Луиза-Мария-Августа) удивительно хороша – даже не понятно, чего же искал Александр на стороне. Впрочем, в мемуарах пишут, будто императрица Мария Федоровна, жена Павла, упрекала невестку в холодности, из-за которой Александр будто бы и стал заглядываться на других. При этом, судя по всему, Александр был из тех мужчин, которых нужно прибрать к рукам – тогда они чувствуют себя комфортно. Нарышкина, похоже, так и поступила: насытившись Платоном Зубовым, а, может, и зная от него о заговоре против Павла, который должен был возвести на престол Александра, она сделалась любовницей будущего царя.

Пишут, что она хотела из вторых супруг перейти в первые и даже подбивала царя на развод. Однако Александр на это не пошел. В виде уступки он жил с Елизаветой раздельно (в те времена церковное расторжение брака было крайне сложным делом, и раздельное проживание являлось почти общепринятой формой развода).

Графиня Прасковья Фредро в силу происхождения (ее отец граф Николай Головин был при «малом» дворе великого князя Александра гоф-маршалом, а мать Варвара Головина входила в ближайшее окружение великой княгини Елизаветы) о многом знавшая из первых рук писала в «Воспоминаниях»: «В первый же год связи императора Александра с г-жой Нарышкиной, еще прежде восшествия на престол, он пообещал ей навсегда прекратить супружеские отношения с императрицей, которая должна была остаться его женой только формально. Он долгое время держал слово и вскоре после коронации движимый одним из тех бескорыстных порывов, что были отличительной чертой его характера, даже решил принести жертву во имя своей любви. Он задумал отречься от престола, посвятил в свои планы юную императрицу, князя Чарторыйского и г-жу Нарышкину, и было единогласно решено, что они вчетвером уедут в Америку Там состоятся два развода, после чего император станет мужем г-жи Н.(арышкиной), а князь Адам – мужем императрицы. Уже были готовы корабль и деньги и предполагалось, что корона перейдет маленькому великому князю Николаю при регентше императрице Марии».

Надо полагать, Александр и все прочие участники этого заговора начитались романов, от чего их поступок – отречение, побег, океан, Америка! – казался им очень даже в духе времени. Примечательно, что больше всего здравого смысла оказалось у князя Адама Чарторыйского, который «почувствовал угрызения совести и привел императору доводы рассудка. Ему удалось его убедить, все осталось по-прежнему, и по меньшей мере несколько лет империя наслаждалась покоем». Империя – может быть, а вот император – вряд ли.

«Подкаблучничество» Александра зашло так далеко, что, когда в 1806 году стало известно о беременности императрицы Елизаветы (императрица соблазнилась кавалергардом Алексеем Охотниковым и родила от него дочь в ноябре 1807 года), Александру пришлось выдержать целую баталию. «Г-жа Нарышкина пришла в ярость, – пишет Прасковья Фредро. – Она требовала от императора верности, на которую сама была не способна, и с горечью осыпала его упреками, на что он имел слабость ответить, что не имеет никакого отношения к беременности своей жены, но хочет избежать скандала и признать ребенка своим. Г-жа Нарышкина поспешила передать другим эти жалкие слова».

Мужу ее, обер-егермейстеру Дмитрию Нарышкину, было при начале связи Марии с Александром 46 лет. По традиции времени, он уступил (так, когда леди Эмма Гамильтон стала любовницей адмирала Нельсона, ее муж говорил в обществе: «Лучше иметь 50 процентов в хорошем деле, чем 100 процентов – в плохом». Можно вспомнить и графа Валевского, который едва ли не сам привез Наполеону свою молодую жену Марию). Из шести записанных Нарышкиными детей князь признавал своим только первого ребенка – рожденную в 1798 году дочь Марину. Еще трое дочерей умерли почти сразу после рождения, одна, Софья, прожила до 16 лет, а вот младший из детей и единственный мальчик, Эммануил, увидел XX век – он дожил до 1901 года. Этих пятерых тогдашнее общество приписывало Александру, впрочем, не совсем уверенно – Мария Антоновна не стеснялась изменять своему августейшему любовнику едва ли не у него на глазах (это, кстати, иллюстрация к вопросу, кто в их союзе был главным).

Союз и кончился потому, что Александр застал Марию Антоновну в постели со своим генерал-адъютантом Адамом Ожаровским. Михайловский-Данилевский так описывал этот любовный треугольник: «Государь приблизил к себе сего последнего после Фридландского сражения, в котором убили брата его (Козьма Ожаровский, полковник Лейб-гвардии Конного полка – прим. С.Т.): императора тогда уверили, что Ожаровский в сем брате имел искреннейшего друга, а потому Государь, чтобы утешить его в сей потере, осыпал его милостями. Граф Ожаровский заплатил за сие неблагодарностию, заведя любовную связь с Нарышкиною. Государь, заметя оную, начал упрекать неверную, но сия с хитростию, свойственною распутным женщинам, умела оправдаться и уверить, что связь ее с Ожаровским была непорочная, и что она принимала его ласковее других, потому что он поляк и следственно ее соотечественник, и что она находится в самых дружеских отношениях к его матери. Вскоре однако же измена обнаружилась, ибо по прошествии малого времени Государь застал Ожаровского в спальной своей любезной и в таком положении, что не подлежало сомнению, что он не был щастливым его соперником».

Удивительно, но Ожаровскому это в общем-то сошло с рук и он даже имел наглость (Данилевский пишет «имел дух») не покинуть двора. Фаворитка получила отставку, а вот Ожаровский – нет: из этого заключали, что Ожаровский соблазнил Нарышкину по указанию императора, дабы дать тому повод для разрыва. Было это в 1815 году – только победив Наполеона, Александр почувствовал в себе достаточно сил, чтобы справиться с любовницей.

14

Настоящая любовь в те времена для одних была непозволительной роскошью, для других – излишеством. Известно, что браки устраивались родителями – девушки о некоторых сватах, которым родители отказали, узнавали только спустя несколько лет или не узнавали вообще.

Родители устраивали будущее своих детей не только по причине заведомо большей житейской мудрости, но еще и потому что у потенциальных женихов уж точно не было времени на ухаживания. Мужской век был короток – в разгар эпохи редко кто доживал до тридцати, надо было успеть «нажиться», хлебнуть удовольствий полной чашей за этот короткий срок. Молодые мужчины просто не успевали достаточно повзрослеть для любви как для чувства. Поручик лейб-гвардии Семеновского полка Александр Чичерин в своем дневнике 1812 года совершенно не пишет о любви, упомянутый же им трогательный «платочек Марии» – это подарок сестры.

Впрочем, есть у Чичерина и про любовь, но – к Отечеству. О женщинах он вспоминает «в общем» («Как же нам жить вдали от вас, кого мы, неблагодарные невежи, называем слабым полом? Ведь вы придаете очарование нашей жизни, украшаете всякое собрание и освящаете все радости сердца и духа. Я живу и буду жить в надежде когда-нибудь припасть к вашим стопам и молить о сладостных оковах»). Хотя есть обращение и к конкретному человеку: в записи от 19 сентября Чичерин упоминает Наталью Апраксину, 18-летнюю сестру своего товарища: «Когда, например, я переношусь мыслью к вам, очаровательная А…, разве могут самые роскошные палаты сравниться с прелестью вашего будуара? И разве меняются мои чувства от того, моя ли палатка или какой-нибудь дворец превращаются пред моим мысленным взором в это святилище граций? Облако, нисходящее на меня от твоего небесного образа, скрывает все окружающее: я возле тебя, я вижу тебя, говорю с тобою…». Похоже, даже перед самим собой (на страницах дневника!) Чичерин постеснялся незнакомых и непонятных для него чувств – возможно, он даже не понял, что это нахлынуло на него, а спросить было некого.

К тому же принято было жить страстями – такой стиль диктовала литература. (Интересно вспомнить «Войну и мир»: Наташа Ростова в 13 лет клянется в любви Борису Друбецкому, повзрослев, становится невестой князя Андрея, потом почти сбегает из дома с Анатолем Курагиным, и совершенно неожиданно обретает с Пьером счастье мамочки-наседки).

В романе «Рославлев» главного героя, узнавшего, что его возлюбленная вышла замуж за пленного француза, сваливает горячка. Романы велели страдать и переживать – и даже взрослые мужчины, боевые офицеры, переживали и плакали.

Женщины часто и быстро вдовели и столь же быстро утешались в новом браке. Случаи «лебединой верности» были так редки, что сами собой превращались в легенды. Зимой 1812 года, после отступления французов из Москвы, на Бородинское поле приехала Маргарита Тучкова, молодая жена генерала. Она искала его несколько суток, днем и ночью бродя среди бесчисленных мертвецов. Ужас этого поиска, пожалуй, трудно вообразить. Известно, что всех покойников еще осенью догола раздели окрестные крестьяне. Один из французов, шедших мимо Бородинского поля в ноябре, записал, что издалека было похоже, будто поле покрыто стадами овец. Мужа Маргарита не нашла. Тогда, раз похоронить его по православному обычаю невозможно, решила построить на месте смерти церковь. Продала свои драгоценности, 10 тысяч рублей пожертвовал на это царь Александр. Чтобы присматривать за стройкой, Тучкова с сыном поселилась на Бородинском поле в небольшом домике. В 1820 году была освящена церковь в честь Спаса Нерукотворного, икону которого подарил Маргарите Тучковой муж при последнем расставании.

Судьба не пожалела Маргариту Тучкову: в 1826 году за участие в деле декабристов был сослан в Сибирь брат Михаил, потом умерла их мать, а следом от скарлатины умер 15-летний сын Николай. Маргарита привезла тело мальчика на Бородинское поле и похоронила в склепе Спасской церкви – поближе к отцу. Мучительная жизнь меж родных могил продолжалась несколько лет. Однако затем после разговора с митрополитом Филаретом Тучкова увидела в жизни новый смысл: сначала она собрала вокруг церкви вдовью общину, которая в 1833 году стала Спасо-Бородинским общежительством, а затем – монастырем, в котором Маргарита Тучкова, постригшаяся в монахини под именем Мария, стала настоятельницей. Умерла она в 1852 году.

Смысл жизни

Служба. Бог, Честь. Присяга. Слава. Награды.

1

Дворяне в России, вопреки распространенному ныне заблуждению о беззаботности их жизни, имели не только права, но и обязанности, главной из которых была служба. До 1762 года она была 25-летней и обязательной для всех дворян.

Петр Третий указом «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» отменил срок и обязательность, а Екатерина, свергнув Петра, в своей «Жалованной грамоте дворянству» от 21 апреля 1785 года подтвердила эти, крайне важные для благородного сословия, пункты. Нетрудно понять источники нелюбви дворян к Павлу Первому, который вновь сделал службу обязательной. Показательно, что первыми словами Александра при воцарении были «при мне все будет как при бабушке» – и все отлично поняли, о чем идет речь.

При Александре, и правда, все стало как при бабушке: дворян опять записывали в полк с рождения, дворянин мог уйти в отставку по достижении первого офицерского чина, а мог выхлопотать себе отпуск, тянувшийся иногда несколько лет. Некоторые так и делали. Однако служба, особенно военная, была заманчива: она давала возможность возвыситься и этим поправить дела, на что при гражданской службе шансов было крайне мало, а при обычной жизни помещика – и вовсе ни одного.

Иван Бутовский в книге воспоминаний «Первая война Александра Первого с Наполеоном Первым. 1805 год» писал: «С небольшим через год после воцарения Александра обнародован указ: «что русский дворянин, первоначально не служивший в военной службе, не может быть принят к статским делам». Содержание указа, ясно определявшее прямую обязанность дворянина, вступающего на поприще служения, еще более побудило меня переменить род службы. Хотя я уже состоял в чине коллежского регистратора, однако считал позволительным, вопреки запрещению моей матери, променять перо на шпагу. Чтобы скорее отделаться от чернил и аргуса, я не долго медлил и, написав на Высочайшее имя прошение, явился к военному губернатору Тормасову. При выходе Тормасова к просителям, наружность моя и лета обратили его внимание; он прямо подошел ко мне и я подал ему просьбу; пробежав ее с улыбкой, он спросил меня: «Ты желаешь, голубчик, служить под ружьем? – Точно так! – Да знаешь ли ты, что не иначе будешь принят как подпрапорщиком: ты теряешь статский чин (переходящий из статской службы в военную терял один чин – прим. С.Т.) – Знаю, – отвечал я, – но я готов служить даже рядовым!». Военный губернатор взглянул на приблизившегося к нам генерала, Дмитрия Сергеевича Дохтурова, и, взяв меня за подбородок, сказал: «Поздравляю, вы приняты». Дохтуров тут же хлопотал о назначении меня в Московский мушкетерский полк, которого он был шефом, и ласково приказал мне явиться к нему на квартиру. Эта сцена, столь торжественная на страницах моей жизни, происходила 16 декабря 1803 года. Через два дня я уже был обмундирован и, сколько помню, от радости не чувствовал под собой земли: так было на душе весело, что попал в защитники отечества и надел военный мундир».

В военной службе было много сторон привлекательности. Чины и ордена давали право на личное или потомственное дворянство. Награда могла быть и в виде пожалованных денег, земли, деревень. К тому же на войне не надо сажать дерево, строить дом и растить сыновей – на войне достаточно просто быть. Армия была единственной лестницей, где можно перепрыгнуть через ступеньки. А расшибешься – значит, такая судьба: похоронят, оплачут, вдова снова выйдет замуж – все в порядке вещей. Война все упрощает и одновременно все возвышает – этим она и была всегда привлекательнее мира.

2

Человек того времени повиновался не столько собственным желаниям, сколько требованиям Совести и Долга. Внутри тогдашнего человека был Бог, снаружи – понятия Чести. Все это приводило человека на сторону Добра, хоть иногда и извилистой дорогой.

За нарушение законов Божьих и Человеческих виновного ожидала гражданская смерть: лишение прав его сословия и изгнание из него. (В Кодексе Наполеона статья 25 гласила: «В силу гражданской смерти осужденный теряет собственность на все имущество, которым он владел; после него открывается наследование в пользу его законных наследников, к которым его имущество переходит таким же способом, как если бы он умер естественным образом и без завещания»).

Гражданская смерть была известна еще древним германцам: человек, осужденный на нее, становился живым трупом – он не имел прав человека, каждый мог убить его, не понеся никакого наказания. (Поражение в правах, сопровождавшее в сталинские времена почти каждый приговор по политической 58-й статье, было отголоском гражданской смерти. Потом, правда, не стало и этого: как собственность, так и политические права и свободы у советского человека были довольно условные – трудно отнять право голосовать у того, за кого уже проголосовано). Для человека же XIX столетия гражданская смерть означала не только потерю имущественных и сословных прав, но потерю чести, что было, возможно, намного страшнее смерти – ибо обесчещенный вычеркивался из истории, а геройски погибший оставался в ней навсегда.

Шпаги, сломанные над головами декабристов, были знаком гражданской казни. Срывая с них эполеты и ордена, Николай Первый перечеркивал, вымарывал из истории всю их прежнюю жизнь. (В 1842 году император предложил рожденных в ссылке и на каторге декабристских детей отдавать в учебные заведения – условием была перемена фамилии. Дочь Никиты Муравьева была записана Никитиной. Царь, видимо, хотел подчеркнуть: кончились Трубецкие, Волконские, Муравьевы). Декабристы становились бывшими людьми, прокаженными – еще и поэтому так велик был для тогдашнего общества подвиг Марии Волконской и других жен-декабристок: они не в Сибирь отправились к своим мужьям, а живыми спустились в ад, в царство теней. Именно эта сторона истории, а вовсе не географические соображения, приводили в трепет родственников и свет.

(Если человеку того времени приходилось выбирать между нарушением требований чести и должностным проступком, он выбирал последнее. Гиляровский приводит такой эпизод: 24 сентября 1826 года в Московском английском клубе официант на столе обнаружил анонимное письмо, адресованное полковнику жандармов Ивану Бибикову, также члену клуба. Недавно кончилось следствие по делу декабристов – все понимали, что содержание письма может стоить кому-нибудь свободы или даже жизни. Старшины предложили Бибикову письмо взять. Бибиков отказался – он понимал, что после этого не сможет оставаться в клубе. Письмо по решению старшин клуба было сожжено).

Третьим, кроме Бога и Чести, винтом, скреплявшим тогдашнее общество, была Присяга. При восшествии на престол нового монарха к присяге приводили нацию. (Николай Греч пишет, что после казни в Париже Людовика Шестнадцатого в России отыскивали французских подданных и приводили к присяге Людовику Семнадцатому). Те, кто считают, что во времена Павла Первого и Александра Первого в России присягали «царю и Отечеству», заблуждаются: присягали только царю. Нарушение присяги – клятвопреступление – было в православии одним из смертных грехов: то есть, наказание за него грешник будет нести и после смерти. Освободить от присяги могло либо специальное решение монарха, либо его смерть.

Восстание декабристов произошло именно в декабре 1825 года только потому, что на тот момент в результате коллизии (Александр умер, а законный наследник престола Константин, которому уже присягнули войска и чиновники, отрекся) большое количество людей оказалось свободным от присяги, они были вольны поступать как хотели, и совесть при этом у них оставалась чиста. (Никого из декабристов не судили за клятвопреступление). Известно, что Николай Первый, до которого дошли слухи о готовящемся выступлении, приказал срочно приводить к присяге всех в Петербурге. Чиновников вытаскивали из постелей и привозили во дворец. Успела присягнуть и большая часть войск. На Сенатской площади верные царю войска разными путями высказывали сочувствие мятежникам. Но перейти на их сторону не решился никто. (Зато несколько моряков Гвардейского морского экипажа и солдат вышли из строя восставших и вернулись в казармы, за что потом были награждены).

Как, видимо, всегда в России, случались казусы: граф Александр Рибопьер (сидевший при Павле в крепости, при Александре создавший Государственный коммерческий банк, при Николае Первом добившийся, чтобы Турция признала Грецию и отдала Сербии захваченные у нее земли) в своих мемуарах писал, что он, пожалованный офицером еще при Екатерине, а заканчивавший служить при Александре Втором, присягал за 57 лет службы только один раз, да и то царю, который не царствовал – Константину. Все остальное время служил так – Верой и Правдой. Возможно, Рибопьер на российских просторах был не одинок.

В августе 1813 года Александр Первый специальным манифестом простил всех: и крестьян западных губерний, восставших против своих помещиков, и московский магистрат во главе с купцом Петром Находкиным, и многих других, кто «от страха и угроз неприятельских, иные от соблазна и обольщений, иные же от развратных нравов и худости сердца, забыв священный долг любви к Отечеству и вообще к добродетели, пристали к неправой, Богу и людям ненавистной стороне злонамеренного врага». Кроме прощения, велено было вернуть колаборационистам все имущество, «словом, поставить их в то состояние, в каком они находились прежде, до впадения в вину». На всю Российскую Империю был, видимо, один человек, на которого не распространилось всеобщее прощение, и вина его состояла именно в нарушении присяги.

Архиепископ Могилевский Варлаам (Григорий Шишацкий), почему-то не покинувший города при вступлении в него 8 июля неприятеля, получил 13 июля от французов указание привести к присяге духовенство епархии и упоминать Наполеона при богослужении. В Москве на подобное предложение священники отвечали отказом. Варлаам же созвал консисторию и, несмотря на возражения некоторых ее членов, принял решение – присягнуть. Любовь Мельникова в своей книге «Армия и Православная церковь Российской империи во время наполеоновских войн» пишет: «На следующий день, 14 июля, в Иосифском соборе Варлаам и городское духовенство приняли присягу французскому императору, а затем архиепископ отслужил литургию и молебен с упоминанием Наполеона. После этого консистория отправила предписание о принесении присяги во все духовные правления Могилевской епархии». Несколько позже Могилевская духовная консистория обратилась к крестьянам губернии с призывом повиноваться французам. 3 и 13 августа были отпразднованы дни рождения Наполеона и Марии-Луизы, по каковому поводу в Иосифском соборе Могилева прошли службы и были прочитаны в честь Наполеона проповеди.

Возможно, Варлаам рассуждал, что «всякая власть от Бога»? Однако когда по возвращении русских по его делу проводилось следствие, он к этому доводу не прибегал: говорил, что решение о принятии присяги Наполеону было принято им исключительно для того, чтобы уберечь его епархию от разорения. Варлаама из архиепископов «разжаловали» в монахи и сослали в монастырь на Север России, где он умер в 1823 году. Остальные присягнувшие Наполеону священники отделались несравнимо легче: «им было всего лишь предписано шесть воскресений после Божественной литургии при собрании народа полагать перед местными святыми иконами по 50 земных поклонов».

3

Каждая клятва верности имела время и место действия, и вполне объяснимо, что слово «предатель» в те времена употреблялось крайне редко. Таковыми могли считаться разве что французские эмигранты или служившие в русской армии подданные государств, союзничавших с Францией или находившихся от нее в какой-либо форме зависимости.

Осенью 1812 года в Москве французы взяли в плен барона Фердинанда Винцингероде, командира одного из русских партизанских отрядов. Винцингероде, узнав, что французы намерены взорвать Кремль, поехал в Москву, чтобы как-то этому помешать. Однако при этом барон либо что-то упустил в парламентерской процедуре (пишут, что он не взял с собой трубача), либо не являлся парламентером вовсе (согласно Коленкуру, Винцингероде в солдатской шинели пытался «распропагандировать» французских солдат). Так или иначе, французы схватили барона и сочли его пленным. Когда Винцингероде привели к Наполеону, тот пригрозил пленнику смертью, считая барона своим подданным. Винцингероде отвечал, что давно готов к этому («Я служил всегда тем государям, которые объявлялись вашими врагами, и везде искал французских пуль!») и добавил, что царь Александр не оставит его семью. Храброму барону повезло: или ответ понравился императору, или заботы отступления отвлекли его, но сразу Вингцингероде не расстреляли, а потом (под Борисовым) он был освобожден партизанами отряда графа Чернышева. В эпоху же побед Наполеон был совсем снисходителен: когда генерал Вимпфен, немец на русской службе, юридически являвшийся подданным Наполеона, был при Аустерлице взят в плен и ожидал, что его расстреляют, Наполеон просто выпил с Вимпфеном вина.

Может, Наполеон вспомнил, как в 1788 году, будучи поручиком, сам пытался поступить на русскую службу? За месяц до прошения Наполеона о принятии в Русскую армию был издан указ о принятии иноземцев на службу чином ниже, на что Наполеон не согласился. Руководившему набором волонтеров для участия в войне с Турцией генерал-поручику Заборовскому будущий император сказал: «Мне король Пруссии даст чин капитана!». Заборовский, в 1812 году ставший одним из московских беженцев, горько каялся в этом отказе. Да и король Пруссии через двадцать лет, надо полагать, готов был дать Бонапарту не только капитанский чин.

4

Национальность в те времена большого значения не имела – смотрели на вероисповедание. Тогдашний военный мир был даже более интернационален, чем штатский. В армии Суворова во время Швейцарского похода главой «русской партии» был генерал Отто Вильгельм Христофор фон Дерфельден, выходец из Эстляндии, которая отошла России только в 1710 году, а до этого была шведской территорией.

Дерфельден служил в российской армии с 19 лет. Именно он на военном совете в Мутентале, после того как Суворов рассказал о гибельной для армии ситуации, от имени армии ответил: «Веди нас, с нами Бог, мы – русские».

Европа тогда имела куда более причудливый в сравнении с теперешним вид: Ганновер, например, был английским, а Померания – шведской. (Теперь это – территория нынешней ФРГ). Так что уроженца Ганновера русского генерала Леонтия (Теофиля Августа) Беннигсена, которого считали немцем, правильнее считать англичанином. А прусский фельдмаршал Блюхер был родом из Померании и службу свою начал в шведской армии, в рядах которой принял участие в Семилетней войне. Именно к пруссакам он, 16-летний офицер, попал в плен и через два года записался в прусскую службу (это было делом обычным для пленных), определив этим, возможно, не только свою судьбу, но и судьбу Европы – все же именно благодаря упорству, если не упертости, Блюхера пруссаки пришли на поле Ватерлоо.

Кроме того, короли и императоры «дружили» то с теми против этих, то с этими – против тех. Из-за этого у их подданных были порой весьма причудливые послужные списки.

Например, Фаддей Булгарин, по происхождению поляк (Ян Тадеуш), известный по советским учебникам литературы враждой с Пушкиным, был в наполеоновскую эпоху офицером: сначала – в русской армии, потом – во французской. Как русский офицер, он участвовал в Прусской кампании (за Фридланд получил орден св. Анны третьей степени) и в войне со Швецией в 1808–1809 годах. Потом перешел на французскую службу (после Тильзита Россия стала союзницей Франции) и в составе Польского легиона воевал в Испании. Затем проделал поход в Россию и только в 1814 году в Пруссии закончил свой боевой путь, попав в плен. Зная это, легко понять, почему в своих военных мемуарах Булгарин пишет об Испании только с позиций высокой политики, а о походе в Россию не упоминает вовсе – не писать же ему, как он, русский журналист, штурмовал батарею Раевского и рубил солдат Лихачева. Французская карьера Булгарина удалась лучше русской: если в армии Александра он дослужился до подпоручика, то в армии Наполеона стал капитаном и кавалером ордена Почетного легиона.

(Пушкиноведы едва ли не каждое слово Булгарина о Пушкине, даже то, что можно посчитать комплиментом, оценивали как донос. Забавно, что доносами считают опубликованные в журнале статьи Булгарина о «Евгении Онегине». Не проще ли и не вернее ли писать донос настоящий – тайком, о котором и не узнает никто – чем вот так, публично? И если публично – так, видимо, это уже и не донос? В вину Булгарину ставят строки о Пушкине «бросает рифмами во все священное, чванится пред чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан». Но они, во-первых, во многом правда: достаточно прочитать, например, написанное Пушкиным после подавления Николаем Первым польского восстания очень даже верноподданническое стихотворение «Клеветникам России», за которое Пушкину выговаривали даже близкие друзья. Во-вторых, много написано и о том, как Пушкин стремился к придворному званию и досадовал, когда стал всего лишь камер-юнкером. При этом надо еще помнить, что Булгарин был старый солдат, а Пушкин со своим окружением были для него не нюхавшие пороху штафирки. Уже этим они не могли вызывать у Булгарина ничего, кроме насмешки и презрения. Когда друг Пушкина барон Дельвиг вызвал Булгарина на дуэль, тот распорядился ответить: «Передайте господину барону, что я видел больше крови, чем он – чернил!». И дуэль не состоялась).

Поляк Юзеф Понятовский служил сначала в рядах австрийской армии, потом – в прусской и имел даже прусский орден, с которым он в 1806 году поехал на встречу с Наполеоном, чем вызвал неудовольствие императора, как раз накануне разгромившего пруссаков. Как известно, затем Понятовский служил Наполеону до самой своей смерти в водах реки Эльстер. А еще во французской армии служил ирландец Макдональд, а среди генералов был даже некто Андоленко – француз русского происхождения.

В Военной галерее Зимнего дворца есть портрет барона Генриха Жомини, знаменитого военного теоретика. Между тем в 1812 году барон, швейцарец по национальности, состоял в Великой Армии и был там в немалых чинах – сначала губернатор Вильны, потом – Смоленска. Если в кампанию 1812 года он и совершал подвиги, то во славу французского оружия: например, его знания помогли Наполеону переправиться через Березину. К союзникам же он перешел только летом 1813 года, в последний день заключенного после Бауцена Плейсвицкого перемирия: Жомини, служивший тогда начальником штаба в корпусе Нея, рассчитывал за Бауцен получить чин дивизионного генерала, но Бертье помешал. Жомини обиделся, перешел на сторону союзников, через несколько дней был принят в русскую армию в чине генерал-лейтенанта и состоял при Александре Первом военным советником.

Удивительнее всех сложился боевой путь австрийского князя Карла Филиппа цу Шварценберга: начав воевать с французами с 1790-х годов, он после Тильзита стал послом Австрии в Петербурге. Но после того, как разгромленная под Ваграмом Австрия попала в сферу влияния Наполеона и даже отдала ему в жены свою эрцгерцогиню, Шварценберг стал австрийским послом в Париже, а в 1812 году, командуя австрийским корпусом в составе Великой Армии, вместе с ней вторгся в Россию. За бой с армией Тормасова при Городечно он по ходатайству самого Наполеона получил от императора Франца I маршальский жезл. Однако уже в 1813 году, после того как Австрия примкнула к антифранцузской коалиции, Шварценберг стал главнокомандующим всеми союзными войсками. За битву под Лейпцигом Шварценберг был награжден русским орденом св. Георгия первой степени. В общем, этот замечательный человек успел повоевать за всех и даже получить высшие награды от главных противников эпохи.

Однако Наполеон поневоле делал людей принципиальными. Сказанные бароном Винцингероде Наполеону слова («Я служил всегда тем государям, которые объявлялись вашими врагами, и везде искал французских пуль!») мог произнести упомянутый Клаузевицем в книге «1812 год» Лео фон Люцов, младший брат известного партизанского вождя пруссаков Адольфа фон Люцова. Лео служил до 1806 года в прусской гвардейской пехоте, в 1809 году перешел на службу в австрийскую армию, после разгрома которой отправился в Испанию, но там попал после капитуляции Валенсии в плен и был отправлен в Южную Францию, откуда бежал и через всю Европу пришел в Россию, где вступил в русскую армию и был принят в генеральный штаб в чине подполковника. «Я не знаю другого немецкого офицера, который участвовал бы во всех трех войнах – австрийцев, испанцев и русских – против Франции», – заключает Клаузевиц.

Биться с Наполеоном – вот что тогда было главным для огромного количества людей. И не важно, под чьими знаменами: после оставления Москвы многие русские офицеры, полагая, что дело кончится новым Тильзитом, говорили о желании записаться в испанскую армию, чтобы там воевать с французами.

Общеизвестно, что и сам Наполеон в общем-то не был французом – Корсика только в 1768 году, за год до его рождения, перешла к Франции, а до этого больше 400 лет принадлежала Генуе. Кем считать Наполеона, если к тому же верить, что его предки приехали на Корсику из Греции? (Наполеон соотносился с Францией примерно так же, как Сталин – с Россией). Кем считал себя сам Наполеон – французом, итальянцем или корсиканцем – неизвестно по той простой причине, что для него самого этот вопрос не существовал: он служил себе, он был сам себе мир.

Армия двунадесяти языков – так называли армию Наполеона. По одним данным, в составе Великой Армии в Русском походе «не французов» было около половины, по другим – четверть. При этом, хотя расы и нации были перемешаны, но, по свидетельству современников, армия не переплавилась в единый организм. Немецкие и австрийские корпуса все меньше понимали, почему они должны воевать за Наполеона, который до этого не раз становился их противником. Неспроста австрийский корпус Шварценберга в Белоруссии и пруссаки Йорка в Риге почти не доставляли проблем своим русским противникам. Испанцы сдавались при первой возможности (их, в уважение к борьбе испанцев против Наполеона, велено было содержать лучше других пленных).

При этом в русской армии языков было не меньше. Например, среди командиров всех уровней было огромное количество разных немцев, в основном – пруссаков, перешедших на русскую службу после разгрома Пруссии в 1806 году, чтобы продолжать борьбу с Наполеоном. В русской армии служил, например, будущий военный теоретик Карл Клаузевиц. Правда, тогда он был еще практик: благодаря его талантам переговорщика противостоявший русским под Ригой корпус генерала Йорка принял нейтралитет и вышел из войны. (В то же самое время два брата Клаузевица служили под французскими знаменами в корпусе Йорка: «мысль о том, что здесь, может быть, придется увидеть брата взятым в плен, была для меня гораздо мучительнее, чем представление о том, что придется сражаться друг против друга в течение нескольких дней…», – писал Клаузевиц).

Неудивительно, что газета «Ведомости», издававшаяся в 1-й Западной армии Барклая, эдакая «армейская многотиражка», выходила на двух языках – русском и немецком. Немцев было столько, что часто они даже не считали нужным осваивать русский язык. Так, военный советник Александра I генерал Карл Людвиг Август Фуль за шесть лет службы не выучил русского языка, тогда как его денщик Федор Владыко хорошо говорил по-немецки, хотя и плохо писал на родном языке. (Впрочем, не всякий русский знал свой язык – будущий декабрист Сергей Муравьев-Апостол в детстве жил в Гамбурге и Париже, на русском впервые заговорил в 13 лет, а в 1812 году было ему шестнадцать. Даже много позже, уже после восстания декабристов, попав в крепость, он, по приведенному Натаном Эйдельманом свидетельству Александра Одоевского, не мог перестукиваться с соседними камерами «по одной простой причине: не знал русского алфавита»).

Языком русского штаба был французский: как иначе поняли бы друг друга грузин Багратион, родившийся в Риге шотландец Барклай, ганноверский немец Беннигсен, ирландец Иосиф О'Рурк из армии Чичагова, француз Сен-При, серб Милорадович и крещеный турок Александр Кутайсов?

А еще в русской армии были башкиры, калмыки (у них на знамени были изречения на тибетском языке и дева-ангел Окон-Тенгри с младенцем в зубах на лошади, взнузданной змеями). Денис Давыдов писал, что при начале партизанской войны крестьяне как-то раз убили отряд из шестидесяти казаков-тептярей (тептяри – татары, жившие в то время на территории нынешней Башкирии), приняв их за солдат наполеоновской армии «от нечистого произношения ими русского языка».

Впрочем, смешение наций было обычным делом в те времена: испанскими дивизиями, действия которых 23 июля 1808 года принудили к сдаче отряд Дюпона под Байленом, командовали швейцарец Теодор Рединг и даже французский (!) маркиз де Купиньи. При этом швейцарцы были и в армии Дюпона, и во время байленских боев одни перешли на сторону испанцев, а другие остались с Дюпоном до конца. Правда, капитуляцию Дюпона принимал генерал Костаньос, испанец, который и получил титул герцога Байленского.

Интересно, что многие поляки, попавшие в русский плен в 1812 году, потом перешли на русскую службу – их определили в казачьи войска. Примечательно, что в срок службы им было посчитано пребывание в Великой Армии – так что уже скоро они начали выходить в отставку.

5

В те времена у человека была одна цель: прожить жизнь не зря. Причем это «не зря» крайне редко было материальным – немалое количество людей уже по рождении имело и деньги, и титулы.

Вот как командовавший в 1812 году сводно-гренадерской дивизией граф Михаил Воронцов, наследник громадного состояния, родившийся в Англии, сразу же записанный в полк и к 19 годам уже имевший на бумаге чин камергера (полковника). Впрочем, чин этот не значил ничего: службу в армии Воронцов начал в 1801 году поручиком.

Ему, как и многим подобным богачам, не для чего было жить, кроме славы. Поэт Петр Вяземский записал: «Я желал бы славы себе, но не для себя, а с тем, чтобы озарить ею могилу отца и колыбель моего сына». (Слава была и у Вольтера, но писательство не давало настоящей, 999-й пробы, славы, а о том, что мир можно завоевать, придумав диету, духи, штаны, песню, и вовсе никто не подозревал). Война была прямой и самой короткой дорогой к славе, поэтому мужчины бежали в армию чуть не наперегонки. «Я только что узнал с невыразимым наслаждением, что мои самые заветные мечты сбудутся. Она скоро начнется, эта новая война, которая так превознесет славу Франции», – записал весной 1812 года французский офицер Фонтен дез Одоар.

Наполеон своей судьбой раздвинул пределы достижимого так, что те, кто прежде надеялся к старости выслужить чин полковника, при нем совершенно потеряли голову от открывшегося горизонта. В «Войне и мире» старый граф Ростов, когда его сын Николай заявляет, что хочет идти в гусары, говорит: «Все Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры».

Альфред де Мюссе, родившийся на излете эпохи, написал об этом так: «Один только человек жил тогда в Европе полной жизнью. Остальные стремились наполнить свои легкие тем воздухом, которым дышал он. (…) Никогда еще люди не проводили столько бессонных ночей, как во времена владычества этого человека. Никогда еще такие толпы безутешных матерей не стояли у крепостных стен. Никогда такое глубокое молчание не царило вокруг тех, кто говорил о смерти. И вместе с тем никогда еще не было столько радости, столько жизни, столько воинственной готовности во всех сердцах. (…) Они хорошо знали, что обречены на заклание, но Мюрата они считали неуязвимым, а император на глазах у всех перешел через мост, где свистело столько пуль, что, казалось, он не может не умереть. Да если бы и пришлось умереть? Сама смерть в своем дымящемся пурпурном облачении была тогда так прекрасна, так величественна, так великолепна! (…) Никто больше не верил в старость. Все колыбели и все гробы Франции стали ее щитами. Стариков больше не было, были только трупы или полубоги».

Это была битва нового Голиафа с бесчисленным количеством Давидов, каждый из которых мечтал поразить его, чтобы, может быть, самому стать хоть немного Голиафом. Великий противник делал и их, Давидов, немного больше. За это каждый Давид был благодарен Голиафу. Бесчисленные Давиды не могли собраться духом, чтобы победить именно потому, что без Голиафа они становились никем. (И еще: Юрий Лотман пишет, что люди того времени постоянно ощущали себя как бы на сцене: они играли в грандиозном спектакле и разве что наедине с собой снимали свои маски и костюмы – да и то вряд ли. Еще меньше они желали окончания спектакля).

Они влюблялись в войну, как в прекраснейшую из женщин, и это почти всегда была любовь с первого взгляда. Для Вольдемара Левенштерна, который в 1812 году был майором и адъютантом Барклая-де-Толли, история этой странной для нынешнего человека любви началась в 1790 году, когда он, 12-летний мальчик, увидел морской бой между русским флотом и шведами неподалеку от Ревеля. «Шведские ядра долетали до нас; свист, который они производили, пролетая над нашей головой, приводил меня в восторг; некоторые ядра попали в стену этой старой деревянной батареи, и я заметил, что окружающие нимало не разделяли мое радостное настроение; некоторые старые воины даже побледнели. Их ужас и еще более величественная картина сражения произвели на меня глубокое впечатление; с тех пор я только и мечтал о сражениях и ничего так не желал, как еще раз быть свидетелем битвы», – вспоминал, повзрослев, Левенштерн.

Они любили войну еще и за то, что она все расставляла по своим местам и показывала каждому его истинный вес. Генерал Эммануэль накануне Отечественной войны сказал Денису Давыдову: «Нам нужна война, нам нужна война, мой любезный Денис: в мирное время, посмотри, и Витт становится колоссальным».

Их «сказками на ночь» были воспоминания ветеранов. Детские глаза смотрели на стариковские увечья как на ордена. Один из русских офицеров 1812 года вспоминал своего дядю, поручика Алтухова: «без правого глаза от пули, с проткнутым скулом той же стороны и без левого уха, сдернутого картечью». Этот изувеченный, ничего не выслуживший человек, считал, тем не менее, что прожил славную жизнь – ведь всю ее он отдал Отечеству!

Люди того времени легко относились к войне, возможно, еще и потому, что попадали на нее еще детьми. То, что должно быть ужасно, было для них обычно с детства. Князь Петр Багратион впервые попал на войну в 17 лет. В 1787 году на одну из бесчисленных русско-турецких войн приехал 16-летний Николай Раевский, будущий герой войны 1812 года. После этого неудивительно, что в Отечественную войну при нем были сыновья – 17-летний Александр и Николай, которому и вовсе было 11 годков. Под Салтановкой, когда измученные за десять часов боя войска стали сдавать, Раевский пошел вперед с сыновьями. «Меньшого, Николая, он вел за руку, а Александр, схватив знамя, лежавшее подле убитого в одной из предыдущих атак нашего подпрапорщика, понес его перед войсками. Геройский пример командира и его детей до исступления одушевил войска», – писал внук Раевского Николай Орлов, чьи воспоминания были потом опубликованы в журнале «Русская старина».

Сам Раевский потом, когда его стали допекать воспоминаниями о Салтановке, говорил, что все это придумал бывший при войсках поэт Василий Жуковский. Поэту Батюшкову Раевский говорил: «Правда, я был впереди. Солдаты пятились, я ободрял их. Со мною были адъютанты, ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило, на мне остановилась картечь. Но детей моих не было в эту минуту. Младший сын собирал в лесу ягоды (он был тогда сущий ребенок, и пуля ему прострелила панталоны); вот и все тут, весь анекдот сочинен в Петербурге». Однако послужные списки показывают, что Александр в бою под Салтановкой был, да и про ягоду Раевский рассказывает зря: младший, 11-летний Николай, после Салтановки был произведен в подпоручики – не за землянику же. Сам Раевский-старший писал знакомой сразу после сражения без шуток, но с гордостью: «Сын мой, Александр, выказал себя молодцом, а Николай даже во время самого сильного огня беспрестанно шутил; этому пуля прорвала брюки; оба сына повышены чином».

Сын императора Павла Первого Константин в 20 лет проделал вместе с Суворовым Итальянский и Швейцарский походы. Если царь отдает войне своего сына, то смели ли его подданные держать своих дома?

Надо понимать еще вот что: у всех этих людей, у всех красавцев-гусар, пленительных корнетов, графов и князей руки были по локоть в крови. Война была контактная – на выстрел надеялись мало – в основном на удар саблей или палашом. Противники бились глаза в глаза. Казалось бы, очень скоро, едва ли не сразу, человек должен был сойти с ума – однако не сходил. Причина была проста: разрушительные для душевного здоровья мысли о ценности человеческой жизни, о том, что каждый человек – целая Вселенная и т. п., еще не родились. Зато было множество геройских легенд. Говорили, например, что Карл XII, впервые оказавшись на поле боя и услышав вокруг себя странный свист, спросил: «Что это?». «Это пули, государь!» – отвечали ему. «Теперь это будет моя любимая музыка!» – заявил Карл. Рассказывали, что под Тулоном, когда Жюно под диктовку Наполеона писал какой-то приказ, рядом рухнуло ядро, засыпав всех землей. «Ну вот, – заявил, отряхнувшись, Жюно, – нам не придется посыпать чернила песком!». При Прейсиш-Эйлау командир французской кавалерии генерал Лепик, выехав перед ряды, увидел, что его солдаты пригибаются под русским огнем. «Выше головы, ребята! Это только пули – не гавно!» – закричал Лепик.

(Был и еще один поворот: убийство в бою совершалось сгоряча, в угаре – так убивать было легко. После того, как адреналиновая волна схлынула, убийство становилось несравнимо труднее, почти невозможно. Николай Муравьев описывал, как при Тарутино русский драгун, получив приказ убить пленного поляка, «приставя ему палаш к горлу, собирался заколоть его, но не мог решиться». У драгуна так и не поднялась рука, он подозвал проезжавшего мимо казака, тот сначала заявил: «Эту собаку заколоть? Сейчас!», разогнался, но на последних шагах поднял пику – не смог и он. Поляка погнали в Тарутино к пленным).

Война удивительным образом не ожесточала людей. Неспроста в мемуарах почти всегда пишется «неприятель» и почти никогда вы не встретите «враг». При малейшей возможности человеческое в человеке брало верх. Фаддей Булгарин писал в воспоминаниях о кампании 1808 года в Финляндии: «(…) Шведскою кавалерией, т. е. саволакскими драгунами, командовал капитан Фукс, человек лет за сорок, храбрый воин, веселый и откровенный. Он подружился с Кульневым и часто приезжал к нему на аванпосты. Неустрашимый, неутомимый Кульнев был по душе Фуксу, и если он мог достать курительного табаку, рому или другого аванпостного лакомства, то или присылал Кульневу через своего драгуна, или сам привозил на наши пикеты. (…) Наши казаки, гродненские гусары и уланы, так свыклись с саволакскими драгунами, что в авангарде вовсе с ними не перестреливались без крайней нужды».

Каждая минута без риска тягостно томила этих людей. Генрих Росс в своих воспоминаниях о 1812 годе записал: «Во время остановки и взаимного обозрения какой-то казачий офицер подмигнул одному из наших, лейтенанту фон Менцингсену. Наш выступил, подошел и тот. Долго оба гонялись друг за другом в пространстве между обоими фронтами. Все взоры были обращены на них: оба ревностно действовали саблями, но ни один не мог даже задеть другого, ибо оба умели ловко парировать удар противника. Наконец, утомившись от бесплодного и бескровного боя, оба вернулись на свое место, и это зрелище так и осталось веселым приключением».

Во время пребывания Наполеона в Москве князь Гагарин поспорил (тогда говорили – «побился об заклад») с приятелями, что доставит Наполеону два фунта чая. Надо полагать, вся компания была изрядно пьяна. Однако даже когда все начали трезветь, было уже поздно – в те времена такие вещи в шутки не обращались. Каким-то чудом Гагарин через аванпосты проехал в Москву и даже достиг Наполеона, которому, видимо, хотелось хоть какого-то разнообразия. Гагарин потом излагал его диалог с Бонапартом так:

«– Какое у вас ко мне дело? – спросил Наполеон.

– Я поспорил с целым обществом, что ваше величество не откажется отведать нашего московского чая, представляющего из себя для Москвы национальный напиток.

– И только за тем вы ко мне заявились? – спросил Наполеон, не сдерживая насмешливой улыбки.

– О, нет! Кстати, хотел на деле убедиться, так ли французы гостеприимны и галантны, как о них рассказывают.

– Французы снисходительны и любезны! – проговорил Наполеон и приказал окружающим его пропустить князя Гагарина обратно в русский лагерь».

Пари было выиграно, а Гагарин прославился на всю жизнь – еще в конце XIX века ему, постаревшему и за худобу прозванному «адамовой головой», вспоминали эту историю.

6

Наполеон был бессмертен, но это было еще не все. Он брал с собой в бессмертие и друзей, и врагов – и за это люди того времени готовы были простить ему даже собственную смерть.

«Опьяненные сражением солдаты не боялись смерти, которая могла стать вечным раем славы», – записал современник. Слава была синонимом бессмертия. И ведь не подвел расчет – тысячи из них остались в истории! «Я желаю многим молодым людям пережить подобный радостный день!» – записал в 1855 году наполеоновский офицер Анджей Неголевский, вспоминая бой в ущелье Сомосьерра, где 150 польских кавалеристов атаковали испанские позиции. Надо было скакать вверх по горной дороге, на каждом повороте которой испанцы поливали атакующих картечью. Поворотов было четыре: на трех стояло по две пушки, на последнем, четвертом – десять. С криками «Hex жие цезар!» (польский перевод французского «Да здравствует император!») поляки бросились навстречу смерти. С каждым новым поворотом дороги их становилось все меньше. До четвертой батареи доскакал замыкающий взвод колонны, которым командовал лейтенант Неголевский. Тут под ним убило лошадь, а упавшего Неголевского испанцы принялись колоть штыками – он получил одиннадцать ран.

Весь в крови Неголевский лежал возле захваченных поляками пушек, когда Наполеон, осматривавший позицию, отдал ему свой крест Почетного легиона. И ведь, наверное, не придумал Неголевский свою «радость» – должно быть, даже в горячке боли от всех своих ран он ощущал некое «счастье».

Барон де Марбо описывает, как в бою под Эйлау русский пехотинец пытался попасть в него штыком: «Он пробил мне левую руку, и я с ужасным удовольствием вдруг почувствовал, как из нее потекла горячая кровь…». Ужасное удовольствие – в этом, видимо, и был смысл существования миллионов людей, живших тогда на планете Земля, за ним гонялись Наполеон, Кутузов, Беннигсен, Мюрат, Боливар, тысячи других, помельче, и миллионы тех, кого совсем не видать даже в оптические стекла исторических книг и полотен.

Они, и правда, летели на бой, как на пир. «Наполеон, этот великий знаток людей, – вспоминал Тирион, старший вахмистр одного из кирасирских полков, – внушил войскам, что дни сражения суть большие праздники, и раз навсегда был отдан приказ, чтобы в дни сражений люди были в полной парадной форме». Война делалась грандиозным спектаклем, и в нем каждому хотелось рольку, да хорошо бы еще со словами. «Я сыграла небольшую партию в огромном спектакле, который мы дали господам пруссакам на равнинах под Йеной», – пишет Тереза Фигер (драгун Сан-Жен). Поэтизировали даже то, что, казалось, поэтизировать невозможно. «В воскресенье вокруг Прейсиш-Эйлау под величайший оркестр состоялся большой и пышный бал. Танцевальная зала была на равнине, покрытой снегом, и замерзших болотах. Снег падал крупными хлопьями, и эти новые цветы немного украшали праздник…», – так француз Виталь Иоахим Шаморен, командир эскадрона конно-гренадерского полка, описал сражение, в котором 160 тысяч русских, пруссаков и французов в течение целого дня в снегу и метели убивали друг друга. На этом балу погибло и было ранено около 70 тысяч человек. Из мертвецов потом сложили поленницы и сожгли. Возможно, и на горевшие трупы крупными хлопьями падал снег, но смог ли он хоть немного украсить эту сторону «праздника», неизвестно.

Они много видели смерти, очень много, чересчур много, от этого смотрели на нее как зрители в театре, убежденные, что за кулисами актеры оботрут бутафорскую кровь и пойдут ужинать. Врач баварской кавалерии Генрих Росс записал в своих воспоминаниях: «Я видел, как на совсем близком расстоянии (…) пушечное ядро сняло голову французскому инженер-полковнику, так что туловище его еще несколько мгновений продержалось в стоячем положении на лошади, а кровь била кверху, как это бывает обычно при обезглавливании». Вот так, без сантиментов, без нынешних размышлений о том, что жизнь – это целый мир, и даже без мыслей о том, что и ему другое ядро может также оторвать голову Александр Чичерин, офицер лейб-гвардии Семеновского полка, в октябре 1812 года записывает в своем дневнике судьбу канарейки: ее, едва не замерзшую, подкинули к нему в палатку друзья, он ее отогрел, птичка начала уже было летать, но утром Чичерин обнаружил ее мертвой. Он, впрочем, и о ней не больно-то горевал, но все же потратил время, записывая в дневник и пытаясь (правда, безуспешно) придумать по этому поводу мораль. Писать же в дневнике о смертях своих однополчан ему в голову не пришло – дело-то обычное…

Француз Фантен дез Одоар записал, как после битвы под Фридландом убитых, чтобы не хоронить, сбрасывали с обрыва в реку Алле: «В этом занятии, казалось, не было ничего веселого, тем не менее, такова уж легкомысленность солдата, а в особенности французского, что самое неподобающее оживление царило на этих весьма оригинальных похоронах. Дело в том, что трупы, скатываясь с откоса, кувыркались, принимая самые невообразимые позы, что вызывало взрывы всеобщего смеха».

Барон Марбо в 1806 году, увидев в замке Заальфельд тело принца Людвига, убитого в бою, пишет: «Я не мог не предаться печальным размышлениям о непрочности человеческого существования». Судя по всему, он просто взглянул на покойника, как на достопримечательность, да еще и не без некоторого злорадства – ведь именно в этом замке принц буквально накануне вечером устроил бал, на котором клялся разбить французов.

В Москве князь Шаховской видел оставшиеся от французов трупы их товарищей: «приставленные к печкам и нарумяненные кирпичом». Они спешили посмеяться над смертью, зная, что когда-нибудь она все равно посмеется над ними.

Кроме привычки к смерти была еще и усталость, невероятная усталость. Александр Муравьев пишет о том, как на Бородинском поле по окончании сражения пытался найти брата Михаила, и, дойдя до батареи Раевского, «утомившись до чрезвычайности, лег тут отдохнуть на землю, подле одного раненого, заснул немного и, проснувшись, застал соседа уже мертвым».

В те времена и «сувениры» были соответствующие. Вольдемар Левенштерн записал после Бородинского сражения: «я видел молодого Шереметева, получившего большую рану саблей по лицу: подобная рана всегда делает честь кавалерийскому офицеру». Барон Марбо при осаде Сарагосы был ранен необычной пулей – очень большого калибра, сплющенная молотком, на каждой стороне был выгравирован крест. Из-за зазубрин эта пуля была похожа на шестеренку от часов. Император Наполеон отослал пулю, вынутую из груди де Марбо, на память его матери.

Генерал Коновницын после Бородинского сражения отослал домой свой сюртук, у которого пролетевшим ядром оторвало обе полы. Генерал в свои 38 лет совершенно по-мальчишески рассматривал это как «куриоз». Жена Анна Ивановна в ответ писала: «Как все твои люди рыдали, видя твой сюртук»: женщины и тогда были мудрее самых умных мужчин, а мужчины и тогда были как дети. Тот же Коновницын уже при отступлении французов посылал домой детям отбитые у неприятеля пушки: «Петруше посылаю на память, надобно сделать лафет и ее беречь. Другую пушку, маленькую, мне сейчас принесли – посылаю Ване милому».

7

Место в истории, которое было целью тысяч молодых людей, гарантировал только подвиг – но его нужно было еще «застолбить» за собой. Из-за этого война годами продолжалась на страницах мемуаров.

Ермолов, при Прейсиш-Эйлау собравший на русском левом фланге 36 орудий и несколько часов картечью отбивавший французские атаки, был представлен Беннигсеном к Георгиевскому кресту 3-й степени, который однако получил Кутайсов, какового по старшинству чина посчитали организатором обороны. «Его одно любопытство привело на мою батарею, и, как я не был в его команде, то он и не мешался в мои распоряжения», – раздраженно пишет Ермолов, заключая: «Вот продолжение тех неприятностей по службе, которыми так часто я наделяем!».

Второй легендарный ермоловский подвиг – отбитую батарею Раевского – оспаривало еще больше народу. Напомню, Ермолов по поручению Кутузова ехал на левый фланг. Кутайсов от скуки увязался следом. Они оказались напротив батареи Раевского именно в тот момент, когда ее захватили французы из бригады Бонами. Каким-то чудом остановив разбегавшихся солдат Уфимского полка, Ермолов повел их в атаку. Кем-то командовал Кутайсов. Русские ворвались в укрепление и подняли французов на штыки. «Нужна была дерзость и мое щастие, и я успел», – горделиво писал Ермолов. Он в общем-то имел право на гордость: возможно, эта контратака спасла сражение – прорванный русский центр, без сомнения, воодушевил бы французов, у которых к тому времени осталось еще достаточно конницы для расширения и углубления прорыва.

Однако как всегда у победы оказалось много отцов. Адъютант Барклая Вольдемар Левенштерн в своих воспоминаниях описывал все так, будто первым ворвался в захваченный французами люнет он с солдатами Томского полка, а Ермолов и остальные подоспели потом: «В тот момент все признали за мою заслугу, что я увлек всех своим примером. Генерал Ермолов поцеловал меня на самой батарее и тут же поздравил с Георгием, который я, несомненно, должен был получить. Но впоследствии, когда этот эпизод был признан самым выдающимся событием дня, другие лица пожелали присвоить себе эту честь».

Кроме Левенштерна, батарею Раевского атаковал Иван Паскевич с солдатами своей 26-й пехотной дивизии. Паскевич вскользь упоминает Кутайсова, а про Ермолова молчит. Левенштерн пишет про Ермолова, а Кутайсова не вспоминает (впрочем, он мог его и не видеть). А Ермолов, видимо, сразу решив не делиться ни с кем славой, в своем рапорте Барклаю от 20 сентября забывает и про Кутайсова, и про расцелованного Левенштерна, не говоря уж о Паскевиче.

Еще интереснее, что в одном из вариантов рапорта о сражении («Описание сражения при селе Бородино, происходившего 26 августа 1812 года», «Бородино. Документальная хроника», М. РОССПЭН, 2004, стр. 329) кто-то решил забыть о них всех. В этом «Описании» эпизода первого захвата батареи Раевского просто нет. Автором описания был наверняка Карл Толь. Вряд ли ему хотелось признавать, что почти сразу после начала сражения центр позиции был прорван и один из главных пунктов обороны достался противнику. Алексей Васильев и Лидия Ивченко в своей работе «Девять на двенадцать, или Повесть о том, как некто перевел часовую стрелку (о времени падения Багратионовых флешей)» путем сопоставления мемуаров и документов вычислили, что Бонами со своими солдатами взяли батарею в девять утра. Они же показали, что примерно в это же время французы захватили флеши. То есть, через три часа после начала боя русская армия потеряла почти все. Мог ли Толь позволить себе согласиться с такой картиной боя? Вряд ли – он ведь тоже наверняка хотел орденов. Толь хотел вычеркнуть всех из истории по той же причине, по какой Ермолов и другие хотели себя вписать.

Анекдотическая по всем меркам ситуация и разрешилась в полном соответствии с анекдотом «Пришел лесник и всех нас выгнал»: царь сам решил, у кого какие заслуги. Так, хотя Барклай представил Ермолова за Бородино к Георгию 2-й степени, а Кутузов переменил это на орден святого Александра Невского, но царь постановил – Анна 1-й степени («награду, получаемую за смотры войск и парады» – с отчаянием восклицает Ермолов в воспоминаниях). Впрочем, и остальным не повезло: Паскевич также получил Анненскую ленту, а Левенштерн уже в июне 1813 года в жалостливом письме к Барклаю напоминал о себе и об обещанном ордене Святого Георгия. В послужном списке Левенштерна этот орден 4-й степени есть, но за Бородино ли он получен – неизвестно.

8

Офицеров и генералов к наградам представляли после каждой битвы и почти поголовно. Надо было особо «отличиться», чтобы не попасть в наградные списки.

За Бородино Кутузов обошел представлениями только Платова и Уварова (одни пишут – из-за того, что рейд казаков во французский тыл не принес ожидаемого эффекта, другие намекают, что в день битвы Платов был мертвецки пьян). Возможно, самой щедростью испрашиваемых наград он хотел показать императору, что битва была славная, почти победа. Император же, снизив многим представленным ранг наград, видимо, хотел напомнить, что «отразив неприятеля на всех пунктах», армия затем отступила и оставила древнюю столицу. Дохтурову, Милорадовичу и Коновницыну царь вместо Георгия 2-й степени расписал, например, первым двоим – алмазные знаки Александра Невского, а Коновницыну шпагу с алмазами.

«За так» монархи награждали разве только чтобы сделать друг другу любезность. Например, в Тильзите Наполеон наградил крестом Почетного легиона рядового лейб-гвардии Преображенского полка Алексея Лазарева. Ему также полагался легионерский пенсион – тысяча франков в месяц. История Лазарева грустная. Как кавалера, его приглашал на свои приемы французский посол в Петербурге Коленкур. Правда, в 1809 году по повелению цесаревича Константина французский орден у Лазарева отобрали. Историк Андрей Юрганов в своей работе «Дело» Алексея Лазарева» называет причину: Лазарев за некие «дерзкие поступки» был разжалован в рядовые и переведен из гвардии в пехоту. Потом он снова был переведен в гвардию и даже выслужил чин прапорщика, но в 1819 году попал за драку под суд, ждал окончания следствия под арестом несколько лет с перерывами и в конце концов в апреле 1825 года застрелился. Повлияла ли на характер Лазарева отобранная награда французского императора – кто знает?

В любом случае, чтобы получить боевой орден, надо было быть на войне. Граф Евграф Комаровский, с началом войны сопровождавший Александра Первого, по его поручению отправился собирать для армии лошадей в Подольской и Волынской губерниях. Граф собрал 13 тысяч лошадей – видимо, благодаря ему у России была в Заграничном походе кавалерия. Однако никаких наград за 1812 год Комаровский не получил. В воспоминаниях он записал: «Однажды, будучи наедине с государем, я дал почувствовать его величеству, как много я потерял по службе тем, что не находился в армии, что не могу даже участвовать в празднествах, учрежденных для воспоминания незабвенных военных подвигов нашей армии, каковы суть Лейпцигская баталия, вход в Париж и проч., и лишен права носить медаль 1812 года, которою украшены почти все, имеющие военный мундир. На сие император мне отвечал: «Что делать; это зависит от обстоятельства, но ты себя ничем упрекнуть не можешь…». (В 1819 году Комаровский получил Георгия 4-й степени за 25 лет беспорочной службы в офицерских чинах).

Герои-генералы относились к награждениям и производству в чин по-детски ревниво. (Кроме старшинства в чине, существовало еще понятие «старшинство в производстве»: при одинаковых чинах старшим считался тот, кто получил свой чин раньше. В книжках про 1812 год не раз упоминается, что Багратион считал себя старше Барклая производством. Между тем в генералы от инфантерии они были произведены в один день, одним указом. Только фамилия Багратиона в этом указе стояла раньше, чем фамилия Барклая – видимо, по алфавиту. Мелочь, а вся история 1812 года едва из-за этого не стала иной).

Раевский был представлен Багратионом за Салтановку к ордену Александра Невского, за Смоленск к Георгию 2-й степени, Кутузовым за Бородино снова – к Георгию 2-й степени, а за Шевардино – к брильянтовым знакам, которые давались к орденам Александра Невского или Анны первой степени. Но уже из Тарутино генерал жаловался в письме к другу, что до сих пор из этого золотого дождя на него не пролилось ни капли.

В декабре, уже после изгнания французов, Раевский пишет жене из Вильно: «Кутузов, князь Смоленский, грубо солгал о наших последних делах. Он приписал их себе и получил Георгиевскую ленту (первую степень ордена – прим. С.Т.). Тормасов – Св. Андрея, Милорадович – Св. Георгия второй степени и высшую степень Владимира, а я, который больше всех, чтобы не сказать один, трудился, должен дожидаться хоть какой-нибудь награды!». В конце концов только в 1813 году Раевский получил за Бородино орден Александра Невского и брильянтовые знаки к нему, а Георгия 2-й степени получил только под занавес войны – за Париж (крестом 3-й степени он был награжден за Малоярославец).

Такое отношение к наградам вызвано соображениями житейского расчета: большинство офицеров и генералов наградное оружие, и алмазные знаки к орденам почти сразу продавали. Тот же Раевский, дождавшись наконец, ордена Александра Невского, пишет: «Это десять тысяч рублей для дочери, я ей сделаю подарок». А в следующем письме к жене говорит, что сын Александр «умолил меня позволить ему продать его золотую шпагу» (Александр из своей награды за бой под Красным хотел сделать подарок сестре Екатерине). «С моими брильянтами от Св. Александра мы сделаем несколько милых вещей для нашей дорогой дочери», – пишет Раевский.

Герои войны по большей части были небогаты и стремились конвертировать славу в деньги разными способами. Так, генерал Михаил Милорадович добивался расположения графини Орловой-Чесменской, обладательницы несметных миллионов отца.

Денис Давыдов юмористически описывал пребывание Милорадовича в Гродно осенью 1812 года при изгнании французов: «Он в то время получил письмо с драгоценною саблею от графини Орловой-Чесменской. Письмо это заключало в себе выражения, дававшие ему надежду на руку сей первой богачки государства. Милорадович запылал восторгом необоримой страсти! Он не находил слов к изъяснению благодарности своей и целые дни писал ей ответы, и целые стопы покрыл своими гиероглифами; и каждое письмо, вчерне им написанное, было смешнее и смешнее, глупее и глупее! Никому не позволено было входить в кабинет его, кроме Киселева, его адъютанта, меня и взятого в плен доктора Бартелеми. Мы одни были его советниками: Киселев – как умный человек большого света, я – как литератор, Бартелеми – как француз, ибо письмо сочиняемо было на французском языке. Давний приятель Милорадовича, генерал-майор Пассек, жаловался на него всякому, подходившему к неумолимой двери, где, как лягавая собака, он избрал логовище. Комендант города и чиновники корпуса также подходили к оной по нескольку раз в сутки и уходили домой, не получа никакого ответа, от чего как корпусное, так и городское управление пресеклось, гошпиталь обратился в кладбище, полные хлебом, сукном и кожами магазины упразднились наехавшими в Гродну комиссариатскими чиновниками, поляки стали явно обижать русских на улицах и в домах своих, словом, беспорядок дошел до верхней степени. Наконец Милорадович подписал свою эпистолу, отверз милосердые двери, и все в оные бросились… но – увы! – кабинет был уже пуст: великий полководец ускользнул в потаенные двери и ускакал на бал плясать мазурку…».

Подвиги вообще имели неплохую покупательную способность. Генерал Коновницын в 1813 году узнав, что дочь Лиза очень хочет стать фрейлиной, писал жене: «а Лизе вензель выслужу, (…) пойду в Данциге на батарею…». То есть, чтобы заслужить для дочки придворное звание, отец брался штурмовать крепостные укрепления Данцига (нынешний польский город Гданьск).

Барон де Марбо вспоминал, как его знакомый Лефрансуа «накануне показал мне письмо, в котором любимая им женщина объявляла, что ее отец будет согласен на их брак, как только он получит чин майора (подполковника). Чтобы получить это звание, Лефрансуа вызвался вести войска на штурм (монастыря святого Франциска при осаде Сьюдад-Родриго – прим. С.Т.). Атака была мощной, оборона упорной. После трехчасового боя наши войска овладели монастырем, но бедный Лефрансуса был убит!..».

Жажда наград приводила и к менее геройской смерти. В 1813 году при осаде союзниками крепости Глогау подпоручик Костромского ополчения влюбился в местную немецкую девушку Фредерику. Подпоручику было 14 лет – видимо, это была его первая любовь. 10 ноября французы пошли на вылазку, которую ополченцы геройски отбили. В главную квартиру отправили реляцию со списком представленных к наградам. Подпоручик, состоявший при дежурном генерале Розене адъютантом, внес в этот список себя, подделав почерк Розена – уж очень хотелось этому подростку покрасоваться перед Фредерикой с Владимиром 4-й степени. Награда пришла, но тут обман раскрылся. Офицеру грозил суд, а пуще того – позор. Он сбежал из армии, девять дней ходил где-то, а 25 мая 1814 года, уже после окончания войны, застрелился недалеко от дома Фредерики.

Иногда подвиги имели объявленную цену. Когда весной 1811 года Мармон отбывал в Испанию, Наполеон сказал ему: «В Испании вы будете хорошо вознаграждены. После завоевания полуостров должен быть разделен на пять государств, управляемых вице-королями с их дворами и всеми королевскими почестями; одно из этих вице-королевств предназначено для вас: идите и заслужите это». Мармон пошел, но не заслужил.

Награды могли быть и совсем необычными. После сражения при Ляхово, где партизаны, объединив несколько отрядов, заставили сдаться в плен целую французскую бригаду, Кутузов послал с реляцией к царю знаменитого уже героя-партизана Александра Фигнера. Как и бывает, гонец, принесший добрые вести, был осыпан милостями: чин подполковника с переводом в гвардейскую артиллерию, флигель-адъютантство… Однако Фигнер как будто не рад. Когда же царь поинтересовался, чего же Фигнеру надобно, тот попросил простить бывшего Псковского губернатора Михаила Бибикова, приходившегося Фигнеру тестем. Бибиков за растрату, настоящую или мнимую, уже несколько лет был под судом, но по просьбе героя-зятя прощен и освобожден от суда и «всякого по нему взыскания».

Бывали и другие занятные просьбы. Например, Михаил Илларионович Кутузов, желая сделать приятное своей жене, во время похода 1813 года по Германии просил у императора Александра разрешения возобновить постановку французских пьес в Петербурге. 19 февраля первый такой спектакль состоялся в доме А. Л. Нарышкина. Княгиня Смоленская при этом сказала: «Я, правда, не меньшая патриотка как всякий, но чтоб французский театр мешал любить свое отечество, я этого не понимаю; Слава Богу, по крайней мере, мы не будем сидеть с мужиками!».

9

Наполеоновские времена стали апогеем эпохи, когда люди жили для того, чтобы хоть чуть-чуть как-то повернуть колесо истории – и одновременно ее закатом.

Самым большим потрясением для всех – и побежденных, и, главное, победителей – оказалось то, что мир после этих удивительных, невообразимых 15 наполеоновских лет вдруг словно кошка встал на четыре лапы. Ничего не изменилось…

Война кончилась, но наступившая эпоха спокойствия удивительным образом не принесла удовлетворения, наоборот, она вызывала реакцию отторжения у этих людей, которые в течение полутора десятилетий годами не вылезали из седла. Пишут, что, например, Остерман-Толстой, уехавший при Николае Первом в Европу, устроил у себя в доме алтарь, посвященный Александру Первому: портреты, бюст императора, медали. (В памятные дни в комнате курился фимиам, из-за чего во время путешествия по Востоку местные жители посчитали Остермана последователем какого-то неизвестного культа). В Ливане Остерман велел высечь в мраморе свои суждения о правлении Александра I и о двадцатипятилетнем «Felicitas Trajana» (счастливом правлении) и прикрепить эту мемориальную доску к ветвям дерева в знаменитой кедровой роще. «Он просто в отношении к России заживо замер и похоронил себя в дне 19 ноября 1825 года», – писал мемуарист. Когда Николай Первый пригласил Остермана на празднование юбилея Кульмской битвы, генерал не поехал. О чем было разговаривать с пигмеями ему, видевшему великанов?! Николай Первый понял это и не обиделся – даже прислал Остерману знаки ордена Святого Андрея Первозванного. Пакет с орденом остался нераспечатанным до самой смерти генерала.

А ведь было еще немалое количество тех, кому не хватило войны. Декабристы в России, которых при советской власти расценивали как предтечу социалистической революции, на самом деле скорее всего просто пытались догнать ушедший поезд. Сенатская площадь была для них Тулоном, который в каждой перестрелке ищет князь Андрей у Толстого. «В 14-м году существование молодежи в Петербурге было томительно, – писал декабрист Иван Якушкин. – В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события и некоторым образом участвовали в них (Якушкин в лейб-гвардии Семеновском полку прошел Отечественную войну и Заграничный поход, был награжден орденом святого Георгия 4-й степени и Кульмским крестом – прим. С.Т.); теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь». Часть декабристов в наполеоновские годы была слишком молода и не успела блеснуть, часть блеснула, но считала, что заслужила больше, чем получила. «Мы умрем! Как славно мы умрем!» – вскричал декабрист Александр Одоевский, узнав, что восстание все же будет. В 1812 году ему было 10 лет.

Есть знаменитая формула Герцена: о том, что декабристы хотели сделать революцию «для народа, но без народа». Она красивая и очень хорошо заслоняет то, что декабристы о народе в общем-то почти не думали. Пункт об отмене крепостного права, содержащийся во всех их программных документах, – это по тем временам уже давно было общее место. При этом куда более важный вопрос о наделении крестьян землей во всех трех программных документах декабристов рассматривается крайне робко. Конституция Никиты Муравьева предусматривала выделение крестьянам двух десятин земли – тогда как крестьянину для прокорма требовалось четыре. Пестель в «Русской правде» делил всю землю на две части: одну, побольше, оставлял помещикам, другую, поменьше – крестьянской общине. Делать из крестьян индивидуальных собственников – это Пестелю даже в голову не приходило: «Еще хуже – отдать землю крестьянам. Здесь речь идет (…) о капитале и просвещении, а крестьяне не имеют ни того, ни другого». В «Манифесте к русскому народу» Сергея Трубецкого о земле и вовсе не говорилось. Иван Якушкин, решив для последовательности освободить своих крестьян, землю все же собирался оставить себе. Якушкина не поняли не только крестьяне. Из министерства внутренних дел пришел ему ответ: «если допустить способ, вами предлагаемый, то другие могут воспользоваться им, чтобы избавиться от обязанностей относительно своих крестьян». (Обязанности, и правда, были: например, в неурожайный год помещик обязан был кормить крестьян за свой счет). Так что Герцен скорее всего не прав в обоих пунктах: декабристы хотели сделать революцию не только «без народа», но и не «для народа», а для самих себя.

Они потому и не пошли в атаку утром 14 декабря, когда у них все еще могло получиться, что по их меркам у них и так уже все получилось: славная смерть – вот и все, что им нужно было от жизни. Вполне вероятно, Николай Первый разгадал их – и казнил только пятерых, обрекши остальных на наказание мучительной и, скажем прямо, довольно бесславной жизнью.

Наполеон показал, что можно перевернуть мир. И он же показал, что мир на самом деле не переворачивается. К тому же и слава из-за ее перепроизводства не принесла тех дивидендов, на которые люди могли рассчитывать – подвиги обесценились. Наполеон опустошил не только материальный мир государств, но и внутренний духовный мир людей: после него в мире стало пусто и скучно.

Разочарование было массовым. На фоне минувшей эпохи все мужчины казались карликами. Лермонтов, описывая Печорина, дал портрет одного из детей 1812 года, который ищет и не находит смысла жизни. Печорин бросается под пули, но это не разогревает его кровь и никуда не продвигает его философию: «Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!» – мысль и в те времена давно весьма банальная. Потом Печорин пытается влюбиться в княжну Мэри – но, оказывается, он не умеет любить: не учили. (Любовь в ее нынешнем понимании тогда была редкость – у мужчин на нее в общем-то никогда не хватало времени, браки устраивали родители жениха и невесты, «дети» же почти всегда принимали родительский выбор). Сам Лермонтов был таким же: его не учили любить (кстати, рисуя линию Печорин-Вера, Лермонтов пытается хотя бы в повести довести до желаемого конца свой роман с Варварой Лопухиной, с которой был помолвлен, но разлучен, и вышла замуж она за богатого помещика Николая Бахметева старше ее на 17 лет). Всякая война проигрывала 12-му году в сравнении. Валерик был, конечно, жестокой битвой (русские и чеченцы три часа рубились саблями, Лермонтов писал, что «даже два часа спустя в овраге пахло кровью»), но он не мог даже сравниться с самой мелкой арьергардной стычкой Отечественной войны.

Видимо, подобное же чувство было у Толстого, поехавшего в 1854 году в Севастополь. Он забрался на самый гибельный 4-й бастион (в некоторые дни на бастион падало до двух тысяч неприятельских снарядов) и писал оттуда брату Сергею: «Дух в войсках выше всякого описания. Во времена древней Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вместо «здорово, ребята!» говорил: «Нужно умирать ребята, умрете?» и войска отвечали: «Умрем, Ваше превосходительство, ура!» И это был не эффект, а на лице каждого видно было, что не шутя, а ВЗАПРАВДУ и уже 2200 исполнили это обещание. Раненый солдат, почти умирающий, рассказывал мне, как они брали 24-ю французскую батарею и их не подкрепили; он плакал навзрыд. Рота моряков чуть не взбунтовалась за то, что их хотели сменить с батареи, на которой они простояли 30 дней под бомбами. Солдаты вырывают трубки из бомб. Женщины носят воду на бастионы для солдат. Многие убиты и ранены. Священники с крестами ходят на бастионы и под огнем читают молитвы. В одной бригаде, 24-го, было 160 человек, которые раненые не вышли из фронта. Чудное время!..». Чудное время!

Однако Севастополь не заслонил Отечественную войну – тем более, ведь не победили мы. Вместо славы война принесла разочарование и стыд. «Для чего жить?!» – об этом размышляет Андрей Болконский, вернувшийся домой после Аустерлица, другого постыдного поражения России – возможно, Толстой записал свое настроение после окончания Крымской войны.

В знаменитом эпизоде с дубом князь Андрей сначала решает, что его время прошло («пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!»), а потом, увидев, что дуб выбросил молодую листву, он вдруг понимает, что жизнь не кончилась. Правда, определенности в этом решении немного («надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»), однако заметнее всего вот что: «Тулона», поиском которого задавался князь Андрей в 1805 году, теперь нет. Он перестал искать подвигов – он решил просто жить, просто жить для себя! Правда, сам князь Андрей пожить для себя не успел. А вот Безухов и вышедшая за него Наташа как раз являются примером этой идеи: они просто живут для себя. Не для мира и не для истории, не для Бога, а для себя. Делают детей, стирают пеленки…

Марк Алданов в работе «Загадка Толстого» отмечает, что писатель в «Войне и мире» на примере Болконских и Ростовых пытался понять, какая жизнь лучше – духовная или материальная? Алданов отмечает, что Болконские, в семье которых идет «напряженная духовная работа», все несчастны. Ростовы же, у которых «никто никогда не мыслит, там даже и думают только время от времени», наоборот – «блаженствуют от вступления в жизнь до ее последней минуты». Смысл жизни – сама жизнь. В этом состояло открытие Толстого.

Вторая идея Толстого – исторический фатализм: все будет как будет. У него и Наполеон бессилен. Толстой низвел смысл жизни человека до смысла жизни муравья. Но все ему поверили, потому что жить для себя казалось так здорово. Но если для себя, то надо устроиться поудобнее. А поудобнее – это значит, минимум детей, минимум волнений, минимум усилий. Нынешняя европейская цивилизация ленива, труслива и почти не делает детей.

В противоположность ей мусульманский мир, где произведения Толстого не прижились, работает не покладая рук, готов умереть за идею в любой удобный момент и плодится без остановки. Обвязывая себя поясом шахида, мусульманин идет, чтобы чуть-чуть крутнуть колесо истории. Чтобы совершить подвиг и остаться в веках навсегда.

Победа, впрочем, пиррова: справившись с Европой, победители возьмутся друг за друга. Да и уже взялись. В основе этой «победы» – одно только разрушение. Возможно, спустя много лет победитель, оставшись один среди разоренного мира, оглянется и скажет, как Наполеон в повести Марка Алданова «Святая Елена, Маленький остров»: «Если Господу Богу угодно было лично заниматься моей жизнью, то что он всем этим хотел сказать?». Только такие вопросы лучше бы задавать пораньше – они спасают много человеческих жизней.

На войне

Война и жизнь. Женщины в армии. Форма. Оружие. Глобализация войны.

Часть I

Война и жизнь

1

Сама по себе война занимает на войне не так уж много времени. Сражение в наполеоновскую эпоху длилось 10–12 часов (кроме гигантских битв вроде Ваграма, Эсслинга, Лейпцига и других). Но маневрировать или гоняться за противником приходилось недели. Все это время надо было где-то жить, как-то устраиваться, что-то есть.

Наполеоновские войны начались в те времена, когда воевать предпочитали летом (зиму армии пережидали – отсюда и выражение «зимние квартиры»), и поэтому не заботились о палатках и теплой одежде. (До 1805 года французы даже шинелей не имели). В походе на ночь разводили громадные костры, вокруг которых ложились ногами к огню. Во французской армии офицеры имели нечто, напоминавшее нынешние спальные мешки. Однако тепла они давали немного.

У французов палатки имела только гвардия Наполеона и его штаб. В России жизнь в палатке часто была предпочтительнее жизни в домах – настолько они были убоги. «Владельцы этих нищенских халуп, покидая их, оставляли в них два, иногда три стула и деревянные кровати, которые в избытке были заселены клопами. Никакое вторжение извне не было в состоянии вынудить этих насекомых покинуть свое убежище», – писал Констан.

Жилье императора во время походов в немецких, испанских, австрийских, русских домах, избушках и замках обустраивалось так: «Сначала на полу раскладывался ковер, потом устанавливалась походная железная кровать императора и на маленький стол ставился дорожный несессер, содержавший все необходимое для спальной комнаты. (…) Если в доме было две комнаты, то одна из них служила спальной и столовой. А другая превращалась в кабинет императора». При этом всякое помещение, где устраивался император, именовалось «дворцом». В этом был некоторый стиль – насмешка победителя бытом, который в походе чаще всего был крайне убог. (Показательно, что виллу в Лонгвуде на Святой Елене ни Наполеон, ни его свита не именовали «дворцом» – видно, понимали, что здесь это было бы уже не величественно, а смешно).

Капитальная постройка еще не гарантировала комфорта. В Испании при осаде Сьюдад-Родриго маршал Массена занял каменное здание. Однако в первую же ночь оказалось, что внутри стоит неимоверная вонь! Выяснилось, что прежде здесь держали овец. Тогда Массена стал время от времени захаживать к своим штабным офицерам – они на собственные деньги построили деревянный «барак», где спали прямо на полу. Тем не менее Массена, приходя туда, говорил: «Как у вас хорошо! Дайте и мне местечко для кровати и стола!..».

Граф де Марбо, один из адъютантов Массены, описывавший этот случай, вспоминал: «Мы поняли, что это будет дележ со львом, и поменяли свое прекрасное жилище на овечьи стойла. Нам приходилось ложиться прямо на голый зловонный пол и дышать гнилостными миазмами. Уже через несколько дней мы все чувствовали себя в разной степени больными».

Только в Булонском лагере французы устроились основательно: «Сухопутные войска, размещенные в лагере, занимали хижины, возведенные из глины и веток, составляя целый городок, разделенный на улицы. Каждый полк, бригада, дивизион имели собственное жилье, отделенное от других широким авеню», – писал секретарь Наполеона Меневаль.

Кавалерист-девица Надежда Дурова, описывая отступление русских в 1812 году, не раз упоминает шалаши – но для них нужно и время, и лес, так что устраиваться даже с таким минимумом удобств войска могли далеко не всегда и не везде. Основательнее всего русские в 1812 году обосновались в Дрисском лагере, а потом под Тарутино, где были и шалаши, и землянки, а для некоторых офицеров выстроили и избы, для чего разобрали несколько домов в селе. Рядом с лагерем был базар, а между шалашей даже ходили сбитенщики.

Стоянки в городах на походе были большим счастьем. В этом случае солдаты и офицеры получали «квартирные билеты» (адреса домов, куда они были определены на постой), по которым и расселялись. Хозяева же потом по «квартирным билетам» получали от государства деньги. (Правда, платили ли, например, французы за постой русских – этот вопрос выяснить не удалось). Постой всегда был лотерея. Иногда удавалось срывать джек-пот Фаддей Булгарин вспоминал, как он с товарищем в войну 1808 года в Финляндии устроился в одном из городков: «Мы жили роскошно, имели по нескольку блюд за обедом и за ужином, весьма хорошее вино, кофе и даже варенье для десерта. Только шесть домов во всем городе имели подобные запасы, и по особенному случаю самый богатый дом достался двум корнетам! Была попытка отнять у нас квартиру, но Барклай-де-Толли по представлению Воейкова не допустил до того. «Военное счастье, – сказал он, улыбнувшись, – пусть пользуются!..».

Почему солдаты (да часто и офицеры) того времени не имели палаток? Ответ простой: это была лишняя поклажа, солдат же и без того был навьючен как мул. В Великой Армии вес оружия и разного имущества, нагруженного на французского солдата (да еще с учетом положенного ему четырехдневного запаса провизии), составлял больше 24 килограммов.

В Русском походе на пехотный взвод для перевозки всякого добра выделялись две лошади, но имущества было так много (котел с крышкой, один котелок, большой бидон, лопата, мотыга, топор, садовый нож, два шерстяных одеяла, персональная фляга для каждого солдата и три малых фляги для уксуса), что большая его часть все равно оседала на солдатских плечах и спинах. В 1810 году генерал Фуа предложил новую схему переноски грузов. Фуа, может, и не знал поговорку «Лучший отдых – смена деятельности», но мыслил точно по ней: солдаты должны были нести, поочередно сменяясь, грузы разного веса (первый 28,6 кг, второй 30,3 кг, третий 30,8 кг). Вряд ли это разрешило проблему: в Русском походе в Великой Армии число отставших доходило до половины.

За всю эпоху наполеоновских войн известны лишь два-три эпизода, когда пехота ехала на телегах. В 1805 году некоторые части Великой Армии везли на телегах из Булонского лагеря. Особой скорости телеги не давали – лошади плелись не быстрее людей. Но важно было другое – солдаты не выматывались. Осенью 1812 года генерал Милорадович также на телегах доставил новобранцев-рекрутов под Гжатск. Правда, ружья следовали другим обозом и отстали, так что Милорадович за свою инициативу получил от Кутузова нагоняй. «Телего-пехота» ни у кого из противников не прижилась – с ней обоз становился еще более громоздким, и в результате передвижение войск только замедлялось.

«Да, были люди в наше время! – говорит старый солдат в лермонтовской поэме «Бородино». – Богатыри – не вы!». И правда – не мы. Движущей силой всех армий были солдатские ноги. Солдаты Суворова, Наполеона, Блюхера делали переходы по 50–60 километров в сутки. Суворов, чтобы отвлечь и развлечь солдат на марше, использовал уловку: находившиеся в голове колонны офицеры на ходу разучивали с солдатами французские слова – это принуждало солдат тянуться вперед.

Выносливость была одним из главных качеств солдата. «Классический» пехотинец всех армий мелковат ростом, жилист и сухощав. Даже гвардия Наполеона состояла из людей среднего роста (в гренадеры гвардии, кирасиры и конную артиллерию набирали мужчин ростом не ниже 178 см), а то и ниже (гусары и конные егеря были ростом 160–165 см.). Так что вряд ли Наполеон испытывал среди своих солдат приписываемый ему комплекс «маленького человека».

В русской армии начала XIX века гвардеец был не ниже 180 см ростом. Зато во французскую гвардию брали людей испытанных (отслуживших не менее 10 лет и участвовавших не менее чем в трех кампаниях в Молодой гвардии и не менее четырех – в Старой), а в русские лейб-гвардии полки брали необстрелянных рекрутов. (Статус «неприкосновенного запаса» делал боевое крещение и вовсе проблематичным. Атака кавалергардов при Аустерлице 2 декабря 1805 года, когда один эскадрон пошел против всей французской армии, была для большинства русских ее участников первой – и последней: как известно, из 200 человек в живых осталось только шестнадцать, в том числе – 16-летний юнкер Сухтелен, который сказал указавшему на его года Наполеону знаменитые слова: «Молодость не мешает быть храбрым». В том же Аустерлицком бою два батальона Измайловского лейб-гвардии полка на фоне общего бегства русской армии пошли в атаку и опрокинули находившихся против них французов).

В кавалерии солдаты были мельче – надо же было и о лошади подумать: долго ли она сможет таскать на себе стокилограммового великана? Так, в русские гусары набирали в основном жителей теперешней Украины ростом 165–169 сантиметров (у них и лошадки в холке были ниже полутора метров, так что гусар даже на коне не больно-то походил на былинного героя). Знаменитый поэт-гусар Денис Давыдов был как раз таким жизнерадостным коротышкой. У Наполеона были свои герои-гусары – Ланн и Лассаль (именно он, а не Ланн сказал фразу: «Гусар, который не убит в тридцать лет, не гусар, а дрянь». Лассалю было 34 года, когда при Ваграме он повел в атаку кирасир Сен-Сюльписа и был сражен австрийской пулей).

Разве что знаменитые в ту эпоху «железные люди Нансути» (французские латники) были великанами – до 180 сантиметров. Однако после русского похода и эти кентавры заметно сдали: Наполеон не смог найти хорошей замены погибшим в России лошадям, и его латники ездили практически на деревенских клячах едва ли не из-под сохи. Неполноценность французской кавалерии некоторые историки считают одной из причин неудачного исхода кампании 1813 года – то и дело побеждая, Наполеон не мог довершить разгром противника, так как нечем было организовать преследование, при котором деморализованный противник обычно нес самые большие потери.

(Впрочем, таранные и деморализующие возможности кавалерии сильно преувеличены потомками. В Битве при Пирамидах 21 июля 1798 года около 15 тысяч мамелюков атаковали французов, но были отбиты с такими потерями в численности и боевом духе, что это решило исход битвы. В 1807 году при Прейсиш-Эйлау Лепик возглавил атаку 10 тысяч французских кавалеристов, прорезал русские линии в двух местах и… не достиг ничего. При Ватерлоо около 10 тысяч французских кирасир раз за разом атаковали английские каре – и тоже без результата).

В русской пехоте требования были попроще: Вальдемар Балязин в книге «Фельдмаршал Барклай» пишет, что если в 1806 году не взяли ни одного рекрута с больными зубами, то в наборы 1810, 1811 и 1812 годов в связи с расходом людей требований, можно сказать, не осталось вовсе: брали уже хромых, частично парализованных, с небольшим горбом, кривых на один глаз («ежели только зрение им позволяет прицеливаться ружьем»), «сухоруких», а из зубов требовали только наличие передних – чтобы мог скусывать патрон. Ведь война проглатывала людей, не морщась: даже при «победоносном» преследовании французов от Тарутино до Немана русская армия потеряла 80 тысяч человек.

Усталость при переходах, болезни и недомогания сильно вычищали ряды всех армий. Чужие армии не заботили Наполеона, но проблема была в том, что и Великая Армия теряла боеспособность с каждым днем именно потому, что была слишком велика. Наполеон стремился решить судьбу войны одним ударом, одним сражением, прежде чем его оружие – армия – придет в негодность. (Непродолжительность походов также извиняла отсутствие палаток и других удобств – сравнительно короткое время без них, и правда, можно было обойтись). Какое-то время это ему удавалось. В 1805 году кампания началась в начале октября, а уже 20 октября австрийцы сдались в Ульме, 13 ноября французы взяли Вену, а 2 декабря союзники были разбиты под Аустерлицем. В 1806 году Наполеон управился с пруссаками и того быстрее: от первого сражения (при Зальфельде) до вступления французов в Берлин прошло всего-то 17 дней.

Однако с каждой новой кампанией армии всех воюющих сторон, в том числе и Франции, становились все больше. С 1805 году в Великой Армии было только около трети кадровых военных, для которых служба была жизнь. Остальные – новобранцы или солдаты, призванные из запаса, прошедшие до того одну-две кампании. Для тех и других война была не ремеслом, а приключением, которое хорошо лишь до тех пор, пока оно не утомляет. Утомляло же это «приключение» почти сразу.

Кампания 1807 года в Восточной Пруссии началась в ноябре, и уже к февралю обе армии имели жалкий вид. Французский очевидец писал: «Солдаты каждый день на марше, каждый день на биваке. Они совершают переходы по колено в грязи, без унции хлеба, без глотка воды, не имея возможности высушить одежду, они падают от истощения и усталости (…) Огонь и дым биваков сделали их лица желтыми, исхудалыми, неузнаваемыми, у них красные глаза, их мундиры грязные и прокопченные».

Не лучше выглядели в эти дни и русские. Один из русских офицеров писал: «Армия не может перенести больше страданий, чем те, какие испытали мы в последние дни. Без преувеличения могу сказать, что каждая пройденная в последнее время миля стоила армии 1.000 человек, которые не видели неприятеля, а что испытал наш арьергард в непрерывных боях! Бедный солдат ползет как привидение, и, опираясь на своего соседа, спит на ходу: все это отступление представлялось мне скорее сном, чем действительностью. В нашем полку, перешедшем границу в полном составе и не видевшем еще французов, состав рот уменьшился до 20–30 человек». Немудрено, что военные действия возобновились только летом, когда обе армии пришли в себя.

Однажды поняв, что выносливость человеческая не имеет предела, противники все чаще решались на то, что прежде даже не пришло бы в голову. В марте 1809 года русская армия совершила беспримерный переход в Швецию по льду Ботнического залива. В истории наполеоновских войн сравнить его не с чем. Пройти надо было около 100 километров – между торосов, волоча за собой пушки. При 15-градусном морозе войска ночевали не только без палаток, но и, чтобы не выдать себя, без костров. 200 солдат обморозились. Только на последней стоянке, уже вблизи шведского городка Умео, солдаты колонны Барклая, разобрав несколько найденных рыбачьих лодок, развели огни, при виде которых шведские власти разбил паралич. Городок сдался без сопротивления. Колонна Багратиона вышла недалеко от Стокгольма и своим появлением так потрясла шведов, что король Густав IV Адольф был свергнут, а сменившая его партия запросила мира.

В 1808 году в Испании, стараясь побыстрее добраться до английской армии генерала Мура, Наполеон с войсками перешел перевал Гвадаррама. Был декабрь – время, когда в горах не до шуток. «Снег ослеплял людей и лошадей. Ветер был такой силы, что снес несколько человек в пропасть. Наполеон (…) поговорил с солдатами и посоветовал им держаться за руки, чтобы их не унесло ветром. На середине подъема маршалы и генералы, у которых на ногах были ботфорты для верховой езды, не могли идти дальше. Наполеон сел верхом на пушку, маршалы и генералы поступили так же. Мы продолжали путь таким гротескным образом и наконец дошли до монастыря на вершине горы. Император остановился там, чтобы собрать армию. Нашлись вино и дрова, которые отдали солдатам. Холод был ужасный, все дрожали» (Марбо).

В этой же кампании солдатам приходилось форсировать незамерзшие реки. Мучения были так тяжки, что не выдерживали даже ветераны – они стрелялись, опасаясь попасть в плен гверильясам и принять смерть пострашнее.

(Может, именно памятуя о Гвадарраме, Наполеон в Москве пренебрегал пророчествами Коленкура о жестокостях зимы: ведь там был декабрь и горы – казалось, стоило ли бояться едва начавшегося октября на равнине? Но, видно, в Русском походе кто-то специально занимался его судьбой: даже когда французы и преследовавшие их русские достигли Белоруссии и Литвы, где от погоды можно было ожидать снисходительности, морозы были ниже 25 градусов – совершенно небывалое для тех мест явление).

При этом в погоне за числом Наполеон постоянно поступался качеством войск. Перед войной 1812 года полк, набранный в ганзейских городах для Великой Армии, пришлось вести под охраной. В корпусе Удино был швейцарский полк, в который молодых людей приводили в кандалах. Неудивительно, что дезертирство началось едва ли не с первых дней похода: «Наступила ночь, и тут я стал замечать, что мои дезертиры начинают ускользать в чащу леса. Темнота не позволяла возвращать их на места; оставалось только злиться про себя…», – пишет Куанье (наполеоновский ветеран и знаменитый мемуарист), которому в 1812 году в подчиненные достались испанцы короля Жозефа, категорически не хотевшие воевать. Беглецов ловили, ставили в строй, но при первой возможности они сбегали снова – отсюда невиданная для французской армии убыль в людях. Когда Куанье попытался остановить очередную группу беглецов, те начали в него стрелять! После очередной поимки испанских дезертиров им была предложена страшная лотерея: белый билет означал жизнь, черный – смерть. Расстреляны были 62 человека. «Боже! Какая это была сцена! Вот чем пришлось обновить свой чин лейтенанта!» – записал Куанье.

(В русской армии и у партизан велено было относиться к пленным испанцам с добром – в знак уважения к борьбе их соотечественников на Пиренеях. Точно так же из числа пленных как людей православных отличали кроатов (хорватов): «привели в Городню кучу нахватанных в плен разнородцев; случившиеся между ними кроаты нашего исповедания остановились и начали креститься на церковь по-нашему; их окружили крестьяне и, поняв из славянского наречия, что они захватом взяты на войну против России, тотчас нанесли им пирогов, а ямщики просили позволения на своих лошадях подвезти их в Тверь», – писал князь Шаховской).

Если кампания продолжалась больше трех месяцев, то такая армия как боевой организм переставала существовать. Кампания в России подтвердила это. Сначала стояла небывалая жара, от чего в первые восемь дней похода Великая Армия из 80 тысяч лошадей потеряла каждую десятую, а за первый месяц пали 22 тысячи лошадей. Но 29 июня жара сменилась страшной бурей, громом и градом: «Было невозможно сдерживать лошадей, пришлось их подвязывать к колесам телег. Я умирал от холода. (…) Утром перед глазами предстало душераздирающее зрелище. В кавалерийском лагере, около нас, земля покрылась трупами не перенесших холода лошадей: в эту ужасную ночь их пало более десяти тысяч. (…) Мы вышли на дорогу. На ней мы находили мертвых солдат, которые не могли вынести чудовищного урагана. Это удручающе действовало на значительное число наших людей», – записал Куанье.

5 сентября (22 августа для русских) утром на траве была изморозь. Солдаты поднимались с ночлега простуженными, с ломотой в костях и болью в почках. Лошадей стало так мало, что в Москве из кавалеристов формировали пешие батальоны. «Эта неудачная операция вконец погубит нашу кавалерию. Самый плохой пехотный полк гораздо лучше исполняет пешую службу, чем четыре полка кавалеристов без лошадей; они вопят, как ослы, что не для того предназначены», – писал в дневнике камердинер Наполеона Кастеллан.

Начав в двадцатых числах июня поход с 600 тысячами человек, Наполеон в августе, через полтора месяца, имел под Смоленском только треть этой армии. До Бородина дошел один из пяти наполеоновских солдат. Если бы Москва была еще на 200–400 километров дальше, наполеоновское нашествие сошло бы на нет само по себе, без сражений. Именно понимание этой нехитрой арифметики лежало в основе стремления Наполеона как можно раньше – пока у него еще есть войска – принудить русских к генеральной баталии.

2

Особенность всех армий того времени состояла в том, что за казенный счет содержались лишь солдаты – офицеры же получали жалованье и потому должны были сами оплачивать свои нужды: покупали на свои деньги лошадей, кормились, обмундировывались.

Небогатым дворянам некоторые полки были просто «не по карману»: Денис Давыдов, начавший службу в лейб-гвардии Гусарском полку, потом перевелся в Ахтырский гусарский, где расходов было меньше. А Надежда Дурова, единственная на всю русскую армию кавалерист-девица, ради экономии перешла из гусар в уланы.

«Мундиры мои, эполеты, приборы были весьма бедны; когда я еще на своей квартире жил, мало в комнате топили; кушанье мое вместе со слугою стоило 25 копеек в сутки; щи хлебал деревянною ложкою, чаю не было, мебель была старая и поломанная, шинель служила покрывалом и халатом, а часто заменяла и дрова», – такой была в 1811 году офицерская жизнь Николая Муравьева, будущего покорителя турецкой крепости Карс, а в 1812 году – 18-летнего прапорщика-квартирмейстера.

Если в мирное время даже небогатый офицер мог как-то жить на жалованье и помощь из дома, то в военное становилось совсем нелегко. «Мы обносились платьем и обувью и не имели достаточно денег, чтобы заново обшиться. Завелись вши. Лошади наши отощали от беспрерывной езды и недостатка в корме…, – так вспоминал об отступлении к Смоленску Николай Муравьев. – У меня открылась цинготная болезнь, но не на деснах, а на ногах. Ноги мои зудели, и я их расчесывал, отчего показались язвы, с коими я отслужил всю кампанию, до обратного занятия нами в конце зимы Вильны». Великий князь Константин Павлович, видя Муравьева и еще нескольких его приятелей «всегда ночующими на дворе у огня и в полной одежде, то есть в прожженных толстых шинелях и худых сапогах, назвал нас в шутку тептярями» (татарами).

Добыча провианта была одной из главных проблем на войне. Воровство процветало везде и у всех. Фаддей Булгарин писал о том, как снабжалась русская армия во время Финской войны 1808–1809 годов: «злейший наш враг был голод. Из Петербурга беспрерывно высылали хлеб, а к войску его доставляли весьма редко. В подводах был совершенный недостаток, а кроме того, партизаны, как я уже говорил, беспрестанно отбивали транспорты по слабости их прикрытия. Хуже партизан были наши провиантские чиновники, как свидетельствует и наш знаменитый военный историк А.И. Михайловский-Данилевский, приводя пример, что в кулях, присылаемых из Петербурга, вместо муки находили мусор! Это совершенная правда. Наказание, которому император Александр подвергнул весь провиантский штат за злоупотребления в кампании 1806 и 1807 годов, лишив его военного мундира, вовсе не подействовало к исправлению провиантских чиновников. Было еще и хуже, чем кули с мусором! Провиантские чиновники рады были, когда шведы отбивали подвижные магазины, потому что тогда они избегали всех проверок, расчетов и отчетов. Только на морском берегу солдаты получали иногда хлеб. Кавалерийские лошади вовсе отвыкли от овса, и даже травы не всегда можно было достать вдоволь. Был также крайний недостаток в обуви и в боевых зарядах. Словом, наша армия была в самом дурном положении во всех отношениях, и все недостатки заменяла храбрость». (Русские солдаты в Финляндии перешли на подножный корм – питались грибами и ягодами).

Чем больше делались армии, тем тяжелее было решить проблему продовольствия. Общепринятая численность армии Наполеона в Русском походе в 600 тысяч человек (гигантская цифра по тем временам – население Москвы было, например, 300 тысяч человек). Но это – только солдаты, офицеры и генералы. А ведь у большинства офицеров были слуги (во французской армии слугу имел даже сублейтенант, младший из офицерского состава), многие брали с собой и семьи (в рассказах о форсировании Березины в декабре 1812 года повторяется один сюжет: француженка, у которой накануне погиб муж-офицер, видя, что ей не спастись, сначала убивает своего ребенка, а ее саму затаптывают стремящиеся к переправе войска). Еще с армией ехали маркитанты (торговцы), кузнецы, конюхи и множество людей тех специальностей, о которых мы в XXI веке и не догадываемся. То, что армия шла несколькими колоннами, кое-как спасало ситуацию. Тяжелее всего пришлось центральным колоннам, шедшим против 1-й и 2-й Западных армий. А вот войска Виктора, Ожеро и Удино, шедших на Петербург, Ренье и Шварценберга, действовавших против Чичагова на территории Белоруссии, Йорка, окопавшегося с корпусом пруссаков под Ригой, до самого декабря 1812 года и не подозревали о бедствиях основных сил Великой Армии.

Только в лагерях или на зимних квартирах государство отвечало за кормление солдат на деле. В походе – только на словах. Как это выглядело, можно понять на примере питания французского солдата: если в лагерях или на зимних квартирах его кормили два раза в день, а в рацион завтрака входило мясо, то в походе вместо завтрака давали кофе и хлеб. Правда, после 1810 года, когда война стала главным предприятием Империи, а солдаты – ее главными рабочими, был регламентирован сухой паек: он состоял из пшеничных сухарей, риса, сухих овощей, фунта мяса и соли. Солдатам полагались литр вина на четверых и литр того, что тогда считалось водкой, – на шестерых. Это и были те «рационы», миллионами заготовленные на пути отступающей Великой Армии – в Смоленске, Вильно, Могилеве, и большей частью погибшие из-за неразберхи и грабежа.

Впрочем, еще на пути к Москве проблемы со снабжением войск были таковы, что по воспоминаниям вюртембергского лейтенанта фон Зукков, «при распределении рационов каждая булка бралась с боем. В этом отношении французы всегда вели себя как малые дети. Здесь было другое поле боя наполеоновских войн…».

Мародеры были во всех армиях, особенно быстро дисциплина падала после поражений. Иван Бутовский, участник кампании 1805 года, описывает, как 3 декабря, уже после Аустерлица, цесаревич Константин застал в одной венгерской деревне русских мародеров. «Бродяги не ожидали такого посещения. На голос Великого князя «Выходи вон, срамцы!» все зашевелилось и начали вылезать с добычею кто в дверь, кто в окно, а некоторые из-под крыш и погребов. Улица была широкая, и приказано строить их там же в шеренги. В присутствии самого Великого Князя огромный Малороссийского полка правофланговый гренадер завяз в дверях и задержал товарищей сзади; на спине у него была клетка, полная живых гусей и кур, по бокам мешки, набитые разной снедью, а на груди висел свежезаколотый дорогой меринос. Константин Павлович спросил его с досадой, но едва удерживаясь от смеха: «Куда ты, жадная душа, набрал столько?» – «На целую артель, Ваше Императорское Высочество!» – отвечал гренадер, выпачканный весь в муке и оглушаемый гусиным и куриным криком». Гренадер в строю мешался другим то бараном, то клеткой, в конце концов цесаревич велел ему идти впереди вместо тамбур-мажора.

Опустошив ранцы и окрестные деревни, солдаты всех армий переходили на конину, да и она в некоторых случаях была деликатесом. Голодать приходилось всем. В 1799 году русские в Швейцарском походе ели коровьи шкуры, по недостатку дров не имея возможности хотя бы их опалить. В дневнике гренадерского капитана Грязева записано: «Мяса было так бедно, что необходимость заставляла употреблять в пищу такие части, на которые в другое время и смотреть было бы отвратительно; даже и самая кожа рогатой скотины не была изъята из употребления; ее нарезывали небольшими кусками, опаливали на огне шерсть, обернувши на шомпол, и таким образом, обжаривая воображением, ели полусырую». (В походах при необходимости вместо соли использовали порох, кашу заправляли свечками, которые тогда делались из сала).

А вот что вспоминал барон Марбо о Прусской кампании 1807 года: «Штаб маршала Ожеро расположился у городских ворот в доме главного садовника герцога (герцог Веймарский находился в рядах прусских войск). Все слуги герцога бежали, поэтому нашему штабу, не нашедшему никакой еды, пришлось ужинать ананасами и сливами из теплиц герцога! Это была слишком легкая еда для людей, которые ничего не ели уже сутки, провели предыдущую ночь на ногах, а весь день в сражении! Но мы были победителями, а это магическое слово дает силы переносить любые лишения».

3

Женщины при армии были и тогда – маркитантки (торговки), офицерские и солдатские жены (при отступлении из Москвы с Великой Армией шли и русские девушки – любовь), проститутки. В Молдавии при Кутузове, например, была «боевая подруга» – молодая женщина, для конспирации переодетая казаком. Об этом «казаке» знали все не только в армии, но и в Петербурге, в том числе и жена Кутузова Екатерина Ильинична.

Такие же обычаи были и у французов. «Массену обычно сопровождала, даже на войне, некая дама X, к которой он был так привязан, что не принял бы даже командование Португальской армией, если бы император не разрешил ему это сопровождение», – вспоминает де Марбо.

Генерала Александра Тучкова 4-го в походах сопровождала жена Маргарита, переодевавшаяся денщиком. В Финляндскую кампанию (зимой 1809 года) она жила в палатке, переправлялась через ледяные реки и снежные заносы. Только в кампанию 1812 года Маргарита Тучкова осталась дома – их сыну не было еще года.

А вот медсестер не было – первые сестры милосердия появились в английской армии только в Крымскую войну 1853 года. Женщин-воинов, амазонок, было совсем немного. В русской армии известна одна – Надежда Дурова. «Гусарская баллада» (пьеса Михаила Светлова, а потом и фильм Эльдара Рязанова) рассказывает историю кавалерист-девицы в облегченном и романтизированном виде. На деле Надежда Дурова сбежала в армию не в 1812 году, а в 1806-м, и вовсе не такой юной – ей было 23 года. Вряд ли она пела перед отъездом песни своим куклам – к тому времени у нее был муж и трехлетний сын. Уже через год ее раскрыли, однако сам император Александр разрешил Дуровой служить в армии, произвел в первый офицерский чин корнета и наградил знаком Военного ордена. Наградил не за так – в сражении под Гутштадтом 24 мая 1807 года Дурова (тогда – рядовой улан Александр Соколов) спасла офицера. Император и окрестил ее: далее она служила под именем Александра Александровича Александрова. Впрочем, тайну знали совсем немногие.

Были «амазонки» и во французских войсках, но там им не приходилось прятаться. Тереза Фигёр, служившая под именем Сан-Жен в драгунах с 1793 по 1815 годы, даже написала воспоминания «Кампании мадемуазель Терезы Фигёр». Мемуары – чистый боевик: драгуна Сан-Жен пытаются женить, он (она?) попадает в плен, его ранят, он убивает, а в конце – хэппи-энд: драгун Сан-Жен выходит замуж за такого же как он (она) наполеоновского ветерана.

У Дуровой история другая: с возрастом она совсем забыла, что она женщина: Пушкин, которому довелось разговаривать с Надеждой Дуровой (он же правил ее мемуары, так что не стоит им слишком доверять), поразился тому, что она говорила: «я пошел», «я поскакал».

4

Одним из «пунктиков» тогдашних королей и генералов большинства воюющих сторон (кроме Наполеона) было единообразие, стремление к тому, чтобы и живые солдаты выглядели так, будто их достали из коробки.

Например, в Павловский гренадерский полк, созданный императором Павлом, набирали под стать ему солдат: невысокого роста, блондинов, обязательно курносых. «Иногда в каком-нибудь взводе павловцев все солдаты выглядели на одно лицо, все похожи, как родные братья, до удивления, до желания суеверно перекреститься: фу, наваждение какое», – писал воспитанник Пажеского корпуса Канкрин.

Требования единообразия распространялись не только на людей: лошадей в кавалерии подбирали по мастям – например, в Кавалергардском полку в 1812 году первый и четвертый эскадроны имели гнедых лошадей, второй – серых, третий – вороных. В английской кавалерии почти полностью погибший при Ватерлоо 2-й драгунский ездил на серых лошадях, за что имел прозвище «Шотландские серые».

Наполеоновские войны были финалом рыцарской эпохи, которая заметна не только в поведении ее участников, но и в деталях обмундирования, особенно у кавалеристов – кирасы, пики, палаши (облегченные мечи). Художники в ту эпоху рисовали мундиры так, чтобы они радовали глаз королей и генералов: яркие краски, высокие султаны и плюмажи. В походе красоты становилось на несколько порядков меньше: солдаты и офицеры лейб-гвардии Измайловского полка высокие черные султаны прятали внутрь кивера, а потом и вовсе, видать, стали выкидывать: когда в Париже царь Александр решил устроить смотр гвардии, султан нашелся только у одного солдата.

Регламентация доходила до смешного: так, Павел Первый однажды на строевом смотру увидел, что мужское достоинство, видимо, по причине утренней эрекции, топорщит солдатские штаны. Казалось – ну и что? Но для Павла и это было, видимо, самоуправство и даже в чем-то якобинство: он издал приказ, согласно которому солдат должен был размещать свое достоинство в левой штанине.

Иногда форма становилась предметом шуток: французы, например, звали англичан «раками» за красные мундиры. Наверняка какие-то прозвища у своих противников получали шотландские полки, выходившие на поле боя в клетчатых юбках (килтах) и под звуки волынок. При этом юбки – это были еще цветочки. Правда, ягодок Европа не увидела: войска Ост-Индской кампании ходили во времена наполеоновских войн в шортах.

О функциональности задумывались, но – слегка, попутно: например, плетеные жесткие шнуры-бранденбуры на гусарских ментиках и доломанах не просто украшение, а дополнительная защита. По тем же соображениям украшались гребнем из конского волоса каски драгун и кирасир – перерубить конский волос почти невозможно.

Кирасирам, которых в русской армии было тогда восемь полков, полагались еще и панцири (кирасы). Однако новые кирасы начали привозить в армию только в апреле 1812 года. Кавалеристы их не любили. «2 июня на разводе я узнал неприятную новость: нам привезли кирасы, – записал поручик Конной гвардии Миркович. – В 12 часов я пошел примерять мои цепи». Пять кирасирских полков без лат дошли от границы до Смоленска. Некоторые полки получили только переднюю часть панциря, отчего главные потери несли при возвращении из атаки.

Впрочем, обыкновение защищать кирасир латами только спереди не было русским недомыслием – в апреле 1809 года в битве при Экмюле австрийские кавалеристы также имели кирасы только на груди. Последствия описывал в своих мемуарах барон Марбо: «…французские кавалеристы были защищены и спереди, и сзади. Не опасаясь ударов сзади, они наносили их австрийцам, раня и убивая множество врагов, неся при этом малые потери. Эта неравная битва длилась несколько минут. Затем число убитых и раненых австрийцев стало таким большим, что, несмотря на свою храбрость, они были вынуждены уступить поле боя. Развернув своих лошадей, чтобы отступать, они еще больше поняли, как плохо не иметь кирасы сзади, – битва превратилась в бойню…».

Форма придумывалась так, чтобы по сочетанию цветов воротника и обшлагов, по знакам и султану на кивере можно было с первого взгляда безошибочно понять, к какому полку принадлежит солдат. Это работало, пока армии были относительно невелики. Однако когда счет перевалил за сотню тысяч, в ход пошли уже оттенки цветов, и путаница стала неизбежной. Так, польские уланы в армии Наполеона были одеты почти так же, как уланы в русской армии, отчего по тем и другим то и дело стреляли свои. В битве при Аустерлице французы ожидали, что вот-вот на поле битвы явятся баварцы, тогдашние союзники Франции, от этого баварцами считали все войска в неизвестной форме.

(Что уж говорить о потомках! В фильме «Гусарская баллада» Ржевский говорит переодетой в гусарского корнета Шурочке Азаровой: «Мундир на вас, я вижу, Павлоградский!», хотя волею костюмера картины Шурочка одета в мундир Сумского гусарского полка).

Во время Отечественной войны некоторые русские богачи на свои деньги создали полки. Форму в этом случае придумывал тот, кто платил. «Мой казацкий мундир Мамоновского полка был неизвестен в армии. На голове был большой кивер с высоким султаном, обтянутый медвежьим мехом (подобные шапки имели французские гвардейцы – прим. С.Т.), – вспоминал поэт Петр Вяземский. – Ко мне подъехал незнакомый офицер и сказал, что кивер мой может сыграть со мной плохую шутку. «Сейчас, – продолжал он, – остановил я летевшего на вас казака, который говорил мне: «Посмотрите, ваше благородие, куда врезался проклятый француз!». Вяземский после этого стал носить фуражку.

Когда в 1813–1814 годы против Наполеона вышла на поле боя вся Европа, вопрос, как отличить своих от чужих, стал особенно актуальным. Решили просто: солдаты и офицеры антинаполеоновской коалиции имели на левой руке белую повязку (Стендаль, описывая вступление союзников в Париж 30 марта 1814 года в книге «Жизнь Наполеона», говорит: «В десятом часу человек двадцать государей и владетельных князей во главе своих войск вступили в город через ворота Сен-Дени. Все союзные солдаты … носили белые повязки на левой руке. Парижане решили, что это эмблема Бурбонов, и тотчас же почувствовали себя роялистами»).

Солдаты как могли приспосабливали свое снаряжение к походной жизни: например, пехотинцы в киверах носили чайные принадлежности (чайничек для заварки, сладости, стаканчик). Жозеф Берта, герой книги Эмиля Эркмана и Александра Шатриана «Новобранец 1813 года», рассказывает: «У меня по уставу в кивере были сложены щетка, гребенка и носовой платок».

Некоторые детали формы за особые подвиги объявлялись коллективной наградой.

В сражении под Фридландом 2 июня 1807 года Павловский гренадерский полк при общем отступлении оставался на своих позициях и одиннадцать раз ходил на французов в штыки. Шеф полка генерал-майор Мазовский оставался во главе павловцев, несмотря на два ранения. Когда, обессилев, он не смог сидеть на лошади, то приказал нести его в атаку на руках со словами: «Друзья, неприятель усиливается, умрем или победим!». В этой атаке Мазовский получил смертельное ранение. Последними его словами были: «Друзья, не робейте…».

За геройское поведение Александр Первый повелел оставить в полку каски-гренадерки «навсегда в том виде, в каком сошел он с места сражения, хотя б некоторые из них были повреждены. Да пребудут оне всегдашним памятником отменной его храбрости». 13 ноября 1809 года было приказано вычеканить на касках имена их хозяев «для сохранения навсегда памяти сих заслуженных воинов».

Правда, вскоре после Отечественной войны царь сам нарушил свой указ – для единообразия павловцам предписано было носить кивера, как всем. Но случай помог вернуть старые шапки полку. Однажды проходя по Зимнему дворцу, Александр Первый спросил стоящего на часах гренадера Павловского полка Леонтия Тропина: «Что, покойней ли новые кивера шапок?» «Так точно, Ваше Величество, покойней, – отвечал солдат. – Да только в старых шапках неприятель нас знал и боялся, а к киверам еще придется приучать его». Ответ так понравился императору, что он тотчас же велел вернуть полку его старые шапки. Леонтий Тропин же получил унтер-офицерский чин, 100 рублей и право первым приветствовать царя при появлении его перед строем. С тех пор гренадерки остались в полку действительно навсегда. Их «знали и боялись» турки в 1828–1829 и в 1878 годах, поляки в 1831 и 1864, венгры в 1848 году. Во всех сражениях Павловский полк был среди первых, что подтверждают и награды. За войну с польскими мятежниками в 1831 году павловцам даны права старой гвардии. За отличие в войне с турками в 1878 году гренадерские шапки украсила андреевская звезда и знак с надписью «За Горный Дубняк 12 октября 1878 года».

28 октября 1812 года Псковский драгунский полк в бою у деревни Ляхово разбил полк французских латников. В качестве трофея драгуны забрали себе французские кирасы. Император Александр повелел с тех пор считать Псковский полк кирасирским и оставил за ним право носить взятые с бою кирасы навсегда. Однако за них как за почетный боевой трофей была многолетняя тяжба между Псковским и Каргопольским драгунскими полками: каргопольцы говорили, что это они в бою под Красным «раздели» латников, и требовали кирасы вернуть. Были и другие мнения: говорили, будто псковские драгуны вовсе не взяли доспехи с боя, а нашли брошенными на дороге. В конце XIX века все решилось само собой: в 1863 году кирасы сдали на хранение в киевский арсенал, а в восьмидесятые годы, когда всю кавалерию преобразовали в драгунскую, трофейные кирасы пошли в переплавку. В 1912 году историки полка поднимали вопрос о возвращении ему хотя бы внешне формы славных предков. Однако потом началась Первая мировая и целый ряд других событий, в свете которых дискуссия о псковских кирасах сошла на нет…

Коллективными были не только награды, но и наказания. В Новгородском мушкетерском полку, который под Аустерлицем бежал на глазах у Александра I, офицерам было запрещено носить темляки на шпагах, солдатам – тесаки, офицеров не производили в чины и не увольняли, а солдатам добавили еще по 5 лет службы. До своего прощения в 1810 году полк не имел знамен. (Да и прощение ли это было – полк переименовали в 43-й егерский). Томский мушкетерский полк, героически сражавшийся в Бородинском бою, тем не менее не получил за это никаких наград – в том же бою попал в плен генерал Лихачев, шеф полка, а это было серьезным проступком: «Не спасли шефа».

А вот 12-й английский уланский полк, солдаты которого разграбили в Испании женский монастырь и изнасиловали монашек, был наказан Веллингтоном практически на века: в течение 100 лет полку надлежало каждый вечер в 10 часов выстраиваться под ружье, солдаты молились и пели гимны. (Это кроме того, что непосредственных виновников расстреляли сразу). Наказание перестало действовать только в августе 1912 года.

5

В атаку в те времена ходили в полный рост, сомкнутыми колоннами. Кланяться пулям считалось позорным делом. В бою под Островно корпус Остерман-Толстого нес огромные потери от артиллерийского огня.

Однако на вопрос, не переместить ли войска, Остерман отчеканил: «Стоять и умирать». Сам он, как подчеркивают историки, стоя под таким же огнем, ел из фуражки черешню.

Соображения для этого «Стоять и умирать» могли быть разные. Некоторые командиры полагали, что если позволить солдату нагнуться, то он скоро и ляжет, а потом его уже не поднять. «Для вразумления» дрогнувших частей командиры нередко прямо под огнем устраивали строевые учения – солдаты выполняли строевые приемы, перестраивались, осыпаемые градом картечи и ружейных пуль. В романе Загоскина «Рославлев» описан как раз такой эпизод:

«Три ядра, одно за другим, прогудели над головами солдат; четвертое попало в самую средину каре.

– Не прибавляй шагу! – закричал Зарядьев. – Примкни! Передний фас, равняйся!.. В ногу!.. Заболтали!.. Вот я вас… Стой!

Каре остановилось; еще несколько ядер выхватило человек пять из заднего фрунта, который приметным образом начал колебаться.

– Не шевелиться! – закричал громовым голосом Зарядьев, – а не то два часа продержу под ядрами. Унтер-офицеры, на линию! Вперед – равняйся! Стой!.. Тихим шагом – марш!

– Послушай, Зарядьев! – сказал вполголоса Рославлев, – ты, конечно, хочешь показать свою неустрашимость: это хорошо; но заставлять идти в ногу, выравнивать фрунт, делать почти ученье под выстрелами неприятельской батареи!.. Я не назову это фанфаронством, потому что ты не фанфарон; но, воля твоя, это такой бесчеловечный педантизм…

– Эх, братец! Убирайся к черту со своими французскими словами! Я знаю, что делаю. То-то, любезный, ты еще молоденек! Когда солдат думает о том, чтоб идти в ногу да равняться, так не думает о неприятельских ядрах.

– Положим, что так; но для чего вести их тихим шагом?

– А ты бы, чай, повел скорым? Нет, душенька! От скорого шагу до беготни недалеко; а как побегут да нагрянет конница, так тогда уже поздно будет командовать…».

При этом нужно помнить, что и сам командир находился здесь же, под этим же страшным огнем. И эта запредельная и по нынешним меркам бессмысленная храбрость была обычным делом в те времена.

Резервы ждали своей очереди, стоя в полный рост. Это страшное время коротали как могли. Будущий декабрист Сергей Трубецкой, полковник лейб-гвардии Семеновского полка, в бою под Лютценом ради шутки подошел сзади к известному полковому трусу штабс-капитану Боку и бросил ему в спину ком земли. Бок с перепугу упал.

Офицеры-новички щегольства ради иногда норовили пнуть долетавшие до резервов ядра. Порой это дорого обходилось: даже на издыхании ядро не теряло своей силы и могло оторвать ногу. Но игра со смертью была обычным делом во всех армиях тех лет. Особо иронические формы это приняло в английской армии, воевавшей в Испании: британские офицеры ходили в атаку с зонтиком и сигарой. Погибали они так часто, что Веллингтон в конце концов запретил это щегольство своим приказом.

Капитан Франц Моргенштайн из 2-го вестфальского линейного полка 8-го корпуса описал следующий эпизод, относящийся к Бородинской битве. Когда рота Моргенштайна стояла под обстрелом в резерве без движения, к нему подошел фельдфебель, опытный профессиональный солдат, воевавший в армиях Гессен-Касселя, Пруссии и Австрии. Со своеобразным солдатским юмором он посоветовал Моргенштайну приказать солдатам высунуть языки, рискнув предположить, что почти у всех они совершенно белые – согласно проверенной примете, это безошибочно означало сильный страх. Действительно, языки всех солдат были белыми, как и их собственная униформа (у вестфальцев были белые мундиры). Язык же фельдфебеля был ярко-красным, «как лобстер». Сам же Моргенштайн на предложение фельдфебеля показать свой собственный язык отделался шуткой.

Вахмистр французского кирасирского полка Тирион вспоминал, как долгие часы на Бородинском поле он с товарищами ждал сигнала к атаке: «Неподвижно стоя перед русскими, мы отлично видели, как орудия заряжались теми снарядами, которые должны были лететь в нашу сторону, и как производилась наводка орудий наводчиками; требовалось известное хладнокровие, чтобы оставаться в этом неподвижном состоянии. К счастью, вследствие ли взволнованного состояния прислуги или плохой стрельбы или по причине близости расстояния, но только картечь перелетала наши головы в нераскрытых еще жестянках, не успев рассыпаться и рассеяться своим безобразным веером».

Скорострельность ружей и пушек уже тогда была нешуточная, однако рассыпному строю и тактике индивидуального бойца, которые могли бы снизить потери, учили в русской армии только егерей (у них и перевязи амуниции были черные – все же не так видно, как белые пехотные ремни). Впрочем, при Бородине, Лейпциге и при Ватерлоо пехота уже устраивала «засады»: солдаты залегали в пшенице, а потом, внезапно поднявшись, расстреливали противника в упор.

Полевые укрепления представляли собой земляные валы разной формы. Флеши или люнеты были открыты сзади, редут (редан) был замкнутой постройкой. Вход в редут (горжа) по правилам должен был быть укреплен особо. Оттого при Бородине прорыв конницы Огюста Коленкура в редут Раевского через горжу, произведенный после трех часов дня, когда у Наполеона кончилась пехота, с самого начала представлялся делом отчаянным. Колючая проволока еще не была изобретена, поэтому перед фортификациями устраивали «засеки» и «палисады» (заборы из заостренных бревен, обращенных в сторону атакующего) и «волчьи ямы» (замаскированные ветками ямы с заостренным колом на дне). Правда, «волчьи ямы» уже после одной-двух атак забились мертвецами и ранеными вровень с землей.

Укрепления в те времена предназначались для артиллерии, ценившейся высоко – потеря орудия приравнивалась к потере знамени. Поэтому обычно артиллеристы уезжали с позиций при первой серьезной угрозе и большого урона противнику не наносили. Эти и другие правила, а также относительное несовершенство ружей и пушек позволяли солдатам служить десятилетиями, почти ежегодно бывая в боях.

Однако перед Бородинским сражением русская артиллерия получила приказ своего начальника генерала Кутайсова: «Подтвердите от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем господам офицерам, что только отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий». Такой же приказ Кутайсов издавал перед Прейсиш-Эйлауской битвой.

Картечный заряд представлял собой жестяную банку с пулями, которых в зависимости от калибра орудия могло быть от 60 до 150. В русских артиллерийских ротах было по 12 орудий, скорость стрельбы в критической ситуации составляла 4 выстрела в минуту (!). Неудивительно, что каждый пушечный залп выкашивал целые ряды в плотных французских колоннах (по регламенту, солдаты должны были чувствовать локоть друг друга). При этом еще и двигались колонны по полю боя довольно неспешно – 76 шагов в минуту. Это требовалось для того, чтобы не разорвать строй, но делало пехоту отличной мишенью.

Однако и артиллеристы становились людьми обреченными. Орудийная прислуга оружия, кроме тесаков, не имела. Когда пехота или конница захватывали батарею, артиллеристы отбивались банниками и прочим подручным инструментом.

В одну из таких переделок при Бородине попал генерал Василий Костенецкий (начальник артиллерии 6-го пехотного корпуса) – «грозного вида, сильный и храбрый как лев», которого цесаревич Константин за силу и рост прозвал «Василий Великий». Костенецкий вскочил на пушку и начал крушить французских кирасир банником. Чудом на этот раз артиллеристам удалось отбиться. Костенецкий потом написал царю рапорт – просил банники делать полностью из металла, а то в рукопашной ломаются. Царь ответил: «Банники из железа сделать можно. Но где сыскать Костенецких?».

Ожесточенность Бородинского боя была чрезвычайная. На панораме Рубо «Бородинская битва» изображен русский кирасир, врубившийся в массу саксонских латников. Считается, что сюжетом для Рубо была геройская гибель штаб-ротмистра Кавалергардского полка Павла Римского-Корсакова. «Необычайного роста и силы», он, вломившись в неприятельский строй, снес палашом нескольких противников, будучи окружен, отказался сдаться и был застрелен французами.

Александр Щербинин, которому в 1812 году был 21 год, записал в воспоминаниях: «Я прошел весь ряд генеральных сражений 1812, 1813 и 1814 годов и могу определенно сказать, что все те сражения соотносятся к Бородинскому как маневры к войне». Еще бы: на поле было больше тысячи пушек и больше 200 тысяч солдат с ружьями (умелый солдат успевал сделать четыре выстрела в минуту). Адъютант Багратиона Сергей Маевский записал: «Багратион послал меня к Раевскому посмотреть, что у него делается. Раевский взвел меня на высоту батареи. Сто орудий засыпали ее чугуном. Раевский с торжествующей миной сказал: «Скажи князю – вот что у нас делается!».

На другой стороне поля маршал Мюрат, Неаполитанский король, увидев отступающий отряд, спросил у его командира, что происходит? «Под таким огнем нельзя оставаться! – ответил офицер. «Ну так я-то здесь остаюсь!» – вскипел Мюрат. «Да, это так, – ответил офицер и скомандовал, – солдаты, возвращаемся: дадим себя убивать!».

Потери полков, как русских, так и французских, в критических местах Бородинского поля были огромны. Из 4 тысяч 100 человек 30-го линейного полка, ворвавшегося на батарею Раевского около полудня, в живых остались только 257 солдат и 11 офицеров. А из 563 солдат и офицеров Астраханского кирасирского полка, участвовавшего в кавалерийских сражениях, развернувшихся на Бородинском после 14 часов, когда обе стороны исчерпали пехотные резервы, в строю остались всего 95 человек (из них 40 были представлены к наградам).

Брандт, один из офицеров Великой Армии, записал: «Редут и его окрестности представляли собою зрелище, превосходившее по ужасу все, что только можно было вообразить. Подходы, рвы, внутренняя часть укреплений – все это исчезло под искусственным холмом из мертвых и умирающих, средняя высота которого равнялась шести-восьми человекам, наваленным друг на друга. Перед моими глазами так и встает лицо одного штабного офицера, человека средних лет, лежавшего поперек русской гаубицы с огромной зияющей раной на голове. При мне уносили генерала Огюста де Коленкура; смертельно раненный, он был обернут в кирасирский плащ, весь покрытый огромными красными пятнами. Тут лежали вперемешку пехотинцы и кирасиры, в белых и синих мундирах, саксонцы, вестфальцы, поляки. Среди последних я узнал друга, эскадронного командира Яблонского, красавца Яблонского, как его звали в Варшаве!».

Обер-шталмейстер императора Арман Коленкур описывал, как Наполеон, объезжая по окончании битвы Бородинское поле, наткнулся возле батареи Раевского на кучку солдат с четырьмя или пятью офицерами. «Присоединитесь к вашему полку!» – приказал император. «Он здесь», – отвечал офицер, показывая на валы и рвы редута, на шеренги мертвецов.

Обычно после битвы на полях «прибирались» похоронные команды: мертвецов сжигали, предварительно соорудив из них гигантские «поленницы». Однако «прибрать», например, на поле Бородина французам было недосуг, а крестьяне разоренных деревень Бородино, Семеновское и Горки, разбрелись. Тысячи мертвецов оставались лежать здесь до самой весны 1813 года. Голых, полусгнивших, объеденных лесным зверьем, их сжигали на огромных кострах. При этом есть рассказы о раненых, которые сумели прожить на Бородинском поле до поздней осени – переползая от мертвеца к мертвецу, они искали в сумках и ранцах хоть какую-то еду.

6

Надо полагать, французов Россия ошарашила уже тем, что война здесь велась иногда оружием каменного века: башкиры, например, были вооружены луками и часто осыпали стрелами французов.

Стойкие под пулями, от этой экзотики наполеоновские воины приходили в ужас. Генрих Росс, врач в вюртембергской кавалерии, записал о бое под Инковым (8 августа 1812 года): «Здесь мы в первый раз подверглись обстрелу стрелами, которые летят и свищут в воздухе как пули. Одному польскому офицеру стрела попала в бедро, у другого она застрял в платье; мы потом долгое время возили их с собой на память».

На Бородинском поле неприятеля встретили ратники Московского ополчения.

«Неприятель намерен обходить – и вдруг высокий лес ожил и завыл бурею. Семь тысяч русских бород высыпало из засады. С страшным криком, с самодельными пиками, с домашними топорами они кидаются в неприятеля, как в чащу леса, и рубят людей, как дрова…», – писал очевидец. (Правда, скорее всего преувеличил – известно лишь об участии 500 ополченцев в атаке на левом фланге русской позиции).

А вот казаков французы видели и прежде и потому относились к ним снисходительно: «Более шумное, нежели опасное войско,» – записал после Бородина граф Сегюр. Однако именно составленные из казаков партизанские отряды растащили потом французскую армию на атомы.

Во Вторую мировую армии вступали с винтовками, а выходили с автоматами; въехали на велосипедах, а выехали на тяжелых танках. Прогресс вооружений был вызван тем, что с самого начала войны людские ресурсы были задействованы в общем-то полностью, приходилось искать преимущества в другом. У Наполеона картина была обратной: его эпоха закончилась с теми же ружьями и пушками, с какими начиналась. Основным оружием Наполеона и его противников была человеческая масса. Этот «вид вооружений» был ему понятен, его Наполеон по мере сил холил, лелеял и развивал. Пока в Европе были люди, Наполеон не нуждался в прогрессе вооружений.

Известно, что американец Роберт Фултон в 1800 году предлагал Наполеону проект подводной лодки. Но Наполеон не разглядел в субмарине скрытый потенциал: лодка могла находиться под водой всего лишь 20 минут, а этого, указал Наполеон, слишком мало для выполнения каких-нибудь задач.

(В России идея подводной лодки появилась еще во времена Петра I. Крепостной крестьянин Ефим Никонов при поддержке царя построил «потаенное судно», деревянную подводную лодку, способную к реальному подводному плаванию. После смерти царя в 1725 году «потаенное судно» было упрятано «от вражьих глаз» в глухой сарай, где истлело).

В 1803 году Фултон испытал в Париже пароход: судно двигалось со скоростью 5 километров в час, что можно было считать успехом – ведь это был, говоря нынешним языком, прототип. Но Наполеон и у парохода не увидел будущего. Пишут, будто он первым делом спросил Фултона, когда может быть построен большой пароход с пушками, а услышав, что на это понадобится несколько лет, сразу охладел к идее парового флота в целом. (Первый боевой пароход Фултон заложил в Америке в 1814 году, это был 44-пушечный «Фултон Первый»).

Наполеону нужно было то, что могло действовать прямо сейчас, – а это были привычные кремневые ружья, стрелявшие ядрами пушки, а главное – люди, люди, много людей. Впрочем, в такой точке зрения Наполеон был не одинок: когда в 1804 году Фултон переехал в Англию, там от его подводной лодки тоже никто не пришел в восторг. Но здесь причины могли быть другими: англичане и без того были хозяевами на морях. Интересно, что на земле, где они, видимо, чувствовали себя не так уверенно, англичане, не имевшие в своем распоряжении людских ресурсов всей Европы, от технических новинок не отказывались.

Например, 8 ноября 1806 года они испытали на французах «ракеты Конгрива» – реактивные снаряды. Выпустив с кораблей по французскому городу Булонь 200 ракет за полчаса, англичане сожгли город практически дотла. Впечатление от таких обстрелов было ужасающим. В 1807 году англичане, чтобы «предостеречь» Данию от перехода на сторону Франции, выпустили по Копенгагену несколько десятков тысяч ракет. Датская столица была обращена в пепел, а датчане до конца франко-английского противостояния боялись англичан больше, чем Наполеона.

Полковник Вильям Конгрив изобрел свое оружие под впечатлением рассказов о «ракетных войсках» индусов. В конце XVIII века англичанам в Индии не раз приходилось попадать под «ракетный обстрел». Индусская ракета представляла собой заряд в железном корпусе. Наводили ее при помощи трехметровой бамбуковой жерди (вернее было бы сказать – «придавали направление»). Дальность полета составляла полтора-два с половиной километра. Точности особой не было, но при тогдашнем сомкнутом построении войск урон противнику наносился большой. Надо учитывать и психологический эффект: человек того времени просто голову терял, когда на него с неба со свистом и грохотом валились куски пламени, а ведь в ракетах была еще и картечь! В битве при Лейпциге, при осаде Данцига и в некоторых других случаях они приносили эффект, деморализуя противника. Однако немало было случаев, когда ракеты Конгрива не оправдывали ожиданий: иногда их сносило с курса чересчур сильным ветром, а в 1810 году при обстреле Кадиса в Португалии и вовсе «сдувало» на своих. «Сильный ветер отбросил две из них (ракеты) назад на наших зевак, причинив тем весьма немалый вред», – писал очевидец. При Ватерлоо ракеты падали в сырую траву, что почти сводило на нет их смертоносный эффект. Неудивительно, что англичане то и дело предпочитали ракетам обычные чугунные пушки.

(Ракетными войсками пытались обзавестись все воюющие государства Европы. Методика была такая же, как полтора века спустя при «разработке» ядерной программы – одни изобретают, а все остальные пытаются у них украсть или скопировать. В результате ракетчики появились в армиях Австрии, Германии, Голландии, а русские в 1834 году даже построили первую ракетную подводную лодку! Александр Сергеевич Пушкин мог быть зрителем первого подводного ракетного старта – и это без всяких шуток: пуски ракет с лодки производились на реке Неве под Санкт-Петербургом. Правда, лодка была на веслах и поэтому имела скорость полкилометра в час. Наверное, из-за этого Николай Первый подводную лодку не оценил (это был, видимо, единственный раз, когда царь мыслил по-наполеоновски) и денег на ее совершенствование не дал).

А вот воздухоплавательные войска не зародились даже в таком виде. Хотя движения в этом направлении были: в мае 1812 года в Вильно к императору Александру I от московского генерал-губернатора Федора Ростопчина доставлен был 37-летний немец Франц Леппих, бравшийся построить боевой аэростат с восемью пушками. Проект императору понравился – возможно, главным образом из-за того, что до этого от боевых аэростатов будто бы отказался Наполеон. Леппиху дали денег, была создана специальная группа фельдъегерей, снабжавших Леппиха материалами (например, особой сталью) и рабочей силой (квалифицированные кадры вывозили из Австрии), а заодно обеспечивавших секретность работ. Деньги Леппиху возил сам начальник корпуса фельдъегерей подполковник Николай Касторский. Александр поначалу верил в Леппиха, тем более верил и Ростопчин, писавший о «секретном оружии», которое вот-вот нанесет противнику чудовищный удар примерно так же, как в апреле 1945 года Гитлер. Но Леппих все не мог сделать шар, который мог поднять хотя бы две маленьких пушки, не говоря уж о восьми. К тому же шары не летели против ветра. Чем ближе Наполеон был к Москве, тем сильнее менялось настроение Ростопчина. В конце концов он распорядился аэростатные работы свернуть. На 130 телегах Леппих эвакуировался в Нижний Новгород, однако уже в дороге ему было приказано повернуть в Санкт-Петербург. Расположившись в Ораниенбауме, Леппих еще какое-то время продолжал работы – до полной потери к нему интереса и, соответственно, денег.

7

Выпивка была одной из немногочисленных радостей армейской жизни. Но надо помнить, что 40-градусная водка изобретена еще не была.

Солдатам в русской армии выдавали «винную порцию» – чарку (150 граммов) изготовленного из ржи «хлебного вина» крепостью немногим более 20 градусов. Это и называлось тогда водкой. (Впрочем, русские желудки выдерживали и напитки покрепче: при взятии в 1794 году войсками Суворова Праги (предместья Варшавы) несколько солдат в аптеке нашли бутыль спирта и тут же ее «уговорили». Один из солдат оказался немец – выпив, он сразу же упал замертво. Узнав об этом казусе, Суворов сказал фразу, оставшуюся в веках: «Что русскому хорошо, то немцу смерть»).

Дворяне и чиновники пили вино, которым умельцы то и дело напивались допьяна: брали количеством – неспроста в романах фигурируют «дюжины шампанского». Кстати, шампанское из-за плохой очистки было тогда низкого качества и пить его надо было только очень холодным. Немудрено, что согревшись в желудке, оно резко ударяло в голову.

Еще дурманили себя «жженкой» – этот напиток составлялся из шампанского, рома и белого вина. В эту смесь надлежало добавить большое количество сахару, ананас. Затем жженка кипятилась (!), а после выливалась в чашу. Поверх нее для пущей эстетики на скрещенных саблях укладывали кусок сахара, который, поливая ромом, поджигали. Жженка должна была при розливе гореть, для чего в нее постоянно подливали все тот же ром. Учитывая, что ром и тогда был не меньше 40 градусов, напиток, надо полагать, получался термоядерный. Ром в те времена, кроме крепости, был привлекателен своей легендой, согласно которой его изобрели пираты (по терминологии тех дней – флибустьеры) на островах Барбадос. Первое время ром так и называли «барбадосская вода». В ходу был еще и пунш: все тот же нагретый или вскипяченый ром с сахаром, соком фруктов и пряностями. При употреблении пунш также поджигали.

Последствия пунша были разные. В 1807 году, «напуншевавшись», попал в плен к французам русский генерал барон Корф. Ехидный Ермолов описывал происшествие в красках:

«Четыре полка егерей под командой генерал-майора Корфа, расположенные в Петерсвальде, страшным образом лишились своего начальника. Он занимал лучший в селении дом священника, принялся за пунш, обыкновенное свое упражнение, и не позаботился о безопасной страже. Гусарского офицера, присланного для разъезда, удержал у себя. Несколько человек вольтижеров, выбранных французами, в темную ночь вошли через сад в дом, провожаемые хозяином, и схватили генерала. Сделался в селении шум, бросились полки к оружию, произошла ничтожная перестрелка, и неприятель удалился с добычею. Наполеон не упустил представить в бюллетене выигранное сражение и взятого в плен корпусного генерала, а дабы придать более важности победе, превознесены высокие качества и даже геройство барона Корфа. Но усомниться можно, чтобы до другого дня могли знать французы, кого они в руках имели, ибо у господина генерала язык не обращался. Я в состоянии думать, что если бы было темно, то барон Корф не был бы почтен за генерала в том виде, в каком он находился, и нам не случилось бы познавать достойным своего генерала из иностранных газет».

(В сентябре 1812 году под Тарутино в сходной ситуации едва не попал в плен Милорадович).

При Аустерлице начальник левого крыла союзной армии граф Буксгевден, по свидетельству его подчиненного, генерала Ланжерона, был изрядно нетрезв: «Его лицо было малинового цвета (по причине опьянения), и было такое впечатление, что он не понимает, что происходит вокруг. Я сообщил ему то, что произошло в Працене – нас обошли, мы окружены врагом. Он мне грубо ответил: «Генерал, вы везде видите врагов!». Тогда я ему малопочтительно ответил: «А вы уже в таком состоянии, что не видите их нигде!..».

Первое, что превращало армию в толпу, был именно алкоголь. Иван Бутовский, служивший в кампанию 1805 года портупей-прапорщиком, описывал первые дни после Аустерлица так: «При отступлении к границам Венгрии 21 и 22 ноября (3 и 4 декабря – прим. С.Т.) многие наши солдаты разбрелись по сторонам, пользуясь изобилием виноградных вин, предались пьянству, не могли следовать за армией и полусонные были схвачены французами. Так и только так увеличилось у неприятеля число пленных, на поле сражения кроме злополучной колонны Пржибышевского французам не удавалось брать русских в плен».

В Испании в 1808 году при наступлении Наполеона на английскую армию Мура был случай, когда англичанам пришлось оставить в деревне Бембибр тысячу напившихся солдат, большую часть из которых вырезали подошедшие французские кавалеристы. В 1812 году при выходе русских из Москвы многие солдаты перепились (торговцы раздавали вино, «чтобы не досталось французу») и валялись по улицам. Количество их было так велико, что Милорадович, командовавший арьергардом, выговорил у французов дополнительное время на эвакуацию города. Но и после этого допившихся до полного беспамятства русских солдат были сотни – французы, у которых водка уже давно кончилась, воровали у спящих русских фляжки.

Первым пьяницей русской армии был атаман Платов. (Денис Давыдов уверял, что когда Ростопчин представлял Карамзина Платову, атаман, подливая в чашку свою значительную долю рому, сказал: «Очень рад познакомиться; я всегда любил сочинителей, потому что они все пьяницы»).

Лечить от этого пристрастия тогда не умели, да и что ты скажешь начальнику всех донских казаков? В 1812 году князь Багратион, заинтересованный в том, чтобы Платов был трезвым – ведь его казаки составляли арьергард багратионовской армии – казалось, нашел средство: Платову хотелось стать графом, а Багратион сказал, что не видать атаману графского достоинства, пока он не бросит пить. Платов, и правда, на некоторое время «завязал», но потом все же сорвался. На беду, было это в самый день Бородина. Когда Кутузов приказал направить казаков во французский тыл, Платов беспробудно спал в обозе. Казаки были отбиты одним полком и вернулись в общем-то ни с чем. Кутузов, видимо, рассчитывавший на больший результат, в наказание оставил Платова и Уварова без наград за Бородино – единственных из генералов русской армии.

В октябре 1812 года Платов все же получил свой титул. По вступлении русских в Европу нашелся ему и достойный собутыльник – фельдмаршал Блюхер. Вино, любимое атаманом и приятное для его собутыльника, было «Цимлянское» – вряд ли оно тогда было особой крепости, но и им полководцы ухитрялись накачаться до упора. Русско-прусское возлияние происходило так: сидят атаман и фельдмаршал и молча тянут вино. Обычно Блюхер на каком-то стакане «отключался» и его увозили адъютанты, а Платов сокрушался: «Люблю Блюхера! Славный, приятный он человек. Одно в нем плохо: не выдерживает!». При этом Платов не знал немецкого, а Блюхер – русского. На вопрос адъютанта Смирного, как же они общаются, Платов отвечал: «Как будто здесь нужны разговоры. Я и без них знаю его душу. Он потому и приятен мне, что сердечный человек…».

Чаще всего злоупотребления спиртным всемирно-исторического значения не имели. Но бывали случаи, когда алкоголь поворачивал штурвал истории – то слегка, то круто.

В битве при Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 года русская атака захлебнулась в буквальном смысле – наши солдаты нашли бочки с вином. Ермолов писал об этом так: «До одиннадцати утра дрались мы с умеренной потерею, но по дороге нашедши разбросанные бочки с вином (…) невозможно было удержать людей, которых усталость и довольно сильный холод наиболее располагали к вину, и в самое короткое время четыре из егерских полков до того сделались пьяны, что не было средств соблюсти ни малейшего порядка. Они останавливались толпами там, где не надобно было, шли вперед, когда нужно отступить поспешнее». Кто знает, может именно этих егерей не хватило нам во время атаки на командный пункт Наполеона?

Одной из самых больших удач для русских в 1812 году было то, что Багратион со своей небольшой (в 40 тысяч человек) армией в последней декаде июня сумел избежать окружения и соединился с армией Барклая-де-Толли. Маневр удался главным образом благодаря тому, что Вестфальский король Жером, посланный Наполеоном на перехват Багратиона, провел в Гродно больше времени, чем мог себе позволить. В некоторых книжках пишут, что Жером в это время не скучал: вино лилось рекой и, надо полагать, изрядно отвлекало Жерома от военных забот, прежде всего отправки войск к Несвижу. В результате Багратион вышел на Несвиж и через Бобруйск, Могилев ушел на соединение с Барклаем. Наполеон был так разозлен этой удачей русских, что, пишет Богданович, лишил Жерома самостоятельного командования, подчинив его маршалу Даву. В ответ Жером обиделся и 4 июля уехал в свою вестфальскую столицу Кассель.

Через совсем небольшое время был нашим от выпивки и еще один плюс: французы могли бы войти в Смоленск прежде русских, если бы не русский генерал принц Карл Мекленбургский, который, пишет Ермолов, «накануне, проведя вечер с приятелями, был пьян, проспался на другой день очень поздно, и тогда только мог дать приказ о выступлении дивизии». Из-за этого корпус Раевского, чья очередь была за дивизией принца, опоздал с выходом из города на три часа и в результате 15 августа, когда французы пошли на город, оказался от него сравнительно недалеко и успел вернуться.

Свой «герой» был и у Наполеона: кавалерийский генерал Эдмэ-Николя Фито, герой Ваграма, кавалер ордена Железной короны, 14 декабря 1810 года покончил с собой, находясь в состоянии белой горячки. Кто чудился ему? Черти или неприятельские кирасиры?

Интересно, что именно алкоголь подвел черту под эпохой: граф де Монтолон небольшими порциями подсыпал мышьяк в вино, доставлявшееся специально для императора на остров Святой Елены из виноградников поместья Большая Констанция неподалеку от Кейптауна. Пишут, что для Наполеона закупалось вино из винограда сорта александрийский мускат – с отголосками лимона и меда (в Европе это вино называли «горшок меда»). Эти отголоски и топили вкус мышьяка…

Часть II

Глобализация войны

1

Наполеон изменил мир потому, что он изменил войну. До него война была, как бы удивительно это ни звучало, делом благодушным. Армии предпочитали теснить друг друга, маневрируя, сходясь в генеральных сражениях только если их совсем нельзя было избежать. Был в этом и экономический резон: армии были профессиональные, и терять опытных бойцов не хотел никто.

Самым кровопролитным сражением XVIII века считается битва при Мальплаке (война за Испанское наследство, 1701–1714), состоявшаяся 11 сентября 1709 года: 117 тысяч англичан, австрийцев и голландцев весь день атаковали 90 тысяч французов, которые в конце концов отступили. Союзники потеряли при этом до 30 тысяч человек, французы – 14 тысяч. В наполеоновские времена обе армии потеряли бы как минимум треть своего состава. Шесть европейских держав, участвовавших в Семилетней войне (1756–1763), которую Уинстон Черчилль называл «настоящей Первой мировой», действуя кроме Европы, в Индии, Южной Америке, в Канаде и на Филиппинах, потеряли убитыми 600 тысяч человек на всех – а это потери Наполеона только в одном Русском походе.

Сражение при Вальми (20 сентября 1792 года), провозглашенное как первая победа Французской Республики, состояло в основном из артиллерийской перестрелки и маневрирования и закончилось из-за недостатка боеприпасов в армии Карла Брауншвейгского.

Эпоху наполеоновских войн открывали армии, которые в ее финале едва сошли бы за корпуса. Армия Суворова в Итальянском и Швейцарском походах составляла всего 25 тысяч человек. Сам Наполеон завоевал Италию, имея 40 тысяч солдат.

Но он же и покончил с временами, когда воевали «не числом, а уменьем». Он первым глобализовал войну – на свою беду. С 1805 года счет в армиях велся на сотни тысяч. Под ружье ставились целые народы. В вассальных Франции государствах от армии бегали тысячи молодых людей. Впрочем, не стоит преувеличивать энтузиазм и в самой Франции: так как при Наполеоне в армию призывали только холостяков, то к концу Империи женаты были все кто мог – нередкими стали браки, в которых невеста на 20–25 лет была старше жениха.

Наполеон довел войну до предела управляемости, а потом и перешагнул этот предел. Под Тулоном у него было 18 тысяч человек. В Битве при пирамидах – 21 тысяча, в битве при Маренго (1800 год) – 23 тысячи. Все изменил 1805 год: союзники собрали громадные войска (350 тысяч человек) для борьбы с Наполеоном, но и у него было в Булонском лагере для высадки в Англию собрано 250 тысяч солдат. С этого момента начались «битвы гигантов». В сражении при Ваграме 5 июля 1809 года Макдональд сформировал против австрийского центра ударную колонну в 45 тысяч человек при 104 орудиях. Когда-то Наполеон с такой же по численности армией завоевал Италию. А тут австрийцы едва не разгромили колонну Макдональда за несколько часов.

Гигантские сражения на больших полях сделали бесполезным гений императора. Это было безыскусное массовое убийство. В битве при Прейсиш-Эйлау (8 февраля 1807 года) к 12 часам дня противники обменялись ударами, каждый из которых, будь армии поменьше, мог решить судьбу сражения: сначала 70 русских пушек в упор расстреляли 18 тысяч солдат корпуса Ожеро. Затем наша пехота бросилась в атаку и прорезала французские линии до самого командного пункта Наполеона. Наполеон, видя надвигающихся русских, сказал Мюрату: «И ты позволишь этим людям сожрать нас?!». Мюрат во главе 10 тысяч кавалеристов прорвал русский фронт и смерчем пронесся по тылам – но и это ни к чему не привело, битва прекратилась лишь с наступлением темноты. Под Лейпцигом 18 октября 1813 года на поле было около 450 тысяч бойцов.

Неудивительно, что после окончания наполеоновской эпохи армии еще долго, почти до начала ХХ века, оставались небольшими (в Гражданскую войну Севера и Юга у генерала Шермана при его «марше к морю» было 70 тысяч человек. В русско-турецкую войну 1877–1878 годов военные действия велись отрядами по 20–30 тысяч бойцов).

Возможно ли эффективно управлять массами войск в сотни тысяч человек в бою, а тем более на марше, имея средством коммуникации адъютантов, передвигающихся на лошадях? Скорости были невелики: в 1809 году французский офицер Фердинанд Бастон де Ларибуазьер, чтобы сообщить императрице о победе при Ваграме, проехал 1502 километра за три дня и две ночи со средней скоростью 14 километров в час – в два раза быстрее пешехода, но при этом он всегда имел свежих лошадей. Адъютант, посланный Даву к императору 22 апреля 1809 года, проехал туда и обратно 170 километров за 19 часов – на одной лошади со средней скоростью 8 километров в час. Лошади и русских, и французов в Бородинском бою наверняка были изнурены многодневным походом, недоеданием. Так что по полю, имевшему по фронту 8 километров, они передвигались лишь ненамного быстрее пешехода. При том, что ставка Наполеона была от передовой линии правого фланга в трех километрах – на Шевардинском редуте. В такой ситуации любой доклад устаревает, а любой приказ – запаздывает. В конце битвы Бельяр приехал к Наполеону с докладом о том, что русские обозы уходят по Старой Смоленской дороге и достаточно просто показаться, чтобы отступление стало бегством. Бельяр просил гвардию. Наполеон отослал его назад – удостовериться. Потом – еще раз, после чего Бельяр доложил, что направление уже прикрыто русской пехотой.

(В книге Эдит Саундерс «Сто дней Наполеона» о кануне битве при Ватерлоо сказано: «В этой знаменитой кампании рассылка срочных сообщений производилась обеими сторонами со скоростью улитки»).

У Наполеона было средство, частично спасавшее ситуацию: адъютантами у него были не поручики и капитаны, а генералы, имевшие очень широкие полномочия. Барон Марбо, описывая бой при Ландсхуте в апреле 1809 года, вспоминает: «Император непременно хотел взять Ландсхут (…). Войска готовились к новой атаке, когда Наполеон, увидев своего адъютанта генерала Мутона, прибывшего, чтобы представить отчет о выполненном утром поручении, бросил ему: «Вы очень кстати! Возглавьте эти колонны и возьмите город». Мутон встал впереди штурмующей колонны, атаковал и взял Ландсхут, после чего «спокойно отправился к императору доложить о порученном ему утром задании». (При этом оба держались так, будто никакого Ландсхута и не было. Правда, потом Наполеон подарил Мутону картину, изображавшую, как генерал ведет войска на штурм города).

При Бородине адъютант императора генерал Рапп руководил атаками на Багратионовы флеши, привлекая к этому именем императора все попадавшиеся ему на глаза войска. В результате к 12 часам против флешей было сосредоточено около 40 тысяч французов, которые смяли остатки армии Багратиона.

Однако при этой системе на поле боя оказывалось слишком много хозяев. Зачастую главные схватки разгорались вовсе не за тот объект, который Наполеон рассматривал как стратегический. По иронии судьбы, именно эта система, приносившая немало побед, в конечном счете отчасти и погубила Наполеона: в сражении при Ватерлоо принц Жером превратил атаку замка Угумон, задуманную как отвлекающий маневр, в целое сражение, в которое оказались вовлечены три французских дивизии, наверняка пригодившиеся бы Наполеону на других участках боя.

2

Наполеон изменил характер войны и, как следствие, ее результат. Даже Семилетняя война не встряхнула Европу так, как сделал это Наполеон уже при первом своем появлении – в Италии.

Европа в конце XVIII – начале XIX веков была переполнена разными владетельными особами – королями, князьями, принцами и герцогами. При всей мизерности их государств, это были монархические династии, некоторые даже древние. С появлением в Европе Наполеона все они вынуждены были задать себе ужасающий вопрос: «Быть или не быть?». Прежде им было не привыкать к поражениям. При некоторой работе над собой они притерпелись бы и к Наполеону, к его пинкам и затрещинам, смогли бы утирать кровавые сопли десятилетиями. Однако раньше они после проигранной войны спокойно возвращались в свои дворцы. Но в 1806 году, после заключения Пресбургского мира, декретом Наполеона было объявлено «династия Бурбонов в Неаполе перестала царствовать», а в ноябре 1807 года газета «Монитор» объявила о низложении португальского короля: «Браганцский дом перестал царствовать».

«Все владетельные особы второстепенных государств испугались этого самоуправства и столь наглого попрания народного права – и эта формула Наполеона: La maison de Bourbon (или de Bragance) a cessee de regner – страшно звенела у всех в ушах. Ужели престолы будут раздаваться и отниматься приказами по воле диктатора?» – писал об этом Фаддей Булгарин.

В 1808 году Наполеон вынудил отречься от престола испанских Бурбонов, посадив на их трон своего брата Жозефа. У династий помельче – князей, герцогов, курфюрстов – Наполеон отбирал их владения и вовсе без газетных объявлений. (Некоторых, правда, и повышал – так саксонского курфюрста сделал королем). Это было совсем не по правилам. Короли, императоры, герцоги, князья и курфюрсты смирились бы с императором Наполеоном Первым только если бы он перестал переворачивать их мир как котлету. Вместо этого Наполеон с унизительной легкостью жонглировал судьбой людей, которые к унижениям не привыкли. Он не тратил время на реверансы, не подслащивал пилюли; даже когда он давал, монархи чувствовали себя униженными.

Вряд ли мы сможем представить себе ужас, с которым читали новости прусский король Фридрих Вильгельм III, русский царь Александр I, а тем более австрийский император Франц Габсбург, фактически «разжалованный» Наполеоном больше других: до 1806 года он был Император созданной еще в 962 году Священной Римской империи германской нации. Но Наполеон отнял у Франца 16 германских княжеств, из которых под своим протекторатом создал Рейнский союз. Францу пришлось стать просто императором Австро-Венгрии. В 1808 году к Рейнскому союзу присоединились еще 23 немецких государства, теперь он состоял из четырех королевств, пяти великих герцогств, тринадцати герцогств, семнадцати княжеств, а также независимых ганзейских городов Гамбург, Любек и Бремен. Последним к Рейнскому союзу присоединился князь Ангальт-Дессау, получив за это титул герцога. В 1809 году по слухам «Монитор» должен был выйти с заголовком «Династия Гогенцолернов в Австрии перестала царствовать». Наполеон будто бы даже хотел разделить империю на Австрию, Венгрию и другие территории – венгерскую корону он предлагал князю Эстерхази (запросто, как чашку чая), но тот отказался. Однако что-то сдержало Наполеона – возможно, он просто решил, что еще не время: с кем же ему тогда в следующий раз воевать?

Каково австрийскому императору было смотреть на то, как Наполеон отрезает от его земли кусок за куском? Наверняка он примерял на себя шкуру изгнанников (португальский король бежал в Бразилию, Людовика XVIII русский царь с трудом терпел в Митаве) – к этой участи готовился тогда любой европейский монарх. А расстрелянный в марте 1804 года герцог Энгиенский, тенью являвшийся в дворовые гостиные, напоминал, что изгнание – это еще не самое страшное.

При этом Наполеон еще и до неприличия обесценил королевский титул, раздавая его своим братьям и маршалам или отбирая, будто погремушку. Как-то французский генерал Себастиани в присутствии Кутузова «после долгого хвастовства, фанфаронства и исчисления монархов, покорных воле Наполеона, переменя речь, разговорился о Платове и вдруг, оборотясь к Кутузову, спросил его: «Что такое казачий атаман?». «Это что-то похожее на вашего Вестфальского короля», – отвечал Кутузов. Себастиани закусил губы».

Была в этом еще одна сторона. Наполеон изменил систему «мер и весов». На его фоне все вдруг оказались карликами – и не только современники, но и те, кого, казалось, сама История уже признала гигантами. Прусского короля Фридриха прозвали в 1745 году Великим за то, что он после пяти лет боев отвоевал-таки у австрийцев Силезию – при Наполеоне такой масштаб свершений мог вызвать только улыбку.

Россия, со времен Петра и Екатерины привыкшая к роли европейской няньки с розгами, вдруг оказалась в одном гареме с Австрией, Пруссией, Португалией. Правда, Наполеон относился к России нежнее, чем к другим – как султан к любимой наложнице. Позволил, например, в 1808 году в уплату за присоединение к континентальной блокаде захватить Финляндию – так проституткам дарят дорогие подарки. В то же время французы забрали у русских остров Корфу, захваченный еще Ушаковым в 1799 году. Получая такие оплеухи от союзников, не приходится удивляться оплеухам от противника (после Тильзита Англия объявила России войну, которая в 1812 году кончилась срочным подписанием мира): в 1808 году англичане принудили сдаться находившуюся в Лиссабоне со времен французского владычества эскадру Сенявина. (Впрочем, условия соглашения были более чем льготные:

русские возвращались на родину с флагами, имуществом и без всяких обязательств. Другое дело, что эскадру потом с помощью разных дипломатических уловок надолго задержали в Англии – русские экипажи прибыли в Россию только в сентябре 1809 года). Правда, в бой с англичанами русские вступили только раз: в июне 1810 года русский 14-пушечный катер под командой лейтенанта Невельского в Финском заливе четыре часа отбивался от 50-пушечного английского фрегата. Невельскому и его израненной команде все же пришлось сдаться.

(После заключения мира между Россией и Англией в 1812 году англичане вернули все вооружение русских кораблей и оплатили их стоимость. Тарле по этому поводу пишет: «В 1812 и 1813 годах за Россией очень и очень приходилось ухаживать! Ведь Наполеона без России одолеть решительно никто не мог – и в Лондоне это знали очень хорошо». К тому же англичане очень боялись, что русские, изгнав Наполеона из своих границ, остановятся на Немане).

3

В Европе у Наполеона был только один постоянный и последовательный враг – Англия. Сегодня, наверное, трудно понять истоки этой вражды: какое дело живущим на острове англичанам, владеющим Империей, разбросанной в Америке, Австралии и Индии, до Франции да и до Европы в целом?

Если видеть в Европе рынок сбыта колониальных товаров, то в этом случае как раз резоннее не воевать, а торговать, как и завещал англичанам Адам Смит – а для этого дела годятся все – и Конвент, и Директория, и Первый консул.

Однако в прежние времена англичане не считали континент отрезанным ломтем: во время Столетней войны (1337–1453) они владели почти половиной Франции, с 1420 года английский монарх носил титул «король Франции». Да и для английских королей XVIII века родиной был именно материк, а не остров. После Акта о престолонаследии 1701 года английский трон оказался недоступен для всех католиков, находившихся в родстве со Стюартами. Единственным «чистым» оказался германский род Вельфов, курфюрстов Ганновера. Вельфы заняли английский трон в 1714 году в лице короля Георга I. И ему, и его сыну, занявшему трон в 1727 году под именем Георга II, пришлось осваивать английский язык как иностранный. Только для Георга III язык его подданных был и родным.

Англичане чувствовали себя особыми людьми в том мире: они были подданными громадной могущественной империи. Европа вряд ли внушала им уважение.

Испанская империя с конца XVII века теряла территории и силу, Португалия была зависима от Англии, привычные для нас Италия и Германия как единые государства тогда не существовали вовсе. В эпоху наполеоновских войн Великобритания была едва ли не единственной великой державой. (России претендовать на это звание мешает заигрывание с Францией в 1805 и полный союз с нею в 1809 годах).

Уже тогда у англичан был «habeas corpus», гарантировавший каждому личную свободу и прежде всего ограждавший человека от произвола властей. (В России такого документа в общем-то нет и поныне, а у англичан «habeas corpus act» действует с 1679 года и приостанавливался в последний раз лишь в 1818 году. Почувствуйте разницу!). Хотя были и у Англии девятнадцатого века «скелеты в шкафу». В 1798 году в Ирландии вспыхнул мятеж, который Уильям Питт жестоко подавил. Католики были ущемлены в политических правах, и протестантскому большинству это было очень даже по душе.

Англичане в общем-то могли считать себя отцами Французской революции: у англичан был Карл I, у французов – Людовик XVI, у англичан – Кромвель, у французов – Наполеон, который, впрочем, пошел дальше Кромвеля. Британцам, у которых освобождение крестьян произошло в XV веке, французские порядки при короле должны были казаться дремучими. У англичан все кончилось парламентом и ограничением монархии – отчего же не закончить этим и Франции?

Обе нации то и дело обменивались «любезностями». Например, Людовик XIV помогал претендовавшему на английский престол Якову III из династии Стюартов и деньгами, и солдатами. Англичане отквитались в Семилетнюю войну (1756–1763), по итогам которой Франция потеряла Канаду, Восточную Луизиану и большинство своих колоний в Индии. В общем-то, Семилетняя война покончила с Францией как с колониальной державой.

Неудивительно, что в 1778 году французы вмешались в Войну за независимость Северо-Американских штатов на стороне повстанцев. В 1781 году французский флот отрезал британские войска от метрополии, а франко-американские войска под командой Лафайета 19 октября разбили ослабленных британцев под Йорктауном, предрешив этим исход войны. Была ли Французская революция оплачена английскими деньгами? Тогдашний английский премьер-министр Питт будто бы смотрел на революцию «с полной симпатией» – но не потому ли, что извечный противник тонул в хаосе?

Формальным поводом для объявления Англией войны стал захват французами Бельгии. Однако повод к войне – всегда одно, а ее причины – другое. Кроме вполне понятного желания реванша у англичан, как считал Робеспьер еще в 1793 году, мог быть и прагматический расчет – пользуясь ослаблением Франции, снова превратить свое влияние на континенте в присутствие.

В период своего могущества Наполеон говорил, что он всюду создает Англии врагов, как когда-то царь Митридат создавал их римлянам. Аналогия была сомнительная – разгромленный римлянами Митридат, согласно легенде, бросился со скалы в море (на территории, кстати, нынешней Керчи). Так и Наполеон, думая, что создает врагов Англии, на самом деле создавал их только себе. Унижение королей он сделал унижением народов – из-за этого и проиграл.

4

Наполеоновская «глобализация войны» состоит не только в увеличении численности армии, но и в попытке воздействовать на противника с самых разных сторон, а главное – самыми разными способами.

В общем-то, метод был не нов: в 1805 году противники Наполеона задумали целую операцию – в Померании для захвата Ганновера и разгрома французов в Голландии высадился корпус П.А. Толстого, русские и английские отряды должны были высадиться в Южной Италии, чтобы поддержать 40-тысячное войско неаполитанского короля. Русские готовили три армии. Всего у союзников по разным углам Европы было тогда около 500 тысяч солдат.

Однако Наполеон вывел все это на новый уровень, раздвинул масштаб до пределов мира (к тому же иногда война, как тесто, разливалась по планете сама по себе). На английские деньги создавались одна за другой антифранцузские, а потом – антинаполеоновские коалиции. Понимая, что Англия воюет не штыками, а деньгами, Наполеон делал все, чтобы ее разорить. Он поджигал Британскую империю на разных континентах, надеясь, что когда-нибудь она не сможет потушить пожар. Сначала был Египет. Продолжением этой тактики стал поход в Индию и усиление Северо-Американских штатов, которые по замыслу Наполеона должны были отвлечь на себя часть британских сил.

Сначала Наполеон рассчитывал развернуть в Северной Америке полномасштабную войну против англичан. Французской базой должен был стать остров Гаити, в 1795 году перешедший во владение Франции. Когда в 1794 году Конвент провозгласил отмену рабства, черные гаитяне, до тех пор воевавшие на стороне Испании, перешли к французам, и к 1798 году на Гаити не было ни испанских, ни английских войск. Однако лидер чернокожих Туссен-Лувертюр очень скоро пересмотрел свое отношение к французам: они желали видеть в нем вассала, а Лувертюр полагал, что он и его страна достойны большего. Он вел себя на Гаити, как Наполеон вел себя в Италии: затеял, не советуясь с французскими комиссарами, переговоры с Британией и САШ, воевал с мулатами, которыми предводительствовал Андре Риго, и с испанцами, удерживавшими часть острова до 1800 года. В 1801 году Лувертюр провел выборы и провозгласил себя генерал-губернатором. Власть Французской республики он признавал, но без энтузиазма. Письма Наполеону начинал так: «от первого среди чёрных первому среди белых». Интересно было бы посмотреть, как Наполеон это читал: все же до того как стать «первым среди черных», Туссен-Лувертюр был кучер.

Наполеону, видимо, было не до дипломатических реверансов перед черномазым рабом: в 1802 году он послал на остров экспедицию генерала Леклерка, который поначалу разбил гаитянские войска. Но солдаты Туссен-Лувертюра открыли партизанскую войну против французов, которых к тому же выкашивала желтая лихорадка. По этой причине французский гарнизон на Гаити даже несмотря на постоянный подвоз подкреплений не превышал 15 тысяч человек. 1 ноября 1803 года часть французов сдалась гаитянскому генералу Дессалину, провозгласившему независимость Сан-Доминго (еще одно название Гаити). На востоке острова французы держались до 1808 года, пользуясь симпатиями испанской части населения, от которых, правда, не осталось и следа после того, как Наполеон вторгся в Испанию. 10 ноября 1808 года французы были разбиты испано-английскими войсками, а 7 июля 1809 года они окончательно капитулировали. На этом, в общем-то, борьба Наполеона с Англией в Америке и закончилась.

Напоследок Наполеон, следуя поговорке «враг нашего врага – наш друг», продал Северо-Американским штатам принадлежавшую Франции громадную территорию (миллион квадратных миль) на американском континенте, усилив тем самым этого заокеанского противника Британии. Создав врагу «очаг напряженности», Франция получила 15 миллионов долларов – по 15 долларов за квадратную милю. В благодарность американский флот при случае ловил английские корабли, а 1812 году Северо-Американские штаты почти одновременно с вторжением Наполеона в Россию начали боевые действия против англичан.

Поводом стали английские указы 1808 года, на основании которых корабли всех нейтральных стран, следующих в порты стран, участвующих в континентальной системе, должны были предварительно заходить в британские порты. Добровольно этого делать никто не желал, так что англичане загоняли всех силой. Корабли обыскивали, моряков арестовывали. В 1809 году американцы приняли «акт о необщении», согласно которому отказывались от торговли с Европой вообще, но очень скоро поняли, что еще неизвестно, кого они этим наказывают сильнее. Тогда Америка провозгласила, что если одна воюющая сторона отменит ограничения, то Штаты прекратят торговлю с другой.

Англичане замешкались, а вот Наполеон успел: он заверил американцев, что отменит документы, ограничивающие торговлю, и предложил выполнить взятые обязательства – прекратить торговлю с Британией.

В 1811 году САШ прекратили всякие торговые отношения с Великобританией и ее колониями. Это был серьезный удар: за год английский экспорт сократился на треть. В январе 1812 года американцы конфисковали все находившиеся в их портах английские корабли. Англичане уже были готовы к уступкам, но тут премьер-министр Персиваль был убит, принц-регент занялся интригами, чтобы наполнить новый кабинет своими сторонниками, и к тому времени, когда у Англии появился новый кабинет министров, конфликт с Америкой оказался уже необратим. 18 июня тогдашний президент Америки Медисон объявил Англии войну Это произошло практически одновременно с вторжением французов в Россию.

Почему Наполеон не дождался, чем кончится англоамериканский политический кризис? Согласованию действий мешали и расстояния – известия с континента на континент шли два с половиной месяца. Возможно, несмотря на высокий градус кипения, он не думал, что дело все-таки дойдет до объявления войны. К тому же ведь и Великая Армия была собрана и разогрета – что было делать с ней? Даже если бы Наполеон узнал о решении американцев воевать еще до начала русского похода, он бы вряд ли его отложил: исходя из собственного опыта, император не воспринимал всерьез американскую армию и флот. Если французы не справились с англичанами на море и имеют с ними огромные проблемы на суше, то что получится у Америки, чей флот на тот момент состоял из нескольких фрегатов и сторожевых шлюпов, а армия была плохо обучена и еще хуже вооружена?

На суше в 1812 году американцы, и правда, не достигли успеха. А вот на море они неожиданно дважды разгромили «хозяйку морей». В 1813 году американцы и англичане с переменным успехом воевали в Канаде, но Наполеону было уже не до того. К тому же оказалось, американцы не могли отвлечь на себя хоть сколько-нибудь значительные силы англичан: военные действия в англо-американской войне велись «армиями» по 3–5 тысяч человек. Рейд на Вашингтон в 1814 году был осуществлен английским генералом Россом с четырьмя тысячами человек. Война эта не слишком обременяла Англию и, видимо, поэтому не вызывала у Наполеона ни интереса, ни сочувствия.

5

Индия представлялась Наполеону ахиллесовой пятой Англии еще с тех пор, как он был Бонапартом. Индия (в те времена это была громадная территория непосредственно Индии и нынешнего Пакистана) состояла тогда из множества более или менее самостоятельных княжеств, принявших власть империи Великих Моголов.

Разобщение было не только политическим – сами индусы были разделены еще и на касты. С 1600 года на полуострове Индостан работала Ост-Индская компания, которую Наполеон рассматривал как основу экономической стабильности Англии и именно поэтому хотел разрушить. Было в этом и некоторое желание реванша: французы и англичане боролись за Индию еще в середине XVIII века. Поначалу влияние на полуострове французов было велико, но потом под контроль англичан попала громадная территория со столицами Бомбей, Мадрас и Калькутта, а у французов по итогам Семилетней войны к концу XVIII века оставался лишь кусок земли в 500 с небольшим квадратных километров с центром в городе Пондишери. В 1793 году англичане захватили и эту малость и не вернули даже после Амьенского мира.

На переломе веков очень кстати для Наполеона поругался с англичанами русский император Павел Первый. По широте души (а также от обиды на захват Наполеоном Мальты и разгон ордена Иоанна Иерусалимского) он принял участие в первой антифранцузской коалиции. Русские атаковали Французскую республику с трех сторон: в Голландии, в Швейцарии и в Италии. Армия под командой Суворова при поддержке эскадры Ушакова очистила Италию от французов и готовилась уже через Ниццу вторгнуться в саму Францию. Наполеон в этот момент был в Египте, а все остальные французские генералы для Суворова, как показали битвы при Треббии и Нови, проблемой не были.

Однако тут австрийцы попросили императора Павла, чтобы Суворов сначала «зачистил» от французов Швейцарию, для чего ему надо было соединиться с русской армией Римского-Корсакова и с австрийскими корпусами Елачича, Линкена и Готце. Суворов пошел на соединение, но французский генерал Массена не стал ждать – сначала он разогнал австрийцев, а потом разгромил в Цюрихе оставшегося без всякой поддержки Римского-Корсакова. Суворов получил известия об этом уже на пути в Швейцарию. Его 25-тысячная армия спаслась от разгрома, лишь перейдя через Альпы по перевалу Паникс.

Узнав все подробности, Павел Первый на союзников осерчал и в октябре 1799 года разорвал отношения с Англией (отдельным оскорблением было то, что Нельсон, отбив Мальту у французов, не вернул ее рыцарям ордена Иоанна Иерусалимского, гроссмейстером которого являлся в то время русский царь). Тут же подоспел Наполеон: он предложил Павлу устроить военную экспедицию в Индию, чтобы наказать англичан.

По плану Наполеона, русский корпус должен был выступить из Астрахани, переправиться через Каспийское море и высадиться в персидском городе Астрабаде (с 1930 года – Горган, город в Иране). От Франции в Индию должен был пойти 30-тысячный корпус Моро (так Наполеон к тому же избавлялся от своего конкурента в славе и народных симпатиях), которому надлежало спуститься до устья Дуная, переправиться в Таганрог, а затем двигаться через Царицын (ныне Волгоград) до Астрабада. Пехотные корпуса должны были иметь по 45–50 тысяч человек. Также в Индию должны были идти казаки Донского войска, которое для этого похода мобилизовали полностью, «поголовно», даже с больными (последние такие мобилизации были на Дону в 1737 и 1741 годах, при угрозе нашествия татар), получилось 510 офицеров, 20 947 казаков в конных полках, 500 артиллеристов и 500 калмыков. Люди эти составили 41 конный полк.

Надо знать, что проникновение русских в Индию было к тому времени ничтожным – разве что купец Афанасий Никитин написал о ней книжку «Хождение за три моря» (да и она была утеряна – Карамзин нашел ее рукописи и опубликовал только в 1821 году), да еще в 1795 году музыкант Герасим Лебедев основал в Калькутте театр для индийцев. (Лебедев прожил 12 лет в Индии, изучил санскрит, бенгали и хиндустани и переложил на разговорный бенгальский язык две английские пьесы, перенеся действие в Индию и сделав героями бенгальцев). Да что Индия – в Петербурге не было даже сколько-нибудь достоверных карт Средней Азии. Однако такие вещи в те времена никого не останавливали – ведь и карты Севера России были малодостоверны (да и сам Север России состоял тогда из Вологодской, Олонецкой, Архангельской и отчасти Новгородской губерний – места, где нынче Воркута и Норильск, еще не были даже исследованы. Только в 1878–1879 гг. шведско-русская экспедиция под командой Адольфа Норденшельда на пароходе «Вега» прошла по Северному морскому пути от Белого моря до Берингова пролива. Это – к вопросу о том, насколько люди наполеоновской эпохи знали окружающий мир). В общем-то, при основательной подготовке похода можно было найти проводников хотя бы из числа индийский купцов, торговавших в Астрахани. Однако на это требовалось время, да и вполне вероятно в Петербурге никто при индийских купцов не знал, а про казаков решили – «И так дойдут!».

Приказ о выступлении казаков в Индию дан был Павлом Первым 12 января 1801 года. Текст его по нынешним временам изумительный: «Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих шведов и датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают». И где же? «Заведения их в Индии самое лучшее для сего»… (Надо думать, на этом месте читающие впадали в ступор и не верили своим глазам – Индия? Как Индия?? Зачем Индия?). «Подите (…) с артиллериею через Бухару и Хиви на реку Индус (…) Приготовьте все к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить или осмотреть дороги». И в конце: «все богатство Индии будет вам за сию экспедицию наградою».

Об Индии Павел писал Донскому атаману Василию Орлову коротко: «Индия, куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговли, приобретенные или деньгами, или оружием. Вам надо все это разорить, угнетенных владельцев освободить и землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан. Торг ее обратить к нам».

Вторжение готовилось в спешке и практически на собственные средства казаков: им велено было необходимые на это деньги взять в виде займов, которые будут возвращены «из добычи той экспедиции».

Несмотря на явную неподготовленность акции, 27 и 28 февраля 1801 года донские казаки выступили в поход. Дороги оказались занесены снегом, в котором едва брели лошади. В степи, само собой, негде было добыть дрова, деревни попадались редко, да и не было тогда таких деревень, где могли бы обогреться больше 20 тысяч человек. Потом начался март, а с ним – оттепель. Степь обратилась в болото, каждая балка сделалась топкой рекой. Когда подошли к Волге, лед на ней уже вздулся, лошади проваливались и их вытаскивали из воды с неимоверным трудом. Провианта не было ни для людей, ни для лошадей. Лошади околевали. У казаков началась цинга.

На счастье, 23 марта, когда казаки прошли 1564 версты, догнал их царский курьер. Тут только узнали они, что у России новый государь – Александр Первый – и он повелел донцам возвращаться домой. Пишут, что атаман Орлов, выйдя к казакам, сказал: «Жалует вас, ребята, Бог и государь родительскими домами!». О Павле, надо полагать, донцы не плакали.

6

Могла ли русско-французская экспедиция в Индию закончиться успехом, вытеснением англичан, разрушением Ост-Индской компании? В этом есть большие сомнения.

До Индии надо было еще дойти. Французам при этом надо было переправиться через Черное море, а нашим – через Каспийское. На Черном море был русский флот, вполне достаточный, чтобы перевезти армию в 35–40 тысяч человек. А вот переправить 70 тысяч человек через Каспий было просто не на чем. В конце XVIII века там была русская флотилия, но после смерти Екатерины Великой наши войска из Персии были отозваны, а русский порт в Баку за ненадобностью упразднили.

А ведь нужно было до Астрабада доставить еще и грузы, прежде всего – продовольствие. При этом по плану, составленному Наполеоном, реквизиций следовало избегать – чтобы не восстановить против себя население (позже, при походе в Россию, Наполеону было уже не до таких нежностей, а зря). Значит, продовольствие и самые разные расходные материалы (от подков и гвоздей до дров) нужно было тащить с собой. 100-тысячная русско-французская армия должна была иметь припасов на полтора-два месяца пути. Каких размеров должен был быть ее обоз, даже трудно представить. При всем этом вряд ли до Индии удалось бы довести хотя бы половину этого войска. Необходимость оставлять гарнизоны в покоренных городах (Павел Первый, например, приказал казакам «попутно», чтобы не досталась китайцам, завоевать Бухару), болезни, беглые и отсталые солдаты, которые были у всех и всегда, должны были изрядно выкосить ряды.

Нынешний человек, воспитанный на национально-освободительных идеях, предполагает, что приход в Индию русских и французов должен был получить поддержку «угнетаемого англичанами населения»: в идеале индусы должны были, завидев наших казаков, поднять против англичан восстание. Однако если задуматься: чем же лучше могли быть для индусов русские и французы?

Присутствию англичан на полуострове было к тому времени уже 200 лет, при этом собственно английской армии в Индии и не было – были «войска Ост-Индской компании», состоявшие в большинстве своем из разных народов Индостана. В 1757 году, когда англичане победили поддержанного французами набоба (наместника) Бенгалии в битве при Плесси, в армии Ост-Индской компании было две трети индийцев. Англичане выступали с армиями одних князей против других, получая все большее могущество, но при этом формально оставаясь гостями, а не хозяевами – в этом своеобразие английского покорения Индии. К тому же с 1740 года англичане помогали Великим моголам отражать вторжения на Индостан афганцев и персов. Добавить к этому почти мистическое уважение, которое тогдашний индиец питал к «белому сахибу» – и становится ясно, что вряд ли кто-то в Индии рассматривал англичан как угнетателей (да тогда и слова такого в общем-то не было и никто не осмысливал мир с этих позиций – это марксистская находка). В 1799 году, когда Наполеон шел по Египту, генерал-губернатор Восточно-индийской компании в Калькутте Ричард Уэллслей предлагал руководству компании (не королю, не парламенту, а именно компании) «рассмотреть вопрос о том, чтобы направить из Индии экспедицию через Красное море, чтобы отразить возможный удар со стороны Средиземноморья». Причем Уэллслей собирался идти навстречу Наполеону с сипаями, будучи вполне уверен в их верности. Поход состоялся, сипаи прибыли в Каир в 1801 году.

Впрочем, среди самих англичан были и скептики. Один из английских политиков той эпохи говорил так: «Предположим, что 30 тыс. русских придут к нашим границам в сопровождении конницы персидской и афганской, не говоря уже ничего о миллионах наших подданных, которые непременно к ним присоединятся, что мы проиграем одно или два больших сражения и отступим на Канпур, между тем как русские будут двигаться всё вперёд, что недостаток казны заставит нас задержать несколько недель жалование у войска… не вероятно ли в высшей степени, что большинство сипаев поспешит стать под их знамёна?».

Эта точка зрения имеет несколько уязвимых мест: ведь и большое сражение русским и французам надо было еще выиграть, да и сипаям, если бы они переметнулись, необходимо было бы чем-то платить, а денег на экспедицию, как мы помним, никто не дал. Если же разрешить сипаям жить грабежом, то очень скоро англичане показались бы индийцам ангелами в сравнении с новыми оккупантами. Словом, вероятнее всего индийские джунгли поглотили бы наших казаков бесследно.

Интересно, что идея вторжения в Индию грела Наполеона еще долго: в 1804 году он хотел отправить 30-тысячный корпус в Индию из Бреста на кораблях эскадры адмирала Гантома. Однако в то же время он готовился к вторжению в Англию через Ла-Манш – пришлось делать выбор. В 1808 году, заключив с Россией мир в Тильзите, Наполеон предложил Александру еще один план покорения Индии союзным русско-французским корпусом. Как раз и отношения России и Англии осложнились из-за присоединения России к континентальной блокаде. Однако и тогда планы не переросли в реальность.

7

Раз за разом стремясь победить Англию в Европе, неужели Наполеон не понимал не только всю бесполезность этих побед для ситуации в целом, но и то, что когда-нибудь он не сможет победить?

Англию мог поразить только удар в самое сердце. Опыт десанта на английскую территорию у французов был: в декабре 1796 года республиканская Франция предприняла Ирландскую экспедицию, рассчитывая, видимо, на то, что самый мятежный регион Англии воспримет появление французов с радостью. В Ирландии к тому времени в надежде на французскую поддержку поднял восстание создатель патриотического движения «Объединенные ирландцы» Уолф Тон. Французы собрали больше 30 линейных кораблей и фрегатов и еще полтора десятка кораблей помельче. На них было более 14 тысяч солдат – французов и ирландских инсургентов. (Интересно, что начальником штаба Ирландской экспедиции был генерал Эмманюэль Груши). Французские корабли, хотя и с приключениями, но добрались до ирландского берега, разве что высадиться по причине крайне скверной погоды не смогли.

Эта попытка доказывала, что в принципе британский берег достижим. Талейран писал, что командование Ирландской экспедицией будто бы собирались поручить Бонапарту. Может, это и не так, но в любом случае Бонапарт о ней знал и ее неудача могла пугать генерала даже после того, как он стал императором: при всем его гении над морской стихией он власти не имел.

При этом Наполеон имел опыт Египта, где после гибели флота он оказался отрезан от Франции и все его последующие походы и победы были уже чистый спорт – занятно, но бессмысленно. Наверняка император опасался повторения этой истории и в случае высадки на Британские острова. Для обеспечения ее успеха английский флот следовало низвести до ничтожного состояния, а Наполеон не мог не понимать, что делать это и некому, и нечем.

В 1801 году адмирал Гантом указывал на «ужасное состояние, до которого доведены матросы, не получающие содержания в течение пятнадцати месяцев, голые или едва прикрытые рубищем, голодные, упавшие духом, одним словом, совсем приниженные под бременем глубочайшей и унизительнейшей нищеты». Неудивительно, что матросы на французских боевых кораблях умирали десятками. Потом снабжение удалось наладить, но боевые качества от этого не появились: «Тулонская эскадра выглядела в гавани весьма изящно; матросы были хорошо одеты и хорошо обучены; но как только начался шторм, все переменилось – мы не приучены к штормам», – писал в 1804 году адмирал Вильнев. При этом союзники испанцы были еще хуже: Наполеон в 1805 году приказал адмиралу Вильневу считать два испанских корабля равными по силам одному французскому.

Хотя начальная стадия вторжения в Англию зависела от флота на все 100 процентов, Наполеон заботился о пехоте, совершенно игнорируя проблемы флота. Возможно, привыкший всегда чувствовать землю под ногами, Наполеон не понимал флот как боевую силу и поэтому всерьез никогда не заботился о нем.

В результате десантный флот французов состоял из небольших судов с легким вооружением, множество было гребных. Они совершенно не могли держаться в море и могли действовать только в тихую погоду у своих берегов под защитой береговых батарей. Очевидцы сомневались в том, что эти посудины смогут перевезти французов через Канал, даже если в море вообще не будет английского флота. Постоянные «тренировки» уверенности не добавляли. Современник писал: «Доверие к морским качествам лодок флотилии пропало, и 65 их пошли в Булонь (из Этапля) только по требованию Наполеона. Через два дня они были рассеяны штормом, и части их не удалось добраться до порта. Такие происшествия повторялись неоднократно. (…) С 4 ноября 1803 по 1 мая 1804 флотилия выходила в море всего три раза и каждый раз не могла удержаться на рейде более трех дней. Самым несчастным днем было 15 апреля: из 150 судов, находившихся на Булонском рейде, только 53 вернулись в гавань, треть судов была выброшена на берег, 100 судов могли войти в гавань только при самых благоприятных условиях во время прилива. Такие обстоятельства окончательно отнимали доверие к этому предприятию».

Морской министр Декре писал Наполеону: «Препятствия, стоящие перед В.И.В. столь велики, что только Чудо могло бы Вам помочь. Впрочем, оно столь часто являло Вам свой перст, что я ничуть не удивился бы его новому появлению». Не издевка ли сквозит за этим внешним раболепием?

У Наполеона был адмирал Гильемино и тот же Оноре Гантом, куда более энергичный и удачливый, чем Вильнев: в 1801 году Гантом взял в бою английский 74-пушечный корабль, а в 1805-м присоединился к эскадре Вильнева, прорвав английскую блокаду Бреста. Эти адмиралы как минимум сумели бы подороже продать свои жизни, погибнуть так, чтобы англичанам пришлось бы месяцами зализывать раны.

Однако Наполеон назначил командовать флотом Жака Вильнева. В 1796 году Вильнев со своими кораблями не явился в Тулон, к месту сбора экспедиции Гоша. 1 августа 1798 года, когда Нельсон атаковал французский флот при Абукире, корабли Вильнева так и не пришли на помощь отряду адмирала Брюэса. В 1800 году некоторое время Вильнев провел в английском плену. Наполеон выбрал худшего из худших. Это объяснимо лишь в том случае, если принять, что император не желал прямого вторжения в Англию, но и не хотел отказываться от него сам, предпочитая свалить все на силу обстоятельств.

В августе Наполеон умоляет Вильнева выйти с эскадрой из Ла-Коруньи в направлении Ла-Манша, в сентябре он пишет морскому министру Декре: «Вильнев – это ничтожество, которое нужно с позором изгнать». Подгоняемый слухами о том, что его хотят сменить, Вильнев 21 октября 1805 года вышел из бухты Кадиса и принял сражения с англичанами у мыса Трафальгар, имея 33 корабля против 27. Один французский корабль сгорел, 17 англичане взяли в плен.

Именно с Трафальгаром историки обычно связывают крах планов Наполеона по высадке десанта на Британские острова, забывая однако, что Вильнев был разбит 21 октября, а о намерении свернуть Булонский лагерь Наполеон объявил приказом еще 29 августа. Надо полагать, появление коалиции союзников в 1805 году Наполеон воспринял с облегчением: это был тот самый перст судьбы, теперь можно было бросить затею с высадкой в Англии под вполне благовидным предлогом. С этого времени флот перестал интересовать его совершенно. К моменту, когда известие о Трафальгаре достигло императора, он уже пленил под Ульмом австрийскую армию генерала Макка, так что узнав о поражении, император сказал о Вильневе несколько слов более печальных, чем злых.

8

А вот Испанскую империю у Наполеона поджечь получилось – правда, неизвестно, кто от этого пожара пострадал больше. В те времена Испании принадлежала в общем-то почти вся Латинская Америка (она и называлась тогда Испанская Америка – слово «Латинская» ввел Наполеон Третий) и часть Северной (Калифорния).

Не то чтобы Наполеон специально засылал в эти места агентов с приказом начать восстание – Французская революция сама по себе была воспламеняющим веществом. Будущему освободителю Южной Америки Симону Боливару было 16 лет, когда он в 1799 году попал во Францию. Можно представить, как слова «свобода, равенство, братство» подействовали на недавно осиротевшего мальчишку – они стали ему и отцом, и матерью. В 1805 году Симон Боливар поклялся бороться за освобождение Южной Америки от колониального ига. Вполне возможно, ему не давала покоя судьба Бонапарта (Боливар, креол по национальности, был в королевской Испании человек «второго сорта», как и корсиканец Бонапарт – в королевской Франции). В отличие от других молодых современников, «глядевших в Наполеоны», Боливару не пришлось долго искать «свой Тулон»: в 1806 году против испанцев восстала Венесуэла. На борьбу метрополии с восстанием ушло немало сил – возможно, эта борьба вогнала Испанию в экономический и политический кризис, который кончился в 1808 году отречениями Карла IV и Фердинанда VII, оккупацией Мадрида французскими войсками и назначением нового испанского короля – Жозефа Бонапарта. Испания сдалась Бонапарту без боя. Однако автоматического перехода колоний к Франции не получилось: воспользовавшись суматохой, власть в Буэнос-Айресе, Сантьяго и многих других городах захватывали хунты, составленные из креолов. В забавном положении оказалась Англия: по логике антинаполеоновской борьбы ей стоило бы признать Верховную хунту в Каракасе – ведь ставший испанским королем Жозеф начал с ней борьбу, а «враг нашего врага – наш друг». Но в это же время англичане пытались восстановить свою власть в Северной Америке: странно было бы признавать одних мятежников и воевать с другими. Рефлекс метрополии победил: англичане не признали каракасскую хунту.

В попытке восстановить Испанскую империю в прежних границах Жозеф использовал территории, еще остававшиеся под властью Испании (Коро, Маракаибо и Гвиана). Эти попытки трудно назвать масштабными – надо было ведь воевать еще с восставшими испанцами и поддерживавшими их англичанами на континенте. Так что в отряде капитана Монтеверде, шедшем на помощь испанцам, осажденным в городке Коро, было всего 500 человек. Потом Монтеверде двинулся на Каракас и в конечном счете победил! (Правда, на его стороне сыграло землетрясение, в 4 утра 26 марта 1812 года разрушившее Каракас – среди 10 тысяч погибших было немало военных, засыпанных прямо в казармах).

Однако ситуация в испанских колониях Южной Америки зависела от ситуации в Европе: по Испании огнем катилась война, король Иосиф (так на свой манер звали Жозефа испанцы) бежал, англичанам было не до Южной Америки, и предоставленные сами себе испанские отряды были обречены.

Только в 1814 году вернувшийся на испанский трон Фердинанд VII отрядил в Южную Америку новые подкрепления, а кроме того – испанцы привлекли на свою сторону степных скотоводов, чья тяжелая жизнь не стала легче при новой власти. Летом 1814 года войска Боливара (крошечные – всего 2.300 бойцов) были разбиты, Каракас пришлось сдать, а сам Боливар в конце концов вполне по-наполеоновски укрылся у англичан – на острове Ямайка. Победить испанцев Боливар смог, только «надев сапоги 1793 года» – объявив об отмене рабства.

9

Наполеон старался и в борьбе с Россией использовать все возможности для ее ослабления. Так, в 1807 году французы подписали договор с персидским шахом Фетх-Али, по которому персы открыли против России боевые действия.

У персов был в этом деле и свой интерес: с 1801 года Россия увеличивала свое присутствие в Закавказье. В 1801 году к России были присоединены Картли-Кахетинское княжество (территория нынешней Грузии), в 1804 году – Гянджинское ханство (территория нынешнего Азербайджана). Персы попробовали было вернуть эти земли, однако были разбиты, а власть России признали Карабахское и Ширванское ханства, а также Шурагельский султанат. В 1806 году в Карабахе был разгромлен персидский царевич Аббас-Мирза, и русские присоединили Шекинское, Дербентское, Бакинское и Кубинское ханства (территории Азербайджана и Дагестана). Наполеон решил использовать накипевшее в персах громадное желание реванша.

Однако договор с персами был заключен в 1807 году, а военные действия начались только в 1808-м, когда на европейском театре все уже кончилось. Нерасторопность персов привела к тому, что они остались с Россией один на один. В результате персы были разбиты и потеряли Нахичевань. Разорвав отношения с французами, персы в 1809 году запросили поддержки у англичан, с которыми Россия после Тильзита и вступления в континентальную систему была в состоянии войны. Англичане не прочь были для примера потрепать бывшего союзника и посодействовали заключению договора между Персией и Турцией. Однако, прямо скажем, боеспособность кавказских противников России повысилась от этого несущественно: летом 1810 года войска генерала Котляревского дважды разбили персов, так и не дав им соединиться с турками. К тому же турки, разбитые в Рущуке Кутузовым, подписали в конце концов мир.

Персы совсем было пали духом, но тут на Россию напал Наполеон. Когда стало известно о вступлении французов в Москву, у персов в Азербайджане была уже собрана огромная армия, выступление которой ожидалось в любой момент. Однако Котляревский упредил противника: перейдя Аракс осенью 1812 года, он разгромил персов в бою у Асландузского брода.

Действия Котляревского на Кавказском фронте были достойны подвигов 1812 года. Против 30-тысячной персидской армии у него было всего две тысячи человек. Перед началом похода Котляревский, которому было тогда только 30 лет, сказал своей маленькой армии: «Братцы! Вам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять, но каждый из вас стоит десяти, и чем более врагов, тем славнее победа. Идем, братцы, и разобьем!».

В двухдневном сражении персы были разгромлены полностью. Потери русских при этом были мизерные – 28 убитых и 99 раненых. Но в официальном рапорте Котляревский велел указать цифру 1200, а на возражения адъютанта ответил так: «Пиши, как я сказал. Ведь если напишешь как есть – не поверят!». За Асландузское сражение Котляревский награжден орденом Св. Георгия III степени и получил чин генерал-лейтенанта – в 30, напомню, лет.

У персов оставалась еще Ленкорань – крепость на берегу Каспия, в которой заперлись четыре тысячи воинов, поклявшихся стоять до конца. Котляревский отправился к Ленкорани с отрядом все той же численности – в две тысячи солдат. Сначала он пробовал взять Ленкорань артиллерийским огнем. Однако пятидневная канонада не разрушила стены и не запугала персов. К тому же стало известно, что к осажденным идет помощь. Тогда Котляревский решился на штурм.

Взятие Ленкорани описано меньше, чем взятие Измаила, хотя одно вполне стоит другого. Котляревский издал приказ: «Отступления не будет. Нам должно взять крепость или всем умереть». В ночь на 13 января начался штурм. Как и при Измаиле, офицеры в штурмующих колоннах еще на подходе к крепости были убиты или ранены. Первую колонну возглавил сам Котляревский. Русские прорвались в крепость и захватили ее, заплатив дорогую цену – убитыми и ранеными выбыла половина отряда.

Персидский шах вступил в переговоры, кончившиеся в октябре 1813 года подписанием Гюлистанского мира, по которому Персия признала вхождение в состав Российской империи восточной Грузии и большей части Азербайджана. Россия также получила исключительное право держать военный флот на Каспийском море.

Примечательно, что в противодействии продвижению России на Кавказе то и дело сходились Англия и Франция. При этом на то, чтобы подвигнуть персов от слов к делам, требовалось время. Из-за этого случались и казусы: например, именно обученная англичанами армия персов открыла боевые действия против русских в 1812 году, когда англичане уже никак не могли быть заинтересованы в создании русским проблем.

Музыка войны

Власть. Кризис. Подарки. Перемирие. Союзники.

1

Наполеон был композитором и дирижером. Он говорил: «Я люблю власть, как художник… как скрипач любит свою скрипку… Я люблю власть, чтобы извлекать из нее звуки, созвучья, гармонии». Слово «власть» здесь вполне можно поменять на слово «война».

Он начинал с небольших «ансамблей», игравших короткие «пьески», почти этюды: под Тулоном в штурмующей колонне республиканцев было 7 тысяч человек, а в Париже при подавлении выступления роялистов у Наполеона было 5 тысяч человек. В обоих случаях главную партию сыграли пушки.

Потом он освоил камерный оркестр и долго играл на нем разные «сонаты» (эта музыкальная форма для камерного оркестра в XVII веке состояла из прелюдий, ариозо и танцев, что было в общем-то очень похоже – причины к войне, объявление войны и, наконец, сама война). В Италии у него 40–50 тысяч солдат, в Египте и того меньше (20 тысяч при Пирамидах, 13 тысяч в Сирийском походе), а в 1801 году сражение при Маренго он начал, имея 23 тысячи человек против 45 тысяч австрийцев.

Заметно, с каким наслаждением Бонапарт «дирижировал» этими небольшими соединениями: все было ему подвластно, все контролировалось, всякая идея тут же почти всегда давала предугаданный результат. В 1793 году осаждавшие Тулон республиканцы бились головой о его стены в буквальном смысле. Наполеон же понял, что стены не важны: надо отрезать противнику каналы поддержки – отогнать от Тулона английский флот. Он определил цель – форт Малый Гибралтар на полуострове Эгильет (оттуда можно было эффективно обстреливать весь тулонский порт), нашел средства, основательно подготовил почву (артиллерийский обстрел Малого Гибралтара продолжался три дня) и захватил форт 17 декабря за четыре часа. После этого защитники Тулона бросились из города вон. Вечером 18 декабря Тулон как яблоко сам упал Бонапарту в руки. Это была такая маленькая сюита в стиле Моцарта. (Примечательно, что 16 декабря хлынул проливной дождь, поднялся ветер. Наполеону предлагали отложить штурм, но он сказал: «Плохая погода не является неблагоприятным обстоятельством». Вспомни он это при Ватерлоо, где решил ждать, пока после дождя просохнет земля – и судьба Европы была бы другой).

Расстрел роялистов в Париже 5 октября 1795 года – почти импровизация, эдакая музыкальная шутка, каприччо, но также основанная на четком представлении, какие «инструменты» сыграют к ней главную партию: уступая мятежникам в числе бойцов, Наполеон сделал ставку на пушки. Мюрат буквально выкрал из Саблонского лагеря 40 пушек, которые устроили вечером 5 октября концерт у церкви святого Рохо.

Эти произведения сыграны Наполеоном в темпе «виво», и даже «престо» – на самых высоких музыкальных скоростях. Итальянская армия в 1796 году была его первым большим оркестром, а Итальянская кампания должна была стать первым большим произведением, но рассыпалась на множество мелких по причине того, что силы неприятеля приходили на войну частями и с большими перерывами во времени.

Там у Наполеона появился прием, который станет главным для него на долгие годы: бить противника по частям. Не то чтобы Наполеон его придумал – он диктовался обстоятельствами, Наполеон просто прислушался к ним (так Бетховен услышал в пеньи птиц начало Героической симфонии). К театру боевых действий войска всегда шли разными колоннами по разным маршрутам. (Вызвано это было и тем, что пропускная способность дорог не соответствовала массам войск, а главное – необходимостью довольствовать войска за счет местности).

Оставалось только ловить то одну, то другую колонну австрийцев. Противники Наполеона считали, что они еще идут на войну, тогда как Наполеон считал себя на войне с того момента, как выступал навстречу неприятелю.

12 апреля он разбил при Монтенотте отряд Аржанто, стянув за ночь войска и утром атаковав неприятеля со всех сторон. После разгрома войска противника рефлекторно распались по национальному признаку на две части, пошедшие в разные стороны: австрийская отступила к Дего, а пьемонтская пошла к Миллезимо. 14 апреля Ожеро атаковал пьемонтцев, а Массена и Лагарп – австрийцев. Привыкшие к чинным и размеренным передвижениям войск пьемонтцы и австрийцы были раздавлены прежде всего скоростями и напором: они сдавались целыми батальонами (всего в этот день французами было взято 6 тысяч пленных).

10 мая при Лоди, встретив австрийцев на реке Адда, он, чтобы занять неприятеля, приказал стрелять по нему из 60 пушек, а тем временем пустил конницу в обход правого фланга. Дело после этих распоряжений скорее всего решилось бы само собой, но Бонапарт в те времена был из тех дирижеров, которым не терпится самому сыграть на скрипке хоть небольшое соло: увидев, что его конница уже атакует противника, он бросился впереди войск через мост длиной 300 шагов. Пули его не взяли, и с тех пор он уверовал в свою звезду.

В июле, осаждая Мантую, он узнал, что на выручку ей идут 50 тысяч австрийцев под командой Вурмзера. Наверное, Бонапарта разобрал смех, когда он узнал, что неприятель движется пятью колоннами. Со всей своей армией (46 тысяч человек) он 30 июля ушел от Мантуи навстречу самой большой – в 17 тысяч бойцов – колонне Кваждановича. Вурмзер, придя в Мантую, бросился вдогонку за Наполеоном, однако не успел: 3 августа при Лонато был разбит Кважданович, а 5 августа при Кастильоне – Вурмзер. Из уважения к его чину, Бонапарт разыграл небольшой спектакль: сковав атаками центр и правый фланг австрийцев, он нанес главный удар по их левому крылу. Через четыре часа после начала битвы французы заняли господствующую высоту на левом австрийском фланге и стали оттуда простреливать войска неприятеля вдоль линии. Потом в тыл и фланг австрийцам вышла дивизия Серюрье, а с фронта в этот момент ударила вся армия. Так до Бонапарта никто не воевал (да он и сам не смог так воевать всегда).

2

Впрочем противник и в те времена, и позже нередко делал Наполеону подарки. Так, Вурмзер при Кастильоне распределил войска равномерно, не оставив резерва – тем самым он ничем не мог подкрепить тот участок поля, на который пришелся главный удар французов.

Противники Наполеона еще долго не учили уроков, которые он им преподавал, считая его победы случайностями и не видя его стиля – бить на опережение, бить поодиночке, определять ключевые места позиции и завладевать ими, несмотря ни на что. (В 1805 году при Аустерлице план битвы, составленный австрийцами, повторял все ошибки – австрийцы не могли мыслить иначе даже на сравнительно небольшой территории, где войска вполне можно было концентрировать и где разделение их на колонны не диктовалось необходимостью продовольствовать их).

Продолжая кампанию 1796 года, австрийцы опять разделились – Давидович с 20 тысячами человек стоял в Роверетто, а Вурмзер с 26 тысячами – в Бассано.

Открыть боевые действия они собирались 6 сентября. Наполеон же выступил в поход 1-го и 4-го уже разбил отряд Давидовича. Вурмзер – надо полагать от растерянности – все же решил придерживаться прежнего плана кампании (идти на Мантую, которую опять осадили французы), при том, что армия его теперь уступала французской в численности (у Наполеона было 46 тысяч солдат). Вполне вероятно, Вурмзер (ему в эти дни было 74 года) просто мечтал, чтобы все поскорее кончилось – как угодно, но поскорее! За год до этого он в битве на Рейне разбил Самбро-Мааскую армию Журдана – но тогда у Вурмзера было 185 тысяч против ста тысяч, а главное – Журдан был не Наполеон. Видимо, австрийская армия уже чувствовала это: когда 8 сентября французы атаковали ее у Бассано, австрийцы после незначительного сопротивления частью бежали, частью сдались. Вурмзер с остатками войск сумел пробраться в Мантую, но от этого стало только хуже: запасы в крепости не были рассчитаны на 17 тысяч новых едоков. К октябрю у Вурмзера из 27 тысяч солдат было 10 тысяч больных. Забили коней (кавалерия составляла 4 тысячи всадников – это минимум 6 тысяч лошадей), засолили, этим и держались. (Думал ли тогда Наполеон, что через 16 лет конина будет спасением его армии?).

На выручку Мантуе в ноябре пошел Йозеф Альвинци с армией в 50 тысяч человек (это была еще одна странность противников Наполеона – они еще долго бросали свои войска порциями, которые он вполне мог переварить). У Бонапарта было к тому времени всего 32 тысячи солдат, так что он начал быстро собирать войска отовсюду – немного отнял и от Мантуи. 12 ноября произошел бой у Кольдиеро. Все было против Бонапарта: австрийцы окопались на высотах, выстроив редуты, лил дождь, делавший невозможной ружейную стрельбу и существенно влиявший на темп артиллерийского огня. Бонапарт атаковал, но неудачно – пришлось отступить к Вероне. Оттуда он решил обойти австрийцев и вышел к Арколе, где завяз на три дня (там он пытался сыграть свою партию, так удачно получившуюся при Лоди – побежал по Аркольскому мосту, но то ли мост оказался длиннее, то ли огонь австрийцев эффективнее – ничего не вышло, только погиб заслонивший Бонапарта адъютант Мюирон, а самого генерала солдаты столкнули с моста в болото – так Наполеон впервые проделал путь от великого до смешного). Впрочем, кое-какие нотки Лоди пригодились и в Аркольской сонате: 17 ноября Ожеро, переправившись через реку Альпону, вышел в тыл австрийцам. Альвинци отступил.

Умиравшая от голода Мантуя ждала помощи, и в январе 1797 года Альвинци пошел к ней. Примечательно, что в этой кампании разделены оказались и силы французов: Бонапарт распределил их на зимние квартиры (возможно, Альвинци на это и рассчитывал – кое-чему австрийцы учились уже тогда), так что поначалу роли даже переменились – 10 января австрийцы поймали под Леньяго корпус Ожеро и потрепали его. Тут Наполеону был от судьбы подарок: французы перехватили письмо, из которого Наполеон узнал, что главный удар австрийцы нанесут в направлении Риволи. (За этот подарок судьба взяла плату в момент, когда Наполеон сильнее чем когда-либо нуждался в ее кредите: в марте 1814 года из перехваченного письма Наполеона к Марии-Луизе союзникам стало известно, что путь на Париж открыт).

Когда 13 января австрийцы вышли к Риволи, их там уже ждали 22 тысячи французов при 60 пушках. Командовал французами 27-летний Бартелеми Жубер, который только в декабре 1796 года был произведен в дивизионные генералы. Риволи была его первая самостоятельная операция. 60-летний Альвинци сыграл против Жубера небольшую сонату при явном подражании Бонапарту: атаковав позицию Жубера четырьмя колонами по фронту, пятую Альвинци послал в тыл французам. Жубер не выдержал натиска и отступил. Вечером этого дня к французам прибыл Бонапарт и по бивачным огням понял расположение колонн противника, а из этого – его намерения: Альвинци намеревался утром охватить французов с флангов. Наполеон приказал Жуберу тут же, не дожидаясь ни утра, ни подкреплений, атаковать. Французы бросились вперед, но австрийцы устояли и едва не задавили неприятеля. Только Массена, пришедший к 10 утра 14 января с 6 тысячами солдат, а затем и дивизия Рея позволили отбросить австрийцев. К тому же на поле появился Мюрат (он с кавалерией переправился на лодках через озеро Сало). Австрийцы побежали. Боевой дух у них явно иссяк: когда на следующий день 15 января Альвинци пытался атаковать, это была уже чистая формальность – после первых своих атак австрийцы сами же и побежали. 10 тысяч пленных указывали на полную деморализацию австрийских войск. Дальше была «кода» январской кампании: колонны Провера и Баялича были разбиты, Мантуя сдалась.

16 марта он сыграл сонату «Тальяменто». Соната, как известно, начинается с экспозиции (завязки), которая определяет начальные темы. При Тальяменто экспозиция состояла из артиллерийской дуэли, а потом – атаки французской кавалерии. Разработка темы однако не удалась Наполеону – австрийцы, которыми командовал эрцгерцог Карл (это была их первая встреча на поле боя), отбили атаку. Тогда Наполеон пошел на неожиданную репризу: его войска сели обедать. Австрийцы решили, что на сегодня война кончилась и ушли в лагерь, но в 1797 году у Наполеона даже обед был маневром: французы вдруг вышли из лагеря, перешли реку Тальяменто, которую теперь никто не защищал, и заняли часть неприятельского берега. Кроме атаки по фронту, французы ударили во фланг. Австрийцы начали отступать. Ко всему оказалось – у Наполеона везде были сюрпризы! – что на путях отступления стоит Массена. Эрцгерцог с трудом выбрался из переделки.

31 марта Бонапарт уже и решил было, что сыграл все, что умел (он послал эрцгерцогу Карлу письмо, в котором писал, что если удастся заключить мир, то этим он будет гордиться больше, «чем печальной славой, которая может быть добыта военными успехами»), но душа, видимо, требовала исполнить что-нибудь «на бис», даже если утомленная публика об этом не просит: 1 апреля войска Массены ворвались в городок Фризах, а затем прошли до Неймаркта, где нашли эрцгерцога Карла с войсками. В 15 часов Массена атаковал первую линию и прорвал ее. Французы начали общий штурм. Австрияки были отброшены. К ночи французы ворвались в Неймаркт, а потом прошли до Леобена, хотя и понимали, что без поддержки рейнских армий (а они еще не открыли военных действий) этот порыв бесполезен. Однако у всей этой музыки все же был смысл: она сообщила миру, что Бонапарт становится Наполеоном! В Леобене был подписан предварительный мирный договор, а 17 октября 1797 года – мирный договор в Кампо-Формио.

3

Все эти сонаты были сыграны Бонапартом в изрядном мажоре. А вот дальше был минор – Египет. Побеждая противника везде (кроме Аккры), Наполеон, как потом в 1814 году, проигрывал в целом.

От этой войны даже славы было немного – все европейские армии били турок по любому поводу, повышая за их счет и свою самооценку, и свой престиж на континенте. Турки были европейскими мальчиками для битья. Уменья у них не было никакого, но вот число их было так велико, что Наполеон, надо признаться, увяз.

Чтобы хоть как-то отвести душу, он пошел в Сирию, будто бы надеясь через нее пройти в Индию (вряд ли он всерьез думал о ней, пускаясь в поход с крошечной – в 13 тысяч – армией, скорее надеялся этими слухами заставить понервничать англичан, напомнить о себе во Франции и примериться к судьбе Александра Македонского). Египетский поход был элегией – пьесой печального характера. Бонапарт же элегий не любил – поэтому, потеряв к этому предприятию всякий интерес, сбежал из Египта, использовав первый же сколько-нибудь благовидный предлог. (Он потом так же – под предлогом плохих новостей из Франции – сбежит от армии и из России).

Потом было Маренго. Армия Наполеона в начале похода составляла 62 тысячи человек при 48 орудиях, на поле боя он привел 23 тысячи человек – вполне в пределах управляемости. (С армией в 20–40 тысяч человек Наполеону нередко удавалось сделать больше, чем с войском в 80–100 тысяч). 45-тысячная армия Меласа атаковала французов и, используя преимущество в артиллерии, начала теснить. К полудню у Бонапарта кончились резервы, а к 15 часам поле боя осталось за австрийцами. Мелас уже отправил в Вену курьера с известием о победе. Но в четвертом часу пополудни вдруг пришел Дезе с 6 тысячами человек – и вместо реквиема получилась вполне себе бодрая токатта в быстром движении и четком темпе: Дезе атаковал австрийцев и к 17 часам ошарашенные такой переменой участи австрийцы отступили. Более того, – 4 тысячи человек попали в плен.

В этих удивительных событиях многие слышали музыку а один – Бетховен – в 1803 году даже записал ее на бумагу. Получилась Героическая симфония. Как известно, изначально она и посвящалась Бонапарту, но в 1804 году, узнав, что генерал кончился, а появился император, Бетховен посвящение вымарал. (Интересно, что впервые Героическая симфония была исполнена 7 апреля 1805 года в Вене – за полгода до нового столкновения Австрии и ее союзников с Наполеоном).

В 1804 же году Элиза Бонапарт приблизила к себе 22-летнего скрипача Никколо Паганини, который как-то исполнил на двух струнах пьесу «Любовная сцена» – одна струна «говорила» за девушку, другая – за юношу. «А одной струны не хватит вашему таланту?» – поинтересовалась Элиза. Паганини к 15 августа, дню рождения главного из Бонапартов, преподнес Элизе сонату «Наполеон» – для исполнения на одной, четвертой, струне. Хотел ли Паганини подчеркнуть, что у героя его сонаты получается многое с малыми возможностями? Если и так, то Паганини опоздал: на Маренго время малых форм для Наполеона кончилось. От виртуозно исполняемых им сонат ему требовалось перейти к concerto grosso (большой концерт) и многочастным симфониям. (Интересно, что само слово «концерто» означает «состязаюсь»). Первым состязанием должно было стать форсирование Ла-Манша, но Наполеон при всей внешней энергии, должно быть, не мог решиться на это предприятие внутренне – опыт Египта давил на него: после гибели флота все победы на суше были лишены смысла. Так первым concerto grosso стал Аустерлиц.

В 1805 году Наполеон впервые собрал гигантскую армию в 250 тысяч человек при 340 пушках. Впервые армия была разделена на семь армейских корпусов. Впервые в ее составе были не только французы, но и ганноверцы, баварцы, вюртембержцы, баденцы.

Противники сочинили целую оперу в несколько действий, картин и актов: в Голландии высадился корпус Петра Толстого – ему надлежало захватить Ганновер; предполагался русско-английский десант в Южной Италии, чтобы действовать потом вместе с войсками неаполитанского короля. Может, этим союзники хотели раздергать силы Наполеона, а может, их просто увлекала грандиозность действа, масштаб постановки. При этом, союзники на главном театре создали пять армий, которые большей частью были невелики (Кутузов – 50 тысяч человек, Буксгевден – 30 тысяч человек, Беннигсен – 40 тысяч человек, эрцгерцог Иоанн – 30 тысяч человек, только в Дунайской армии Макка было 80 тысяч солдат), да еще и в худших традициях выступили к театру войны порознь и в разное время. Союзники были обречены с самого начала.

Концерт, как музыкальное произведение, состоит обычно из трех частей, причем первая и последняя исполняются быстро. Так и вышло: Наполеон с огромной для тех времен скоростью (за 28 дней, нередко войска перевозили на подводах – это было впервые) перебросил 250-тысячное войско с берегов Ла-Манша в центр Европы. Тогда Наполеон охотно вводил в музыку войны новые звуки и инструменты, неожиданные для уха любителей классики: в 1805 году таковыми стали распускаемые Наполеоном слухи о том, что в Париже началось восстание и Великая Армия вот-вот повернет назад. Макк терял от этого голову, как спутники Одиссея – от пения сирен. (Для русского императора Александра и его штаба Наполеон потом сочинил новую песенку – о том, что Великая Армия слаба и боится битвы. Получился шлягер – в русском штабе все с удовольствием исполняли эту песню хором вплоть до самого Аустерлица). С 14 по 16 октября французы окружали Макка. 20 октября он сдался. Это был страшный удар, но и после него союзники не насторожились и не пересмотрели своих планов (так уже было – в сентябре 1796-го, когда после разгрома Кваждановича Вурмзер все равно решил придерживаться первоначальной схемы действий).

Ноябрь ушел на интермедии (маленькие музыкальные пьесы, исполняемые между частями основного произведения): так, Наполеон прислал к союзникам своего представителя с предложением начать переговоры о мире. Наполеон тянул время (у него было всего 53 тысячи человек, тогда как союзники к тому времени собрали уже больше 80 тысяч), но почему так поддавались на его уловки русские и австрийцы? «Продлись, продлись, очарованье…», – не это ли чувство опьяняло тогда русского и австрийского императоров? (Возможно, для верности ждали еще войска эрцгерцогов Карла и Иоанна (150 тысяч человек), да и Пруссия вот-вот могла вступить в войну, дав союзникам еще 180 тысяч солдат). Им, должно быть, даже жалко было разбить Наполеона: раз – и все кончится. Они «тянули удовольствие», думали, что играют с Наполеоном как кошка с мышкой. Наполеон терпел, хотя иногда самоуверенность неприятеля выводила его из себя («Эти люди считают, что нас осталось только слопать!» – воскликнул Наполеон после беседы с князем Долгоруким). Но очень скоро роли переменились: к Наполеону подошли корпуса Даву и Бернадотта, число его войск достигло 73 тысяч солдат. Однако союзники об этом не знали (разведывательное дело в те времена было плохо поставлено у всех) и полагали силы французов в 50 тысяч человек.

4

Аустерлиц был первым и последним, единственным большим произведением Наполеона, где ему все удалось. Во всех остальных (Эсслинг, Ваграм, Йена, Прейсиш-Эйлау, Бородино, Дрезден, Лейпциг) чего-то да не хватало: то пехота увязнет в атаках, то артиллерия не вступит когда нужно, то кавалерия плохо сыграет свою партию.

Под Аустерлицем же 2 декабря 1805 года получилось все. Союзники, в ушах которых звучали песни Наполеона о его слабости, оставили Праценские высоты, чтобы атаковать французов. Наполеон махнул дирижерской палочкой – и корпуса Мюрата, Сульта и Бернадотта бросились на Працен. Центр союзников был прорван. Бой кончился уже к пяти часам вечера. 17 тысяч солдат и офицеров союзников попали в плен. (Последняя часть концерта как и положено была сыграна в темпе presto: уже 4 декабря император Франц приехал в лагерь Наполеона просить о перемирии, а еще через три недели был подписан мир).

Впрочем, в 1806 году был еще славный день 14 октября, когда одновременно состоялись два сражения, после которых прусская армия перестала существовать. Но торжество Наполеону наверняка отравляла мысль, что первой скрипкой оказался не он: под Йеной он разбил принятый им за главные силы корпус Гогенлоэ, насчитывавший всего 30 тысяч человек, тогда как Даву под Ауэрштедтом, имея 26 тысяч солдат, схватился с 70-тысячной прусской армией и победил!

К тому же кампания 1806 года была первой, которая не кончилась: русские, союзники пруссаков, вместо того чтобы сделать вид, что забыли о союзническом долге, пошли в Пруссию. Музыки оказалось так много, что она стала утомлять. Concerto становился слишком, неподъемно grosso. «Музыкантам» приходилось то и дело расчехлять инструменты. «Музыканты» устали и роптали. 26 декабря под Голымином и под Пултуском состоялись два боя, победители в которых не выявились. Война впервые с 1797 года (тогда Альвинци пытался деблокировать Мантую) перешла на зиму. 10 лет назад Альвинци пытался поймать французов на зимних квартирах. Наполеону понравился этот мотивчик, он его запомнил и попытался использовать: 20 января его 70-тысячная армия начала наступление, намереваясь отрезать русских, зимовавших в Восточной Пруссии, от баз в России, окружить и растереть в пыль.

Тогдашний русский главнокомандующий Беннигсен уже не имел самонадеянности и апломба, с которыми пускались в бой с Наполеоном союзники в 1805-м и пруссаки в 1806 годах: они верили всему, даже тому, чего не было. Беннигсен же не верил ничему, даже тому, что было. Это в общем-то и позволило Наполеону выиграть Первую польскую кампанию.

Под Прейсиш-Эйлау из его музыки впервые получился хаос. Ну да, мела метель, из-за которой Ожеро вместе с корпусом заблудился и вышел прямо на русские пушки – корпус перестал существовать. Затем русские атаковали с такой силой, что навстречу им пришлось бросить кавалерию Мюрата. Она прорвала фронт русских – геройский, но совершенно бесполезный маневр – и лишь чудом не сгинула в мясорубке. Даже если атаки французов оказывались удачны (как на русском левом фланге), русские не пускались бежать, а отходили, создавая новые рубежи обороны практически в чистом поле, и что самое удивительное – удерживая их! К тому же уже в сумерках пришли пруссаки (корпус Лестока) и дали волю ненависти, отомстили как могли за Йену и Ауэрштедт, выбив французов почти из всех захваченных с таким трудом пунктов. Наполеон должен был спросить себя – что не так? Он делал то же самое, что всегда, но сейчас это не дало почти никакого результата. Летом кое-как, имея численное превосходство (85 тысяч против 60 тысяч Беннигсена), поймав его во Фридланде на ошибке, Наполеон разгромил его.

Однако душевное спокойствие если и наступило, то ненадолго. Осенью 1807 года Наполеон влез на Пиренеи, а уже весной Испания восстала. Картонный король Жозеф не имел в Испании поддержки. 19 июля 1808 года в Байлене случилась катастрофа – французский генерал Дюпон (в 1805 году именно он начал бой под Ульмом) капитулировал с 20-тысячным корпусом. Восстала Португалия. 6 августа в Португалии высадился 17-тысячный экспедиционный английский корпус. 21 августа Жюно был разбит под Вимейро. 30 августа он капитулировал в Синтре. В сентябре в Испании создана Центральная Хунта. Джон Мур с 35-тысячной армией пошел на Мадрид.

Наполеон какое-то время, видимо, думал, что все утрясется само собой. Он не мог поверить: его музыка так долго очаровывала публику – так почему же сейчас публика кидается яйцами? В октябре он все же собрал в Германии и Италии 200-тысячный «оркестр», с которым в начале ноября вступил в Испанию. Это уже было нечто большее, чем война: огненный каток прокатывался по стране. 10 ноября Наполеон разбил испанцев при Бургосе, 30 ноября прорвался через Сомосьерру, завалив батареи на горной тропе телами мертвых поляков (ради свободы Польши они пришли превращать в рабов испанцев). 4 декабря Наполеон вступил в Мадрид. Затем он пошел против Джона Мура, но добить его и его крошечную армию уже не успел – в январе в привезенных из Парижа письмах сообщалось, что Австрия готовится к войне. Империя трещала по швам.

Наполеон бросился латать дыры. Он бросил Испанию, и там началось болеро – чисто испанская мелодия: один и тот же мотив, становящийся раз от разу все мощнее до полной коды, какофонии, взрыва…

5

На этот раз Наполеон не намерен был шутить с Австрией: он собрал 300 тысяч солдат и 400 пушек, обеспечивая себе численное и огневое превосходство.

Он намеревался сыграть что-нибудь быстрое – это особенно важно было для урока Европе, где после Испании все чаще сомневались в его исполнительском мастерстве. Австрияки делали все, чтобы Наполеон победил: они рассредоточили силы, наступая в четырех направлениях. 19 апреля при Абенсберге 25 тысяч австрийцев натолкнулись на 2 тысячи французов и – не смогли победить. Это должно было обнадежить Наполеона – австрийцы, выходит, ничего из преподанных им уроков не усвоили. Однако 20–21 апреля при Ландсхуте 125 тысяч французов не смогли раздавить 55 тысяч австрияков. Французские генералы забывали нотную грамоту: Клапаред вышел австрийцам в тыл, но атаковать почему-то не стал.

22–23 апреля 1809 года обе армии с разбегу столкнулись лбами под Экмюлем. Для Наполеона это было элементарным упражнением: пехота атакует с фронта, затем с фланга, конница атакует главную австрийскую батарею. Австрийцы отступают. Наполеон видит: его сила не иссякла. Но он же понимает, что пять дней боев не дали ему главного – решающей победы, Ульма-1809. Наполеон вошел в Вену, но на этот раз император Франц с просьбой о мире не приехал. Эрцгерцог Карл за Дунаем собирал войска. Наполеон решил, что будет ошибкой дать неприятелю окрепнуть, и в ночь на 21 мая начал переправляться на австрийский берег. Это была битва без затей – Наполеон не посылал в обход кавалерийские отряды, не делал обманных маневров и не распускал слухов. Используя остров Лобау, он начал переправу. Австрийцы могли бы штыками сбрасывать французов в воду, но промешкали и начали бой только когда французов на их берегу было 35 тысяч человек. Длившийся весь день бой не принес результатов никому 22 мая противники схватились вновь, при этом у Наполеона на неприятельском берегу было уже 70 тысяч человек при 144 пушках – надо думать, что он уже считал победу решенным делом. Так почти и было – к 16 часам австрийцы прекратили атаки и даже готовились к отходу. Но тут поднявшийся Дунай снес мосты, по которым французы получали боеприпасы и подкрепления. Нервы у французов сдали – солдаты начали метаться, оборона дрогнула. Австрийцы, напротив, нажали. Начался ад, который до этого испробовали на себе русские под Фридландом (а в 1813 году еще раз испробуют французы в Лейпциге). Французов, сгрудившихся на берегу, выкашивала австрийская картечь. К ночи у французов остался лишь крошечный плацдарм, но и его Наполеон приказал оставить. Этот день стоил Наполеону 37 тысячи жизней.

Австрийцев надо было хорошенько проучить. К июлю на острове Лобау и около него Наполеон сосредоточил 170 тысяч солдат при 584 пушках. В ночь на 5 июля он под проливным дождем начал переправлять войска через Дунай по мостам и на паромах. Получив плацдарм, французы бросились вперед. Эрцгерцог Карл ждал их на позиции у деревни Ваграм. Он не зря надеялся на нее: пятикилометровая по фронту, она делала возможным плотное (15 тысяч человек на километр) построение войск, как показала битва – практически непробиваемое. Наполеон, пользуясь преимуществом, атаковал почти все пункты – и везде был отбит! В Руссбахе французы даже бросились бежать! Окруженная в Ваграме одна из дивизий Бернадотта была уничтожена почти полностью. Не упусти Карл момента отправить Наполеону во фланг 18 тысяч кавалеристов князя Лихтенштейна – и еще неизвестно, чем кончился бы этот бой.

К несчастью, Карла хватило только на этот, первый день битвы. Распоряжения, сделанные им ко второму дню, были далеко не так хороши. Он раскидал свои силы на фронте в 27 километров, собираясь, видимо, устроить несколько разных очагов боя. Однако что это могло ему дать? К тому же Карл взял на себя партию первой скрипки в этом бою – он атаковал французов в четыре утра, хотя, находясь на высотах, мог бы предоставить это право неприятелю. План был простой – отрезать французов от переправ, чтобы повторить ситуацию 22 мая. И это почти получилось. Напор австрийцев был таков, что французская оборона прогибалась. Чтобы выправить ситуацию, Наполеон сформировал 45-тысячную колонну при 104 пушках. (Еще недавно такие войска завоевывали страны, а сейчас это должен был быть лишь эпизод в сражении). В полдень пушки открыли огонь, после этого колонна пошла вперед и… этот страшный таран увяз в сопротивляющейся австрийской массе! С необычайным трудом, громадными жертвами, отбирая у австрийцев по шагу пространства, тесня их, французы взяли Ваграм и высоты Нейдизель. После этого эрцгерцог Карл приказал отступить. Французы не преследовали неприятеля.

6

Эйлау, Испания, Эсслинг и Ваграм – это был переломный момент, кризис. Но понимал ли это сам Наполеон? Все известные на то время приемы – фронтальная или фланговая атака большой массой войск, обход, рейд конницы, выход во фланг с последующим обстрелом всей линии противника из орудий с господствующих высот – он использовал и не раз.

Громить противника по частям становилось все труднее: и «части» эти становились все больше, да и противник все реже ловился на такой детский мат. (В 1805 году Кутузов, оставшись после разгрома Макка один, предпринял беспримерный отход к резервам. Догнать и разгромить его французам не удалось). Чтобы побеждать дальше, ему надо было изобрести нечто новое. Наполеон, видимо, подсознательно понимал это, как и то, что ничего нового он изобрести не может. Его слова, сказанные, согласно Сегюру, после Аустерлица («Орденер одряхлел. Для войны есть свои годы. Меня хватит еще лет на шесть, а потом придется кончить и мне»), сказанные после изумительной, как по нотам разыгранной, битвы, кончившейся шумной победой, могли быть вызваны предчувствием того, что повторить такое он уже не сможет.

Наполеон был человек из плоти и крови – так что, может быть его одолевал обычный кризис среднего возраста? (При Аустерлице ему было 36 лет, а при Прейсиш-Эйлау – 38). При этом кризисе человек смотрит на совершенное и, как ни велико достигнутое, спрашивает себя: «Ну и что?». Он сравнивал себя с Александром Великим, но должен был признать, что тот в 33 года уже умер, оставив после себя империю, простиравшуюся от Дуная до Инда, от Греции до Египта. Наполеон же давал по Европе один круг за другим, разбивая одних и тех же генералов и одних и тех же королей. При этом Наполеон был из тех людей, которым скучно работать на конвейере, делать одно и то же. Он был художник, а судьба поставила его за штамповальный станок.

В Россию в 1812 году он пошел скорее всего только лишь затем, чтобы разорвать этот круг. Казалось, он должен был понимать, что Россия – громадный непобедимый медведь. Но, видимо, как раз в этом и был интерес: столько лет охотившись на зайцев, Наполеон решил взбодрить себя охотой на серьезного зверя.

Обладай он чутким музыкальным слухом, мог бы почувствовать перемену в настроениях – и не монархов даже, а – народов. Испанские гверильясы, тирольские вольные стрелки, гусары Шилля, прусские офицеры, после разгрома 1806 года массово перешедшие в русскую службу – они воевали не с Францией, а с Наполеоном. Весь континент противостоял одному человеку – прежде такого не было никогда. Но Наполеон искренне не понимал этого, не чувствовал, не слышал.

Музыкального слуха император не имел, впрочем, почти как все Бонапарты («все члены императорской семьи пели также плохо, как его величество, за исключением принцессы Полины», – иронично записал Констан). Он даже танцевать не умел – при вальсе у него после двух-трех поворотов кружилась голова.

Впрочем, возможно, у него был некий полуслух – ведь отличал же он один военный марш от другого. Единственный род музыки, который как-то действовал на него, был звон колоколов. То есть – громкие, ритмичные, раскатистые удары, как тараном в ворота. (Вполне вероятно, что императору понравилось бы диско 80-х – простенькая мелодия, нанизанная на барабанный бой). К этому в конце концов свелись и его военные приемы: в 1812 году он вырезал себе огромную, невиданную прежде, дубину и пошел с ней в Россию.

7

При начале Русского похода Наполеону было 42 года. Он был уже далеко не тот, что в Италии, и армия его была не та: она не слушалась дирижера, не реагировала на его палочку, из-за разноязыкости многие просто не понимали, что им говорят, и почти все удивлялись – зачем им снова играть эту музыку?

Теперь уже Наполеон делал все то, что прежде приводило его противников к поражениям: шел несколькими колоннами, шел медленно, давая противнику опомниться, оглядеться, уйти. В Вильно Наполеон пробыл 18 дней. (Возможно, император понимал, что с самого начала все идет не так, и обдумывал – стоит ли продолжать?). Жомини считал эту задержку величайшей ошибкой, которую совершил император за всю свою жизнь. Если бы французы шли к Минску, то перехватили бы Багратиона.

Ко всему сказалась и еще одна проблема Наполеонова оркестра: ему не хватало хороших солистов. Имелись люди, которым он давал чины и титулы будто бы за их мастерство. Но из всех разве что Даву был действительно способен сыграть самостоятельный концерт (как это было под Ауэрштедтом). Может, стоило его, а не Удино и Сен-Сира, послать угрожать Петербургу? Думал ли об этом Наполеон – неизвестно. Но если думал, то мог понимать, что Даву чего доброго и в этот раз обскачет повелителя: войдет в русскую столицу раньше, чем Наполеон достигнет не то что Москвы – Смоленска. А к славе Наполеон был ревнив.

Русские отступали двумя отрядами, французы пытались их перехватить. Это не особо удавалось Наполеону и прежде (в 1805 году Кутузов отступил с боями на 600 километров и сохранил армию), не удалось и теперь. Гигантские (особенно с учетом средств связи) расстояния между корпусами Великой Армии, жара, усталость войск, нераспорядительность Жерома – все привело к тому, что Багратион с армией избежал разгрома.

В Витебске Наполеон заявлял: «Польская кампания 1812 года окончена» и вел себя соответственно. «Две недели Наполеон промедлил в Витебске. Он жил там в генерал-губернаторском доме и велел перед ним сделать площадь, для чего срыли несколько домов и строившуюся церковь. На площади ежедневно делал он смотр своей гвардии…», – писал Александр Яхонтов в книге «Народная война 1812 года».

Он делал вид, что все идет по его плану. Если бы он и правда остановился там, то все могло быть иначе. Да, русские укрепились бы, собрали бы большую армию, но ведь и эрцгерцог Карл собирал гигантские армии, от чего становилось только хуже. Тем более, что такие армии требовали бы пропитания и сразу бы начали испытывать те же проблемы, с которыми столкнулись французы осенью. Да и ситуация была бы другой: русские вынуждены были бы сами идти к Наполеону – а эта схема была ему отлично знакома.

В Витебске Наполеон отрядил против корпуса Витгенштейна и армий Чичагова и Тормасова пять корпусов. Он поступал как эрцгерцог Карл в 1809 году, распыляя свои войска в попытке прикрыть все дырки и дырочки. В России Наполеон все никак не мог разглядеть, где же здесь «Малый Гибралтар», где та ключевая точка, от удара по которой рухнет Россия? Наполеон, видимо, рассчитывал, что русская армия все же пойдет к нему навстречу, как это раз за разом, словно завороженные, делали австрийцы.

Так и вышло: после объединения в Смоленске русские, и правда, решили наступать! 7 августа войска вышли из города и неделю скитались по окрестностям. Барклай боялся, что Наполеон перехитрит его, тогда как Наполеон только после 12 августа вышел из Витебска. Однако было уже поздно: Багратион, рассерженный бессмысленным маневрированием, увел свои войска в Смоленск, после чего и у Барклая наступательный порыв иссяк.

Под Смоленском у Наполеона было множество шансов разгромить русских. 1-я и 2-я Западные армии действовали несогласованно, Багратион и Барклай не советовались, объединение было условным. 14 августа русские стояли у деревень Волокова и Надва – слева от дороги из Орши, по которой Наполеон шел к Смоленску. Требовалось удержать русских на их месте, а тем временем как можно быстрее взять Смоленск. Но Наполеон вел себя так, будто он уже и не дирижер. Все играли кто во что горазд. Сначала французы ввязались в бой с корпусом Неверовского, что замедлило их движение к Смоленску. Потом 15 августа, достигнув Смоленска, французы вдруг начали чего-то ждать! В этот момент в городе были измученные боем солдаты Неверовского, корпус Раевского и смоленское ополчение. Больше 100 тысяч французов должны были раздавить этот «храбрый и несчастный» гарнизон. Однако 16 августа атаки французов были слабые. Может, Наполеон не хотел спугнуть сбор в Смоленске всех русских войск? Но если он и в самом деле обдумывал операцию, то первое и главное, что ему следовало сделать – послать кого-то, чтобы отсечь русским пути отхода, создать мешок. Тогда Смоленск стал бы его «Малым Гибралтаром». Имея солидное преимущество (183 тысячи против 110 тысяч русских), Наполеон, казалось, должен был отрядить в тыл неприятеля не один, а два отряда. (Барклай этого и опасался, потому, продержавшись в Смоленске день 16 августа, решил уходить из города пока не поздно). Но Жюно был послан в обход только 17 августа, когда стало известно, что русские уходят из Смоленска, да и то не сумел переправиться через Днепр. Поняв, что русские вот-вот вскользнут, Наполеон в 15 часов того дня бросил войска на генеральный штурм. Летний день долог – может, Наполеон надеялся устроить погоню в ночи, ухватить русскую армию хотя бы за хвост? Но и до ночи французы не могли взять город. Они вошли в Смоленск только после того, как русские оставили его.

В Смоленске Наполеон снова заявил, что кампания окончена – в Русской кампании это было его любимое ариозо. Тем не менее, через два дня французы вновь выступили вдогонку за русскими – так змеи тянутся на звук флейты.

При Бородине Наполеон искал внутри себя вдохновение, заставлявшее его бросаться на неприятеля ночью, под дождем – и не находил. Он постарел. К тому же он был в тот день серьезно простужен (Констан пишет, что Наполеон в день битвы даже потерял голос – но тогда кричал ли Наполеон, увидев рассвет: «Вот оно, солнце Аустерлица!»?). Да еще из почек шли камни. Император иногда стонал.

При всем том Бородинская битва вышла у Наполеона по-своему красивой и даже остроумной. Как известно, правый фланг русской позиции прикрывался рекой Колоча. Логика и практика призывали понадеяться на естественную преграду Однако Кутузов учитывал, что против него стоит Наполеон, и ожидал, что тот поступит хитрее хитрого: двинется как раз через правый фланг, рассчитывая, что русские прикрыли его по минимуму В результате Кутузов перехитрил сам себя: выстроил на правом фланге Масловские укрепления и до самого конца держал там войска. На самом деле Колоча еще неизвестно кого прикрывала лучше: пользуясь ею, Наполеон фактически не имел левого фланга, его линия начиналась напротив батареи Раевского. Это позволило ему сконцентрировать уже утром около 40 тысяч человек напротив русского левого фланга и взять флеши, а потом, снова сконцентрировав силы, взять батарею Раевского.

Несмотря на болезнь, отсутствие голоса и связанную с этим необходимость все распоряжения писать на бумажке «малоразборчивыми каракулями», Наполеон пытался сыграть попурри в духе Кастильоне (там, сковав атаками центр и правый фланг неприятеля, французы заняли на левом фланге господствующую высоту и начали расстреливать неприятеля вдоль линии, вдобавок в тыл и фланг вышла дивизия Серюрье). Однако под Бородиным из этого плана не вышло ничего.

Посланный в обход русского левого фланга Понятовский наткнулся на Тучкова и увяз в бою. Богарне, Даву и Ней атаковали русских, сбили их, но русские выстроили новую линию обороны в чистом поле – без редутов, люнетов, просто из людской массы. Наполеон видел, что противник нигде не бежит и никаких надежд на это не видать. Это было совсем не то, к чему он привык.

2 сентября французы вступили в Москву. Наполеон хотел видеть в этом нечто вроде оратории, однако это были первые звуки бетховенского «Траурного марша на смерть героя» – вот как Бетховен все угадал. Дальше были пожар, новые ариозо на тему «Здесь заканчивается Русская кампания», Тарутино и, наконец, начало отступления – начало конца.

8

24 октября состоялся бой за Малоярославец. Дохтуров подошел к городу, уже занятому французами. Дельзон, правда, имел в городе только два батальона. Начался бой, он шел 11 часов. То к одной, то к другой стороне подходили подкрепления, которые тут же бросались в огонь.

Во второй половине дня подошли главные русские силы, закрывшие путь на Калугу. Малоярославец остался за французами. У Наполеона было 70 тысяч, у Кутузова – 90 тысяч. Наполеону надо было пробиваться на Калугу. Но он не решился и пошел по Смоленской дороге. У него впервые в жизни не хватило духу сделать то, что требовалось.

9 ноября Наполеон вступил в Смоленск. У него было 60 тысяч человек. Он собирался остаться здесь на зиму. Однако фланги были разбиты, продовольственные склады разграблены, и Наполеон решил уходить дальше. 14 ноября французы вышли из Смоленска. Обоз уже был брошен, конницы почти не осталось. Вечером 15 ноября вышли к Красному, где их уже ждали русские. Красный (16–18 ноября) одни считают битвой, другие (Денис Давыдов) – трехдневной ловлей обмороженных и голодных французов. 26 тысяч потерял здесь Наполеон убитыми, ранеными и пленными. Но ему надо было уйти, и он ушел.

В конце ноября французы вышли к Березине. Наполеон имел вполне управляемую массу войск – около 30 тысяч человек. К тому же, надо полагать, они впервые с Москвы слушались приказов – ведь всем хотелось спастись. Наполеон своими маневрами запутал русских, которые вдобавок еще и сами путали друг друга: Витгенштейн мог атаковать французов у Студянки, но не стал этого делать: «Пусть Чичагов с ним повозится». (Он к тому же считал, что у Наполеона 70 тысяч бойцов и опасался (!) атаковать его со своими 40 тысячами). Кутузов, находясь от Березины в шести переходах, посылал Чичагову разные приказы, в результате которых тот с войсками метался из стороны в сторону.

При этом сам Чичагов считал, что французы будут прорываться на Минск для соединения со Шварценбергом, и чтобы помешать этому, оставил возле Борисова отряд генерала Ланжерона. Ланжерон в свою очередь знал о переправе французов, но полагал, что, переправившись, французы придут прямо ему в лапы, и поэтому не двигался с места. Мысль о том, что Наполеон пойдет к Шварценбергу, привела к тому, что русские не уничтожили переправ на Зембинском дефиле. Русские под Березиной переоценили Наполеона: они думали, что он еще собирается воевать (в этом случае ему, и правда, надо было соединиться со Шварценбергом), Наполеон же думал о том только, как бы побыстрее вырваться из России, и поэтому вместо Минска пошел на Вильно.

В Зембинском дефиле Наполеон посчитал силы. У него было 9 тысяч человек, из них 2 тысячи офицеров. Армия большей частью разбежалась. Тут ударили сильные морозы, которых в этих местах никто не мог ожидать. 9 декабря французы пришли в Вильно. Из Сморгони Наполеон уехал в Париж – как из Египта.

9

Все остальное был Реквием Моцарта. Торопливо пропев «Вечную память» полумиллиону брошенных в России убитыми и пленными бойцов, воззвав «Господи, помилуй!» (с папой в Фонтенбло в эти дни был подписан новый конкордат – Наполеон, видимо, пытался перед важнейшими в своей жизни битвами замириться с Богом), он 15 апреля выступил с новой армией навстречу своему Судному дню.

К этому времени ситуация была такова. В конце декабря 1812 года русские открыли военные действия, наступая из Ковно на Кенигсберг и Данциг (60 тысяч русских под командой Чичагова) и на Варшаву (Милорадович с 30 тысячами). В центре шла Главная армия (20 тысяч человек).

Командовавший французами Мюрат приказал отступать за Вислу. На тот момент корпус Йорка, состоявший из пруссаков, был уже ненадежен – Йорк заключил с русскими конвенцию о нейтралитете до решения прусского правительства о союзе с Россией. В январе начались переговоры со Шварценбергом (австрийцы в составе французской армии) о перемирии. В середине января Мюрат передал командование принцу Евгению и уехал в Неаполь. К середине февраля русские достигли Одера. 27 февраля в Калише был подписан договор России и Пруссии о совместной войне – с этого началась шестая антинаполеоновская коалиция. 4 марта русские вошли в Берлин. 3 апреля был занят Лейпциг. К коалиции примкнула Швеция. Тут и появился Наполеон. Армия его составляла 150 тысяч солдат при 350 пушках.

Он виртуозно отыграл часть День гнева: 1 мая русские были выбиты из Вейенфельса, а 2 мая союзники (русские и пруссаки под командой Витгенштейна) едва избежали разгрома под Лютценом. 8 мая Наполеон занял Дрезден. Австрия предлагала Наполеону прекратить боевые действия, угрожая тем, что иначе она объявит ему войну. Наполеон понимал, что теряет в обоих случаях, и решил сначала всех победить, а уже тогда разговаривать. 20 мая он атаковал союзников под Бауценом, имея 143 тысячи солдат при 350 пушках.

Наполеон вспомнил молодость: Ней был послан в обход, дабы ждать союзников на путях отступления, Макдональд взял Бауцен и выставил 40-орудийную батарею, которая расстреливала союзников вдоль линии. Ложной атакой на левый фланг союзников Наполеон принудил их сосредоточить там все их силы, а сам стянул войска против союзного правого фланга. Но тут, на самом интересном месте, первый день битвы кончился. Утром Наполеон атаковал фланги союзников, но те не дали себя разгромить, хотя и отступили. Заключая 4 июня перемирие, он надеялся тем временем собрать силы, но результат был совсем другой: от него отпала Австрия.

Если прежде Наполеону надо было по частям бить корпуса и армии, то здесь ему надо было раз за разом побеждать государства. Он планировал вывести из войны сначала Пруссию, потом Австрию, потом – Россию. Но была еще и Швеция! В общем, уже исходя из масштаба понятно, что это невозможно.

Можно было принять позу покорности, тем более союзники тогда просили немного – только отказаться от поддержки герцогства Варшавского, отдать Данциг Пруссии, а Штирию – Австрии. Однако у Наполеона после Бауцена и Лютцена наверняка в голове гремело что-то вроде моцартовского хора «Царь потрясающего величия». Весь мир поднялся против него – но ведь этого он и добивался!

Перемирие затягивалось. К осени 1813 года у союзников 554 тысячи с 1383 пушками. Главнокомандующим назначен Шварценберг, но ему постоянно приходится оглядываться на трех монархов. К штабу союзников приехал Моро. Он дал совет: «Не нападайте на те части армии, где сам Наполеон, нападайте только на его маршалов». У Наполеона было под Дрезденом 350 тысяч человек и 1288 пушек. Еще около 165 тысяч он мог подтянуть. Однако громадный театр военных действий и разбросанность по нему войск союзников вынуждали и Наполеона дробить свои силы. Он отправил Удино на Берлин (70 тысяч), но тот был разбит 23 августа при Грос-Беерне, а 25 августа при Гегельсберге пруссаки разбили Жерара. Наполеон пошел было на Блюхера, но тут узнал, что Богемская (главная) армия (273 тысячи человек) идет на Дрезден. Оставив для удержания Блюхера Макдональда (80 тысяч), Наполеон пошел к Дрездену.

26 августа 200 тысяч союзников начали наступать на Дрезден. В городе были 70 тысяч Сен-Сира. Но к вечеру пришел Наполеон со 125 тысячами и отбросил противника. 27 августа Наполеон двумя корпусами атаковал австрийцев на левом фланге союзников и опрокинул их. Затем французы атаковали центр, а маршал Мортье пошел в обход правого фланга союзников. Барклай предлагал Шварценбергу нанести контрудар по левому крылу французов, но тот не решился. К тому же у австрийцев вышли боеприпасы. Союзники начали отступать.

Чтобы перехватить отступающих, Наполеон послал корпус Вандамма, но он был разбит 29–30 августа при Кульме и сдался. Макдональд еще прежде (26 августа) был разбит Блюхером при Кацбахе. Союзники приободрились. 9 сентября они подтвердили свою готовность биться до конца, подписав договоренности в Теплице. (Они то и дело подписывали такие документы, словно проверяя друг друга – не разбежались ли?).

Театр военных действий был так громаден, что сам Наполеон уже не поспевал везде. Он хотел пойти на Берлин, отогнать Бернадотта (и скорее всего отогнал бы), выйти на Вислу и оттуда напасть на Силезскую армию. Но на Берлин пришлось отправить Нея с 70 тысячами – сам Наполеон собирал войска. Однако союзники начали наступать то с одной (Блюхер на Герлиц), то с другой (Богемская армия на Дрезден) стороны. Наполеон отказался от планов похода на Берлин. Ней, оставшись без поддержки, был разбит 6 сентября в бою под Денневицем Бернадоттом (70 тысяч французов против 150 тысяч шведов). Саксонцы бежали из корпуса Нея массами.

В октябре Бавария вышла из Рейнского союза и присоединилась к союзникам. Шлиффен писал, что Наполеон «довольно равномерно разделил боевые силы против трех врагов. Сколько бы союзники ни делали ошибок, эти ошибки не могли исправить результатов этого рокового мероприятия. Какие бы случаи ни предоставлялись, чтобы возобновить дни Маренго, Ульма и Аустерлица, всегда не хватало сил на выполнение гениального плана». Самое бы время взмолиться: «Господи Иисусе Христе!» – но тогда Наполеон еще не верил в Бога.

Союзная армия – 306 тысяч солдат и 1385 пушек – подступала с разных сторон к Лейпцигу, где Наполеон имел 180 тысяч и 600 орудий. Он хотел захватить союзников порознь, но 9 октября Блюхер ушел от боя под Дюбеном. Наполеон хотел погнаться за Блюхером, но тут выяснилось, что союзники идут к Лейпцигу напрямую. (При этом союзники уже не реагировали на обманки Наполеона: когда он двумя корпусами изобразил атаку на Берлин, чтобы удержать Бернадотта от прихода к Лейпцигу, это не подействовало – Бернадотт не поверил в серьезность угрозы).

К началу сражения при Лейпциге у Наполеона было 170 тысяч человек при 717 пушках. С юга на Лейпциг шла Богемская армия (133 тысячи при 578 пушках), с севера – Северная армия (58 тысяч при 256 пушках), с востока Силезская армия (60 тысяч при 315 пушках). Наполеон готовил при Лейпциге хор «Посрамим нечестивых»: хотел сначала разгромить Богемскую армию, а потом заняться остальными, а вышла Lacrimosa dies ilia (слезный день): к началу битвы на поле пришла не только Богемская армия, но и Силезская, а Северная была в одном дневном переходе.

16 октября в 7 утра союзники атаковали. По старинной привычке, союзники разделили силы на три группы, дав каждой свое направление атаки. Этим они утратили преимущество. На главном направлении против 84 тысяч союзников было 120 тысяч Наполеона. Барклай-де-Толли атаковал центр, взял несколько деревень, но затем был отбит с большими потерями (22 тысячи человек). Богемская армия безуспешно пыталась форсировать реку Плейсе. После 15 часов Наполеон атаковал Богемскую армию. Четыре корпуса Мюрата разгромили все на своем пути. Центр союзников был прорван, французы показались в 800 метрах от ставки союзников. Наполеон решил, что победил. Но Александр Первый заткнул дырку корпусом Раевского и бригадой Клейста. В прорыв бросали все, что попадалось под руку – но союзникам-то под руку попадалось много чего. Наполеон хотел продолжить атаку на центр, но тут союзники пришли в движение на других участках поля (австрийцы Мерфельда атаковали правый французский фланг), Наполеону пришлось реагировать на это, и время ушло. Явившийся на поле Блюхер атаковал Мармона и потеснил его. На отвоеванных позициях пруссаки делали укрепления из мертвецов. Разве что Бертран отбил все атаки союзников на Линденау – переправа оставалась у французов.

К вечеру бой затих. У французов было ощущение, что еще рывок – и победа будет за ними. Однако ночью к союзникам подошли подкрепления – Северная и Польская армии – союзников было 306 тысяч против 185 тысяч у Наполеона. Надо было отступать уже сейчас. Наполеон отослал к союзникам пленного генерала Мерфельда с предложением переговоров. Ответа не было. В ночь на 18 октября Наполеон стянул войска к Лейпцигу. Под прикрытием сражения он надеялся вывести все войска на запад. Плотность боевых порядков у Наполеона была серьезная: на каждый километр – по 9 тысяч человек и 39 пушек. Он создал из человеческой массы крепость (как в 1809 году эрцгерцог Карл при Ваграме). В 8 утра 18 октября союзники атаковали под прикрытием 1000 пушек. В бою за деревню Пробстейде Наполеон сам повел в атаку Старую гвардию. Бой был упорный, и вполне вероятно, союзники не достигли бы успеха, но в самый разгар боя вся саксонская армия вышла из боя. Наполеон удержал позиции, но понимал, что третьего дня он уже не выдержит. В ночь на 19 октября его армия стала отступать. Шли через город. Мост был один. («Император забыл дать приказ, а без его приказа ничего не смели предпринять: ни один из маршалов не решался взять на себя смелость сказать, что два моста лучше, чем один…», – написано об этом в книге Эркмана-Шатриана «Новобранец 1813 года»). Депутация горожан просила союзников дать французам время уйти, не устраивать уличных боев. Союзники потребовали от Наполеона сдаться. Он отказал. Тогда союзники атаковали прикрывающие город войска Понятовского и Макдональда. Мост через реку Эльстер был взорван. В городе к этому моменту оставалось 28 тысяч солдат, которые на своей шкуре испытали, каково было русским под Фридландом. Понятовский, накануне ставший маршалом, утонул в Эльстере. В плен попали 11 тысяч французов.

Наполеон ушел к своей базе в Эрфурте. Хотя это было за 350 километров от Лейпцига, император не считал это отступлением и не рассматривал Лейпциг как поражение. Он снова собрал войска, хотя не мог не видеть, что дела становятся хуже с каждым днем. Мюрат бросил Наполеона. Жозеф еще в июне отрекся от испанской короны, французы с трудом удерживали последние метры испанской земли. Даву – лучший из лучших – оказался осажден в Гамбурге. Наполеон пошел во Францию. На Рейне союзники попытались поймать его: принц Карл Филипп фон Вреде со своей 40-тысячной армией встал на пути императора. Наполеону было не до реверансов: он ударил по корпусу Вреде сначала артиллерией, потом – пехотой, пробил дыру и ушел. (Даже при этом удачном для французов деле 4 тысячи солдат Наполеона поспешили сдаться).

Наступил 1814 год. Наполеон созвал Комитет для разработки плана защиты страны. Это было впервые – даже в 1793 году до этого не дошло. Наполеон опять рассчитывал успеть разгромить союзников по очереди. Это был старый прием, он не подействовал ни в 1812-м, ни в 1813-м годах, но ничего нового Наполеон придумать не мог. У союзников было между тем сверхооружие – громадная человеческая масса: на границах Франции они собрали 900 тысяч человек. Наполеон же мог противопоставить ей только 130 тысяч, из которых многие были совсем юные парни 16–17 лет – за безусость их звали «марии-луизы». К весне 1814 года Наполеон рассчитывал довести армию во Франции до 300 тысяч. Но союзники не дали ему времени – они открыли кампанию 1 января. Союзники шли вперед восемью колоннами на фронте в 600 км. Они пошли через Швейцарию, хотя Наполеон ждал их со стороны Голландии. Даже при этом союзники боялись: Бубна не рискнул атаковать корпус Ожеро. Наполеон перебросил войска к Швейцарии, но тут союзники вторглись в Голландию. Они давили на него со всех сторон.

29 января в Бриенне Наполеон с 40 тысячами атаковал Блюхера, тот удержал позицию, но ночью отошел. 1 февраля Наполеон со своей армией встал на пути союзников под Ла-Ротьером и был отбит к Бриенну. В эти дни Наполеон забыл о необходимости прикрывать коммуникации (да и были ли они у него?). 10 февраля он, узнав, что армия Блюхера сильно растянулась на марше, бросился хватать ее по кускам, словно голодный пес. 10 февраля французы разбили отряд Олсуфьева и взяли Шампобер, 11 февраля заняли Монмирайль, 12 февраля союзников отогнали от Шато-Тьери, 14 февраля под горячую руку Наполеону у Вошана попал сам Блюхер. Силезская армия откатилась к Шалону как слон, ошарашенный атакой моськи. Союзники запросили о перемирии, Наполеон отказал, и 18 февраля атаковал у Монтеро Шварценберга (которому за полтора года до этого выхлопотал у императора Франца маршальский чин). Шварценберг откатился на 60 километров.

Возможно, этой удивительной кампанией Наполеон сделал себе только хуже: он снова и всерьез напугал союзников, уверившихся было, что Наполеон уже не тот и рассматривавших императора как пенсионера. Наполеон мог бы и подыграть – как это было в 1805 году при Аустерлице. Но в 1814 году это было выше его сил: в 1805 году он знал, что сбросит маску, а сейчас понимал, что маска может и прикипеть.

Союзники предложили перемирие – Наполеон согласился, хотя не мог питать иллюзий насчет того, кому перемирие выгоднее. 16 февраля 1814 года в Шатильоне начался конгресс, но только 29 февраля союзники изложили позицию: Франция в границах 1792 года. Наполеон сказал что-то вроде: «Никогда!». 1 марта в Шомоне союзники подписали договор о ведении войны до полной победы.

Наступили последние дни. Были спеты «Жертвы и мольбы», «Свят», «Благословен». Хор запевал «Агнец Божий»: Наполеон шел в свой последний бой. 7 марта он бросился возле Краона на Блюхера, чтобы отогнать его от Парижа. Союзники (часть войск Блюхера были русские полки) отошли к Лаону, где 9 марта нагнавший их Наполеон атаковал снова, хотя на каждого француза приходилось уже по четыре союзника. В ночь на 10 марта Блюхер атаковал корпус Мармона, уже расположившийся спать, и разбил его. Днем Наполеон отомстил Блюхеру за это – атаковал и отогнал в Лаон. При всей напряженности эти бои ничего не давали Наполеону – разве что занимали голову, изматывали тело, позволяли не думать о масштабах катастрофы. Не это ли и было настоящей целью обреченной кампании 1814 года?

13 марта в Реймсе Наполеон разбил корпус Сен-При, решив упредить его соединение с Блюхером, и пошел навстречу Шварценбергу. Удивительное дело: Шварценберг, вчетверо превосходя силы французов, приказал отступать. Император Александр, надо полагать, воззвал к разуму австрийского фельдмаршала: Шварценберг перешел в наступление, и 20 марта противники встретились у Арси-сюр-Об. В первый день сражения 14 тысяч французов бились против 60 тысяч союзников. Наполеон со шпагой останавливал бегущих и потом сам повел в атаку кавалерию. На второй день он начал бой, но ему сообщили, что здесь уже вся армия союзников, а ожидавшиеся Мармон и Мортье не придут. Тогда Наполеон отступил.

Чтобы отвлечь союзников от Парижа, Наполеон пошел с 50 тысячами к Сен-Дизье, в тыл союзников. Наполеон надеялся, что союзники будут гоняться за его армией. Вместо этого Главная и Силезская армии соединились, отрезав Наполеона от Парижа. К Сен-Дизье, чтобы в случае надобности занять чем-нибудь Наполеона, послали 20-тысячный отряд Винцингероде (27 марта Наполеон атаковал Винцингероде, считая, что атакует главную армию союзников, и только в конце боя понял, что ошибается), а главные силы – 170 тысяч – пошли на Париж. При Фер-Шампенуазе эта армия встретила шедшие к Наполеону корпуса Мармона и Мортье, которые, понятно, были разбиты. Мармон и Мортье отступили к Парижу – так у него появились хоть какие-то защитники. 29 марта союзники подошли к окраинам Парижа. Вместе с Национальной гвардией, рекрутами, инвалидами, студентами Политехникума, остатками корпусов Мортье и Мармона в Париже было 45 тысяч человек. Оборону возглавил принц Жозеф. Союзники атаковали в пять утра 30 марта и к 14 часам в некоторых пунктах достигли городской стены. В 16 часов к союзникам приехал парламентер. Ланжерон однако об этом не знал и захватил Монмартр. Союзники требовали капитуляции всех войск в Париже. Мармон и Мортье соглашались только на право свободного выхода. Союзники согласились, но оставили за собой право преследовать. 31 марта в 7 утра французы должны были выйти из города, а в 9 утра союзники должны были в него войти. Однако корпус Мармона вместо того, чтобы уйти, сдался союзникам.

Последняя часть Реквиема Моцарта называется Вечный свет. 30 марта Наполеон приехал в Фонтенбло один, армия была позади в двух переходах (50–60 км). В Фонтенбло он узнал о капитуляции Парижа. Он попытался возобновить переговоры на шатильонских условиях, но союзники не пошли на это. Они заявили, что заключат мир с правительством, которое изберет французская нация. 5 апреля Наполеон решил отречься в пользу сына. 6 апреля написал отречение. 11 апреля пытался отравиться. Но яд, как когда-то пули на мосту в Лоди, его не взял. Уверовал ли после этого Наполеон в себя снова? 20 апреля он простился с гвардией и уехал на Эльбу. «Покой вечный даруй им, Господи, И вечный свет да светит им», – таковы последние слова Реквиема…

10

Казалось, все уже сыграно. Но весной 1815 года Наполеон бежал с острова Эльбы и 20 марта вступил в Париж. Он был как старый музыкант, который хочет еще раз выйти на сцену – любой ценой, пусть даже публика освищет его. Однако поначалу казалось, что публика соскучилась – до Парижа Наполеона в общем-то несли на руках.

Но вот незадача, главные знатоки его творчества – императоры Александр и Франц, король Фридрих Вильгельм, английский принц-регент – явно не обрадовались возможности сыграть вновь с таким великим мастером. Все же и самая лучшая музыка утомляет, а уж музыка войны – тем более.

Один раз задавив его массой, державы-победительницы решили применить это сверхоружие снова. 25 марта была создана седьмая коалиция – благо монархам, находившимся тогда в Вене на конгрессе, не надо было тратить много времени на переговоры. Боевые действия решено было открыть 1 июня, дождавшись прихода русских, за которыми с 1805 года закрепилась роль первых скрипок.

Наполеон лихорадочно готовился к главному в своей жизни concerto grosso, которого ему, впрочем, так хотелось избежать. Он рассылал по разным каналам – дипломатическим и личным – послания монархам, министрам и даже Марии-Луизе, которая, как полагал Наполеон, могла бы своим женским голоском внести в хор противников нотки некоего сочувствия, что было бы очень даже кстати. Но никто – никто! – не удостоил письма Наполеона вниманием.

Слышал ли Наполеон в те дни свою великую музыку, мелодии Итальянской кампании, Маренго и Аустерлица? Вряд ли. Даву, способнейшего из маршалов, он оставил на защите Парижа – будто отряды союзников вот-вот могли нагрянуть во французскую столицу. Маршал Сюше был отправлен против австрийцев, но и с ними не справился и отступил. Руководить штабом он назначил Сульта – вместо Бертье, которого кто-то 1 июня предусмотрительно выбросил из окна его дома в баварском городке Бамберге. Он не сумел остановить Мюрата, на радостях от возвращения императора бросившегося на австрийцев именно в тот момент, когда Наполеон пытался уверить Европу, что несет с собой мир, только мир и ничего кроме мира. Он не принял к себе Ожеро, хотя вина его в 1814 году была не больше, чем у других. Мармон и Виктор уехали с королем Людовиком. Удино и Макдональд приняли нейтралитет. Командиров почти не было, да и теми, которые были, он распоряжался так, будто не знал их. Бесстрашного Раппа отослал командовать наблюдательным корпусом в Эльзасе. Зато Груши пожаловал звание маршала и даже выделил ему, а не, например, Нею, 33-тысячный корпус с отдельной боевой задачей – преследовать пруссаков. Ней, услышав 18 июня шум битвы, несомненно устремился бы на этот звук – и тогда в нынешних учебниках европейской истории многое было бы написано по-другому. Он сделал одним из дивизионных командиров своего брата Жерома, того самого «короля Ерему», который в 1812 году упустил возможность окружить Багратиона, а потом, обидевшись на выговоры брата, вовсе бросил армию и уехал к себе в Кассель (тогда у него еще был Кассель!). При Ватерлоо Жером решил навоеваться сразу за все годы и из штурма замка Угумон, задуманного как отвлекающий маневр, устроил едва ли не главное событие всей битвы. Если то, что собрал Наполеон в 1815 году, и было оркестром, то ему надо было еще очень много репетировать. Но как раз на это не было времени. Впрочем, Наполеон всегда репетировал прямо на поле боя – надеялся, видно, что всё сыграется и сейчас.

4 июня в Париже состоялся праздник: из 36 фонтанов текло вино, в буфетах бесплатно раздавали мясо и фрукты, играли бесчисленные оркестры. Когда стемнело, перед Тюильри был дан концерт. Программа его, к сожалению, неизвестна. Настроения были оптимистические: предполагалось, что император начнет с побед, а это заставит союзников начать переговоры, там, может, что и выгорит.

Реконструкторы эпохи иногда размышляют: а что было бы, если бы Наполеон под Ватерлоо победил? Развитие событий видится таким: Веллингтон после поражения был бы отправлен в Индию. Правительство тори вряд ли удержалось бы, а пришедшие ему на смену виги могли бы и мир заключить – все же за 20 с лишним лет невероятно вымоталась и Англия. Без Англии антифранцузская коалиция рассыпалась, не успев родиться. Русские? Их просто не пропустит через свои земли Пруссия. Европа признает Наполеона императором, а Александр махнет на Европу рукой: «Живите как хотите, только ко мне уже за помощью не бегайте!»

Наполеон зажил бы мирной жизнью пенсионера, а бывшие его противники стали грызться между собой, ну, например, за Польшу Однако для этого надо было сначала победить…

К 10 июня у Наполеона было 200 тысяч, из которых на поле боя он мог вывести только 130 тысяч при 334 пушках. У Веллингтона было 95 тысяч при 196 пушках. У Блюхера 124 тысячи при 304 пушках. Русские еще не пришли. Войска союзников были распылены. Наполеон для начала хотел завладеть дорогой Нивель-Намюр, чтобы разрезать сообщения Блюхера и Веллингтона.

15 июня Наполеон выступил в поход тремя колоннами на Шарлеруа (левая колонна Нея, центр – Вандамм, правая колонна – Жерар). Он хотел разбить англичан и пруссаков по-отдельности. Но все сразу пошло не так: Наполеон хотел разгромить корпус Циттена, но Вандамм со своим 60-тысячным корпусом замешкался, и Циттен ушел. К тому же надо было быстро двигаться вперед, как делал это Наполеон еще не так давно, в 1814 году, но остаток дня 15 июня и целую ночь Наполеон провел в раздумьях.

Может, это и стоило ему кампании? Его музыка не выдерживала требуемый темп: нужно было всегда presto, а было в лучшем случае andante (сдержанно), из-за дождя и грязи к тому же переходящий в grave (очень медленно, тяжело). От Наполеона требовалась легкая виртуозная пьеска, он же постоянно сбивался на похоронный марш. 16-го он отослал Нея к Катр-Бра с задачей разгромить англичан, а сам пошел на Линьи, где встретил пруссаков. В один день состоялись два боя: при Линьи Наполеон выиграл, пруссаки едва ушли, Блюхер чудом не попал в плен. А вот при Катр-Бра Ней был отброшен Веллингтоном. (Вот где должен был быть Даву). При этом весь день между Линьи и Катр-Бра скитался 20-тысячный корпус д'Эрлона, не в силах выбрать, кого поддержать – и это когда Наполеону нужен был каждый солдат!

А вот у союзников в этой кампании все получалось, все шло на пользу, даже то, что делалось само собой. Принявший команду над пруссаками (Блюхера не могли найти) Гнейзенау приказал идти к Вавру – потом оказалось, что это хорошо. 17 июня Наполеон потратил на раздумья целое утро и в 12 часов наконец скомандовал свою волю: он с главной армией идет на Веллингтона, а Груши приказано гнать Блюхера. При этом Груши не знал, где пруссаки – их сначала надо было найти.

К концу дня 17 июня Наполеон вышел на плато Бель-Альянс, где увидел ожидающих его англичан. Сражение откладывалось на завтра. Ночью шел дождь. В Тулоне он приказал штурмовать Малый Гибралтар в бурю, при Риволи он атаковал австрийцев ночью. В первый день битвы при Ваграме шел ливень. И он везде победил. Но с тех пор прошли годы. Наполеон растерял свой запал, а вот противники, наоборот, набирались ума: от Веллингтона уже не приходилось ожидать той самонадеянности, которая под Аустерлицем заставила союзников уйти с Праценских высот. Наполеон видел, что неприятель хорошо проштудировал все его партии. Оставалось одно – сочинить нечто новое, необыкновенное. Вместо этого Наполеон 18 июня выждал, пока просохнет земля, а потом устроил объезд линии войск. Он был как старый премьер, который дышит аплодисментами и восторгом публики. Он вернулся не ради побед, а ради этого воздуха – воздуха битвы, воздуха обожания.

В 11.30 французы пошли в атаку. Главный удар предполагалось нанести против левого крыла (его обстреливала 80-орудийная батарея – треть всех французских пушек) и центра англичан. Атака правого крыла – замка Угумон – была отвлекающей, но в результате в нее втянулся весь корпус Рейля. Обработка же левого крыла очень скоро потеряла смысл – в той стороне показались пруссаки. В 14 часов Ней атаковал центр англичан и увяз. Наполеон отправил против пруссаков корпус Лобо и Молодую гвардию. Французы попытались захватить ферму Паплот, чтобы не дать союзникам соединиться. У Наполеона еще оставалась надежда на то, что Груши висит на хвосте Блюхера.

Около 18 часов французы взяли ферму Ла-Э-Сент. Центр англичан начал ломаться. Наполеон для развития успеха бросил 9 тысяч конницы. Но эта атака была отбита.

(Отметим, хотя атаку кирасир на английские каре при описании битвы при Ватерлоо чаще помещают после взятия Ла-Э-Сента, однако майор Баринг, командовавший защищавшими ферму ганноверскими солдатами, оставил воспоминания, в которых пишет, как французские кирасиры медленно ехали к месту начала атаки мимо фермы и ганноверцы из-за ее стен стреляли по ним. «Я видел, как это происходило, и не боюсь признаться, что упал духом…», – писал Баринг. Это было примерно в пятом часу дня).

У Наполеона было 14 батальонов гвардии. В 20 часов он бросил девять батальонов на англичан. Наполеон сам повел их в атаку, но невиданное дело – она не удалась! Когда в 1814 году Наполеон становился впереди 16–17-летних конскриптов, они крушили всех на своем пути. А тут он пошел со своими «ворчунами», и…

Историк наполеоновской Франции Анри Лашук пишет, что над полем звучало: «Спасайся кто может!». Эпоха кончалась бегством героев. В книжках это удивительное событие описывают маловразумительно, как Толстой в «Войне и мире» описывает бегство русских под Аустерлицем («Но в тот же миг все застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «Ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу все бросились бежать»). При Ватерлоо англичане расстроили гвардию практически одной только ружейной стрельбой и последовавшим затем штыковым ударом. Но ведь надо помнить, что англичане к этому моменту девять часов были под огнем – сколько их оставалось? Пишут, что англичане внезапно поднимались прямо перед французскими рядами (местность при Ватерлоо идет складками, вверх-вниз), и стреляли гвардейцам прямо в лицо – вот, мол, гвардейцы и не выдержали. Сомнительно: за 15 лет с Наполеоном, при Ваграме, Бородине, Прейсиш-Эйлау, Лейпциге гвардейцы наверняка должны были хорошенько привыкнуть к таким штукам. Одно из двух: либо англичанам за все это время не так уж сильно досталось, либо у Наполеона даже гвардия совершенно не хотела воевать.

Вопрос, насколько ожесточенной была битва при Ватерлоо, может показаться странным – а какой же она могла быть? Концерт великого мастера заведомо должен быть грандиозным – а здесь на поле был один великий и два претендента на звание первоклассных. Судя по книгам, это сражение не уступало Бородину, Прейсиш-Эйлау и Лейпцигу. Но так ли это? Обратимся к фактам. На обе армии – французскую и английскую – в начале битвы было 400 пушек (243 – у французов и 156 – у англичан), тогда как, например, при Бородине только у Наполеона было около 600 орудий. Бой за ферму Ла-Э-Сент, ключевой для Наполеона пункт позиции (отсюда он предполагал начать финальную атаку), продолжался пять часов. При Бородине за три-четыре часа в бою за флеши была перемолота вся армия Багратиона – не менее 30 тысяч человек. Ла-Э-Сент защищали 372 солдата из Королевского германского легиона под командой майора Баринга. Легион состоял из ганноверцев, которые в то время были подданными английского короля (так что в Германии считают, что Ла-Э-Сент защищали немцы, а в Англии – англичане). В ходе сражения к ним подходил сикурс, но если к Багратиону Кутузов присылал дивизии, то в Ла-Э-Сент приходили роты. При этом ганноверцы в Ла-Э-Сенте не имели ни одной пушки. Да и против них артиллерия если и была, то незначительная: ферма несколько раз загоралась, но ганноверцы успешно тушили ее, черпая воду из пруда специально принесенными для этого из тыла котлами для каши. Времени для этого у них было достаточно – промежутки между атаками составляли полтора часа. При Бородине обороняющихся как на флешах, так и на батарее Раевского, просто смывало волнами атак, после каждой из которых в укрепления входили новые дивизии взамен погибших. В Ла-Э-Сенте атака французов разбивалась о малейшее препятствие: 12 солдат Баринга довольно долго и успешно обороняли свинарник, а перед задней дверью фермы его бойцы устроили баррикаду из 15–20 французских трупов, из-за которой отстреливались. Стоит ли говорить, что настоящего штурма все эти «препятствия» не остановили бы ни на минуту Действия французов под Ла-Э-Сент больше всего походят на имитацию битвы, чем на саму битву.

В конце концов у солдат Баринга кончились патроны к штуцерам, и после шести вечера Ла-Э-Сент был взят французами. На этот момент у Баринга оставалось 42 человека, но уже на другой день, когда пришли разбежавшиеся и легкораненые, от его отряда была уже половина. Потерять всего лишь около 200 человек почти за семь часов боя при отражении трех французских атак можно только в том случае, если атаки ведутся кое-как и атакующие рады любому поводу отступить.

Интересно еще вот что: если левый фланг англичан обстреливала 80-орудийная батарея, то где же она была, когда с той же стороны появились пруссаки? Когда при Прейсиш-Эйлау 18-тысячный корпус Ожеро вышел на 70 русских пушек, он уже после нескольких залпов перестал существовать. Может, стоило оттянуть пушки с линии огня, чтобы было чем встретить пруссаков?

Все эти факты наводят на мысль, что французы воевали, мягко говоря, без энтузиазма. Мемуаристы пишут, что настроение армии было смутным – будто бы многие солдаты видели в генералах и маршалах, еще недавно служивших Бурбонам, предателей. Однако смятение дум могло быть вызвано и другим: вставшие на волне энтузиазма в ряды армии французы вдруг начали понимать весь масштаб того, что им надо сделать. Если в 1796 году никто и не предполагал, что Наполеон поведет Францию против всего мира, то в 1815 году иного пути не было. Эйфория же наверняка прошла после первых же выстрелов и ночевок на земле, напомнивших ветеранам, как это бывает и чем кончается. Возможно, большинство французов, если не все, ждали лишь более или менее пристойного повода для того, чтобы бросить оружие.

Ватерлоо преподносится как битва гигантов потому, что такая трактовка устраивает все стороны – и побежденных (предпочтительнее уходить героями), и победителей, которым такая трактовка намного нужнее. В 1814 году никто не мог назвать себя победителем Наполеона – а ведь наверняка и Александру, и Францу, и Фридриху Вильгельму, и принцу-регенту не говоря уж об их полководцах, этого хотелось больше всего на свете. Но Наполеона одолела сила обстоятельств. В 1815 году (и особенно позднее) за это звание развернулось некоторое соревнование. Веллингтон не хотел признавать, что без пруссаков был бы бит: когда в 1830-х годах английский офицер Уильям Сиборн решил сделать модель битвы при Ватерлоо, количество оловянных пруссаков (одна фигурка шла за двух человек) по требованию Веллингтона было сведено к минимуму – дабы зрители понимали, что честь этой славной победы принадлежит исключительно сэру Артуру (Сиборну, который пытался отстаивать историческую правду, не оплатили работу и закрыли военную карьеру). Мог ли Веллингтон признать, что в тот день его противник был слаб, делал ошибку за ошибкой и в общем-то разбил себя сам? Конечно, нет.

… Финал эпохи вышел по-своему эпический: вместе с грохотом пушек над полем гремит музыка – это оркестр французской гвардии, 150 музыкантов, посреди океана смерти и ненависти начинает играть марши, будто находится на площади Карусель. В то же время пруссаки, пришедшие от битвы в исступление, ошалевшие от победы (ведь только недавно они едва спаслись в Линьи), запевают гимн Лютера «Могучая крепость»: «Бог нам прибежище, даже если поколеблется земля и трясутся воды морей!». Это 45-й псалом Нового Завета, псалом благодарения, с которым пруссаки ходили в бой еще со времен Фридриха Великого. На поле Ватерлоо опускалась тьма. В великом спектакле дали занавес. 24 июня император отрекся в пользу своего сына, который так никогда и не увидит Франции. Время concerto grosso прошло. Мир так устал от этой музыки, что следующая большая европейская премьера состоялась только в 1914 году…

Болезни, ранения, лечение и военная медицина

Смерть. Военные врачи. Наркоз. Гангрена. Человеколюбие.

1

Если смерть была окончанием страданий, то ранение часто становилось их началом: русскому генералу Ерофею Остен-Сакену в бою под Аустерлицем француз снес саблей часть затылка, но генерал выжил и страдал от этой своей раны еще три года.

При явно смертельном ранении несчастному помогали умереть. Французский офицер Пьон де Комб в сражении при Бородино увидел польского офицера: «Разорвавшаяся граната отрезала ему позвоночник и бок, эта ужасная рана, казалось, была нанесена острой косой». Поляк умолял добить его. Де Комб не смог выполнить просьбу раненого, однако дал ему пистолет. «Я все же успел заметить, с какой дикой радостью схватил он пистолет, и я не был от него ещё на расстоянии крупа лошади, как он пустил себе пулю в лоб».

Авраам Норов, летописец войны 1812 года, а во время нее – семнадцатилетний артиллерийский юнкер, вспоминал другой эпизод Бородинской битвы: «Упал к моим ногам один из егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. «Не прикажете ли приколоть?» – сказал мне стоявший возле меня бомбардир». Норов приказал оттащить солдата в кустарник – приказать добить, видимо, по молодости не хватило духу. (Через некоторое время самому Норову ядром оторвало ступню).

Кроме ранений, были еще и контузии. Барон де Марбо описывает, как в битве при Эйлау ядро оторвало задний угол его шляпы (одетой, как у всякого адъютанта «в поле» – носом вперед): «Удар был тем более ужасным, что моя шляпа держалась на крепком кожаном подбородочном ремне. Я был совершенно оглушен. (…) Кровь текла у меня из носа, из ушей и даже из глаз».

Надо помнить, что поле боя тогда было заполнено не только людьми, но и лошадьми, которые от страха и запаха крови совершенно зверели. Когда все в той же битве под Эйлау русский пехотинец пытался штыком заколоть Марбо, спасла барона его лошадь Лизетта, которая «бросилась на русского и, вцепившись зубами ему в лицо, одним махом вырвала у него нос, губы, веки, содрала всю кожу с лица, так что он превратился в живой череп, весь красный от крови…».

Ранения холодным оружием – саблями, палашами, пиками – часто не причиняли раненому особого вреда: видимо, нелегко было колоть или рубить движущуюся «мишень» да еще самому находясь на лошади. Петербургский ополченец Рафаил Зотов в своих воспоминаниях описал, как в бою под Полоцком 6 октября 1812 года его пытались зарубить несколько французских латников: «С первых двух ударов палашами по голове я однако не упал, а невинной своей шпагой оборонялся и помню, что одного ранил по ляжке, а другого ткнул острием в бок; не знаю, кто из них наградил меня за это пистолетным выстрелом, потом другим, но один вскользь попал мне в шею, а другой – в ногу. Тут я упал, и тогда-то удары и ругательства посыпались на меня как дождь. На мне был сюртук, мундир и фуфайка, а сверх всего еще ранец. Все это было изрублено как в шинкованную капусту, и изо всех ударов только два еще по голове были сильны, один в руку самый незначащий, и один с лошади ткнул меня в спину острием палаша. Все прочие удары даже не пробили моей одежды». Когда же Зотова осмотрел лекарь, выяснилось, что опасным для жизни и вовсе был только один удар по голове.

Казалось бы, очень велико должно быть количество раненых штыком – ведь считается, что часто (а уж в 1812 году почти всегда) судьба схватки решалась штыковым ударом. Однако это, видимо, некоторое романтическое преувеличение. Пойти в штыки, пойти на штыки, ударить в штыки – эта формула встречается в мемуарах 1812 года нередко, однако как часто штыковая атака приводила к рукопашному бою? Тот же Зотов так описывает штыковую атаку ополчения на баварскую пехоту под Полоцком: «Неприятельский фронт не устоял, дрогнул и, не дождавшись нас, пустился со всех ног отступать».

Одна из причин, заставлявших офицеров командовать отход, была необходимость для сохранения управляемости войсками держать линию, строй, который в рукопашном бою неминуемо распадался. Зотов описывает, как спустя около часа после своей атаки ополченцы приняли бой с пошедшим в штыки неприятелем и из-за расстройства линии это едва не обернулось большими неприятностями: «человек 20 баварцев вдруг прорвались сквозь наш фронт. Офицерская шпага была вовсе не равным оружием противу их штыков».

Впрочем оставались живы и после штыков: известно, что генерал Бонами, взятый на батарее Раевского, был весь исколот штыками («я его видел; лицо его было так изрублено и окровавлено, что нельзя было различить ни одной черты», – писал Николай Муравьев, в 1812 году служивший квартирмейстером). Анджей Неголевский, один из тех улан, которые на глазах Наполеона штурмовали неприступную позицию испанцев под Сомосьеррой, упав с убитой лошади, получил 11 ран штыками прежде чем к нему подоспели свои, и тоже остался жив.

Даже после более серьезных ранений при минимуме средств и возможностей были случаи удивительного спасения. В битве под Фридландом полковнику Санкт-Петербургского драгунского полка Михаилу Балку картечью снесло часть черепа. Полковник по общему мнению был явно не жилец, но врачи заменили разбитые кости серебряной пластинкой, и Балк однажды вернулся в полк! Потрясенные солдаты решили, что у полковника весь череп из серебра и пули ему теперь не страшны. Серебряная пластина отчасти спасла Балка в 1812 году, когда в бою у местечка Громы французская пуля попала ему в голову. Но даже после этого Балк снова вернулся в строй (!), участвовал в Заграничном походе и умер в 1818 году в возрасте 54 лет, что для его биографии совсем не плохо.

Особая история – с ранениями Михаила Кутузова. 24 июля 1774 года в бою с турками под Алуштой пуля, ударив его с правой стороны между глазом и виском, «вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Удивительным образом Кутузов после этого не только не умер, но и глаз его продолжал видеть. 18 августа 1787 года Кутузов в бою с пошедшими на вылазку из Очакова турками снова был ранен в голову в то же место. В книге Николая Троицкого «Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты» приводятся слова принца де Линя о Кутузове: «Этот генерал вчера опять получил рану в голову, и если не нынче, то, верно, завтра умрет». Но Кутузов опять выжил и даже оправился от второй раны быстрее – вместо года за шесть месяцев. Известны слова главного хирурга русской армии Массо: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки».

Офицеров и генералов без рук или без глаз тогда было немало во всех армиях (адмирал Горацио Нельсон и вовсе не имел ни руки, ни глаза). Австрийский граф Нейперг, покоривший покинутую Наполеоном Марию-Луизу, так же потерял глаз в одном из боев.

Но вот безногие офицеры в эпоху, когда все передвижения осуществлялись верхом на лошади, были большой редкостью. У французов это Луи Мари Жозеф Максимильен Каффарелли ду Фалга. Ногу он потерял на войне в Европе (в некоторых книжках пишут, будто в боях с армией Суворова, однако в надиктованной самим Наполеоном книге «Египетский поход», сказано, что в Самбро-Мааской армии). В Египетский поход Каффарелли отправился уже на деревянном протезе, за что солдаты звали его «Генерал Деревянная нога». Когда в начале похода солдаты пришли в уныние от жары, жажды, постоянных боев, Каффарелли, желая приободрить их, говорил «о красотах страны, о великих последствиях этого завоевания». Один из солдат сказал ему на это: «Вам хорошо – у вас одна нога во Франции!», и эти слова «передававшиеся с бивака на бивак, заставили смеяться все лагеря». Он мог бы получить и прозвище «Генерал Деревянная рука» – при осаде Акры пуля раздробила ему локоть и пришлось отнять руку. Но началась гангрена и 18 апреля 1799 года Кафарелли умер (через много лет среди безымянных французских могил на окраине Акры недалеко от Бохайских садов останки генерала опознают именно по отсутствию руки и ноги). В надиктованной Наполеоном книге «Египетский поход» о Каффарелли сказано: «умирая, он просил, чтобы ему прочитали предисловие Вольтера к Духу Законов, что показалось весьма странным главнокомандующему».

Русскому герою повезло больше. Сергей Непейцын еще в 17 лет, во время штурма Очакова в 1788 году, получил тяжелое ранение, в результате которого ему отняли ногу выше колена. В 1791 году Непейцын, выправлявший себе в Петербурге пенсию, встретился со знаменитым уже изобретателем Кулибиным. В разговоре Непейцын будто бы сказал Кулибину: «Вот, Иван Петрович, много ты разных диковин вымудрил, а нам, воякам, приходится таскать грубые деревяшки». Кулибин принял вызов и взялся сделать герою протез: первую в мире механическую ногу, которая позволяла Непейцыну ходить без трости, садиться и вставать, и вообще оказалась настолько эффективной, что Непейцын остался в военной службе, хотя и в инвалидной команде. В 1807 году Непейцын стал городничим Великих Лук. В 1812 году отставной подполковник Непейцын поступил волонтером в 24-й егерский полк, в составе которого отличился в боях против французских войск, шедших на Петербург. Получив в командование кавалерийский отряд, Непейцын устраивал набеги на французов и даже дважды разгромил их крупные отряды. Уже в сентябре 1812 года Непейцын был восстановлен в службе, а в октябре получил чин полковника и с ним был переведен в лейб-гвардии Семеновский полк, что было большим отличием – обычно армейский полковник мог стать в гвардии капитаном или майором. Непейцын участвовал в боях при Кульме, Лейпциге, вошел с гвардией в Париж. В отставку вышел в чине генерал-майора. Звали ли его солдаты «Деревянной ногой» – неизвестно.

Хотя первым сконструировал практически пригодный металлический протез, сгибавшийся в коленном шарнире, и осуществил принцип опорности и неопорности культи именно Кулибин, изготовление качественных протезов не стало в России массовым. Более того, наработки Кулибина по слухам были выкрадены и потом доставляли немалый доход европейским ортопедам.

2

Случаи с Балком, Кутузовым и другими тем более удивительны, если знать, что военная медицина в конце XVIII века, а потом и в наполеоновские времена была довольно примитивной и почти на все сто процентов состояла из хирургии, которая к тому же тогда считалась не совсем медициной, как и хирурги считались не совсем врачами, а иногда ими и не были (хирургией занимались полковые цирюльники (парикмахеры) – учеником одного из них был Доминик Жан Ларрей, лейб-медик Наполеона и главный хирург французской армии).

Военные врачи не жалели своих пациентов ни во время операции, ни после нее. В средние века рану прижигали кипящим маслом – при этом немало раненых умирало от болевого шока. Однако и в новое время врачи еще не знали слова «гуманизм». В 1767 году в конкурсе на лучшую работу по лечению ран, объявленном французской Академией наук, первую премию получил доктор Буасье, который рекомендовал для лечения гнойной раны выжигание ее краев. А доктор Берденей, рекомендовавший применять повязки с обеззараживающими составами из скипидара, алоэ и спирта, оказался вторым.

Наркоз еще не был изобретен, операции проводились «на живую». Для раненого это был кромешный ад. Жан-Батист де Марбо во время осады Сарагосы был ранен пулей, засевшей между ребер. Когда хирург, сделав надрез, увидел ее, он не смог ее достать – так сильно трясло Жана-Батиста от боли (и, надо полагать, от ужаса). Дальше, по воспоминаниям Марбо, было так: «один из моих товарищей садится мне на плечи, другой на ноги, и доктор извлекает наконец свинцовую пулю…». Надо было иметь каленые нервы, чтобы выдерживать такую медицину.

Кое-какие методы анестезии были известны и тогда: передавливали сонную артерию, чтобы человек впал в забытье, некоторые врачи имели при себе специального «вышибалу», умевшего ударом в определенное место «отключить» пациента. Французский хирург Вардроп заметил однажды, что при большом кровопускании пациент впадает в обморочное состояние, при котором не чувствует манипуляций хирурга. Ларрей во время битвы при Эйлау заметил, что на холоде (мороз в те февральские дни достигал минус 19 градусов) раненые при ампутациях страдали меньше. Этот эффект был назван «холодовая анестезия», но широкого применения не нашел. Как, впрочем, и многие другие. (Даже позднее, в 1839 году, известный французский хирург Вельпо публично заявил, что «устранение боли при операциях – химера, о которой непозволительно даже думать; режущий инструмент и боль – два понятия, не отделимые друг от друга. Сделать операцию безболезненной – это мечта, которая никогда не осуществится»).

Между тем именно в это время человечество стояло в шаге от изобретения сразу нескольких видов наркоза. Еще в 1799 году 21-летний англичанин Хемфри Дэви получил закись азота, названную тогда же за одну из форм воздействия «веселящий газ». Хемфри Дэви, ставя опыты на животных и на себе, выяснил, что после вдыхания газа терялась чувствительность к боли. Однако Дэви был не врач, а химик и физик, и о том, чтобы приспособить «веселящий газ» к медицине, видимо, просто не подумал. (В науке он однако остался как человек, взявший к себе в лабораторию Майкла Фарадея). Веселящий газ перешел в цирк и служил на забаву публике до 1845 года, когда пришедший на представление зубной врач Гораций Уэллс вдруг увидел в этом медицинскую перспективу. (Однако и Уэллсу не повезло – закись азота не давала глубокого сна, и после того, как при операции один из пациентов дантиста проснулся от боли, метод обезболивания Уэллса был осмеян, а сам дантист разорился).

В 1805 году 20-летний немецкий аптекарь Фридрих Вильгельм Сертюрнер, разлагая опий, получил вещество, погружавшее подопытных животных в сон, при котором они не реагировали на боль. Сертюнер назвал вещество морфий – в честь сына древнегреческого бога сна Гипноса. Однако и это вещество не получило распространения. Возможно, потому, что еще Сертюрнер отметил скорое привыкание к нему – «страстное желание наркотика». К тому же проблема была в том, каким образом пичкать морфием человека. Собакам Сертюрнер подмешивал морфий в еду – однако в случае с человеком этот способ явно не годился хотя бы потому, что точная дозировка становилась невозможной. Но вряд ли можно сомневаться в том, что если бы имелся «общественный запрос» на обезболивание, то способы доставки морфия в кровь были бы изобретены довольно быстро. Тем более внутривенные впрыскивания в то время были уже известны, а шприц еще в 1648 году изобрел Блез Паскаль.

Правда, по большому счету, изобретение это осталось незамеченным. Возможно, потому, что медицинское по сути изобретение в который раз было сделано человеком от медицины далеким, а возможно потому, что врачи в общем-то еще долго не знали, какие препараты годятся для внутривенной инъекции (уже в 20-х годах XIX века английский врач Гейл впрыснул себе в вену слабительное – рициновое масло – после чего три недели провалялся в лихорадке и едва не умер).

Применявшиеся в XIX веке для внутривенных инъекций шприцы были примитивны и представляли собой подобие клизмы с полой металлической трубкой (полая игла была изобретена только в 1845 году ирландским врачом Фрэнсисом Ридом). К тому же надо учитывать, что укол в вену был в те времена мероприятием совершенно невиданным и представлялся пациенту неизмеримо более опасным, чем сейчас.

Главная причина того, что медицина, в первую очередь военная, не стремилась облегчить страдания пациентов, состояла в тогдашних взглядах на мир, человека, его предназначение: «Страдание мудро предусмотрено природой, больные, которые страдают, доказывают, что они здоровее других и скорее поправляются», – говорил, например, один из врачей XIX века.

К тому же для людей того времени избегать боли было так же постыдно, как избегать опасности. Боль и умение героически переносить самые нечеловеческие мучения – это была одна из возможностей показать свое мужество. Когда под Дрезденом генералу Моро ампутировали раздробленные ядром ноги, он курил сигару и ни разу не застонал. В бою при Кульме, где семь тысяч русских гвардейцев весь день бились с 35-тысячным корпусом Вандамма, командиру русского отряда генералу Александру Остерман-Толстому в руку ударило французское ядро. Врачи предлагали ехать в Теплиц и сделать операцию в более-менее сносных условиях. Но Остерман велел резать здесь же, на командном пункте, в виду войск. При этом Остерман приказал лекарям переговариваться вместо латыни по-русски – чтобы он мог все понимать. Он же распорядился привести еще и песельников – может, на случай, если он все же не сможет удержаться от крика, а может, чтобы отвлечься. Для нынешнего человека все это – картина сюрреалистического ужаса, а для того времени – одна из богатырских легенд.

3

Главной послеоперационной проблемой в те времена был «антонов огонь» (гангрена). Антоновым огнем называли всякое заражение тканей, выражавшееся в том, что человек гнил заживо.

Болезнь эта известна была с 1129 года – тогда во Франции из-за неведомых черных наростов на колосках ржи 14 тысяч человек умерли страшной смертью: «Невидимый, скрытый под кожей огонь отделял мясо от костей и пожирал его. Кожа членов становилась синеватой, цвета шелковичных ягод…, – писал современник. – Позже пораженные части чернели, как уголь, в них начиналось омертвение или они гноились и пожирались отвратительным гниением. Мясо отпадало от костей, запах заражал воздух. В обоих случаях следствием было отпадение членов, преимущественно рук и ног». За больными ухаживали монахи ордена святого Антония – отсюда и название.

Спустя многие годы ученые выяснили, что рожь была поражена грибком, вызывающим сужение сосудов крови с последующим омертвением тканей. Однако тогда природа болезни была неизвестна: видели следствие, но не понимали причин. В результате из тех мер предосторожности, которые соблюдаются сейчас даже при простейшем хирургическом вмешательстве (например, при выдергивании зуба) не предпринималось в общем-то ничего.

Обработка раны была интуитивной: здравый смысл подсказывал, что рану надо промыть и удалить из нее все лишнее. Для промывки использовалась чаще всего простая вода (иногда это была вода с добавлением извести, иногда – теплый солевой раствор, однако в условиях битвы эти растворы быстро кончались и в дело шла вода из ближайшего водоема или из водовозной бочки). Промыв и удалив инородные тела (осколки, пулю, грязь), на рану в мякоти накладывали корпию (иногда – с травами или мазью), а затем бинтовали. У всех врачей был свой взгляд на перевязки: Ларрей считал, например, что рану не нужно часто тревожить и менял повязку в среднем раз в неделю.

Йод был открыт в 1814 году, а для обработки ран его стали применять только через 40–50 лет – когда врачи задумались о необходимости антисептической обработки ран, инструментов и помещений (да и то помещения долго еще обрабатывались карболкой, которая почти яд).

Марля (кисея) была известна издавна, но применить ее как перевязочный материал еще долго никому не приходило в голову – пока врачи не поняли, что рана нуждается в доступе воздуха, и потому повязка должна быть из воздухопроницаемой ткани. До тех пор, если была возможность, перевязывали согласно чину: генералов – батистовыми платками, а солдат – простым тряпьем.

Французы видели в Египте и вату – это в общем-то всего лишь комок хлопка. Однако в Европе еще долго вместо ваты использовали корпию – нащипанную в нитки ткань. Едва начиналась война, дамы высшего света садились «щипать корпию» – это был их вклад в борьбу. В дело шло в основном старое тряпье – хирург Иван Пирогов через сорок лет, когда человечество свыклось с мыслью о микробах, ужасался тому, сколько заразы должно было быть на такой корпии. (Вату и марлю вместо корпии стали применять только в 1870 году).

Оперируя на поле боя, хирурги не успевали даже мыть свои инструменты (служивший в Великой Армии врач Генрих Росс пишет, как под Бородиным он и его товарищи по «кровавому ремеслу», «работали руками и инструментами, часто спускаясь к ручью помыть их» – но ведь часто не означает «всегда»). Стерилизация инструментов в виде хотя бы кипячения была неизвестна совсем. К тому же хирургические инструменты часто изготовлялись на заказ и для красоты рукояти, например, обивали бархатом – легко представить, что скапливалось в этом бархате уже после первого десятка операций.

Немудрено, что антонов огонь считался практически неминуемым при серьезном ранении, и тем более при огнестрельном переломе. Солдатам руки и ноги ампутировали, не спрашивая их согласия. Офицеров и тем более генералов все же уговаривали, расписывая «преимущества» ампутации так, будто это некое удовольствие и вообще пустячная вещь. «Можно с некоторым шансом на успех постараться сохранить вам руку. А при ампутации ваша рана прекрасно зарубцуется через две недели!» – так знаменитый французский хирург Ларрей убеждал под Бородиным раненого генерала Дессе. (Тот однако от ампутации отказался и руку сохранил, хотя раздробленные кости выходили из нее еще десять лет).

На помещенной в книге Олега Соколова «Армия Наполеона» картине неизвестного художника запечатлено, как Ларрей ампутирует руку французскому офицеру (Соколов пишет, что это лейтенант Каунт Ребсомен из 2-го полка пеших егерей Гвардии). Видно, что ампутацию Ларрей делает с большим запасом: у Ребсомена раздроблены кисть и запястье левой руки, а врач отнимает ему руку по самое плечо. (Правая нога у него в крови и лоскутьях кожи, однако Ребсомену повезло – ногу Ларрей помиловал. После крушения Наполеона Ребсомен уехал в Америку, и отсутствие левой руки не только не помешало сделать ему военную карьеру (Каунт Ребсомен стал генералом), но даже от музыки он не отказался – с помощью им же изобретенного механизма играл на флейте одной правой рукой).

Ларрей на картине орудует чем-то вроде гигантских клещей с загнутыми по форме руки остриями, пытаясь, видимо, перекусить кость. Правда, в наборах хирургических инструментов того времени подобных «кусачек» нам видеть не довелось. Возможно, кто-то из врачей, и правда, предпочитал клещи, но большинство перепиливало кость ножовкой (формой похожа на нынешние ножовки по металлу). Так как анестезии не было, то хирурги старались работать как можно быстрее, однако даже Ларрей под Бородиным, где, пишут, он достиг необычайной скорости и автоматизма, тратил на ампутацию семь минут. (Впрочем, английский представитель при русской армии Томас Вильсон, описывая, как в Тарутино хирург русской армии Яков Виллие отнимал руку раненому казаку, отмечает: «у доктора Виллие ушло на все меньше четырех минут»).

Бывали и другие доктора. В 1812 году в сражении при Арапилах в Испании маршал Мармон был тяжелейшим образом ранен: осколки ядра раздробили ему руку и пробили, как писал сам Мармон, «две широких и глубоких раны с правой стороны в пояснице». На вопрос маршала, придется ли ампутировать руку, доктор Фабр отвечал: «Если я отрежу вам руку, вы не умрете и через шесть недель опять будете в седле, но руки у вас уже никогда не будет. Если я не отрежу вам руку, вы будете долго страдать и есть вероятность, что вы умрете. Но вы – храбрый человек, и мне кажется, что стоит побороться за свой шанс, чтобы потом не быть всю жизнь калекой». Мармон, как известно, выжил. И рука ему пригодилась: в марте 1814 года именно Мармон подписал капитуляцию Парижа.

Интересно, что Ларрей в Египте видел и сам применял повязку, с помощью которой там лечили переломы: ткань пропитывалась особым составом (по рецепту Ларрея – яичный белок, камфарный спирт и свинцовый сахар), который, затвердев, образовывал вокруг сломанной конечности каркас. Правда, эта повязка не создавала равномерного кругового давления, и иногда кость при срастании искривлялась. Но ведь и гипс в конце концов был известен с давних времен – что же мешало начать гипсовать переломы на 40 лет раньше, чем это начал делать Пирогов?

Страх перед антоновым огнем – это только часть ответа. Главная причина состоит в том, что в наполеоновскую эпоху военная медицина отставала от потребностей войны как в способах и методах лечения, так и (может быть, главное) в численности медицинского персонала. От этого врачи вынуждены были делать самое простое.

С другой стороны, человеческий потенциал воюющих государств в эту эпоху еще не был исчерпан, поэтому никому – ни Наполеону, ни Ларрею, ни Виллие, – даже в голову не приходило, что задача военной медицины – не калечить, а лечить, что тяжело раненые в общем-то могут вернуться в строй. Зачем возиться с раненым, если на его место можно призвать новобранца?

В конце эпохи вопрос этот по причине истощения государств вот-вот мог стать актуальным (в России тогда в армию брали и косых, и сухоруких, и даже беззубых – лишь бы имелись передние зубы, чтобы можно было скусывать патрон), однако в 1815 году возвращение Наполеона кончилось на поле Ватерлоо.

Процент возвращавшихся в строй после ранения или болезни был невелик даже по самым радужным рапортам. Так, в декабре 1812 года главнокомандующий русской армией Михаил Кутузов писал царю: «Выздоровевших из разных госпиталей и отсталых, по дорогам собранных, которых подлинное число определить не могу, но надеюсь, что таковых прибудет в скорости не менее 20.000». Надо отметить осторожность Кутузова («подлинное число определить не могу», «надеюсь»). Вполне вероятно, цифрой в 20 тысяч он хотел хоть как-то подправить горестные цифры: русская армия, выйдя в октябре из Тарутина в числе 100 тысяч человек, к Вильно имела в своих рядах только 20 тысяч, и это при том, что Кутузов всячески уклонялся от боя с французами. Даже при оптимистической цифре вернувшихся в строй получалось, что около 60 тысяч либо погибли, либо больны и ранены, либо разбежались.

Только в конце XIX века, когда армии стали большими, а войны долгими, взгляды военной медицины изменились – главным для нее стало вылечить солдата и вернуть его на войну.

4

Помощь раненым в те времена была чистым актом человеколюбия, при котором человека спасали не для армии и не для войны, а для него самого. В результате и организована эта помощь у всех воюющих сторон была в общем-то кое-как.

Нельзя сказать, что ее не было вообще (точно так же, как нельзя сказать, что, например, на «Титанике» вообще не было шлюпок). В принципе медицинская помощь была организована при всех армиях. Французская система помощи раненым началась с Пьера-Франсуа Перси, главного хирурга Рейнской армии, создавшего «передовые подвижные хирургические отряды», которые прямо во время битвы выносили раненых на специально изобретенных Перси носилках. Новаторством было все – и носилки, и работа санитаров во время боя – прежде раненых выносили только после него. Ларрей добавил к системе Перси легкие повозки – так родились «амбулансы». Пишут, что Ларрей придумал их, увидев конную артиллерию.

Однако система убийства совершенствовалась быстрее систем спасения, так что, повторюсь, возможности военной медицины изрядно отставали от потребностей армии. Француз Луи-Гийом Пюибюск, в Русскую кампанию служивший интендантом, сетовал: «Прежде, бывало, ни один генерал не вступит в сражение, не имея при себе лазаретных фур, а теперь все иначе: кровопролитнейшие сражения начинают когда угодно, и горе раненым – зачем они не дали себя убить. Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран, теперь у них нет ни лоскутка, и самые легкие раны делаются смертельными».

У русских имелась система Якова Виллие. Согласно его «Положению для временных военных госпиталей при Большой Действующей армии», выпущенному в 1812 году, госпитали делились на развозные, подвижные и главные. По Положению, первую помощь еще на поле боя раненый получал от хирургов, которые на легких повозках с некоторым набором медикаментов следовали за войсками. Далее раненый попадал в «лазаретный обоз» (подвижной госпиталь). При легком ранении он в нем и оставался, при тяжелом – переводился в главный подвижной госпиталь. Пишут, что эта система была «прогрессивной для своей эпохи». Однако не пишут, что судя по воспоминаниям, она в большей степени оставалась на бумаге, и спасение утопающих все равно чаще всего было делом рук самих утопающих.

Раненый на Бородинском поле во время боя за флеши генерал граф Михайла Воронцов писал: «Мне перевязали рану прямо на поле, извлекли пулю и первые три или четыре версты везли в небольшой крестьянской телеге, одно из колес которой было сбито пушечным ядром, и мы умудрялись ехать на оставшихся трех».

Если так эвакуировали генерала, наследника одного из самых больших состояний России, то понятно, что офицеры и тем более нижние чины могли рассчитывать только на себя и на помощь товарищей. В некоторых сражениях помощников при одном раненом могло быть двое-трое – солдаты использовали относительно честный способ улизнуть из-под огня – но под Бородиным, проводив товарища, многие шли обратно в огонь. Когда раненый юнкер Авраам Норов, с помощью бомбардира Козлова добравшийся до лазарета, просил его остаться рядом, тот ответил: «Позвольте вернуться на батарею: людей много бьет, всякий человек нужен», – и снова вернулся в огонь.

Поведение русских раненых после Бородина показывает, что они не обольщались насчет возможности получить медицинскую помощь. По описанию Муравьева, кто мог идти, шел сам. Многие разбредались в стороны, рассчитывая, что им помогут в окрестных деревнях. «Лекарей недоставало. Были между ними и такие, которые уезжали в Можайск, чтобы передохнуть от переносимых ими трудов (у людей, видимо, просто сдавали нервы, но тогда и слова такого не знали – СТ.), отчего случилось, что большое число раненых оставалось без пособия. Хотя и много было заготовлено подвод, но их и на десятую долю раненых недостало…», – пишет Муравьев.

Часть проблемы, возможно, состояла в том, что дело эвакуации раненых в русской армии в 1812 году было разделено по разным, да еще и не медицинским, ведомствам: за организацию выноса раненых с поля боя отвечал генерал-девальдигер (шеф военной полиции), а за организацию вывоза – уже генерал-вагенмейстер (по нынешнему – начальник транспортной службы).

К тому же и за госпитали разного уровня отвечали разные чиновники: за развозные и подвижные – главный комиссар, а за главные временные – директор госпиталей. Неудивительно, что русские тыловики то и дело забывали раненых в самых разных местах (в Смоленске, а больше всего – в Москве): один госпиталь «отправил» их в другой, который об этом, видимо, и не догадывался. Раненые терялись между ведомствами как письма.

5

Отступающая армия в таких ситуациях всегда рассчитывала на то, что победители проявят великодушие. В Европе с XVIII века существовали соглашения о неприкосновенности военных госпиталей.

Впервые таковое было подписано в 1743 году Англией и Францией. Затем в ходе Семилетней войны стороны на условиях взаимности обязались не захватывать военных медиков друг друга и оказывать помощь неприятельским раненым.

Повелевавший умами Жан-Жак Руссо в 1762 году написал в книге «Об общественном договоре»: «Война – это не отношения между людьми, но между государствами, и люди становятся врагами случайно, не как человеческие существа и даже не как граждане, а как солдаты; не как жители своей страны, а как ее защитники… Если цель войны – уничтожение враждебного государства, то другая сторона имеет право истреблять его защитников, пока они держат в руках оружие, но как только они бросают его и сдаются – они перестают быть врагами или инструментом в руках врагов и вновь становятся просто людьми, чьи жизни не позволено никому отнимать».

К этой мысли Руссо прислушались не только привычные для него короли: в 1793 году Англия и уже республиканская Франция заключили «франкфуртский картель» о неприкосновенности военных госпиталей. Правда, с началом наполеоновских войн картели подписывались все реже, но писаное право заменилось неписаным: раненые и больные, а также медицинский персонал, оставшиеся на территории врага, не считались пленными. (В 1805 году Кутузов при отступлении оставил французам русских и австрийских раненых с врачами).

Известный на всю тогдашнюю Европу доктор Ларрей задавал тон, оперируя после боя и своих, и чужих. В кампанию 1807 года он лечил попавшего в плен прусского офицера Франца Бернхарда Иоахима Блюхера. Сделанное им добро вернулось ему в самый нужный момент: в 1815 году при Ватерлоо пруссаки, наплевав на статус врача, взяли Ларрея в плен и собирались его расстрелять. Согласно легенде, спас его то ли кто-то из прусских офицеров, который когда-то в Берлине слушал лекции доктора, то ли сам фельдмаршал Блюхер, чьим сыном был спасенный в 1807 году Франц Бернхард Иоахим.

Впрочем, уже начиная с Пиренеев законы гуманизма не действовали. В октябре 1810 года Массена оставил в Коимбре три тысячи раненых под защитой всего лишь 80 солдат из морского батальона. Вечером 3 октября в Коимбру вошли португальские ополченцы. Раненые забаррикадировались в госпитале. Командир моряков собрал всех, кто мог держать оружие в руках, и до 6 октября держал оборону. Утром 6 октября командовавший ополченцами английский генерал Трент предложил французам сдаться, гарантируя жизнь. Была подписана письменная капитуляция, но она никого не спасла: сразу после разоружения ополченцы убили около тысячи французов, а остальные погибли по дороге в город Опорту.

В 1812 году как русские, так и французы, оставляя своих раненых на территории неприятеля, могли догадываться, что с ними будет. Пока была возможность, с ранеными старались обходиться хорошо: Ларрей после вступления французов в Москву лечил оказавшихся в Воспитательном доме русских вместе с французами. Однако большая часть русских раненых, оставленных при отступлении на улицах кто в телегах, а кто прямо на обочине, была обречена умереть или от голода и ран, или от пожара.

6

Впрочем, до войны нужно было еще дойти. В воспоминаниях врача баварской кавалерии Генриха Росса о Русском походе показано, как превосходные войска постепенно обращаются в толпу полуинвалидов.

Из-за отсутствия привычной пищи – хлеба, муки, молока, вина и водки; из-за постоянной жажды, в результате которой люди бросались на все, что могло дать им влагу (например, сосали лед из помещичьих погребов), у многих солдат начался понос, который Росс лечил настоями: чай из мяты и ромашки, а если их не было – то из мелиссы и бузины. Однако лучшим лекарством была легкая еда: «многим при подобных приступах оказывались очень полезными простые похлебки с мукой или размазня. (…) будь они у нас все время, многие из наших уцелели бы». Особо страдавшим Росс давал опий или гофманские капли (известное с 1660 года средство, состоящее на 90 процентов из спирта, а на остальную часть – из эфира, использовавшееся как легкое обезболивающее до 1820-х годов). «Пока все эти средства были налицо, люди шли довольно сносно», – пишет Росс. К счастью, к тому времени, когда у Росса кончился запас лекарственных трав, войска вступили в местность, богатую скотом, и «напиток из трав был заменен мясным бульоном».

В тылу армии ситуация была тяжелее: «понос захватил их настолько сильно, что нельзя было проводить ученья, больше того – едва возможно было отправлять обычную службу. Все дома были наполнены больными, многие умирали, а в самом лагере было заметно такое беспрерывное беганье из фронта, как будто всем полкам сразу дали слабительное», – такую картину записал Росс со слов полкового аудитора Крафта.

При этом, по наблюдениям Росса, русских понос не брал: «оставленные человеческие и животные отбросы за фронтом лагерного расположения русских указывали на совершенно удовлетворительное состояние здоровья», – записал он, уже после Инкова увидев брошеный русский лагерь.

Традиционно армию сопровождали вши. В 2001 году в Вильнюсе при строительстве была обнаружена братская могила солдат Великой Армии. Результаты проведенного в Марселе исследования останков были опубликованы в научной газете «Journal of Infections Diseases». В земле нашли вшей, три из пяти которых имели ДНК бартонеллы квинтана – возбудителя окопной лихорадки. Кроме того, ученые обнаружили возбудителя тифа. По заключению исследователей, теми или иными заболеваниями в Русском походе страдали 29 процентов солдат наполеоновской армии.

Неудивительно, что в отчете Дарю о работе администрации Великой Армии в 1806–1807 годах, приведенном в книге Олега Соколова «Армия Наполеона», раненых среди населения госпиталей меньшинство – четверть. Остальные – это горячечные, венерические и чесоточные.

Потери от болезней почти всегда в ту эпоху оказывались больше боевых. Была даже армия, погибшая почти полностью, практически не успев повоевать: такая участь выпала армии Леклерка, высадившейся на острове Сан-Доминго (Гаити) для борьбы с восставшими рабами Туссен-Лувертюра. Основу этого отряда составили поляки, перешедшие на французскую службу по предложению Первого консула Бонапарта. На Гаити поляков начала косить желтая лихорадка, которую солдаты прозвали «тетка». Одни умирали мгновенно: так, подпоручик Бергонзони явился к командиру части, вытянул руки по швам и заявил: «Явился доложить, что умираю». Командир начал было успокаивать своего офицера, но тут Бергонзони упал замертво. Нередко офицеры умирали прямо посреди бала, которые устраивала Полина Бонапарт, жена генерала Леклерка. «Мертвеца зарывали прямо за оградой дворца. Танцы при этом не прерывались. Прекрасным дамам и веселой толпе офицеров говорили, что такой-то вышел отдохнуть под сенью пальм и магнолий», – так описывал участь своих земляков Стефан Жеромский в романе «Пепел». Прекрасные дамы и веселые офицеры делали вид, что верили…

Другим приходилось страшно мучиться: на первый день – озноб, слабость, ломота в суставах. На второй: лицо отекало и желтело. На третий изо рта, носа, ушей, а иногда прямо через кожу начинала идти кровь. Потом была кровавая рвота, гангрена рук и ног и, наконец, смерть, которую больной к тому времени уже сам вымаливал у Господа.

7

Болезни любви были тогда серьезной проблемой. Их знали две – гонорея и сифилис. Армию сопровождали проститутки, да к тому же в захваченных с боем городах солдаты брали женщин силой – это был один из обычаев войны.

Еще в середине XVI века эпидемия сифилиса вынудила людей задуматься о средствах защиты: итальянский врач Габриэль Фаллопий (кстати, это именно в его честь маточные трубы называются фаллопиевыми) изобрел прототип презерватива – чехол из льняной ткани, который он замачивал в специальном химическом растворе и затем высушивал. Фаллопий в своей книге «О французской болезни» писал о том, что проверил свое устройство на 1100 человеках, и, пишет, никто не заболел. По всему выходит, что болен был сам Фаллопий, умерший в 39 лет. Французы деликатно называли изобретение Фаллопия «un petit linge» («маленький кусочек ткани» – прямо как маленькое черное платье Шанель), и под этим названием упоминали в романах и пьесах.

Впрочем, кроме льна, презервативы делали и из кишок животных. В 1666 году Английский Комитет по Рождаемости впервые назвал этот предмет «кондон», что было уже близко к нынешнему названию «кондом».

Из-за цены презервативы в начале XIX века были предметом некоторой роскоши – пользовались ими средний и высший классы, к каковым солдаты не относились. Неудивительно, что по отчету Дарю «венериков» в Первую Польскую кампанию в госпиталях было почти 16 процентов, а в Русском походе эти болезни будто бы свели в могилу около 15 тысяч французских солдат (по числу убитых – прямо Бородино какое-то).

Лечение любовных болезней в те времена отнимало порой не меньше сил, чем болезнь: тот же сифилис, например, лечили солями ртути, втираниями серой ртутной мази (хорошо всасываемой через кожу), арсенатом или йодидом калия и другими препаратами, способными вместе с болезнью убить и больного. Однако выбора не было – либо рисковать и лечиться, либо не иметь контактов с противоположным полом. Некоторые, и правда, предпочли последнее – например, Жан-Жак Руссо будто бы утешался мастурбацией.

Одним из знаменитых сифилитиков той эпохи был Стендаль: он заразился при первом же сексуальном опыте в 1800 году и с перерывами мучился всю жизнь. (Возможно, именно ослабление организма во время лечения сделало Стендаля таким впечатлительным – когда он попадал в красивые города, у него от этой красоты перехватывало дыхание, кружилась голова и даже начинались галлюцинации – в медицине это получило название «синдром Стендаля»).

Гонорея была известна еще с античных времен и тогда же получила свое название, которое в переводе на русский означает «семяистечение». Симптом был известен, а вот причины болезни – нет (возбудителя гонореи – бактерию диплококк – только в 1879 году открыл известный немецкий дерматовенеролог Альберт Людвиг Нейссер). Пишут, что Наполеону было трудно мочиться, в 1815 году для него это превратилось в целый процесс. Между тем один из признаков гонореи – задержка мочи из-за страха болей во время мочеиспускания.

Злопыхатели пишут, будто Наполеона не миновал и сифилис, указывая на чесотку, донимавшую его под Тулоном, как на один из признаков. Маршан приводит слова Наполеона, объяснявшего происхождение своей чесотки иначе: «Рядом со мной упал убитый артиллерист; я схватил его банник, чтобы стрельба из моего орудия не приостанавливалась, но заодно заразился от артиллериста чесоткой». (Это же объяснение дает в своих мемуарах Меневаль).

Другое указание на любовную болезнь есть у Андре Кастелло в биографии «Сын Наполеона»: ссылаясь на отчет прусского генерала Вальдбурга-Трушесса, сопровождавшего Наполеона на остров Эльба, Кастелло пишет, что император лечил себя от «любовной болезни» сам, прямо в карете, на глазах у вынужденных попутчиков. (Напомню, что тогдашние препараты надо было втирать в кожу). Врач императора пояснил Вальдбург-Трушессу, что заразился Наполеон еще зимой 1813 года в Париже. Кастелло относится к этому воспоминанию пруссака интересно: будто бы сомневается, но тут же указывает, что наличие «любовной болезни» отлично объясняет, почему Наполеон в первые дни апреля 1814 года не призвал к себе в Фонтенбло Марию-Луизу с сыном – «любовная болезнь означала измену, которую пылкая эрцгерцогиня, безусловно, ему никогда бы не простила».

Многие биографы полагают, что, соединившись с семьей, Наполеон имел неплохие шансы на сохранение французского престола за своей династией: при воцарении Наполеона Второго регентшей становилась Мария-Луиза, что должно было устраивать императора Франца, ее отца. Проект этот тем более вероятен, что император Александр Первый симпатий к Бурбонам не питал: он шел к Парижу через Аустерлиц, Тильзит, Бородино, Москву и Лейпциг, в то время, как они без особых хлопот и лишений просто ждали своего часа. Однако вместо того, чтобы призвать Марию-Луизу к себе, Наполеон постоянно оставлял решение за ней, зная при этом, что его жена «сделана из воска». В конце концов она покорилась силе обстоятельств: для Наполеона Первого это кончилось островом Святой Елены, для Марии-Луизы – герцогством Пармским, а для Наполеона Второго – титулом герцога Рейхштадского и смертью в 21 год. Если Наполеон, и правда, был болен и из-за этого опасался встретиться с Марией-Луизой, то он в полном смысле слова проебал – иначе не скажешь – и империю, и свою жизнь.

Если предположить, что в роду Наполеонов отлично знали об этом, тогда легко объяснить энтузиазм, проявленный Наполеоном Третьим (сын Луи Бонапарта и Гортензии Богарнэ), увидевшим на Всемирной выставке 1855 года в Париже процесс вулканизации резины, и первым делом организовавшим производство дешевых презервативов. Но история опять посмеялась над Наполеонами: первая массовая пропаганда «резинок» началась в немецкой армии, которая в 1870 году разгромила французов под Седаном и взяла в плен Наполеона Третьего.

8

Наполеону приписывают немало мифических болезней. Например, согласно одной из теорий, Наполеон болел эпилепсией.

Эта версия появилась еще в 1838 году, а в конце XIX века ее развил итальянец Чезаре Ломброзо, создавший казавшееся многим солидным учение о том, что внешность человека позволяет определять как физические, так и психические его болезни (он же считал, что по лицу глазам и форме черепа можно разглядеть преступника). Ломброзо считал Наполеона эпилептиком из-за малого роста, глубоких глазных впадин, коротких ног, сутуловатости и по разным другим, не менее убедительным причинам. В России эту версию поддерживал Григорий Сегалин, издававший с 1925 по 1930 годы в Свердловске журнал «Клинический архив гениальности и одаренности». Версия об эпилепсии живет и сейчас, причем в подтверждение приводятся обрывки разных воспоминаний, которые однако при тщательном рассмотрении оказываются не о том.

Примеряют к Наполеону и более диковинные недуги. Так пишут, будто у него было гиппофобия (боязнь лошадей) и лейкофобия (страх белого цвета).

Да, у Наполеона были проблемы с лошадьми – он был неуверенный ездок. «Император садился верхом на лошадь очень неизящно, – пишет Констан, – и я думаю, что он никогда бы не чувствовал себя на ней в полной безопасности, если бы в его распоряжение не доставляли только тех лошадей, которые были уже безупречно натренированы. (…) Их тренировали выдерживать, не шелохнувшись, самые различные мучения, удары хлыстом по голове и ушам, барабанный бой и стрельбу из пистолетов, размахивание флагами перед глазами; к их ногам бросали тяжелые предметы, иногда даже овцу или свинью».

При этом в мемуарах есть множество упоминаний о том, как Наполеон ездил верхом – даже тогда, когда по генеральскому чину, а уж тем более императорскому сану, вполне мог передвигаться в карете. И было это не только на поле боя, где коляска все же выглядела бы нелепо: Меневаль пишет, как в конце января 1802 года Наполеон, осматривая строительство канала на реке Урк, проехал верхом почти 90 километров. Кстати, он потратил на это пять часов, а значит, ехал примерно вдвое быстрее, чем обычно ездили на лошадях. В общем, даже если он когда-то боялся лошадей, то, видимо, имея большую практику, притерпелся к ним как к неизбежному злу.

Боялся ли он белого цвета, установить вряд ли возможно (хотя при этом ему пришлось бы нелегко в парижских гостиных и во дворцах – ведь общепринятый цвет женских платьев был именно белый. Но если, и правда, боялся, мог ведь распорядиться, чтобы при его дворе все ходили, например, только в красном?). Те, кому эта версия нравится, утверждают, что именно из лейкофобии Наполеон предпочитал лошадей какой угодно масти, кроме белой. Однако в Милан после победы при Лоди Бонапарт въезжал на белом коне по кличке Бижу. Правда, потом найти белую лошадь под Наполеоном, и правда, не легко: при Аустерлице Наполеон был на Сириусе – серый в яблоках арабский скакун, при Эйлау – на сером в гречку (в крапину) Визире (он же был с императором на острове Святой Елены, а теперь чучелом стоит в Париже в Музее Великой Армии), на Эльбе – на вороном жеребце по имени Ваграм, которого звал еще «Мой кузен» (за это на него обижались его маршалы из числа герцогов и королей – к ним в письмах Наполеон также обращался «мой кузен»). При Ватерлоо под императором был светло-серый жеребец Маренго.

Однако Наполеон предпочитал лошадей не вороных или рыжих, а арабских – Маренго, Визирь, и еще десятки тех лошадей, которые готовились для императора под седло, были арабскими скакунами. Император выбирал не масть, а породу. Арабские скакуны были на тот момент лучшими лошадьми – жеребец Копенгаген, на котором с 1812 года ездил Артур Уэллсли (будущий герцог Веллингтон), тоже в ближайших предках имел арабов и был серой масти – одной из самых распространенных у этой породы лошадей.

Впрочем, версия о том, что император боялся белых лошадей, меркнет перед предположением о том, что Наполеон к концу жизни стал женщиной! Американский врач-эндокринолог Роберт Гринблат доказывает, что Наполеон погиб от болезни Золлингера-Эллисона, которая вызывается гормональными нарушениями. Однако аргументация Гринблата не слишком убедительна: он пишет, например, что с 1810 года нет ни одного достоверного подтверждения того, что Наполеон имел сексуальные контакты. Между тем уже почти двести лет известен тот факт, что Наполеон на Святой Елене соблазнил жену Монтолона Альбину и от этой связи была рождена девочка, названная с довольно прозрачной конспирацией Жозефиной. Ги Бретон, хотя и беллетризовавший историю, но всегда придерживавшийся фактов, писал в романе «Наполеон и Мария-Луиза»: «26 января 1818 года мадам де Монтолон произвела на свет девочку. Тотчас же все стали говорить, что у Орленка появилась сестра. По правде говоря, Альбина ничего не сделала, чтобы остановить пересуды. Напротив, когда ее посещали, чтобы полюбоваться очаровательной малюткой, она никогда не упускала случая с улыбкой произнести: «Она похожа на его величество, не так ли? Посмотрите, абсолютно его подбородок и его рука…».

Стоит ли придумывать Наполеону экзотические заболевания? Не проще ли принять во внимание очевидные факты: с 1798 года и вплоть до отречения в марте 1814 года Наполеон беспощадно испытывал себя на прочность. Ни от кого из великих до него и после жизнь не требовала столько здоровья.

При этом император был далек от того образа, который запечатлен на живописных полотнах. У него была несоразмерно большая голова. Дергалось правое плечо. Он вовсе не был здоровяком. Наоборот, по большому счету, Наполеон был насквозь больным человеком. Чесотка, полученная им еще под Тулоном, видимо, сопровождала Наполеона всю жизнь. По свидетельству Меневаля, именно она стала причиной «чрезвычайной худобы Наполеона и его плохого внешнего вида во время кампаний в Италии и Египте». Только в 1801 году Наполеон по настоянию своего друга Ланна обратился к доктору Корвизару. Тот хотя и был создателем первой во Франции (а может, и в Европе) кафедры внутренних болезней и основателем французской школы терапевтов, но лечил пациента явно наугад: заявив, что причина – «избыток телесной жидкости, которую необходимо удалить из организма», ставил ему нарывные пластыри. Страдания от чесотки облегчились, исчез и донимавший Наполеона кашель, зато он начал набирать вес и уже к 1804 году, по словам Меневаля, стал «сравнительно тучным».

Однако до конца чесотку победить не удалось: Маршан описывает следы расчесов на ногах у Наполеона, называя их «полосатые шрамы». Относящаяся к ссылке на остров Эльба запись рассказывает о том, как Наполеон время от времени начинал «скрести ногтями эти шрамы, и его не смущало, если они начинали кровоточить: он считал, что это хорошо для здоровья как легкая форма кровопускания».

Возможно, из-за этого недолеченного дерматического заболевания у Наполеона была очень чувствительная кожа: Констан пишет, что новые шляпы приходилось не только подбивать мягкой подкладкой, но потом еще и разнашивать несколько дней. Шляпы разнашивал Констан, а другой слуга разнашивал для Наполеона туфли.

Что было причиной приступов зуда и чрезвычайной чувствительности кожи Наполеона, так и не выяснилось. Надо признать, что Наполеон не вылечил болезнь, а просто притерпелся к ней, так и не узнав толком, чем болен. Впрочем, для тогдашнего состояния медицины это вполне объяснимо.

Маршан указывает, например, что многие годы император сильно потел во сне, и причины этого выяснены не были. Между тем обильная потливость – признак проблем с легкими, прежде всего неизвестного тогда туберкулеза. Интересно, что чрезмерная потливость исчезла только на Святой Елене. Это неудивительно: император резко сменил образ жизни – он больше не ночевал в палатке осенью и зимой, не ездил целыми днями на лошади под проливным дождем. Он хорошо питался и жил по режиму. К тому же Святая Елена это (при всей неприязни к ней императора) тропики: температура не опускается ниже плюс 19 градусов, но и не поднимается выше 30, свежий морской воздух. А туберкулез – одна из немногих болезней, лекарством от которой может быть размеренная жизнь и хорошая еда.

К букету его болезней надо прибавить совсем не подобающие императору проблемы с мочеиспусканием. Сходить «по-маленькому» было для него огромной проблемой. Датский доктор Арне Соеренсен в своей книге «Почки Наполеона» утверждает, что «с юного возраста Наполеон страдал хроническим сужением мочеиспускательного канала, хроническими инфекциями, а его нездоровый мочевой пузырь, заболевание почек и обструктивная нефропатия привели к развитию смертельных осложнений». Под заболеванием почек Соеренсен имеет в виду, надо полагать, камни: в воспоминаниях Констана говорится, что в течение всей Бородинской битвы император «ощущал приступы, напоминавшие боли от прохождения камней в мочевом пузыре». Он же добавляет: «его часто донимало это заболевание».

Немудрено, что уже после Аустерлица он будто бы сказал: «Меня хватит еще на два-три года». Почти так и вышло. После сорока лет организм его начал сдавать в самые неподходящие моменты. Накануне Бородина он промок, простыл, и наутро потерял голос, так что вынужден был «писать малоразборчивыми каракулями на клочках бумаги разнообразные приказы». (На нескольких страницах «Войны и мира» Лев Толстой размышляет о том, насколько насморк помешал Наполеону выиграть битву. Интересно, что и при Ватерлоо у Наполеона был насморк: есть версия, что причиной его была не простуда, а аллергия на цветущие летом полынь и лебеду). В мемуарах Меневаля упоминается, как после битвы при Дрездене Наполеона, уже готового выступить для преследования деморализованных союзников, поразило «жестокое недомогание» с частыми приступами рвоты. Наполеона отвезли в Дрезден «в состоянии абсолютного духовного и физического истощения». Маршан пишет: «Во время пребывания на Эльбе император дважды страдал от приступов рвоты. Точно такой же приступ случился у него вскоре после нашего прибытия на остров Святой Елены». Маршан предполагал, что это могли быть «первые симптомы болезни, которая унесла его от нас».

Маршан намекает на общепринятую версию, согласно которой Наполеон умер от рака желудка. Во многих мемуарах говорится о предчувствии Наполеона, что его постигнет смерть его отца, умершего от рака. Однако проблемы с желудком сопровождали Наполеона всю жизнь и он создавал их себе сам. При внимательном чтении мемуаров замечаешь, что Наполеон в годы своей активной жизни старался не тратить время на еду (Зная это, приглашенные на обед к императору дамы и господа на всякий случай предварительно обедали дома). В результате у него, видимо, был основательно испорчен желудок. «Привычка быстро есть иногда вызывала у его величества острые боли в желудке, которые почти всегда заканчивались приступом рвоты…» – пишет Констан о своем господине, который, похоже, глотал пищу не пережевывая, как чайка.

У Констана есть практически прямое указание на имевшиеся у Наполеона проблемы с желудком: «Его величество питал непреодолимое отвращение ко всем медицинским средствам; и когда он пользовался ими, что случалось очень редко, то это были куриный бульон, цикорий или винный камень». Винный камень применялся в те времена как слабительное, а цикорий – для улучшения пищеварения (и для улучшения обмена веществ, хотя вряд ли этот термин был тогда широко известен – польский химик, биолог, антрополог и врач Енджей Снядецкий ввел его в оборот в своей книге «Теория органических веществ», публикация которой началась в 1804 году). Бульон в этот список попал явно за легкость в усвоении и питательность.

Рак в книжках называют «проклятие рода Бонапарт», «общей болезнью Бонапартов». Однако, приглядевшись, можно понять, что не такая уж она и общая, и не такое уж и проклятие. У Карло и Летиции Бонапарт было восемь детей. Из сестер от рака умерли Полина (1825) и Каролина (1839). А вот третья из сестер, Элиза, умерла (1820), заразившись гнилостной лихорадкой на раскопках, которые были одним из ее «хобби».

Из братьев же рак взял только Наполеона. Остальные братья Бонапарт прожили по тем временам (да и по нынешним) долго и умерли от разных причин. У Жозефа в 1840 году был удар (инсульт), после чего он стал немощным стариком и умер в 1844 году в 78 лет. К инвалидной коляске был прикован в последние годы жизни и Луи, умерший в 1846 году во Флоренции в возрасте 68 лет. Люсьен Бонапарт умер в 1840 году 65-летним, а Жером Бонапарт – в 1860 году в очень почтенные для того времени 76 лет. Трое из восьми – можно ли считать при таких результатах рак проклятием рода и общей болезнью клана?

Ученые считают, что заболеваемость раком желудка напрямую зависит от характера и режима питания. Что характер, что режим питания императора оставляли желать лучшего: во дворце он глотал куски, не пережевывая, а в походах нередко и глотать-то было почти нечего.

Однако эта болезнь в своей последней стадии имеет очень простое внешнее проявление: человек в последние недели не может есть, желудок не принимает пищу. Человек страшно худеет, становясь совершенно неузнаваемым внешне. По имеющимся посмертным маскам Наполеона трудно сказать, что он изможден. С этой точки зрения отчет английских врачей о вскрытии тела Наполеона 6 мая 1821 года выглядит удивительно: в нем есть взаимоисключающее «при беглом взгляде на вскрытое тело оно выглядит очень ожиревшим» и «почти вся внутренняя поверхность желудка поражена очагами злокачественного заболевания или доброкачественными опухолями, перераставшими в раковое заболевание». В желудке обнаружилась язва, «вполне позволявшая вставить внутрь ее мизинец».

Фактически у императора уже не было желудка. По мемуарам Маршана видно, что с начала апреля император почти не ел. Все, что ему удавалось проглотить, тут же провоцировало приступ рвоты. Почему же он не исхудал, как это обычно бывает с его товарищами по несчастью?

Стен Форсхувуд и Бен Вейдер считают это одним из подтверждений своей версии о смерти Наполеона от отравления мышьяком. Версия эта известна довольно широко, поэтому расскажу кратко: исследовав на высокоточных приборах локоны волос Наполеона, Вейдер и Форсхувуд с удивлением увидели, что количество содержащегося в них мышьяка явно чрезмерно. Возникло предположение о том, что кто-то долгое время давал императору яд в малых дозах. Однако англичане к Наполеону доступа не имели, а все его окружение заведомо считалось людьми беззаветно преданными. Но при ближайшем рассмотрении нашелся человек, которому в этом тесном кругу в общем-то нечего было делать – граф Шарль Монтолон, человек с небезупречной репутацией, изгонявшийся из армии за кражу и вдруг оказавшийся в окружении императора после разгрома при Ватерлоо. Именно он, полагают Вейдер и Форсхувуд, имел от англичан задание медленно травить своего господина этим ядом. (После того, как Альбина де Монтолон стала любовницей императора, у графа появились к нему и личные счеты). Задача была тем легче для исполнения, что Наполеон пил всегда одно и то же вино, специально для него привозившееся. Когда он угощал им кого-то, это сразу сказывалось на самочувствии человека.

Одна из особенностей мышьяка состоит в том, что отравляемый им человек набирает вес. Другая – мышьяк «консервирует» тело – а Наполеон, когда его гроб открывали перед перевозкой в Париж для перезахоронения, лежал не тронутый тленом. И это – в 1840 году, через 19 лет после смерти.

Недавно версию отравления подтвердил потомок графа Франсуа де Канде-Монтолон, предоставивший в доказательство 273 различных документа (письма и дневники), найденных им на чердаке дома Монтолонов. Примечательно, что настольной книгой графа была «История маркизы Бренвилье» – об известной отравительнице XVIII века, также использовавшей мышьяк. А в дневнике графа есть запись от 5 декабря 1820 года: «Ему осталось жить не более полугода». Меньше чем через шесть месяцев Наполеон и умер.

Однако, если одна болезнь убила Наполеона, то другая привела его к славе и отдала ему в руки всю Европу. Известно, что Наполеон никогда не чувствовал биения своего сердца. Маршан пишет: «Мы никогда не могли ощутить даже еле заметную пульсацию сердца в груди императора. Другая странность организма Наполеона заключалась в том, что его пульс равнялся всего лишь сорока ударам в минуту». Видимо, из-за медленного тока крови в венах Наполеон мерз быстрее других. «Почти круглый год в его апартаментах обязательно топился камин, так как он был очень чувствителен к холоду», – пишет Констан. (Из-за жары в спальне Наполеона Мария-Луиза предпочитала спать отдельно).

Наполеон «подогревал» себя, принимая ванны. Процедура была такова: после того, как Наполеон забирался в наполненную ванну, слуги начинали подливать все более горячую воду, доводя температуру до нестерпимой обычному человеку. Наполеон подолгу нежился в такой воде. На Святой Елене губернатор острова Гудсон Лоу сказал по поводу этой привычки своего пленника: «Я и представить себе не мог, что ему вздумается кипятить себя часами».

Интересно однако, что мерз Наполеон только в мирной части своей жизни. В военных же походах он словно не замечал ни дождя, ни снега, ни мороза, ни жары. Египетский поход, в котором люди сходили с ума от жары, зимний переход через перевал Сьюдад-Родриго в Испании, морозное отступление из России в возке, в который через щели залетал снег – все это только взбадривало его.

Низкий сердечный ритм – это брадикардия, вызванная невыявляемым и неизлечимым по тем временам дефектом сердечной мышцы. Указанный Маршаном пульс в 40 ударов в минуту показывает, что у Наполеона скорее всего были нарушения проводимости между предсердием и желудочками, которые в этом случае сокращаются в разном ритме. Один из симптомов брадикардии – чувство тревоги и желание принять незамедлительные меры для устранения этих явлений. Если бы Наполеон был бухгалтером, то его страхи и их последствия вряд ли представляли бы опасность для окружающих. Но в том-то и проблема, что у Наполеона были сотни тысяч человек под ружьем в разных концах Европы. Наполеон снова и снова разжигал костер европейской войны просто чтобы «погреться». В стрессовой ситуации давление у него повышалось: то, что для всех было стрессом, для Наполеона было состоянием комфорта. Поэтому он боялся сквозняков во дворцах, но в походе невозмутимо спал практически на голой земле.

После Тильзита первым, а может, и единственным врагом Наполеона был он сам, а вернее – его болезнь. Брадикардия, как конвейер, поставляла ему страхи. Он видел заговоры там, где их уже не могло быть. Питт умер в 1806 году, Георг Третий время от времени сходил с ума, а принц-регент тратил на наряды больше, чем на армию. Англия радовалась миру не меньше Франции, так как в 1810-м уже никто не хотел воевать: Пруссия и Австрия были раздавлены и унижены, Россия прикормлена Финляндией и после Тильзита находилась с Англией в состоянии войны. Только поиск новых проблем, желание новой опасности бросили Наполеона в Испанию. Но даже после этого система находилась в шатком равновесии, которое Наполеон сам и нарушил в 1812 году.

Брадикардия заставляла его видеть проблемы там, где их уже в общем-то никто не видел, опасаться давно смирившихся с ним противников, она гнала его в бой. Парадоксально, но именно брадикардия, другим симптомом которой является быстрая утомляемость, могла быть источником энергии Наполеона. Она была запалом, взрывавшим его энергетический заряд. Война была его лекарством, потребность в котором лишала его разума и не дала заключить мир с союзниками в 1813 году, когда они его еще довольно сильно боялись.

Странная и смешная борьба с Гудсоном Лоу на Святой Елене, которой Наполеон закончил свою удивительную жизнь, была всего лишь попыткой еще раз получить это лекарство, пусть и в совершенно крошечных дозах…

Партизаны и ополчение: народная война

Революция. Главное оружие. Дружины. Свобода.

1

Французская революция вооружила народ, следовательно, и победить новую Францию мог только народ. Мысль эта приходила в некоторые европейские головы еще в самом начале эпохи.

Однако политики не готовы были ее принять. Еще в 1797 году австрийский министр Коллоредо по поводу народной войны сказал: «Победоносному врагу зажму я рот одной провинцией, но народ вооружить – значит, трон низвергнуть».

Хотя уже тогда были монархи, смотревшие на дело по-другому: когда в окрестностях Неаполя отряд Гаэтано Мамоне начал ловить французов и убивать их разными страшными способами, Фердинанд IV, король Обеих Сицилий, дал Мамоне чин полковника и титул барона, не смущаясь тем, что к каждому обеду полковника Мамоне подавались кувшины крови, нацеженной из пленных французов – Мамоне пил ее вместо вина. (Тогда же лаццароны – неаполитанские ополченцы кардинала Руффо – варили французов и местных республиканцев в котлах и ели).

Был ли Мамоне партизаном? Чем партизан отличается от разбойника? Поразмыслив, приходишь к выводу, что все зависит от угла зрения: для французов каждый испанский, тирольский, русский крестьянин с ружьем и вилами был разбойник, но для испанского короля, русского и австрийского императоров это были партизаны. Самим же крестьянам то, кем их считают, было, наверное, все равно.

Карл Шмитт в своей работе «Теория партизана» указывал на признаки, делающие человека партизаном: это, во-первых, нерегулярный боец, во-вторых, повышенно мобильный, в-третьих, «политически ангажированный» (то есть ведет в войну не вообще, а в интересах одной из сторон). В связи с этим Шмитт напомнил, что само слово «партизан» происходит от слова «партия» и указывает на «связь с каким-то образом борющейся, воюющей или политически действующей партией или группой. Такого рода связи с партией особенно сильно проявляются в революционные эпохи». (В России, впрочем, в те времена партией называли военный отряд – так что, например, Денис Давыдов в слово «партизан» политического смысла не вкладывал). Шмитт также пишет, что понятие партизана появилось еще в XVI веке, и слова «партизан», «партия войны» употребляются еще во французских документах 1595 года. Четвертым признаком партизана Шмитт считал «теллурический характер» их сопротивления. Так как «tellus» по латыни земля, то это можно понимать как «близость к земле». Здесь Шмитт имел виду и то, что партизан ведет свою войну на земле, на определенном, часто крайне небольшом, ее клочке, и то, что в этой борьбе он опирается на поддержку местного населения.

К этим четырем признакам надо бы добавить пятый – крайнее ожесточение, которое проявляется в партизанской войне с обоих сторон. Партизаны разных стран в ту эпоху будто соревновались в зверствах: испанские гверильясы распиливали французов живьем, сжигали, опустив головой в костер, генерала Рене в 1808 году сварили в раскаленном масле. Стефан Жеромский в романе «Пепел» описывает замученного гверильясами французского солдата: «Руки солдату выкручивали, видно, заложив палку в том месте, где они были связаны, так как кости предплечий торчали из лопнувшего по швам мундира, как голые колени торчат из протертых брюк. Рот был заткнут кляпом из тряпки, нос отрезан, уши оторваны, в обнаженной груди виднелось около тридцати черных ран. Внутренности, вывалившиеся из живота, лежали на земле…».

Не жалели и себя: в той же Испании французский офицер, заподозрив, что еда отравлена, потребовал от хозяйки, молодой женщины, попробовать пищу первой. Она сделала это, офицер, чтобы убедиться до конца, приказал дать еду и ребенку хозяйки. Когда она накормила и свое дитя, французы сами принялись за трапезу, и вскоре все – оккупанты, мать и ребенок – умерли «в ужасных мучениях». В России не раз крестьяне поджигали дома и сараи с оборонявшимися французами. Пленным разбивали головы дубинами.

В 1808 году, когда Россия решила отнять у Швеции Финляндию, шведы подняли народную войну. Фаддей Булгарин, в той войне русский кавалерийский офицер, пишет: «Пасторы проповедовали в церквях и в поле, что даже частное убийство неприятеля дозволено для защиты отечества, и подкрепляли свои речи примерами из Ветхого Завета. Бунт усилился, и береговые жители, коренные шведы, восстали сильными толпами и отчаянно нападали на наши малочисленные отряды. Первою жертвой неистовства разъяренной черни были наши храбрые лейб-казаки из отряда графа Орлова-Денисова. Семьдесят человек лейб-казаков захватили поселяне врасплох на морском берегу и мучительски умертвили. Я сам видел яму в которой под грудой угольев найдены кости наших несчастных казаков. Говорят, что поселяне бросали в огонь раненых вместе с мертвыми. Некоторые пикеты, явно атакованные, защищались до крайности, но были взяты превышающей силой бунтовщиков, и изрублены топорами на мелкие куски. Находили обезглавленные трупы наших солдат, зарытые стоймя по грудь в землю. Изуродованные тела умерщвленных изменнически наших солдат висели на деревьях у большой дороги».

В Финляндии русские на себе испытали то, на что четыре года спустя обрекли французов: шведы и финны нападали на обозы, вредили коммуникациям, брали в осаду мелкие гарнизоны. «Самый опасный враг, нанесший нам более прочих вреда, был партизан Роот (Root), родом из Финляндии, унтер-офицер Биернеборгского полка. Он начал свои действия в тылу корпуса Раевского только с сорока солдатами, самыми отчаянными из всей армии графа Клингспора и знавшими притом всю местность, а потом вошел в сношение со всеми взбунтованными шайками, сделался их предводителем и распоряжался их движениями. Забирая все транспорты со съестными и боевыми припасами, высылаемые к Раевскому, он довел его корпус до отчаянного положения, замедляя его отступление истреблением мостов, переправ и порчей дорог. Роот первый вызвал солдат бывшего Свеаборгского гарнизона на поле битвы, убедив их в ничтожности данного ими обещания не сражаться с русскими. Роот был везде и нигде, переезжая беспрестанно с места на место по озерам и проходя тропинками через леса и болота. Он едва не взял города Таммерфорса в тылу нашей армии, где был склад наших запасов и парки, и только необыкновенное мужество майора Юденева, охранявшего город двумя ротами Петровского мушкетерского полка, спасло корпус Раевского от величайшего бедствия, которое должно было бы его постигнуть по истреблении запасных магазинов и парков», – пишет Булгарин.

2

В большинстве случаев основой для партизанского отряда служили кадровые военные – офицеры или солдаты. Начав с одиночных убийств, они, обрастая воинственной массой, переходили уже к большим операциям.

Значение кадровых военных в таких отрядах понимал и противник: например, когда финские партизаны попадались в плен к русским, то бывших солдат всегда вешали, а вот «из крестьян расстреливали только самых ожесточенных и начальников шаек». Остальных отсылали в крепость Свеаборг на работы.

Партизанская война считалась одним из недозволенных приемов в войне. Возможно, были и сомнения в ее эффективности (ведь не помешали же финские партизаны русской регулярной армии победить). Но неожиданно испанские гверильясы показали всей Европе, что даже Великая Армия не в силах справиться сними.

Напомню ход событий: в 1808 году Наполеон под предлогом похода в Португалию ввел на Пиренеи свои войска, соблазнив испанского короля Карла IV обещаниями доли при разделе португальских колоний. Однако этот союз принес Испании только проблемы, ослабил ее и опозорил короля. Уже в марте народ восстал против Карла IV. Король отрекся в пользу своего сына Фердинанда, который начал править под именем Фердинанд VII. Но Наполеону надоел этот цирк, и он, вызвав и Карла, и Фердинанда во Францию (в те времена он вызывал к себе природных монархов, словно прислугу), вынудил их обоих отречься от испанской короны, которую отдал своему брату Жозефу. Испанцев, кем бы они ни считали и Карла, и Фердинанда, такое обращение могло только возмутить. 2 мая 1808 года в Мадриде начали резать французов. Маршал Мюрат обуздал ситуацию, однако вместо Мадрида восставать начали самые разные области страны. В Аранхуэсе была провозглашена Верховная Центральная Хунта, взявшая на себя руководство борьбой именем короля Фердинанда VII. Про эту удивительную смесь Карл Маркс в своей статье «Революционная Испания» писал: «В воображении народа король был окружен поэтическим ореолом сказочного принца, угнетаемого и плененного великаном-разбойником».

Войск испанцы, кроме Андалузской армии генерала Костаньоса, не имели и поэтому прибегли к экстраординарным мерам: из тюрем выпустили осужденных за мелкие преступления под обещания тут же записаться в армию.

Карл Шмитт писал: «Общая испанская герилья складывалась из приблизительно 200 региональных маленьких войн в Астурии, Арагонии, Каталонии, Наварре, Кастилии и т. д., под руководством многочисленных борцов, чьи имена окутаны множеством мифов и легенд, среди них Juan Martin Diez, который как Empecinado стал ужасом для французов и сделал дорогу из Мадрида в Сарагоссу ненадежной. (…) Ситуация испанского партизана 1808 года характеризуется прежде всего тем, что он отваживался на борьбу на своей небольшой родной почве, в то время как его король и семья короля еще точно не знали, кто же был настоящим врагом. В этом отношении легитимная власть вела себя тогда в Испании не иначе, чем в Германии. Кроме того, высшее духовенство и буржуазия повсюду были afrancesados (друзья французов), то есть ситуация в Испании характеризуется тем, что образованные слои аристократии симпатизировали чужому завоевателю. И в этом отношении выявляются параллели с Германией, где великий немецкий поэт Гете создавал гимны во славу Наполеона, и где немецкое образование никогда окончательно не уяснило для себя, на чьей же оно стороне».

Организаторы партизанской войны в Испании по привычке пытались соблюдать правила: созданная после восстания 2 мая Хунта в июне 1808 года «именем короля Фердинанда VII и испанского народа» официально объявила войну Наполеону и Франции. Война должна была вестись до тех пор, пока Фердинанду VII и испанским Бурбонам не будут возвращены законные права на престол (то есть, у Наполеона был легкий и довольно простой способ решения проблемы – вернуть Испании Фердинанда. Вместо этого он из чистого упорства закачивал в Испанию все новые войска. Впрочем, вернуть Фердинанда – это тоже означало поражение, и Наполеон это отлично понимал).

Вместе с объявлением войны Хунта обнародовала торжественную присягу из 12 пунктов, во втором пункте которой был записан приговор Наполеона и его империи: гверилья (малая война).

«Целью (войны), по нашему мнению, является ведение «малой войны» с отдельными подразделениями врага, нанесение всемерного вреда вражеской армии, отрезание её от источников пополнения продовольствия, запасов, вооружения, повреждение мостов и организация засад на вражеские колонны». Кто из испанцев придумал этот план – неизвестно. Однако он оказался настолько эффективным, что скоро уже целые области Испании контролировались партизанскими командирами (тем более, что регулярные испанские войска были еще в 1809 году разгромлены французами). Франсиско Хавьера Мина, например, звали «король Наварры». В 1810 году он попал к французам в плен, но те, может, из уважения к «титулу», его не расстреляли, а посадили в крепость, где он и дождался крушения наполеоновской империи.

(По злой усмешке судьбы Мина воевал с французами за возвращение Фердинанда VII, а после, когда вернувшийся король, наплевав на Кадисскую Конституцию 1812 года, установил абсолютизм, пытался поднять вместе с братом восстание против Фердинанда в Памплоне. После неудачи бежал к своим недавним врагам – во Францию. В 1817 году в Мексике воевал против испанской колонизации, был взят в плен и, несмотря на все заслуги, расстрелян испанцами).

Соединения гверильясов были разными. В некоторых было от одной до четырех тысяч пехоты, кавалерия, иногда и легкие пушки. Ружья часто были французские, некоторым же отрядам англичане передавали мушкеты «Браун Бесс». В некоторых областях отряды соединялись в дивизии, корпуса и армии. Например, дядя Хавьера Мины, Франсиско Эспос-и-Мина командовал дивизией из девяти пехотных и двух кавалерийских полков общей численностью 13,5 тысячи гверильясов.

В 1811 году англичане составили реестр испанских партизан – вышло, что на территории страны действует 111 отрядов общей численностью 35 тысяч человек – в среднем по 300 человек в отряде. Правда, считается, что 1811 год был уже временем спада партизанского движения – в 1810 году французы предприняли несколько карательных экспедиций и, например, в Астурии разбили отряд Хуана Порльера по прозвищу Эль Маркесито (Маркизик) и отряд Аморы (при том, что в этих отрядах было почти пять с половиной тысяч человек).

Клаузевиц полагал, что испанские гверильясы сковали вокруг себя больше 100 тысяч солдат и офицеров Великой Армии. За этой удивительной борьбой наблюдала вся Европа: колосс истекал кровью. Решение было очевидным: надо было пустить ему кровь изо всех жил. Гверильясы переменили настроения не только народных масс, но и королей. Действия австрийской армии, вторгшейся 9 апреля 1809 года в союзную французам Баварию, были согласованы с крестьянскими отрядами в Тироле (отнятом после кампании 1805 года у Австрии и присоединенном к Баварии), которые под руководством Андреаса Гофера подняли восстание в тот же день. Более того, узнав о начале новой кампании, к театру боевых действий отправился из Берлина 2-й Бранденбургский гвардейский гусарский полк под командой майора Фердинанда фон Шилля, прославившегося среди пруссаков в 1806 году партизанской войной против французов в окрестностях крепости Кольберг. В одних книжках пишут, что прусский король от Шилля открестился, в других – что он едва ли не благословил майора на этот поход. Скорее всего, было и то, и другое: публично, для Наполеона, отрекшись от Шилля, король Фридрих Вильгельм Третий в душе желал отчаянному майору удачи.

Однако ни Шиллю, ни Гоферу не повезло: за пять дней сражений (с 19 по 23 апреля) Наполеон хоть и не разгромил австрийцев, но вынудил их уйти из Баварии в Чехию. Правда, потом, 22 мая, было сражение при Эсслинге – второе в Европе после Прейсиш-Эйлау, где Наполеон не победил. До июля Наполеон готовил решающий удар. Понятно, что все это время ему было не до Гофера и не до Шилля.

Шилль, вместо того чтобы идти в Баварию, где он все же мог соединиться с Гофером, пошел в Саксонию. Под Магдебургом он столкнулся с французами – ни одна из сторон не победила. Затем его отряд прошел по территории нынешней земли Мекленбург-Передняя Померания. Отряд Шилля скитался по Германии, вместо того чтобы попытаться в каком-то одном месте поднять народ на борьбу с французами. Такая тактика привела к тому, что Шилль из охотника превратился в дичь. За него была назначена награда. В Ганновере и Голштинии были собраны отряды голландцев и датчан, которые скоро выступили против Шилля. Майор засел в Штральзунде и как мог подготовил к обороне его старые укрепления, хотя понятно было, что его небольшой отряд в 2 тысячи человек вряд ли сможет эффективно оборонять город против превосходящего по силам противника (по одним данным, неприятель имел шесть тысяч, по другим – десять тысяч солдат). 31 мая 1809 года начался бой, кончившийся полным разгромом отряда Шилля. Он сам был убит, а отрубленную голову его послали Вестфальскому королю Жерому Бонапарту – зачем-то ему нужен был этот жуткий сувенир. Уцелевшие соратники Шилля частью пробились назад в Пруссию (там солдат распустили по домам, а вот офицеры попали в крепость), частью же были захвачены в плен. Офицеры Шилля были расстреляны по приказу Наполеона 16 сентября 1809 года в вестфальском городе Везеле.

Положение Гофера в Тироле поначалу было намного лучше. Он использовал выгоды ситуации после Эсслинга по максимуму: его отряды (тирольские вольные стрелки) очистили Тироль от французов и к августу Гофер стал здесь единственной властью. Бывшему трактирщику Андреасу Гоферу было тогда 42 года. Пишут, что он был богатырского телосложения, носил бороду. Когда его отряды взяли столицу Тироля Инсбрук, Гофер решил, видимо, что поставленные задачи выполнены – провозгласил себя наместником Габсбургов, издал несколько законов и начал чеканить свою монету. После Ваграма французы вернулись, но Гофер снова поднял восстание, и французская Армия Тироля, предводительствуемая маршалом Лефевром, оказалась втянута в войну. Может, Гофер рассчитывал, что Австрия поддержит его – если не войсками, то хотя бы дипломатически, выменяет Тироль у Наполеона на какую-нибудь провинцию? Однако Шенбруннский мир, заключенный в октябре 1809 года, подтвердил, что Тироль остается у Баварии.

К декабрю отряды Гофера были разгромлены. В январе Гофер, скрывавшийся в горах с женой и детьми, был захвачен французами (его выдал предатель за 1500 гульденов). 20 февраля 1810 года Гофер был расстрелян в Мантуе. История этого героя спустя несколько лет поразила поэта Юлиуса Мозена так сильно, что он написал стихотворение, которое позже стало песней, пережившей их всех. Ее пели и в Советской России – правда, с переписанным текстом: «Вперед, заре навстречу, Товарищи в борьбе, Штыками и картечью. Проложим путь себе…». В оригинале в песне говорится о Тироле, о Мантуе, и о том, что при расстреле Гофер приказал не завязывать ему глаза.

В 1823 году его прах был перенесен из Мантуи в Инсбрук и торжественно там перезахоронен. В 1834 году ему поставлен там же памятник. Потомство Гофера возведено в дворянское достоинство.

3

Почему Гофер и Шилль погибли, не победив? Почему по их примеру жители областей, через которые они проходили, не взялись поголовно за оружие?

Возможно, часть ответа в том, что оба этих командира по тактике были ближе к регулярным войскам. Шилль к тому же почти не обращался к народу Вторая часть ответа: Франция в то время была еще слишком сильна. При этом ни Шилль, ни Гофер не имели той поддержки, какая была у испанских гверильясов в виде регулярной английской армии.

Эта поддержка имеет для эффективности партизанской борьбы решающее значение. В «Теории партизана» Шмитта она именуется «заинтересованное третье лицо». Шмитт пишет: «партизан как нерегулярный боец всегда зависим от помощи регулярного могущества. Этот аспект дела всегда наличествует и также осознаётся. Испанский Guerrillero обретал свою легитимность в своей обороне и в своём согласии с королевской властью и с нацией; он защищал родную почву от чужого завоевателя. Но Веллингтон также относится к испанской герилье, и борьба против Наполеона велась при помощи Англии. Полный ярости Наполеон часто вспоминал о том, что Англия была настоящим подстрекателем и собственно тем, кто извлекал пользу из испанской партизанской войны».

Фаддей Булгарин, напомним, воевавший в Испании в рядах французской армии, писал потом в своих воспоминаниях: «Испания была бы гораздо полезнее Наполеону, если б он удержал на престоле покорную ему династию и ласкал самолюбие народа, а не раздражал его. Не будучи Наполеоном, можно было предвидеть, что при первом восстании народа в Испании англичане бросятся туда со всеми своими средствами, потому что они до того времени везде искали точки опоры на твердой земле для борьбы с Наполеоном. В Неаполе им не удалось; в Швеции они не нашли участия в народе к видам короля, напротив, наклонность к союзу с Наполеоном, и потому оставили и Неаполь, и Швецию; в Испании же они нашли именно то, что им было надобно».

За испанскими гверильясами была не только правда – ее и за тирольцами Гофера было немало. Но за гверильясами была еще и Англия, ее флот, ее фабрики, ее золото. (Именно поэтому Мина-младший проиграл в 1814 году в Памплоне – народ устал и кроме того чувствовал, что на этот раз за спиной, кроме правды, нет ничего). Точно так же в 1812 году за Денисом Давыдовым, Сеславиным, Фигнером, Герасимом Куриным, Ермолаем Четвертаковым и многими другими партизанскими командирами была вся русская армия, да еще и вся Российская Империя с царем Александром во главе. Официальная легитимизация борьбы значит порой больше, чем ее внутреннее оправдание. Неудивительно, что по-настоящему Пруссия поднялась на борьбу с французами только в 1813 году – после королевского эдикта о ландштурме: ненависть получила высочайшее одобрение.

Ведь и в России в 1812 году партизанская война началась далеко не сразу, хотя для возбуждения крестьян Наполеон был провозглашен Антихристом и предан анафеме: «Наполеон есть предтеча Антихриста, он враг исконной веры Христовой, создатель европейского синедриона, он отрекся от христианства и предался Магомету. Войну с Россией он ведет с прямой и главной целью – разрушить православную церковь». Анафема, которой вместе с Наполеоном была предана и вся его армия, имела кроме морального и чисто прикладное для православного русского народа значение: проклятый был не человек и его убийство не было смертным грехом.

(Тогда же профессор Дерптского университета Вильгельм Гецель прислал русскому военному министру Барклаю-де-Толли свое исследование, в котором имя Наполеона было переложено в цифры по еврейскому числоизложению. В результате вышло 666 – число Антихриста. Гецель писал, что согласно Библии предел славы зверя определен в 42 года, а Наполеону в 1812 году шел 43 год. «Сие всячески достопамятное изъяснение должно быть в войске разглашено», – просил Гецель. По приказу Барклая, о письме солдатам рассказывали полковые священники).

Однако «народ-младенец» (выражение Федора Ростопчина) за годы борьбы с Бонапартом быстро взрослел. Ведь и Антихристом Наполеона объявили не впервой. В канун 1807 года в церквах провозглашали: «Наполеон дерзает против Бога и России. Покажите ему, что он тварь, совестью сожженная и достойная презрения. Не верьте ему, ниспровергайте его злодейства» – а уже в июне в Тильзите русский царь подписал с Антихристом мирный договор. А ну как и нынче замирится с Наполеоном русский царь – не придется ли тогда отвечать за самоуправство? Так что поначалу крестьяне просто обороняли свои дома и господское добро. Староста села Курчино Боровского уезда Григорий Андреев докладывал своему помещику о происшествии в сентябре: «Пришли к нам французы и хотели деревню сжечь, но я, с помощью Божией и крестьян Ваших, их всех перебил до смерти как тощих собак».

«Прифронтовая полоса» была охвачена мятежами и анархией: крестьяне боролись с помещиками, с высылаемыми против них карательными отрядами, шайки враждовали друг с другом. В Минской губернии крестьяне убивали своих помещиков и уходили затем в лес. Беспорядки эти достались в наследство французским оккупационным властям, которые, не разобравшись, причислили крестьян к партизанам, действующим по заданию русского командования.

Появление армейских партизан и вести о сдаче и пожаре Москвы, почти совпавшие по времени, дали народу определенную цель, еще сильнее раззадорили простой люд, захваченный неизвестным до тех пор ощущением полной свободы («Война все спишет»), а главное – сделали народную войну легитимной.

4

В русской и советской историографии первым армейским партизаном считается Денис Давыдов, который был отправлен Кутузовым во французские тылы 22 августа.

Между тем еще 20 июля Барклай-де-Толли приказал атаману Платову призвать крестьян к борьбе с неприятелем («Внушите жителям, что теперь дело идет об отечестве и божьем законе, о собственном имени, о спасении жен и детей»), а 21 июля он о том же самом писал Смоленскому гражданскому губернатору Казимиру фон Ашу: «Именем Отечества просите обывателей всех близких к неприятелю мест вооруженною рукою напасть на уединенные части неприятельских войск, где оных увидят. К сему же я пригласил особым отзывом россиян в местах французами занятых обитающих, дабы ни один неприятельский ратник не скрылся от мщения нашего за причиненные вере и Отечеству обиды». (К середине августа в Смоленской губернии было уже около сорока партизанских отрядов). Листовки с призывом к партизанской войне были распространены также в Псковской и Калужской губерниях, где их читали в церквах.

23 июля Барклай-де-Толли создал летучий отряд барона Винцингероде, которому было предписано «тревожить левый фланг неприятеля и схватывать все партии и курьеров». По сравнению с Давыдовым, которому Кутузов дал всего 50 гусар и 150 казаков, Винцингероде получил целую армию: Казанский драгунский и Изюмский гусарский полки, а также пять казачьих полков, Черноморскую сотню, Перекопский татарский и Ставропольский калмыцкий полки. Винцингероде разделил отряд на мелкие группы, поставив перед каждой свою задачу. В августе отряд Винцингероде был переименован в корпус и переброшен на охрану Петербургского направления. Винцингероде постоянно устраивал рейды, атакуя обозы и небольшие отряды неприятеля. При всем том первым русским партизаном он не стал. Причина очевидна – какой же русский партизан с такой фамилией?

(Впрочем, если уж быть совсем точным, то первым русским партизаном – то есть ведущим войну во главе небольшой партии (отряда) войск в тылу неприятеля – был происходивший из тирольских дворян Виктор Прендель. В 1799 году в составе австрийских войск он попал в армию Суворова, с которой проделал Итальянский поход. Тогда Прендель впервые увидел казаков. У него появилась мечта – командовать этой отчаянной конницей. В 1804 году он поступил в русскую службу, а в 1805-м, командуя отрядом в 100 гусар и 150 казаков, орудовал на коммуникациях французов. Партизаны штаб-ротмистра Пренделя «истребили» обозы 11-ти французских полков, взяли в плен 60 французских офицеров и чиновников и 260 солдат. За это Прендель был награжден орденом св. Владимира 4-й степени и произведен в капитаны. В 1812 году Прендель состоял в отряде Винцингероде. В 1813 году, во время Заграничного похода, Прендель продолжал партизанить. Когда удавалось взять в плен курьера с письмами, то, отобрав из почты все, что могло пригодиться русскому командованию, остальное отсылали французам, предварительно поставив на письмах штемпель с надписью по-немецки «Привилегированная казачья почтовая контора». За подобные штуки на Пренделя была объявлена французами охота и за его голову установили денежную награду, но охотников на нее уже не нашлось. После взятия союзниками Лейпцига Прендель был назначен его комендантом).

Впрочем, первым или вторым, но партизаном Давыдов был, как говорят теперь, харизматичным: после первых встреч с крестьянами он снял мундир, начал отращивать бороду и надел на грудь образ Николая Чудотворца – чтобы простой народ видел в нем своего. Уже 2 сентября Давыдов, атаковав отряды мародеров, взял в плен 160 человек. Трофейное оружие было роздано крестьянам. Схватки с французами были почти ежедневными.

Партизанские отряды, посылаемые во французские тылы после Давыдова, были не в пример сильнее: в отряде генерала Дорохова, например, были гусарский, драгунский, три казачьих полка и шесть пушек. С такими силами можно было уже и сражения давать – и 11 сентября Дорохов разгромил четыре французских кавалерийских полка.

Были партизанские командиры «из простых»: например, драгунский унтер-офицер Ермолай Четвертаков. Он попал в плен к французам, сбежал и создал партизанский отряд из жителей деревни Задково. В начале у Четвертакова было всего 50 человек и всего четыре ружья. Но после успешного нападения на французский обоз возле деревни Басманы к удачливому командиру присоединилось еще две сотни народных мстителей. Хотя Четвертаков был неграмотен, военное дело он знал: перед своим отрядом он всегда высылал разведку, а в окрестных деревнях имел «резерв» – крестьян, которых собирал для особо крупных операций. Отряд Четвертакова оборонял от французов территорию вокруг города Гжатска (ныне – Гагарин Смоленской области). При необходимости Четвертаков мог собрать с округи до четырех тысяч человек. С такими силами Четвертаков успешно нападал даже на отряды, имевшие артиллерию. В ноябре, когда в эти места вернулась русская армия, Четвертаков распустил отряд и явился в расположение русской армии на лошади и с оружием. Интересно, что его докладу не поверили. Генералы Кологривов и Эммануэль провели расследование – все подтвердилось. Однако что делать с Четвертаковым дальше? Казалось бы – повысить и сделать как минимум командиром батальона. Но это была Россия, а не Франция: Барклай-де-Толли наградил Четвертакова знаком отличия Военного ордена (солдатским Георгиевским крестом) и… отправил служить дальше в том звании и в том же полку.

5

Другой стороной народного участия в Отечественной войне было ополчение. В 1812 году его собирали уже второй раз за эпоху наполеоновских войн.

Главным оружием в ту эпоху была человеческая масса – именно этого оружия решил заготовить побольше император Александр своим манифестом «О составлении и образовании повсеместных ополчений или милиций» от 30 ноября 1806 года.

Напомним, в 1806 году сложилась Четвертая антинаполеоновская коалиция, в которую вошли Россия, Пруссия и Англия. Англия как всегда давала деньги, а Пруссия и Россия – солдат. По избытку самоуверенности пруссаки начали боевые действия одни, не дождавшись русских, и были разбиты 14 октября под Йеной и Ауэрштедтом. Александр однако решил, что еще ничего не кончилось: русская армия вместо того, чтобы развернуться и идти домой, вступила в боевые действия. А вместо разгромленной Пруссии союзником регулярной армии должен был стать народ.

«Бедствия, постигшие в кратчайшее время соседние державы, показывают ныне необходимость в мерах необыкновенных, в усилиях великих и твердых… – говорилось в Манифесте. – Таковыми только чувствиями воспламененный и движимый народ поставить может повсеместным ополчением непроницаемый оплот против сил враждебных, сколько бы они велики ни были».

Ополчение созывалось в 31 губернии. В две недели помещики, «казенные села» или мещанские общества должны были за свой счет выставить определенное для них число вооруженных и обмундированных ополченцев, имеющих запас продовольствия. Офицерами Земского войска или милиции (ополчение называлось еще и так) состояли помещики из числа отставников. Предполагалось собрать 612 тысяч человек, однако в 5-м томе сборника статей «Отечественная война и Русское общество» сказано, что ратников собралось только около 200 тысяч. По окончании боевых действий ополченцам обещали возвращение к семьям: «Когда благословением Всевышнего усилия Наши и верноподданных Наших, на защищение отечества увенчаны будут вожделенными успехами, тогда сии ополчения Наши положат оружие, возвратятся в свои домы и семейства, собственным их мужеством защищенные, где вкусят плоды мира, столь славно приобретенного».

В ожидании войны они оставались в своих деревнях. Весной 1807 года в связи с возобновлением военных действий ополчение поставили было под ружье, но после Фридланда у царя резко пропало настроение воевать. 8 июля в Тильзите был заключен мир. 27 сентября 1807 года вышел Манифест о роспуске ополчения, однако на деле из 200 тысяч почти все (177 тысяч) были переведены в рекруты и остались в армии солдатами, от чего, говорится в книге «Отечественная война и русское общество», «тяжелый осадок недоверия остался у народа»…

6

С этим осадком надо было считаться в 1812 году. Хотя в регулярной армии в России было тогда около миллиона человек, но на главном направлении – едва около 200 тысяч, да и те были разбросаны на большой территории.

К тому же отсутствовали резервы: при рекрутской системе формирования войск и 25-летней службе каких-либо запасников взять было неоткуда. Войска же требовались немедленно и в больших количествах. Оставалось одно – ополчение. Однако само это слово отпугивало народ. По этой причине изданный 6 июля 1812 года Манифест составлен из экивоков и обиняков: «полагаем мы за необходимо нужное собрать внутри государства новые силы, которые нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкрепление первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех». Но что это будет за сила, на каких правах и с какими обязательствами – не уточнялось. В документе нет не только слова «ополчение», но и слов «земское войско» и «милиция» – неприятных воспоминаний избегали изо всех сил.

Примечательный факт: в 1806 году ополчение было объявлено в 31 губернии, а в 1812-м, когда враг был уже в пределах государства и опасность была несравненно выше, ратников собирали лишь в 16 губерниях. Объяснения этому были разные: отчасти власти опасались, как бы народ не использовал оружие для бунта (по этой же причине Ростопчин в Москве до последнего медлил с вооружением горожан). С другой стороны, ошарашивала необходимость вырвать из экономики – с фабрик, с полей, из торговли и сельского хозяйства столько рабочих рук.

В Манифесте от 18 июля слово «ополчение» уже есть. Но употреблено оно с успокоительными оговорками: «чтобы составя достаточные силы из одних губерний, не тревожить без нужды других». Этим Манифестом были учреждены три округа: первый (Московская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Рязанская, Тульская, Калужская, Смоленская губернии) – для защиты Москвы; второй (Санкт-Петербургская и Новгородская губернии) – для защиты Петербурга, третий (Казанская, Нижегородская, Пензенская, Костромская, Симбирская, Вятская губернии) – для создания резерва. 1 августа 1812 года был учрежден по делам ополчения особый комитет в составе графа Аракчеева как прилежного исполнителя, госсекретаря адмирала Шишкова как вдохновителя (именно он в 1812 году писал царю все воззвания) и министра полиции Балашова – на всякий случай.

Ратники были разного возраста, в большинстве – мужики за 30–40 лет. Подавляющее большинство составляли крепостные, которых в ополчение определял барин. (Крепостные надеялись, что наградой за службу будет воля и шли в ополчение охотно). Были и добровольцы из числа ремесленников, мещан, священнослужителей. Офицеры назначались из числа отставников, командующих округами выбирали дворянские собрания. Обмундировывались ратники в длинные серые кафтаны и фуражки (этим подчеркивалась их невоенность: фуражка – головной убор, который надевали солдаты, ехавшие на фуражировку). На фуражках был нацеплен латунный ополченский крест с выбитыми на нем словами «За Веру и Царя» (его форму повторяет крест нынешнего ордена Мужества).

Впрочем, большинство помещиков и чиновников, на чьи деньги снаряжались ополченцы, и сами едва сводили концы с концами, так что немало крестьян пошли на войну в своем обычном крестьянском платье, разве что приказано было его укоротить (не ниже вершка под коленом) – чтобы способнее было в бою и на марше.

Позже, осенью, созывались ополчения в других местностях России: на юге, в Черниговской и Полтавской губерниях, было собрано около 50 тысяч ратников, которые успешно действовали во время изгнания французов из пределов России.

В большинстве территорий идея ополчения была принята на ура. Дворяне и купцы в порыве энтузиазма жертвовали громадные суммы и давали обещания, о которых потом хотя и жалели, но выполняли. Молодежь же наперегонки бежала записываться в ратники. Петербуржец Рафаил Зотов писал в воспоминаниях: «Против новой Голландии в доме барона Раля открылись заседания Комитета ополчения. Все являлись туда с просьбами о принятии их в ряды этого воинства. В числе толпы желающих был и я, с великолепным своим знанием 14-го класса и с пылким воображением 16-летнего юноши, который шел с твердой уверенностью, что он поймает самого Наполеона».

Впрочем, так было не везде и не со всеми. Во многих работах, посвященных ополчению 1812 года, и прежде всего в сборнике «Отечественная война и русское общество» отмечены случаи, когда и крестьяне, и дворяне уклонялись от службы в ополчении как могли. Из дворян шли служить столбовые, природные, те, чей род корнями уходил в историю. Напротив, другие, недавно получившие дворянство службой или купив деревеньку, «старались отлынять под разными предлогами от дальнейших беспокойств и на зиму убраться в теплые хоромы свои», – пишет князь Шаховской, один из командиров Тверского ополчения.

На Волыни идея ополчения отзыва не нашла: в книге «Отечественная война и русское общество» приводятся слова Волынского губернатора, докладывавшего, что местное дворянство «готово было на большие пособия противной стороне». В Псковской губернии собрали в ополчение беглых белорусских крестьян, которые тоже не испытывали большого желания идти на войну.

Отдельная история вышла с Лифляндским ополчением. С июля 1812 года по инициативе гражданского губернатора Курляндии Федора Сиверса начался сбор ратников в Лифляндии (это часть нынешних Латвии и Эстонии с городами Тарту и Рига). До 1721 года эти места принадлежали Швеции, поэтому Сиверс в своем воззвании напоминал лифляндцам: «Кто из нас забыл великия благодеяния, коими сей возлюбленный монарх (Александр I) с самого восшествия своего на прародительский престол осчастливил наши провинции; он, который в продолжение одиннадцати лет оказал нам более милостей, нежели предки его во сто лет. Властелин Швеции обременил нас тяжелыми податями, российские государи взимали с нас оныя в продолжении 94 лет, но великодушный Александр не только уволил нас от оных в четвертом году своего царствования, но даровал нам, сверх того, многие миллионы, частию за весьма малые проценты, частию же вовсе даром».

За лето собрали больше двух тысяч человек, имелся даже Лифляндский казачий полк (хотя, казалось бы, какие «казаки» из эстонцев?). Однако взрыв энтузиазма если и был при этом, то совершенно не затронул лифляндское дворянство, которое должно было снарядить ратников за свой счет. Когда в сентябре Сиверс увидел ополченцев, это были «весьма худо одетые люди, в одних летних исподниках, в круглых шляпах крестьянских, без галстуков, без чулок и даже без кастелей (латышских башмаков); вместе с тем усмотрено им было, что большая часть лошадей по старости лет и по прочим недостаткам, были на службу негодны». Из 759 лифляндских казаков только 106 имели теплые штаны, остальные же «должны были довольствоваться ветхим летним платьем». Сиверс приказал выдать ополченцам несколько коровьих шкур, чтобы они сами могли сделать себе обувь, но даже это вызвало недовольство дворян, считавших, что крестьяне уже и так отлично снаряжены, тогда как на самом деле они не имели ни рукавиц, ни полушубков, ни сапог, ни рубах. Сиверсу все свои действия приходилось согласовывать с ландтагом – национальным самоуправлением – которое, судя по некоторым действиям, а вернее, бездействиям, было к Российской империи в некоторой оппозиции. В ландтаге были убеждены, что ополченцы снаряжены по высшему классу. В ноябре при защите Риги 500 ополченцев были отправлены на рытье укреплений в летних рубахах – понятно, что очень скоро большинство из них поступило в лазарет.

Некоторые ополченцы перебегали к неприятелю, и их можно понять – от такой-то жизни…

К весне 1813 года Лифляндское ополчение имело такие потери в людях убитыми, пленными, беглыми и больными, что его пришлось расформировать.

Несчастливой была и судьба Тверского ополчения. В августе 1812 года общая численность его была 15 тысяч человек. После оставления нашей армией Москвы ополчение поступило в распоряжение барона Винцингероде, прикрывавшего Петербургское направление со своими войсками, доведенными в численности до корпуса. В ноябре ополчение выдвинулось к Витебску, где ему поручили охрану пленных. Пленные же оказались в большинстве своем больны. Ратники начали умирать от болезней еще в Витебске, а переход в Ригу в январе 1813 года совсем доконал ополчение. В 1814 году ополчение было по высочайшему повелению распущено. Домой, к своим семьям и хозяевам, вернулись только 4 тысячи 577 ратников.

7

Ополчения первого округа делились на полки, ополчения второго округа (Петербургское и Новгородское) – на дружины. В дружине было около тысячи человек.

Так как ратники одной дружины были чаще всего из одного уезда, а командиром у них состоял чей-нибудь здешний же барин, то деревенские порядки, особенно до выступления к армии переносились и на повседневную ополченческую жизнь. В книге «Отечественная война и русское общество» цитируются записки современника: «Все было по-домашнему: за офицерами при ополчении следовали их жены, приезжали гости, устраивалась партия в карты, – и бивуачное времяпровождение сбивалось на какой-то необычный военный пикник».

Основной военной наукой тогда были перестроения: для марша, для атаки, для стрельбы, отражения атаки неприятеля в конном строю. Скорость перестроения являлась главным фактором успеха: если пехота не успела построиться в каре, то участь ее была незавидна. Муштра была предназначена именно для того, чтобы солдат при всяком перестроении находил свое место в строю на уровне рефлекса. Однако муштровать ратников было просто некогда. В результате тактическая подготовка ополченцев была близка к нулю.

Вдобавок не хватало и оружия. Здесь, скорее всего, сказался страх дворянства перед вооружением народа: в Московском арсенале было брошено 20 тысяч исправных ружей, тогда как Московское ополчение ушло в августе к армии, имея ружья только в четырех полках из одиннадцати.

Первым в зоне боевых действий оказалось Смоленское ополчение. В своем рескрипте от 9 июля Александр I сообщил смоленскому гражданскому губернатору Казимиру фон Ашу, что на «усердное желание» смоленского дворянства «приготовить немедленно к временному вооружению против неприятеля до 20 тысяч или более ратников в подкрепление находящихся здесь войск и в защиту губернии» он дает благоволение.

Обещанных 20 тысяч однако собрать не удалось – к началу августа было только 13.800 человек (ополчение делилось не на полки и батальоны, а на уездные пятисотенные, сотенные и полусотенные отряды). Из них только около пяти тысяч имели ружья, остальных же вооружили копьями и топорами. Генерал Ермолов писал: «В Смоленске нашли мы начало составления земского ополчения: собранные толпы мужиков без всякого на лета их внимания, худо снабженные одеждою, совсем невооруженные. (…) По распоряжению главнокомандующего отобранные от кавалерии негодные ружья обращены на ополчение».

Для боя такое войско годилось мало. Поэтому за ополченцами закреплялись функции, на которые жаль было отряжать строевых солдат: вынос раненых, конвоирование пленных. Иногда ополченцам доверяли разведку, которая в те времена особой сноровки не требовала: «пойди туда, расскажи, что увидишь». (При этом сами ополченцы рвались в бой. Багратион писал 25 августа Ростопчину: «Ратников собралось теперь в Вязьме до 8 тысяч пеших и 1500 конницы и страх как злы на неприятеля из-за того, что церкви грабит и деревни жгёт»).

По поводу того, сколько ратников было на Бородинском поле, в разных книжках пишут разное: некоторые авторы доходят и до цифры в 30 тысяч, что вряд ли – Смоленское ополчение было к тому времени истощено и не могло иметь в своих рядах больше 10 тысяч человек (надо учесть погибших, больных, отсталых, откомандированных по разной надобности). Пришедшие из Москвы дружины Московской военной силы по словам очевидца Федора Глинки насчитывали 12 тысяч человек. «23-го пришло из Москвы 12000 Московского ополчения графа Маркова, – писал Глинка. – На этом войске были две коренных принадлежности: борода и серый кафтан и третья – крест на шапке ратников. С офицерами пришли русские кибитки, повозки, роспуски с колокольчиками, заводные лошади, крепостные слуги. В другое время можно было бы подумать, что это помещики, съехавшиеся дружною толпою, с конюхами и заезжачими, в отъезжее поле на дальнее полеванье. Вместо знамени над рядами ополчения реяли хоругви. На многих повозках пристегнуты были дедовские складни с изображением святых на меди и финифти…». Вячеслав Хлесткий в очерке «Канун Бородина» вычисляет численность Московской военной силы в 15 тысяч 500 человек. Из них 8.500 ратников были распределены по регулярным полкам, так что непосредственно у графа Маркова остался отряд в 7 тысяч ополченцев.

Часть смоленских ополченцев отправили на правый фланг строить укрепления – там был возведен целый укрепрайон, так как Кутузов опасался, что Наполеон предпримет здесь обход. Часть – около трех тысяч – вместе с 7-тысячной дружиной графа Маркова были поставлены на русском левом фланге для подкрепления корпуса Тучкова 1-го.

Подкрепление могло быть довольно условным. Вячеслав Хлесткин приводит слова Михайловского-Данилевского: «У ополчений Смоленского и Московского, полки которых не все еще присоединились к армии, почти не было огнестрельного оружия. Вообще они едва имели подобие военного устройства.

За месяц, взятые от сохи, (…) они хотя и горели усердием сразиться, но нельзя еще было вести их в правильный бой с опытными полками Наполеона».

Рассчитывать можно было лишь на психологическое воздействие: французам издалека боевых качеств ополченцев не разглядеть, а густая масса войск внушала уважение. Хлесткин приводит воспоминания принца Евгения Вюртембергского: «Самое 15 000-е ополчение, поставленное позади генерала Багговута, на высоте между Утицей и Псаревым, со своими сверкающими копьями могло казаться неприятелю значительным резервом». Это была своего рода «психическая атака», уловка, которая вполне удалась: Понятовский, увидев русские массы, счел свои силы недостаточными и свел боевые действия на этом направлении к минимуму. Дмитрий Болговский, дежурный штаб-офицер в корпусе Дохтурова, вспоминал: «Сильные колонны Московского ополчения, которые мы имели в резерве позади нашего левого фланга и которые Наполеон принял за нашу гвардию, внушили ему такую боязнь, что он считал крайне опасным рискнуть в этой попытке своим отборным войском, на которое он смотрел как на свое последнее средство».

На картине художника Келермана «Московские ополченцы в боях на Старой Смоленской дороге» ратники идут на французов в штыки. Это, надо полагать, атака, описанная в рапорте Багговута: когда французы потеснили Брестский пехотный полк, Багговут бросил на неприятеля Вильманстрандский и Рязанский полки с 500 ратниками Московской военной силы. (Видимо, отчаянная была ситуация, раз даже ополченцы пригодились). Этот сводный отряд «невзирая на сильный ружейный огонь, бросился в штыки и опрокинул неприятеля».

Это был, видимо, единственный эпизод настоящего, до резни, столкновения ополченцев с неприятелем при Бородине. Участие остальных дружин в сражении свелось к стоянию в линии резервов, описанному поэтом Жуковским, который в Московской военной силе был поручиком 1-го пехотного полка: «Мы стояли в кустах на левом фланге, на который напирал неприятель; ядра невидимо откуда к нам прилетали; все вокруг нас страшно гремело, огромные клубы дыма поднимались на всем полукружии горизонта, как будто от повсеместного пожара, и, наконец, ужасною белою тучею обхватили половину неба, которое тихо и безоблачно сияло над бьющимися армиями. Во все продолжение боя нас мало-помалу отодвигали назад. Наконец, с наступлением темноты сражение умолкло». (Судя по строчке «ядра невидимо откуда к нам прилетали», ополченцы даже не видели боя).

Сразу после Бородина, 29 августа, Московское ополчение было распределено по полкам для пополнения убыли в людях. При этом приказом Кутузова специально оговаривалось право ополченцев на возвращение домой по окончании войны: «Всем чинам и лицам принимать воинов ополчения не яко солдат, постоянно в сие звание определенных, но яко на время представившихся на защиту отечества. А посему воины ополчения Московского одежд своих не переменяют, бород не бреют и, одним словом, остаются в прежнем их состоянии, которые по исполнении сей священной обязанности возвратятся в свои домы».

Уже 30 марта 1813 года Высочайшим Указом Московское и Смоленское ополчения, как первые, принявшие бой с неприятелем, первыми же были распущены по домам. К тому времени из 27 тысяч московских ратников в живых оставалось около шести тысяч. 15 августа 1813 года граф Марков, командир Московской военной силы, вернул архиепископу Августину хоругви, которые тот при отправке ополчения на войну 14 августа 1812 года дал ополченцам вместо знамен (их не успели «построить»). На этом участие Московской военной силы в наполеоновских войнах кончилось (в некоторых статьях пишут, будто Московское ополчение в 1814 году вошло в Париж, но это, мягко говоря, патриотическое преувеличение).

8

А вот Санкт-Петербургским и Новгородским дружинам ополченцев пришлось сразу воевать всерьез. Витгенштейну, прикрывавшему направление на столицу, было некуда деваться: первоначально у него было лишь около 18 тысяч солдат, тогда как шедшие против него Удино и Сен-Сир имели 35-тысячное войско.

Новгородская губерния выставила больше 10 тысяч человек. Правда, имелись обычные для ополчения проблемы с оружием: в губернии нашлось только 112 ружей, да и те разного калибра и вида. Из Петербурга прислали еще три с лишним тысячи ружей. Даже пик не хватало – их нашли всего 225 штук. В массе своей ополченцы были вооружены саблями и топорами. Уже в сентябре 1-я и 2-я бригады Новгородского ополчения прибыли к корпусу Витгенштейна, а 2 ноября в бою при Смолянах новгородцы приняли боевое крещение. Даже при атаке на деморализованные (это все же был уже ноябрь) войска неприятеля ополченцы из-за своего нелепого вооружения и необученности несли большие потери: под Смолянами убито и ранено было больше 300 человек.

Петербургское ополчение (12 тысяч человек) пришло к Витгенштейну 15 октября и уже через три дня приняло участие в боях за Полоцк. Сен-Сир уже уступал Витгенштейну в числе войск (кроме ополченцев, к русскому корпусу подошел из Финляндии 12-тысячный корпус Штейнгеля), но сражение вышло упорное. Только 20 октября русские вошли в покинутый французами город.

Ополченцы тогда еще только привыкали к войне. Рафаил Зотов описывает себя и своих товарищей в бою под Полоцком: «Прискакавший чей-то адъютант приказал полковнику двинуться вперед на подкрепление Воронежскому полку и повел нас против неприятеля. Эта первая попытка была очень неудачна; мы не далеко ушли. Не успели мы пройти и ста сажен, как три батареи, бог весть откуда, начали нас приветствовать с разных сторон и ядрами и картечью! Минут пять шли мы еще вперед с какой-то опьянелостью и бесчувственностью, вдруг, как и от чего не знаю, только весь фронт не выдержал, дрогнул и бросился назад».

Затем однако дружинники оправились, пошли вперед, заняли свое место в линии и начали перестрелку с французами. «Тут я в первый раз услышал музыку Карла XII…», – пишет Зотов (Карл XII, шведский король, впервые попав в сражение, услышал незнакомый звук и спросил, что это. «Это пули свистят, Ваше Величество», – объяснили ему. «Теперь это будет моя любимая музыка!» – сказал король). Большинству тех, кто вместе с Зотовым вступил в этот первый для них всех бой, недолго пришлось наслаждаться этой «музыкой»: через некоторое время находившиеся под командой Зотова застрельщики схватились с кавалерией и все были порублены. Изрубили и Зотова, но из двух десятков ран только одна оказалась более-менее серьезной.

Новгородские и петербургские дружины участвовали в изгнании неприятеля из России. К декабрю в их бригадах насчитывалось по 100–150 человек.

9

Исходя из приведенных в сборнике «Отечественная война и русское общество» цифр, в ополчения в 1812 году было призвано около 180 тысяч человек. На войну они выступали в разное время.

В Заграничном походе ополченцев задействовали в осаде крепостей: например, новгородцы, петербуржцы и ярославцы участвовали в осаде Данцига, Костромское ополчение – в осаде Глогау, Поволжское ополчение из III округа участвовало в осаде Замостья и Бреслау. Всего ополченцы участвовали в осаде восьми из десяти взятых союзниками в кампанию 1813 года крепостей.

В 1813 году к антинаполеоновской коалиции присоединились Пруссия и Австрия. В поход выступили шведы. Сил становилось даже больше, чем надо. Александр Первый решил, что ополчение можно безболезненно распустить по домам (тем более, что с 1813 года содержание ополчения взяла на себя казна, и это влетало в копеечку). 22 января 1814 года – через месяц с небольшим после того, как сдался Данциг – был подписан Указ о роспуске Новгородского ополчения. Следом распущено Санкт-Петербургское ополчение. Дружинники пришли домой уже летом: 8 июня своих воинов встречал Новгород, а 12-го – Санкт-Петербург. Встречали как героев: в Санкт-Петербурге, например, ополченцев встречали священники у Исаакиевского собора, а знамя ополчения после молебна было внесено в храм и оставлено на вечное хранение.

Потери ополченцев были немалые. Осенью 1812 года в Петербургском ополчении состояло около 12 тысяч человек. Когда же в октябре 1814 года возглавлявший Комитет Петербургского ополчения генерал-лейтенант Буткевич подал список тех, кто претендует на медаль в память войны 1812 года, в списке было 7 тысяч фамилий. (Но это был еще неплохой результат: из 11 тысяч ярославских ополченцев домой вернулось около шести тысяч – половина).

Кстати, о медали. При всей массовости награждений именно ополченцев ею постарались обойти (а про партизан никто и вовсе не вспомнил – разве что некоторые были награждены лично императором). Причины этого автор работы «Наградная медаль участника Отечественной войны 1812 года как памятник эпохи» Вячеслав Бартошевич видит такие: «все рядовые ополченцы являлись крепостными, а им, с точки зрения правительственной политики, давать награды было крайне нежелательно и даже опасно, ибо это, с одной стороны, способствовало бы развитию у крестьян чувства собственного достоинства, несовместимого с их рабским положением, а с другой – породило бы недовольство большинства помещиков-душевладельцев». Возможно, так и было: говоря нынешним языком, у получивших медали крестьян могла бы критично повыситься самооценка.

Согласно Указу Александра I от 22 декабря 1813 года медали следовало раздавать «строевым чинам в армиях и ополчениях всем без изъятия, действовавшим против неприятеля в продолжение 1812 года». Из слов «действовавшим против неприятеля» сделали уловку: будто речь идет об участии в боях. Из списков автоматически выбывали те, кто конвоировал пленных, обеспечивал коммуникации и выполнял еще множество дел, разгружавших кадровые войска.

В результате, например, из Тверского ополчения (оно, как мы помним, по ряду причин почти полностью вымерло от болезней) только бывший командир конно-казачьего полка Балтии после долгой переписки вытребовал 400 медалей для своих ратников и офицеров на том основании, что они действовали отдельно от ополчения и участвовали во многих боях. (Тяжба Балтина за медали кончилась лишь в ноябре 1818 года!).

Впрочем, без медали ополченцы могли остаться и без злого умысла батюшки-царя. Дружинники Рязанского ополчения, получившие боевое крещение под Дрезденом, а затем участвовавшие в блокаде Глогау, в осаде Магдебурга и Гамбурга, остались без этой награды исключительно по воле своего командира генерала Измайлова. В 1814 году он сам ходатайствовал о награждении своих ополченцев медалями (правда, только офицеров, о рядовых дружинниках речи не шло), но через три года по каким-то причинам передумал и на запрос губернатора об участии рязанских дружин в боевых действиях ответил, что «вообще все полки Рязанского ополчения в 1812 году в бывшее с неприятелем действие ни в каких местах никогда употребляемы не были». Этим своим заявлением Измайлов подтвердил свою славу самодура.

10

Впрочем народ ждал главной своей награды – воли. Это была проблема: с народом, который почуял свою силу и считал, что власть перед ним в какой-то мере в долгу, надо было что-то делать. Но что именно – никто не знал.

Ответ в общем-то очевиден – дать свободу, отменить крепостное право. Но император Александр не готов был признать «долговые обязательства» такого объема. Николай Тургенев писал: «Когда неприятель ушел, крепостные крестьяне полагали, что своим героическим сопротивлением французам, мужественным и безропотным перенесением для общего освобождения стольких опасностей и лишений они заслужили свободу. Убежденные в этом, они во многих местностях не хотели признавать власть господ».

Власти опасались такого исхода и на всякий случай еще с конца 1812 года у крестьян Московской, Калужской и Тульской губерний начали собирать оружие. По предложению Кутузова, его выкупали («хотя многие из них получили оное безденежно, но как большая часть жителей, сколько мне известно, получила сии ружья от казаков значительной ценою, то несправедливо было бы отбирать от них оные силою власти. Но назначив за них соразмерную плату, можно будет получить от них те ружья под предлогом надобности вооружить ими милицию и другое войско», – писал Кутузов царю 22 ноября 1812 года).

За ружье платили пять рублей (цена коровы), но и по такой цене крестьяне не торопились разоружаться. Понадобились многократные воззвания, инспекторские поездки и разные уловки. В статье Сергея Хомченко «Сбор оружия у населения по окончании войны 1812 года» говорится, что массовый сбор оружия у крестьян был закончен к июлю 1814 года, и приводятся цифры: к этому времени выкуплено и изъято было около 57 тысяч ружей и больше 16 тысяч ружейных стволов, а кроме того – 1300 карабинов и 3200 пистолетов.

Вместо одного большого подарка в виде отмены крепостного права решено было сделать много мелких. Всенародным объявлением от 31 августа 1814 года (именно в нем сказано «А крестьяне, добрый наш народ, да получат мзду свою от Бога») были отменены рекрутские набор на 1814 и 1815 годы, всем крестьянам прощены недоимки и штрафы со всех видов платежей. Ранее, в мае 1813 года Александр I распорядился «чтобы о крестьянах, которые в бытность неприятеля в Смоленской губернии выходили из повиновения, оставить всякие розыски и дел о них не заводить».

Крестьяне не поняли, что это – все, расчет окончательный. Они решили, что воля объявлена, но помещики ее скрывают. Василий Семевский в исследовании «Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с Отечественной войной» описывает, как в апреле 1815 года в Нижнем Новгороде был арестован Дмитриев, дворовый человек приехавшего из Петербурга офицера, рассказывавший крестьянам, что манифест о даровании всем крестьянам вольности уже читан был в Казанском соборе в Петербурге. За свои слова Дмитриев получил 30 ударов плетьми и отдан в военную службу с зачетом помещику за рекрута.

Некоторые дворяне и помещики все же совестились – как-то нехорошо было оставить народ ни с чем. В 1817 году родилась идея: в награду за верность, явленную в 1812 году, объявить свободными крестьянских детей обоего пола, рожденных после 1812 года. Однако и этот способ не предусматривал наделение крестьян землей при освобождении и в жизнь претворен не был. Тургенев пишет, что при послевоенных крестьянских волнениях власти не стали прибегать к силе и все улеглось само собой. Такой исход понятен: за крестьянами уже не было «помощи регулярного могущества», их выступления были обречены. Точно так же не удались попытки возобновить в Испании гверилью. Народ сделал свое дело и стал никому не нужен.

11

Вслед за Испанией и Россией народная война захлестнула в 1813 году Пруссию. Впрочем и народной, и партизанской ее можно называть с оговорками.

«Немецкая война против Наполеона не была партизанской войной. Едва ли можно назвать ее народной войной; последней ее делает, как точно говорит Эрнст Форстхоф, только «легенда с политической подоплекой», – писал Карл Шмитт в своей «Теории партизана».

Главное отличие Пруссии 1813 года от Испании и даже от России в том, что «третья сила», которая необходима партизану для эффективной борьбы (и которой так не хватало тому же Шиллю), в 1813 году появилась: 21 апреля прусский король подписал эдикт о ландштурме, предписывавший каждому гражданину государства всеми способами, при любом поводе и любым оружием сопротивляться врагу. Даже если бы французы просто пытались восстановить общественный порядок, то и этому надлежало противостоять – ведь и хаос («разгул необузданного сброда») осложняет жизнь неприятелю. Впервые в истории такой документ был подписан монархом, впервые он был внесен в свод государственных законов. «Поражаешься, когда видишь имя легитимного короля под подобного рода призывом к партизанской войне. Эти десять страниц Прусского Свода законов 1813 года (с. 79–89) определенно принадлежат к самым необычным страницам всех изданных законов мира», – писал Карл Шмитт.

После разгрома 1806 года пруссаки думали только о мести. В 1808 году в Кенигсберге был создан Тугендбунд (Союз доблести), тайной целью которого было восстановление независимости Пруссии от Наполеона. Хотя в Тугендбунд входило всего около 700 человек, но люди эти (в числе их были Шарнхорст, Гнейзенау) так влияли на настроение прусской дворянской массы, что организацию заметил сам Наполеон: в 1809 году он потребовал от Фридриха Вильгельма III разогнать Союз доблести что и было сделано. Однако некоторые «фиги в кармане» пруссаки продолжали показывать: так в 1810–1811 гг. в Берлинском военном училище Клаузевиц читал лекции о малой войне. В результате теоретически Пруссия в 1813 году была готова к партизанской войне.

А вот практических мер не было никаких. По условиям Тильзита Пруссия в шесть раз сократила свою армию, и французы тщательно следили за тем, чтобы военное обучение в Пруссии ни под каким видом не велось. В такой обстановке немудрено, что пруссаки бросили Наполеона при первой же возможности, а вернее – еще до нее. В декабре 1812 года прусский генерал Иоганн Давид Людвиг Йорк, командовавший состоявшим в составе Великой Армии прусским корпусом, заключил с русскими Таурогенскую конвенцию, согласно которой корпус отказывался от военных действий до тех пор, пока прусский король не решит, продолжает ли он воевать на стороне Наполеона. 3 января 1813 года Йорк запросил об этом короля письмом, в котором были слова-подсказки: может ли он, Йорк, сражаться «против настоящего врага»? В 1806 году Йорк – единственный из прусских генералов – разбил французов (в бою при Альтцауне). Обороняя вместе с Блюхером Любек, он попал в плен. Для Йорка, как и для сотен тысяч пруссаков, слова «настоящий враг» имели только один смысл – Наполеон.

Своей конвенцией Йорк поставил короля в непростое положение – в Берлине стоял французский гарнизон, который в той ситуации мог короля и арестовать. Король показал, что и он кое-что понимает в искусстве маневра: французам он объявил, что Йорк предстанет перед судом, отправил в Париж генерала Гатцфельда с извинениями, и – начал тайные переговоры с Россией и Австрией, кончившиеся в феврале 1813 года подписанием русско-прусского военного договора против Франции. 17 марта Пруссия объявила Франции войну, корпус Йорка в тот же день вступил в Берлин, и генерал был признан невиновным.

С началом марта Пруссия объявила мобилизацию и к 4 марта имела 120 тысяч солдат. Однако Фридрих Вильгельм III, видимо, понимал, что этого может и не хватить, требовалась не армия, а «вооруженная нация». И эдикт о ландштурме ее создал.

Опорой и основой ландштурма, как и в России, были армейские партии, засылаемые неприятелю в тыл. Причем, действовать они начали еще до эдикта: 13 апреля прусский майор Гельвиг со своим эскадроном напал у местечка Лахтензальц на отряд баварцев в 1.700 человек. Баварцы явно не горели желанием биться насмерть: они бежали, бросив пять пушек.

Одним из самых известных прусских партизан был 31-летний Адольф фон Люцов, из числа уцелевших офицеров Шилля. В 1813 году он возглавил созданный по предложению Шарнхорста отряд волонтеров, вернее, его кавалерийскую часть. В числе бойцов Люцова был 22-летний поэт Теодор Кернер. В молодости – хотя куда уж моложе? – Кернер сочинял романтические поэмы (о своем любимом курорте Карловы Вары Кернер написал 23 поэмы) и баллады, одну из которых для оценки преподнес в 1810 году Гете.

В июне, узнав о заключении Плейсвицкого перемирия, Адольф фон Люцов с отрядом решил вернуться к своим. Однако пишут, что он шел к определенным на время перемирия демаркационным линиям слишком медленно, и неприятель счел себя вправе атаковать. У деревни Китцен отряд Люцова был окружен вдесятеро превосходившим неприятелем и разбит. Раненый Люцов спасся с несколькими бойцами, среди которых был и Кернер, также получивший ранение. Кернер лечился все в тех же Карловых Варах. Душа поэта просилась на войну, и уже в первых числах августа он выехал в отряд. 26 августа в стычке возле городка Гидебуш Кернер был убит. Люцов же после выздоровления вновь сформировал отряд, но теперь он был присоединен к армии.

В Пруссии, кроме непосредственно прусских, действовали и русские отряды Кудашева, Фигнера, Чернышева (он со своим отрядом взял Кассель, столицу Вестфальского королевства, правда, ненадолго), и многих других командиров. Саксонский генерал Тильман, перешедший в прусскую службу, вынудил к капитуляции гарнизон города Мерзебурга, взяв при этом две тысяч пленных. В этом же районе действовали отряды ротмистра Франца Коломба и графа Плюкера. В конце концов Наполеон направил против партизан 8-тысячный отряд Лефевр-Денуэтта, но этого оказалось слишком мало: 28 сентября партизаны Кудашева вместе с корпусом Платова и присоединившимися затем отрядами Тильмана и Менсдорфа разбили Лефевр-Денуэтта несмотря даже на подошедшие к нему подкрепления в три тысячи человек.

Однако счастье улыбалось не всем и не всегда. 1 октября 1813 года, понадеявшись на свое неизменное до тех пор сказочное везение, Александр Фигнер со своим «легионом мести» неподалеку от города Дессау ввязался в бой с авангардом маршала Нея. Фигнеру не повезло: легион мести был разбит, а он сам, пытаясь при отступлении переплыть Эльбу, утонул.

После сражения при Лейпциге в октябре 1813 года Наполеон откатился сразу до Эрфурта. Уже в конце октября союзники подошли к Рейну. 6 ноября в Дрездене сдался Сен-Сир. 10 ноября в Данциге сдался Рапп. Только Гамбург, где засел Даву, держался до самого конца – до марта 1814 года. В декабре началось вторжение союзников во Францию.

Многие – и участники войны, и потом историки – задавались вопросом: почему же во Франции не встретили союзников вилы и топоры? Тарле пишет, что Наполеон будто бы сам не хотел делать войну народной: «графу Монтолону Наполеон и тогда, в Париже, и на острове Святой Елены повторял, что если бы он захотел использовать революционную ненависть против дворян и духовенства, которую он застал при своей высадке в 1815 г., то он прибыл бы в Париж в сопровождении «двух миллионов крестьян»; но он не желал предводительствовать «чернью», потому что его «возмущала (по его выражению) самая мысль об этом». Стендаль писал: «Все мы были уверены, что стоит только показать французам красный колпак, и не пройдет шести недель, как он станет алым от крови всех чужестранцев, которые посмели бы осквернить священную землю свободы. Но властелин заявлял нам: «Лучше еще несколько поражений, чем снова власть народа».

Другая часть ответа состоит скорее всего в том, что к моменту вторжения Наполеон уж сильно утомил собой нацию. Континентальная блокада приносила убытки, да еще и урожаи 1811 и 1812 годов оказались скудными. Работников не хватало как в поле, так и на предприятиях. Росли налоги: повысив в конце 1813 года уже имеющиеся, французское правительство ввело новый – на земельных собственников, домовладельцев и держателей торгово-промышленных патентов. В январе 1814 года на каждый франк поземельного налога был установлен дополнительный сбор в 50 сантимов. В результате ждать надо было не партизанской войны в поддержку Наполеона, а скорее партизанской войны против него. Энтузиазм французов стремился к нулю. Стендаль пишет: «В январе 1814 года самый энергичный из европейских народов представлял собой, если его рассматривать как нацию, мертвое тело». К тому же, продолжает Стендаль: «Многим взятие Парижа было желательно как интересное зрелище».

В справочнике «Большая Европейская война 1812–1815 годов» имеется только одно событие, которое можно толковать как попытку партизанских действий: 22 февраля несколько тысяч вооруженных крестьян направились из окрестностей Оксера (Бургундия) к городу Санc, где в это время стояли войска принца Вюртембергского. Но регулярные войска не поддержали эту атаку, и французские гверильясы рассеялись. Если в Пруссии при объявлении мобилизации 120 тысяч человек встало в ряды за считанные дни, то во Франции из 300 тысяч призывников к началу 1814 года явились на сборные пункты только 63 тысячи – остальные были в бегах. Франция решила отдохнуть от Наполеона. К тому же, почти 20 лет побеждая в Европе всех, французы признавали за Европой некоторое право хоть раз победить Францию и не видели в этом большого урона своей чести. Возможно, это совсем не политическое, а совершенно житейское соображение, привело к тому, что отряды союзников без больших проблем действовали во Франции в 1814 году.

4 апреля, за два дня до отречения Наполеона, отряд Чернышева атаковал у деревни Мальзэбра артиллерийский парк, захватил 22 пушки, а потом занял городок Петивье. Эту атаку, видимо, следует считать последним делом партизан в Наполеоновскую эпоху, а пушки – последними партизанскими трофеями…

В плену

Право на плен. Знаменитые пленники. Аттракцион. Сувенир. Остров.

1

Плен – это ограничение свободы человека, принимавшего участие в военных действиях. Цель плена – вывести этого человека из войны.

В описываемую эпоху никто еще не додумался для достижения этой цели содержать пленного под стражей, в концлагере – вполне достаточно было того, что пленный в обмен на свободу давал обязательство не воевать. В этом случае честное слово становилось его караульным. Сроки этого обязательства могли быть разные, но чаще всего оно имело силу до конца кампании.

Право на плен имел не всякий: шпионы, действовавшие в расположении неприятеля переодетыми в его форму или партикулярное (штатское) платье, или проводники на снисхождение рассчитывать не могли. Пленным в те времена считался человек, взятый на поле боя в форме своей армии с оружием в руках, либо сдавшийся вместе с гарнизоном крепости, который при этом мог выговорить себе более или менее почетные условия капитуляции (слово «капитуляция» и означает «договор»). Весной 1800 года французский генерал Массена с 15-тысячным отрядом был осажден австрийцами в Генуе. Провианта почти не было: выдавали на человека чуть больше 100 граммов конины и столько же «хлеба» из отрубей, крахмала, опилок, орехов, льняного семени и даже пудры. Когда до Массены дошли слухи, что генуэзцы, для которых тяготы осады не скрашивались чувством воинской доблести, готовы восстать, генерал приказал стрелять в любую группу штатских больше пяти человек. Когда солдаты стали умирать от тифа, Массена запретил хоронить их с почестями – чтобы не навевать на живых тягостные мысли. К июню, выдержав два месяца осады, Массена все же сдал город. В знак уважения, гарнизону было разрешено покинуть город с оружием в руках. Правда, с французов взяли обязательство не воевать в эту кампанию с австрийцами.

Были тонкости: например, выходить из крепости церемониальным шагом было почетнее, чем форсированным (почти бегом). С развернутыми знаменами и музыкой выходили уж совсем героические отряды. Сдаться же так, как сдался австрийский генерал крайней степенью позора: армия капитулировала на милость победителя со всеми запасами, артиллерией и знаменами, солдаты отправились во Францию на разные работы, а Макка Наполеон отпустил (хотя тот, наверное, предпочел бы не появляться на глаза ни австрийскому императору, ни Кутузову). Вполне вероятно, что Наполеон хотел передать союзникам вместе с Макком порцию ужаса. Эта психологическая уловка императору в общем-то удалась: под Аустерлицем большинство высших союзных командиров потеряли голову при первых же ударах французов. (Интересно, что в 1798 году Макк уже был во французском плену. Тогда его отпустили под честное слово. Макк после этого долго был не у дел. В 1805 году этим не обошлось: Макка судили, приговорили к смертной казни, но заменили ее на лишение всех чинов и наград и двухлетнее заключение в крепости. Однако в 1813 году, после битвы под Лейпцигом, Макка вернули в строй в том же, что и до Ульма, чине).

Иногда «ловля» пленных ставилась на коммерческую основу: в 1808 году во время русско-шведской войны генерал Яков Кульнев издал приказ по войскам (его можно было бы назвать прейскурантом), согласно которому за пленного шведского рядового платили рубль, за унтера – два, за обер-офицера – пять рублей, за штаб-офицера (от майора) – червонец, а за генерала или «начальника над войском» – 101 рубль.

Пленные еще по традициям Древнего Рима считались показателем морального разложения неприятельской армии, одним из главных признаков полноты торжества. «Только по числу пленных судили о победе, – писал граф Сегюр. – Убитые же доказывали скорее мужество побежденных».

Уже тогда всем воюющим нациям было известно: «Русские не сдаются». Французы считали, что привычка русских биться до смертного конца – результат турецких войн, где пленного ждала только мучительная смерть.

У некоторых мемуаристов остались описания того, как люди делали выбор между жизнью и смертью. Петербургский ополченец Рафаил Зотов в бою под Полоцком 6 октября 1812 года с крошечным отрядом ратников навлек на себя атаку французской кавалерии. «Чрез несколько минут я заметил, что стрельба наша стала утихать. «Что ж вы, ребята, недружно стреляете?» – «Да, батюшко, ваше благородие, патроны-то все вышли», – отвечали мне некоторые воины, и тут-то я догадался, что положение наше очень плохо. Латники наконец совсем окружили нас, и командующий ими кричал нам, чтоб мы сдались. Я объявил это моим солдатам, но большая часть отвечала мне: «Не отдадимся басурману живыми в руки. Авось бог поможет – и наши подойдут на выручку». Я закричал мой отказ, последние патроны наскоро были истрачены. Тут латники врубились в нас, и началась резня. О спасении нельзя было и подумать; всякий только продавал свою жизнь как можно дороже и падал очень доволен, если успевал всадить штык свой в бок хоть одному латнику». Из всех ополченцев только Зотову была судьба уцелеть – изрубив его, французы сочли его мертвым.

Под Реймсом 28 февраля 1814 года батальон Рязанского полка оказался оторван от основной массы русских войск. Командир рязанцев Иван Скобелев писал в воспоминаниях: «Некоторые из числа отличнейших офицеров со всевозможною деликатностью давали мне чувствовать, что (…) гибель наша решительно неизбежна, но, что сдавшись в плен, мы спасем отечеству людей, осужденных умереть без всякой пользы. Сердце мое не могло быть с этим согласно, но приговор осьмисот человек к очевидной смерти казался мне весьма жестоким и даже несправедливым. Тяжкая печаль упала на мое сердце, и я, признаюсь, начал уже колебаться».

Но тут в каре рязанцев принесли раненого командира русского корпуса генерала Сен-При. Скобелев пишет: «Спасите честь мою, любезный Скобелев! – сказал мне граф. – Не хочу скрывать от вас, что в случае моего плена она в опасности; смерть же презирать, если бы я не умел прежде, то выучился бы у храбрых наших рязанцев».

Сердце мое облилось кровью. «Ваше сиятельство, – отвечал я, – с честью не только предстоящая смерть, но и всемирное разрушение разлучит нас несильно! Клянусь за себя и за всех моих товарищей, что священная для нас особа ваша будет только тогда во власти неприятеля, когда последний из нас, решившись пролить за вас всю свою кровь, падет со славою, какую предоставляют нам Божий Промысел и наша обязанность!»

«Повторите клятву мою, друзья! – сказал я, оборотись к моим сотоварищам. – Пошлем купно теплые молитвы к Господу, да явит он над нами новый опыт неисчислимых своих милостей к верноподданным царя русского; да прольет он в грудь нашу новые силы, новое мужество и да поставит дух и мысль нашу выше всех окружающих нас бедствий! До этого мы показали, как русские дерутся, теперь покажем, как они умирают!»

Кивера с голов слетели, все, перекрестившись, воскликнули: «Клянемся!»

И ведь и правда смелого пуля боится – батальон Скобелева пробился к Реймсу и совершенно чудом сумел уйти от неприятеля после 36 часов непрерывного боя.

После Аустерлица пленных русских солдат оказалось около десяти тысяч (о причинах этого – на стр. 118), а генералов целых восемь человек – безусловный разгром. Того же, видимо, ждал Наполеон и под Бородиным. Можно представить его досаду, когда пленных оказалось только около восьмисот. Генерал же был один – Лихачев.

Наполеон, чтобы не выходить из образа великого человека, хотел было вернуть Лихачеву его шпагу, но тот ее не взял. По меркам того времени отказ Лихачева можно было расценить как оскорбление. Пишут, что Лихачев отказался принять шпагу «из рук врага». Однако понятия «враг» тогда еще не было. Скорее всего правы те, кто указывает, что шпагу Лихачеву принесли чужую и он просто не понял, что ему предлагают. (Коленкур пишет, что император, увидев Лихачева без шпаги, «выразил неудовольствие тем, что его обезоружили», и «дал ему свою шпагу». Правда, на том, взял ли эту шпагу Лихачев, Коленкур не останавливается).

В конце XVIII – начале XIX веков никаких конвенций, оговаривавших бы правила содержания в плену, не было (первый из подобных документов – Гаагская конвенция – появился только в 1896 году). Пленных обычно разменивали по окончании кампании, а то и прямо во время нее. Причины для этого были прагматические – зачем кормить чужих солдат? Иногда в этом была и политика: после разгрома Второй коалиции Бонапарт за счет французской казны обмундировал русских, попавших в плен под Цюрихом и при высадке в Голландии (6 тысяч 732 человека, из них 130 штаб-офицеров и генералов), и летом 1800 года отправил их в Россию. Этот жест понравился Павлу – с него началась русско-французская дружба, стоившая Павлу жизни.

А вот наполеоновского маршала Жана Бернадотта человечное отношение к пленным сделало королем. В 1806 году, преследуя прусскую армию после разгрома при Йене и Ауэрштедте, Бернадотт нагнал в Любеке войска Блюхера и после боя принудил их к капитуляции. Вместе с пруссаками сдались и около тысячи шведов из отряда полковника Густава Мернера. Бернадотт распорядился хорошо кормить пленных, ничем не обижать. Через некоторое время шведов отправили на родину, где они рассказали всем о благородном и любезном французском маршале. В Швеции после воцарения Карла XIII (он занял престол в результате переворота, свергнувшего короля Густава IV Адольфа, который приходился Карлу племянником и при котором Карл в 1792–1796 годах был регентом) возникла проблема престолонаследия: Карл был бездетен да к тому же с возрастом впал в слабоумие. Шведская аристократия выбрала кандидатом в свои короли Бернадотта. В этом был маневр: шведы надеялись обезопасить себя от агрессии и Наполеона, и России (которая к тому времени уже отняла у Швеции Финляндию). Наполеон согласился на то, чтобы его маршал стал королем – в этом тоже был маневр: Наполеон думал, что Бернадотт будет еще одним его «карманным» королем. Но ошибся…

Плен мог окончиться с окончанием военных действий или же пленного могли отпустить «под честное слово» (под обязательство не воевать в нынешней кампании) – это Наполеон предлагал, например, князю Николаю Репнину-Волконскому, полковнику кавалергардов, попавшему в плен под Аустерлицем. Князь отказался, но его все равно отпустили, тем более, что кампания после Аустерлица в общем-то уже и закончилась.

С адмирала Вильнева, попавшего в плен после битвы при Трафальгаре, было взято обязательство серьезнее – не служить более против англичан. Шел 1806 год, и Вильнев должен был отлично понимать, что дает в общем-то невыполнимую клятву: Англия ведь была главным противником Франции и этой борьбе не было видно ни конца, ни края. Возможно, Вильнев дал эту клятву, уже решив, что ему не придется ее исполнять: прибыв во Францию 15 апреля, он через неделю покончил с собой.

(Современников смущали пять ножевых ранений на груди адмирала. Сомневаясь, что человек может раз за разом бить себя ножом, многие предполагали, что адмирал был убит. Однако что такого он мог сказать на суде, да и был бы такой суд? (Командовавшего сдавшейся под Байленом французской армией генерала Дюпона и его соратников по возвращении во Францию, напомним, держали в крепости без суда шесть лет, правда, было это уже после смерти Вильнева). И какую особую вину мог видеть за Вильневым Наполеон? То, что Вильнев не герой, император в общем-то отлично знал еще с Египта: в битве при Абукире группа Вильнева так и не вышла из бухты, оставив корабли адмирала Брюэса наедине с эскадрой Нельсона. Вильнев увел оставшиеся у него корабли на Мальту, где потом два года (!) бездействовал, пока в 1800 году англичане, наконец, не взяли его в плен в первый раз. Еще до Абукира был у Вильнева такой эпизод: в 1796 году он должен был участвовать в Ирландской экспедиции генерала Гоша, но опоздал со своими пятью кораблями. При этом Вильнев не был трусом. Может, ему просто не везло или он терялся перед большими задачами – в обоих случаях он не вписывался в свою эпоху. Слава была смыслом жизни тогдашних людей, а как раз славы-то к своим 43 годам Вильнев и не заслужил).

После сражения противоборствующие армии, если одна из них тут же не пускалась в бега, обменивались списками пленных. Через парламентеров можно было передать письма и деньги. Василий Норов писал родным о брате Аврааме (раненый при Бородине, он был оставлен в Москве с тысячами других русских раненых): «братец пролил кровь свою за отечество и попал в руки неприятеля, но человеколюбивого, ибо сам братец пишет, что ему и всем раненым нашим офицерам весьма хорошо, доктора искусные, и рана его заживает. Генерал Ермолов и все офицеры гвардейской артиллерии, получив от него письма чрез французского парламентера и узнав, что ему нужда была в деньгах, послали ему значительную сумму червонцев». К Норову даже пропустили посланного его родителями крестьянина Дмитрия Семенова, с которым Норов отправил домой письмо.

(Хотя раненые в госпиталях и медицинский персонал пленными по правилам тех времен не считались, но французы, видимо, смотрели на Норова и его товарищей по несчастью именно как на пленников, предлагая им «возвратить нас в нашу армию, если мы для проформы дадим расписку, что в продолжение кампании не поступим опять в ряды» (Норов). Никто из русских на это не согласился. Интересно, что по воспоминаниям Норова, сразу же после ухода из Москвы французов в палату к раненым русским явился один из находившихся в этом же госпитале раненых французов и заявил: «Господа, до сих пор вы были нашими пленниками, теперь же мы становимся вашими. Господа, не сомневаюсь, что вы не могли жаловаться на обращение с вами, позвольте же выразить надежду, что и с вашей стороны мы встретим такое же отношение!..». Французы даже отдали русским на хранение свои ценности – деньги, ордена и т. д.).

Примечательно, что «домой», к своим, пленные хотели не всегда. Под Тарутиным был взят в плен племянник генерала Кларка (военного министра Франции) Эллиот. «Я предложил обменять его, – записал в дневнике Роберт Вильсон, английский генерал при русской армии, – но он сам воспротивился сему из-за стесненного положения французов, ибо «пресытился уже кониной и казацкими саблями».

2

Плен был одной из превратностей военной судьбы, и к нему относились философски: не гордились, но и не стыдились. Тем более что эта «маленькая неприятность» значилась в послужных списках у многих главных персонажей эпохи.

(Знаменитый Ермолов при Аустерлице попал в плен на полчаса – его освободил полковник Елизаветградского гусарского полка Василий Шау с несколькими драгунами Харьковского полка).

В 1790 году 25-летний Петр Багратион был тяжело ранен на Кавказе, оказался среди мертвецов и был взят в плен горцами Шейха Мансура. Однако те его отпустили – пишут, что из уважения к отцу Багратиона.

Будущий прусский фельдмаршал Блюхер в 1806 году, после разгрома пруссаков при Аурштедте, отступил с остатками войск, но в конце концов сдался французам, и его в феврале 1807 года обменяли на генерала Виктора, взятого в плен прусскими партизанами майора Шилля. (Для Блюхера это был уже второй плен – в первый раз, еще в Семилетнюю войну, по иронии судьбы, его, 16-летнего офицера из Померании, принадлежавшей тогда Швеции, взяли в плен пруссаки, к которым он и записался на службу в 1760 году!).

Кстати, вместе с Блюхером при Ауэрштедте попал в плен будущий преобразователь прусской армии Герхард Иоганн Давид Шарнхорст, которому было уже за пятьдесят. Шарнхорст начинал службу в ганноверских войсках и воевал с Францией еще в 1793 году, а на прусскую службу перешел в 1801 году. Обменяный вместе с Блюхером Шарнхорст приехал в прусский корпус Лестока и вместе с ним участвовал в битве при Прейсиш-Эйлау.

На последующую судьбу генералов плен влиял редко (а уж на судьбу офицеров и тем более простых солдат – никогда). Под Аустерлицем в плен попали восемь русских генералов (правда, мне удалось установить лишь семерых) – генерал-лейтенант барон Вимпфен (раненый); генерал-майор, командир Уланского Цесаревича и Великого князя Константина Павловича полка Егор Меллер-Закомельский (раненый при атаке на конницу Келермана); в Сокольницком замке взяли генерал-майора шефа 7-го егерского полка Ивана Миллера 3-го (раненый), генерал-майор шеф Малороссийского гренадерского полка Григорий Берг (раненый); а вместе с начальником третьей колонны генералом Пржибышевским сдались шеф Бутырского мушкетерского полка генерал Штрик (он будто бы уже без шпаги ездил перед фронтом своих солдат и призывал их сдаться, однако бутырцы не слушали его и продолжали отстреливаться) и шеф Азовского мушкетерского полка генерал Селехов. В некоторых книгах в качестве восьмого пленного генерала мною был обнаружен некто Миллер 1-й, но кто это такой, выяснить не удалось. Даже в приведенном в книге Олега Соколова «Аустерлиц» Расписании союзной армии на 2 декабря 1805 года Миллера 1-го в генеральских чинах нет.

(Иногда пишут, что в плен попал и шеф Галицкого мушкетерского полка генерал-майор Иван Лошаков, разжалованный потом в солдаты, однако его вина состояла в том, что уже после сражения он уехал от полка в вагенбург (в лагерь) к молодой и красивой жене – у генерала, чей полк входил в злосчастную колонну Пржибышевского, видимо, просто сдали нервы. Через несколько дней Лошаков с женой и вовсе уехали в Лемберг (Львов). Кутузов в реляции, написанной «по чистой совести и совершенной справедливости» (писать две реляции приказал царь: в одной – вся правда, а другая – для опубликования), написал в числе прочего и о Лошакове. Генерал попал под суд и был разжалован в солдаты, после чего определен на службу в полк, расквартированный в Киеве. Может, через какое-то время царский гнев сменился бы на милость (был ведь возвращен на службу генерал Ланжерон, которому Александр после Аустерлица милостиво «разрешил» просить об отставке), но в Киеве Лошаков «жил на свободе и пользовался всеми удобствами жизни». Это стало известно императору и взбесило его: Лошакова перевели в Ряжский мушкетерский полк, начальство которого было предупреждено о неминуемых строгих взысканиях, если Лошакову будут делаться поблажки по службе или «его примут в общество офицеров». (История эта описана в журнале «Киевская старина» за 1888 год).

Лошакова выручила все та же жена: она долго добивалась встречи с царем, пока ей не подсказали, что эту встречу может устроить лейб-кучер Илья Байков. Байков посочувствовал молодой и красивой генеральше и при выезде из Зимнего дворца устроил так, что лошадь запуталась в постромках. Генеральша с прошением была тут как тут. Царь, видно, был в хорошем настроении – он простил Лошакова и даже вернул чин).

Из пленных же Вимпфен умер от ран, Иван Миллер по возвращении из плена получил под командование бригаду, Берг после возвращения из плена получил в команду свой полк, в 1812 году служил в корпусе Витгенштейна и за отличия был награжден орденом св. Георгия третьей степени. Меллер-Закомельский, вернувшись из плена, был принят на службу, в 1810 году стал генерал-адъютантом, в войну 1812 года командовал кавалерийским корпусом. (О Штрике и Селехове, сдавшихся вместе с Пржибышевским, история умалчивает).

Из всех только Игнатий Пржибышевский полной мерой испытал, что такое царская немилость: император приказал отдать вернувшегося из плена генерала под суд. Члены генерал-аудиториата Пржибышевского оправдали, но тогда Александр Первый передал дело в Государственный совет, который к мнению царя прислушался лучше: в октябре 1810 года Пржибышевский был разжалован в рядовые с увольнением со службы через месяц – то есть успел он почувствовать солдатскую лямку. От всей этой истории генерал вскоре после решения Государственного совета и умер.

Почему Александр лично преследовал генерала? 3-я колонна, которой командовал генерал, уже после перелома в битве оборонялась вокруг Сокольница, остатки ее прорвались из окружения, но по ошибке пошли прямо на центр французской армии, были атакованы неприятелем и «лишась средств сопротивления» (может, вышли патроны?), сложили оружие. Не сказать, правда, что противник был в превосходящих силах: Олег Соколов в книге «Аустерлиц» пишет, что в 8-м гусарском полку, которому сдались остатки 3-й колонны (одни пишут три тысячи солдат и три генерала, другие – несколько сотен бойцов), было всего 80 человек. В общем-то это был позор. (Была у Александра еще и личная обида: во время кампании 1805 года он долгое время состоял при колонне Пржибышевского, был очарован генералом и обмануться в нем было для царя больнее всего).

(В противовес печальной истории Пржибышевского вспомним о генерале Захаре Олсуфьеве: зимой 1814 года его разгромленный Наполеоном под Бриеном отряд был атакован возле деревушки Байе и отрезан от основных сил. 42-летний Олсуфьев со своими солдатами пошел на прорыв. В знак того, что «время жить кончилось – настало время умирать», Олсуфьев слез с коня и встал в солдатские ряды с солдатским ружьем в руках. Около тысячи человек пробились, но Олсуфьев был ранен штыком и попал в плен. Наполеон предложил Олсуфьеву обмен его на Вандамма, взятого русскими под Кульмом, но Олсуфьев отказался и был освобожден только после вступления русских в Париж. «Ты дрался как русский генерал и верный сын Отечества», – сказал ему царь и вскоре назначил командиром корпуса. Портрет Захара Олсуфьева есть в Военной галерее Зимнего дворца – вместе с портретами генералов Павла Тучкова, попавшего в плен в бою у Валутиной горы и освобожденного в 1814 году, и Петра Лихачева, плененного при Бородине и освобожденного в 1813 году).

Ненамного счастливее Пржибышевского были генералы Дюпон, Шабер и Мареско, командиры французской армии, сдавшейся в июле 1808 года под Байленом. По возвращении во Францию они были без суда посажены в крепость. Дознание по делу Пьера Дюпона, командовавшего армией, началось только в феврале 1812 года (забавно, что называлось оно при этом чрезвычайным), а закончилось в марте: Дюпона лишили чинов, наград и титулов и оставили в тюрьме «до особого распоряжения». На свободу Дюпон, Шабер и Мареско вышли только в 1814 году, после отречения Наполеона.

Жестокость Наполеона по отношению к ним объясняется не только личным разочарованием, сколько тем, что Байлен показал всей Европе – французы, оказалось, сдаются. «Дюпон полностью обесчестил себя и нашу армию», – писал Наполеон маршалу Сульту.

Интересно, что буквально через месяц, в августе 1808 года, после разгрома под Вимейро, Андош Жюно, французский генерал-губернатор Португалии, подписал с англичанами соглашение, по которому французы уходили из этой части Пиренеев. Англичане обязались вывезти войска Жюно на своих кораблях, и в отличие от испанцев, обещавших Дюпону примерно то же самое, слово сдержали. Наполеон собирался отдать Жюно под суд (хотя тот и был еще с Тулона его другом). Однако тут стало известно, что английские командиры, подписавшие капитуляцию Жюно, тоже попали под суд – в Англии решили, что капитуляция уж слишком почетна. (Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, за это отозвали в Англию). После этого Наполеон поостыл, и Жюно до некоторой степени вернул себе его расположение.

Даже представители клана Бонапартов были в плену: в 1810 году Люсьен Бонапарт по делам отбыл в Америку, но англичане захватили его корабль. Люсьен в общем-то не был военным (во время Консульства он занимал пост министра внутренних дел, а при Империи остался без должности), но отпустить такую добычу англичане не могли – Люсьена поселили в Плимуте как частное лицо, где он и пробыл до первого отречения императора Наполеона.

3

Генералы в плену устраивались с комфортом. Генерал Шарль-Огюст-Жан-Батист-Луи-Жозеф Бонами, плененный в Бородинском сражении на батарее Раевского, до конца войны содержался в городе Орле и был там довольно популярен.

Родившийся в 1764-м Бонами начал службу в 1792 году. Воевал в Бельгии, на Рейне, в Италии. В 1799 годы получил чин бригадного генерала, но после переворота 18 брюмера был уволен из армии без содержания – возможно, по причине того, что родиной генерала была Вандея. Его штатская жизнь продолжалась до марта 1811 года – тогда, перед походом в Россию, Наполеону понадобились все, и бригадный генерал Бонами стал командиром 30-го линейного полка (кстати, во Франции полк с республиканских времен именовался «полубригада»). Сдержанности в генерале не было ни на грош: в ноябре 1811 года в Любеке его адъютант именем генерала выгнал из театральной ложи супрефекта (мэра) и высших чинов городской полиции.

В Бородинском бою полк Бонами ранним утром взял батарею Раевского. Если бы ее удалось удержать, карьера генерала совершила бы солидный прыжок. Однако русские батарею отбили, а генерала наши разгоряченные солдаты, видимо, просто подняли на штыки – у него было больше десятка (некоторые историки пишут – двадцать) штыковых ранений. По легенде, Бонами закричал: «Я Мюрат» или «Я Неаполитанский король», и это будто бы его спасло. (При этом никого из историков не удивляет, как русские егеря и мушкетеры вдруг поняли французский. Да и Мюрат за два месяца похода уже стал в русской армии знаменитостью из-за храбрости, шляпы с павлиньими перьями и «карусельного костюма» (выражение Дениса Давыдова), шитого из тканей удивительных расцветок – вряд ли Бонами в черном генеральском мундире мог сойти за самую «гламурную» персону обеих воюющих армий). Может, Бонами и кричал что-то про Неаполитанского короля, но фельдфебель Томского мушкетерского полка Золотарев, который его пленил, видимо, понял только, что это – генерал и за него ему дадут крест. Потому Золотарев и отнял полуживого француза у своих товарищей. (За своего пленника Золотарев получил чин подпоручика, одним махом прыгнув совсем в другую, офицерскую и дворянскую, жизнь).

Ермолов, командовавший контратакой на батарею Раевского, узнав, что противостоявший ему генерал взят в плен, проявил рыцарское участие в его судьбе и отправил в свое имение для поправки здоровья. Выздоравливал генерал трудно. «При получении известий о победах французов раны его закрывались, и он был добр и спокоен, при малейшем известии о неудачах их – раны раскрывались, и он приходил в ярость», – пишет Денис Давыдов. Впрочем, в 1813-м, а особенно в 1814 годах Наполеон побеждал нередко – другой вопрос, что эти победы не помешали его противникам войти в Париж. Кое-как генерал все-таки выздоровел и в 1814 году уехал на родину. В 1815 году, во время Ста дней, Бонами к Наполеону не явился – видимо, решил не гневить Бога. Прожил он для израненного человека немало – 66 лет.

А вот простому солдату в плену было нелегко. Тереза Фигер, служившая во французской армии рядовым драгуном под именем Сан-Жен, в 1811 году попала в плен и содержалась в форту в Лиссабоне. «Невозможно относиться к пленным с меньшей гуманностью, чем это было в нашем случае, – уверена она. – Мы лежали прямо на каменных плитах, нам не дали даже соломы и хоть каких-то покрывал. В качестве пищи нам раздали так называемые пайки, состоявшие из полуфунта риса (чуть больше 200 граммов), даже не приправленного солью. У нас на пять человек был один чан, в котором можно было варить этот рис, а в качестве питья нам давали плохую воду в бочках: мы могли черпать ее либо старым сломанным черпаком, либо башмаком». Пленные развлекали себя воспоминаниями о хороших временах. Тереза Фигер, которой было тогда уже 37 лет, выдумала развлечение: с помощью веревки и крючка она ловила крыс, используя рис как наживку. Занятие это нашло «немало последователей, которые предавались ему и день и ночь, душой и телом». «Крысы – очень осторожные животные, они не заглатывают наживку, как глупые пескари», – вынуждена была признать госпожа Фигер.

Тереза Фигер и ее товарищи, содержавшиеся в форте, при всех невзгодах все же могли считать себя счастливчиками: по соседству, на реке Тежу, стояли понтоны, также заполненные пленными французами. Для них ко всем невзгодам добавлялась «необходимость постоянно качать помпу, это была смертельно тяжелая работа, особенно под лиссабонским солнцем и под ударами палки». По кривой усмешке судьбы, на этих же понтонах в 1807–1808 годах держал пленных португальцев и англичан генерал-губернатор Португалии Андош Жюно.

Из Португалии Терезу Фигер переправили в Англию, где она жила куда лучше: французам выделяли содержание из расчета пять шиллингов в день (английский фунт состоял из 20 шиллингов, а шиллинг – из 12 пенни). Хотя Тереза Фигер сетует на дороговизну английской жизни, но денег ей хватало на то, чтобы, например, снимать комнатку. Плен для Терезы Фигер и ее товарищей по несчастью закончился лишь в 1814 году.

Впрочем, не все и в Англии устраивались как Тереза Фигер. В июне 2007 года в Англии возле городка Питерборо был обнаружен и раскопан археологами лагерь военнопленных французов. Они жили в двухэтажных деревянных бараках. Кормились своим хозяйством – держали огород и скотину. Немного денег и продуктов зарабатывали продажей самодельных фигурок. За время существования лагеря (1797–1815) в нем умерло 1700 человек, причем тысяча из них – в эпидемию тифа зимой 1800–1801 гг. Интересно, что археологи нашли подкопы – даже на острове французов не оставляло желание бежать…

4

Хотя статус пленного подразумевал более или менее гуманное отношение, и уж наверняка – сохранение жизни, на деле жизнь сохранялась не всегда. Наполеоновская эпоха полна того, что до нее считалось вероломством, а во время – обычным делом.

Самая известная история о нарушенном честном слове – судьба двух тысяч турок, которые сдались французам в Яффе в феврале 1799 года. Среди них оказались те, кто уже был отпущен «под честное слово» при взятии городка Аль-Ариша, но вновь взялся за оружие. В конце концов после трехдневных раздумий Наполеон приказал турок расстрелять. Недруги Наполеона всегда припоминали ему это «исключительное вероломство», хотя уже тогда ничего исключительного в этом не было.

В июне 1799 года русские (моряки эскадры Ушакова) и неаполитанские ополченцы (лаццароны) под предводительством кардинала Руффо вошли в Неаполь. Французы и их неаполитанские сторонники заперлись в двух цитаделях города. Оценив силы друг друга, противники заключили мир: за сдачу цитаделей их защитникам обеспечивался свободный отъезд во Францию. Капитуляцию подписали от русской стороны капитан-лейтенант Белле, от неаполитанской – кардинал Руффо, от английской – коммодор Фут.

Но тут в Неаполь прибыл с эскадрой адмирал Нельсон. Незадолго до этого Нельсон упустил французский флот, проследовавший в Египет, и теперь искал случая смыть пятно с репутации. К тому же адмирал находился под влиянием владетельницы Неаполя королевы Обеих Сицилий Марии-Каролины, а пуще того – своей (и королевы) любовницы леди Эммы Гамильтон. Мария-Каролина и Эмма Гамильтон жаждали крови бунтовщиков. Нельсон объявил, что не признает капитуляцию. Обозлившийся кардинал Руффо предложил: республиканцы получают обратно свое оружие, возвращаются в оставленные ими крепости и Нельсон может попробовать взять их сам. Нельсон, не имевший пехоты, пошел на попятный. Однако когда республиканцы вышли из крепостей и сели на суда, англичане захватили транспорты прямо в море. Предводитель неаполитанских республиканцев адмирал Карачиолло был повешен. Вместе с ним были казнены тысячи человек.

Этот по меркам любого времени бесчестный поступок Нельсона осуждали даже офицеры его эскадры. Парламентская оппозиция в Англии потребовала предать Нельсона суду. Однако шла война, и она уже списывала все – последствий для Нельсона этот поступок не имел даже в глазах многих современников, тем более, что был далеко не единственным.

Например, когда 28 июля 1799 года французский гарнизон Мантуи капитулировал перед австрийцами, непосредственно французские солдаты и офицеры получили право свободного выхода с условием в течение года не воевать против Австрии и России. Однако это условие не касалось поляков, большинство которых, происходя из польских земель Австрии и будучи ее подданными, считались дезертирами и подлежали выдаче австрийскому военному командованию. О том, что они выключены из договора, полякам, понятно, не сказали. Когда польских солдат и офицеров стали хватать австрийцы, поляки стали отбиваться штыками и шпагами, но это мало им помогло: солдаты были прогнаны сквозь строй, офицеры попали в крепость.

Сдавшиеся в июле 1808 года под Байленом французы выговорили себе возвращение на родину. Беспрепятственное прохождение до портов по испанской территории должна была обеспечить испанская армия. Генералам и офицерам по условиям договора сохранялось их оружие, а солдатам их ранцы (то есть – имущество). Однако едва только французы сложили оружие, как испанцы объявили их военнопленными. Армия – 17.600 человек – сначала была отправлена в бухту Кадиса, где пленных держали в «плавучих тюрьмах» – старых кораблях без мачт и парусов. Тысячу человек потом отправили в Англию, а остальных спустя какое-то время на остров Кабрера (неподалеку от Мальорки), где большинство французов умерли от болезней или сошли с ума от отчаяния. После первого отречения Наполеона во Францию вернулись только около трех тысяч человек.

(В это же время на другом конце Европы также шла война – Россия воевала со Швецией за Финляндию. Но ожесточение было на несколько порядков меньше (если оно было вообще). Участник этой войны Фаддей Булгарин, русский офицер польского происхождения, писал: «(…) Русские и шведы дрались отчаянно, но взаимно уважали друг друга. Граф Каменский, узнав, что шведы не грабят наших пленников, запретил нашим солдатам пользоваться военною добычей, и приказание его соблюдалось свято и нерушимо. О пленных и раненых мы пеклись едва ли не более, как о своих. С пленными шведскими офицерами мы обходились как с товарищами, разделяя с ними последнее. Однажды у пленного шведского офицера пропали часы на биваках. Швед промолчал из деликатности. Когда стали собираться в поход, наш улан, отыскивая что-то, нашел в песке часы, которые, вероятно, выпали из кармана у шведа во время беспокойного сна, и отдал их ротмистру Он, держа часы над головою, спросил, кому они принадлежат. Тогда швед объявил, что часы его, признался откровенно, что не смел объявить о пропаже часов, и просил в этом извинения. Он сознался, что наше с ним обхождение и этот случай истребили в нем совершенно невыгодное мнение, внушенное ему с малолетства о русских, промолвив, что где бы он ни был, всегда с уважением будет отзываться о русских воинах»).

По мере ожесточения правила войны соблюдались все реже. В главе «Болезни, ранения и лечение» уже говорилось о том, как в октябре 1810 года Массена оставил в Коимбре три тысячи раненых под защитой всего лишь 80 солдат из морского батальона. После трехдневной обороны они сдались под гарантии жизни, сразу после разоружения португальские ополченцы убили около тысячи французов, а остальные погибли по дороге в город Опорту.

Сама эпоха кончилась расстрелом пленных, хоть и не всех: пруссаки и англичане выискивали среди сдавшихся при Ватерлоо гвардейцев. Анри Лашук в книге «Гвардия Наполеона» приводит письмо одного из французских гвардейцев, которому повезло больше других: «Нас было около сорока человек, почти все гвардейцы, переодевшиеся в армейские шинели, потому что, если бы узнали, что мы из гвардии, нас бы расстреляли, как тех четыреста человек, отделенных от нашего отряда. Этих несчастных провели вперед на полулье, там их заставили спуститься слева на обочину дороги, и, когда они отошли шагов на пятнадцать, эти негодяи открыли огонь…».

Был расстрелян и маршал Ней. Правда, не очень понятно, можно ли считать его пленником в полном смысле слова – маршала арестовали уже 19 августа в Швейцарии, куда он бежал. По всей форме он получался клятвопреступником – ведь он присягал Бурбонам, а потом перешел на сторону Наполеона. Но ведь не он один! Однако именно Ней обещал Людовику привезти Наполеона в железной клетке.

Военный суд отказался судить Нея. Зато палата пэров сделала это охотно – из 160 ее членов только молодой герцог де Брольи высказался за невиновность маршала. 139 голосов было подано за смертную казнь немедленно, без права обжалования. 7 декабря 1815 года Нея казнили. Он сам командовал расстрелом. Наполеон, узнав о гибели боевого товарища на острове Святой Елены, сказал: «Держу пари, что те, кто осудил его, не осмеливались смотреть ему в лицо».

(В январе 1816 года в Америке объявился некто Питер Стюарт Ней, через некоторое время объявивший, что он – чудом спасшийся от смерти маршал. Будто бы сам Веллингтон устыдился, что жизнь одного из его великих врагов кончится вот так, и спас Нея. Андре Кастелло описывает эпизод: когда Питеру Стюарту показали гравюру, запечатлевшую расстрел Нея, он с карандашом начал вносить в нее правки. Однако тот же Кастелло напоминает, что тело Нея было после расстрела выставлено для обозрения в лечебнице «Приют материнства». К тому же американский Ней совершенно не знал французского да и свою фамилию писал не так, как маршал! Тем не менее в Америке до сих пор почитают могилу Питера Стюарта Нея как могилу наполеоновского героя).

5

В 1812 году в России в плен надо было еще попасть. Пленных в общем-то надлежало отправлять в Главную квартиру, но для этого надо было отряжать людей, которых и так не хватало. Знаменитый партизан, штабс-капитан артиллерии Александр Фигнер устраивал аттракцион.

«Говорили, что он (…) собственноручно расстреливал их из пистолета, начиная с одного фланга по очереди, и не внимая просьбам тех, кто, будучи свидетелями смерти своих товарищей, умоляли, чтобы он умертвил их раньше», – записал в своих воспоминаниях Николай Муравьев. Вполне вероятно, что Фигнер был просто психопат – на войне таких всегда немало, и там они удовлетворяют свои страсти, менее всего мешая другим.

Известный в 1812 году офицер Вольдемар Левенштерн (он одновременно с Кутайсовым и Ермоловым возглавил контратаку русских на батарею Раевского, когда ее захватил полк генерала Бонами), вспоминал как самое ужасное впечатление об Отечественной войне: «проезжая мимо одной освобожденной русской деревни, видел, как крестьяне, положив пленных неприятелей в ряд головами на большом поваленном стволе дерева, шли вдоль него и разбивали дубинами сии головы».

Причем во время партизанской войны крестьяне убивали не только тех, кто сдавался им, но еще и выкупали пленных у армейских партизанских отрядов – тоже для убийства. Цена, по свидетельству генерала Роберта Вильсона, английского наблюдателя при русской армии, была немалая – два рубля серебром. До некоторой степени крестьян извиняет то, что вся французская армия вместе с Наполеоном была в самом начале войны предана анафеме, проклята. Проклятый был не человек, его убийство не было смертным грехом.

Впрочем, и у русских во французском плену шансы выжить были невелики, однако по совсем другим причинам. «Баденским гренадерам был отдан строгий приказ немедленно убивать всякого пленника, если он утомится и не в состоянии будет идти дальше, – записал врач Генрих Росс. – Говорили, что Наполеон сам отдал этот приказ; офицеры его штаба голосовали частью за, частью против». Росс отмечал, что противники убийства пленных делали русским довольно ясные намеки: например, посылали без охраны в лес за водой, давая шанс бежать, «но те всегда возвращались и были слишком боязливы и нерешительны, чтобы дезертировать».

6

Несмотря на Фигнера и рассвирепевших крестьян, в России после бегства наполеоновского войска осталось около 200 тысяч пленных (в том числе около 50 генералов). Пленных Великой Армии было так много, что они стали чем-то вроде сувенира.

Генерал Петр Коновницын писал жене из Вильно в декабре 1812 года: «Я тебе писал или нет, что у меня кучер Бонопарте умеет править с коня, я его для тебя берегу».

Судьбой пленных в России занималась Особая канцелярия министра полиции. Поначалу французов партиями по две-три тысячи отправляли в разные губернии в глубь России, однако они, оборванные и голодные, погибали по дороге. По этой причине правительство приостановило отправку военнопленных и начало распределять их в европейской части России: в Астраханскую, Вятскую, Пермскую, Оренбургскую и Саратовскую губернии.

Поначалу пленных вели под конвоем, во внутренних губерниях солдат сменила «внутренняя стража». При отправке пленных снабжали одеждой и обувью в соответствии со временем года и выдавали деньги «на прокорм»: три рубля генералам, по полтора – полковникам и подполковникам, рубль – майорам, полтинник – обер-офицерам, а нижним чинам по пятаку на день. (Для сравнения – годовое денежное содержание рядовых казаков составляло менее 7 рублей). Деньги выдавали на неделю вперед.

Фрейлина Мария Волкова, выехавшая из Москвы в Тамбов, писала оттуда подруге Варваре Ланской в сентябре 1812 года: «В числе других приятностей мы имеем удовольствие жить под одним небом с 3000 французских пленных, с которыми не знают, что делать: за ними некому смотреть. На днях их отправят далее, чему я очень рада. Все солдаты: поляки, немцы, итальянцы и испанцы. Больше всего поляков, они дерзки; многих побили за шалости. Офицеров человек 40 и один генерал. Последний – француз, равно и человек 10 офицеров. Нельзя шагу сделать на улице, чтобы не встретиться с этими бешеными. (…) Впрочем, самые многочисленные отряды пленных отправили в Нижний, там их умирает по сотне ежедневно; одетые кое-как, они не выносят нашего климата. Несмотря на все зло, которое они нам сделали, я не могу хладнокровно подумать, что этим несчастным не оказывают никакой помощи и они умирают на больших дорогах, как бессловесные животные».

Немало пленников перешли в русскую службу. Прежде всего это были поляки: уже 22 октября 1812 года было Высочайше предписано всех военнопленных поляков отделять от других пленных и отправлять в город Георгиевск для распределения по полкам, находившимся на Кавказской линии и в Грузии. Уже на месте поляки давали присягу «Верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться не щадя живота своего до последней капли крови» императору Александру, которого присягнувший признавал «своим истинным государем». Были среди присягнувших не только поляки, но даже и французы. (Интересно, что в выслугу лет этим новым казакам была засчитана и вся их предыдущая служба, в том числе и императору Наполеону, так что некоторые уже в 1815 году начали выходить в отставку, оседая в поселениях казачьего войска как землепашцы или мастеровые).

А в ноябре 1812 года велено было собирать в Санкт-Петербурге всех пленных испанцев и португальцев. У них в этой войне вообще было особое положение: в прокламациях, распространяемых по пути следования Великой Армии, говорилось: «Испанские и португальские солдаты! Ваши законные государи и ваша любимая отчизна желают, чтобы вы оставили знамена презренного Наполеона. При любой возможности сдавайтесь русским войскам, которые примут вас, как братьев, и вскоре вернут вас к родным очагам, к вашим семьям».

Испанцев и португальцев к 1813 году было собрано больше трех с половиной тысяч. Из них сформировали «Гишпанский Императорский Александровский полк», который в Царском Селе 2 мая 1813 года, в пятую годовщину мадридского восстания, присягнул Конституции 1812 года и Кадисским кортесам (по иронии судьбы именно Кортесы – прообраз республики – считались в монархической России законной испанской властью). На кораблях через Англию испанцы отправлены были к себе на родину воевать с французами. Однако Фердинанд VII, сам недавно выехавший из французского плена, принял полк неласково: офицеры за службу у французов были приговорены к пожизненной ссылке, полк сократили до минимума. Только после заступничества российских властей полк был восстановлен, а его офицеры возвращены на службу со снятием обвинений. Эта воинская часть существовала в Испании до 1960 года и в армии была известна как «El Regimiento Moscovita» – Московитский полк.

Зимой 1812 года в Москве пленные расчищали улицы, закапывали трупы, а позднее стали устраиваться на разные поденные работы. В Ярославской, Костромской, Вологодской, Пермской, Вятской губерниях французов приписывали к казенным заводам. С 1814 года военнопленные могли жить более свободно, поступать в семьи дворян и мещан гувернерами, учителями, садовниками, поварами.

Гувернером Михаила Лермонтова был некто Жан Капе, по поводу которого Висковатов писал: «Эльзасец Капе был офицер наполеоновской гвардии». Капе не мог привыкнуть к климату зато в России у него был кусок хлеба. Вместе с Лермонтовым Капе переехал в Москву где скоро умер от чахотки. Он стал одним из многих, кому не суждено было вновь увидеть родину.

По разрозненным данным историков, из 200 тысяч плененных французов к апрелю 1815 года во Францию возвратились всего лишь 30 тысяч. Кто-то умер, не выдержав потрясений, многие же остались, приняв российское подданство. Только в Москве и Московской губернии на 1837 год числилось 3229 бывших военнопленных французов.

Но были и те, кого заносило даже в Сибирь. Французский унтер-офицер 14-го морского батальона Александр Венсан, получив кормовые деньги, ехал от селения к селению до самого Томска, куда прибыл в конце 1814 года. После этого по распоряжению правительства Венсан был отправлен с казаками до города Бийска, а затем препровожден в Смоленскую волость. В 1815 году в селе Смоленском было трое французов: Венсан, Луи Альбер (его потомки живут в селе до сих пор под получившейся из французского имени фамилией Илуй) и Петр Камбэ. Всем троим французам была выдана ссуда на приобретение жилья и обзаведение хозяйством. При этом, по русскому обычаю, французов обобрали: казна выдала им ссуду по 380 рублей 30 копеек, а французы, как установил в 1825 году суд, получили только по 350 рублей. Остальное, надо полагать, был «откат».

7

Последним пленным Великой Армии в России был Жан-Батист-Николай Савен (Николай Андреевич Савин), гусар 2-го полка. В конце 1890-х годов о нем, жившем в Саратове, написал журнал «Новое время».

Савен родился еще в 1768 году, в 20 лет участвовал в Египетском походе, воевал в Испании, попал там в плен и сидел в испанской тюрьме, а в 1812 году ему, кавалеру ордена Почетного Легиона, было уже 43 года. В русский плен он попал на Березине. Оказавшись в Саратове, преподавал одно время фехтование офицерам местного гарнизона, а потом, сдав учительский экзамен, учил дворянских детей французскому языку. «Жил он воспоминаниями о славном и величественном прошлом, о своем императоре, глядевшем на него из рамки большого акварельнаго портрета и с небольшой бронзовой статуэтки, стоявшей на столике у окна. Это был культ Наполеона, своеобразный, но трогательный, преданность глубокая, в буквальном смысле «до гроба», – писал отыскавший Савена историк Константин Военский.

История наполеоновского ветерана так поразила Европу, что статьи о нем публиковали журналы в Швеции, Германии, Англии, а Франция прислала Савену «медаль Святой Елены». Савен умер 29 ноября 1894 года, прожив 126 лет, 7 месяцев и 12 дней. Похоронили его на Саратовском кладбище. Французская колония Санкт-Петербурга за свой счет поставила памятник «последнему ветерану Великой Армии».

8

Главным пленником эпохи был сам Наполеон. Он при этом отказывался считать себя пленным.

Когда 15 июля 1815 года Наполеон прибыл на борт английского корабля «Беллерофонт», при нем был письмо, которое Гурго должен был доставить принцу-регенту: «Ваше Высочество! Перед лицом тех, кто делит мою страну, и враждебностью великих европейских держав я закончил мою политическую карьеру. Я иду, подобно Фемистоклу, присесть у британского очага. Я вступаю под защиту закона, обращаясь с просьбой к Вашему Высочеству как самому могучему, самому постоянному и самому щедрому из моих противников. Наполеон».

Андре Кастелло пишет, что, поднявшись на борт «Беллерофонта», Наполеон буквально закричал: «Отдаю себя под защиту вашего принца-регента и ваших законов!». И тут же добавил: «Печальная судьба моей армии привела меня к моему самому жестокому врагу, но я полагаюсь на его благородство».

(Наполеон не рассчитал: письмо следовало адресовать правительству, а он обращался к принцу-регенту. Только на Святой Елене в беседе с Барри О'Мира Наполеон с удивлением для себя узнал, что принц-регент – не главный человек в Англии. Может, Наполеон решил, что, обратившись к правительству, он нанесет урон своему титулу? Если так, то соблюдение протокола очень дорого ему обошлось: принц-регент отправил письмо премьер-министру лорду Ливерпулю. Тот в общем-то считал, что правильнее всего отдать Наполеона французскому королю. Но что по этому поводу скажет и Англия, и история, да и не начнется ли во Франции вместо суда над Наполеоном гражданская война? К тому же в защиту Наполеона выступил герцог Сассекский, шестой сын короля Англии Георга Третьего, брат принца-регента).

Император, явно переоценивая заряд снисходительности в тех, кому довелось решать его судьбу, уже решил, где и как он будет жить в изгнании. Когда капитан «Беллерофонта» Мейтланд, решив, что император, будучи французом, вряд ли привык к холодным закускам на завтрак, разрешил дворецкому Наполеона приготовить что-нибудь на его вкус, император запротестовал: «Нет, теперь мне придется привыкать к английским обычаям, потому что, скорее всего, я проведу остаток жизни в Англии».

Наполеон, видимо, хотя бы от брата Люсьена зная, как в Англии содержались пленные французы, решил, что и он худо-бедно устроится. В письме к капитану Мейтланду, продиктованном 14 июля, Наполеон писал: «Если мне суждено ехать в Англию, то я хотел бы поселиться в сельском домике в десяти-двенадцати лье от Лондона, куда бы хотел прибыть строго инкогнито».

Несмотря на это «строго инкогнито», Наполеон отлично понимал, что будет европейской знаменитостью, аттракционом: Наполеон в саду собирает яблоки… Наполеон поливает свои розы… Наполеон под вековым дубом читает Гомера… (Когда корабль «Нортумберленд» с Наполеоном на борту прибыл к берегам Англии и встал в бухте Тора-Бей, толпы зевак на лодках ежедневно осаждали его. Моряки «Нортумберленда» из сочувствия к публике установили большую грифельную доску, на которой писали: «Он завтракает»… «Он встречается с офицерами»…). Какая-никакая, а слава, и Наполеон собирался в ней купаться долго. Отчасти его возмущение адресом ссылки – остров Святой Елены – объясняется тем, что этим у него отнимали славу, единственное, что у него оставалось.

Фемистокл упомянут Наполеоном неспроста: для людей того времени это был более чем прозрачный намек. Этот афинский политик и полководец, живший за 2.200 лет до Наполеона, сначала, объединив греков для борьбы с персами, привел их к победе и славе, а затем был ими же изгнан. После скитаний Фемистокл пришел к своим врагам – персам, и царь Артаксеркс Первый не только принял его, но даже дал в управление небольшую провинцию с несколькими городами. (История, правда, все равно кончилась плохо: перед очередной войной персов с греками Фемистокл отравился, чтобы не воевать против родины, но эту часть Наполеон опускал).

Наполеон, видимо, думал – чем черт не шутит?! – и ему выделят в Англии какое-нибудь графство, и уж наверняка он устроится не хуже Люсьена. Но Англию он увидел только с борта корабля, а на Святой Елене ему не позволили ничем управлять – разве что распоряжаться в доме или в саду. Даже на Эльбе он имел неизмеримо больше свободы для своей деятельности: там у него была некая «армия», он прокладывал дороги, строил дома.

Отправляясь к армии в начале кампании 1815 года, Наполеон пророчески сказал мадам Бертран: «Надеюсь, нам не придется сожалеть, что мы покинули Эльбу!». А пожалеть пришлось.

Поначалу, правда, Наполеон вел себя так, будто и правда осваивается в новом доме: на «Беллерофонте» он сам командовал почетным караулом и первым входил в столовую. Посуда на столе была из его, императорского, сервиза, а адмиралу Хотхему, прибывшему на корабль, Наполеон указал место справа от себя. «Он, по словам изумленного Мейтланда, вел себя «по-королевски», – пишет Андре Кастелло.

Англичане все никак не могли собраться с духом и напомнить ему, что он здесь не хозяин и даже не гость. Команда была одета в парадную форму, все офицеры корабля, кроме разве что Мейтланда, обращались к Наполеону «сир». На корабль переехал и весь двор императора – хоть и поредевший, но все же пятнадцать генералов и маршалов и шестьдесят слуг. (Мейтланд пострадал даже за этот минимум снисходительности к пленнику: его сняли с должности командира корабля и только в 1818 году он вновь встал на капитанский мостик). Даже когда по прибытии в бухту Тора-Бэй к «Беллерофонту» подошли два фрегата, Наполеон истолковал это как почести, тогда как это был конвой.

Лорд Кейт, главнокомандующий флотом Ла-Манша, был первым, кто сказал Наполеону «генерал» вместо «сир». Наполеон сделал вид, что не заметил этого.

9

Страшное известие он узнал 31 июля. Распоряжение британского правительства гласило, что в качестве его будущей резиденции избран остров Святой Елены: «там здоровый климат, а его местоположение позволит относиться к Вам с большим снисхождением, чем это могло бы быть в другом месте».

Если Наполеон вспоминал эти слова на Святой Елене, где его охранял полк солдат на суше и два корабля на море, он должен был понять, что в Европе его бы просто посадили на цепь.

Наполеон протестовал: «Я не военный преступник!». Он заявил, что если бы знал свою судьбу, то еще подумал бы, прибегать ли ему к «гостеприимству» Англии. Все эти слова на англичан никакого впечатления не произвели. Маршан пишет, что в тот же вечер от Наполеона лорду Кейту было передано письмо со словами: «Я хочу свободно жить в Англии под защитой и наблюдением закона, выполняя все обязательства и принимая все меры, которые могут оказаться уместными». Маршан опасался, что Наполеон решит отравиться, благо «он носил на себе то, что позволило бы ему отрешиться от врагов». К пущему ужасу верного слуги, Наполеон в тот вечер приказал читать ему из «Жизни знаменитых людей» отрывок про Катона-младшего (он много лет боролся против Цезаря, а потеряв всех своих сторонников, покончил с собой).

Однако через полчаса император «встал с постели с таким спокойным и невозмутимым видом, что все мои страхи тут же исчезли», – пишет Маршан, продолжая: «В нем утвердилась непреклонная решимость жить и демонстрировать цивилизованной Европе, на что способна великая душа, оказавшись в несчастье».

Впрочем возможно, что у императора просто появился новый план. Андре Кастелло сообщает, что император пробовал связаться с английским юристом сэром Самуэлем Ромилли, чтобы привести в действие «Habeas Corpus act», согласно которому задержанный, чья вина соответствующим образом не доказана, освобождается из-под стражи. Сэр Самуэль Ромилли получил просьбу императора и даже попробовал кое-что для него сделать. Некоторый шанс задержаться в Европе появлялся, если бы император Наполеон был бы вызван повесткой в суд. Ромилли выбрал дело адмирала Кокрейна, который в 1806 году отказался атаковать французскую эскадру возле Малых Антильских островов и пошел за это под суд. Кокрейн, узнав о хитроумном маневре, загорелся идеей и согласился вызвать Наполеона на свой процесс. Он должен был начаться 10 ноября 1815 года – до этих пор и до окончания судебного рассмотрения Наполеон должен был оставаться в Англии. А там – как знать?..

Но надо же было еще вручить ему повестку! Это можно было сделать через лорда Кейта, но тот просто сбежал. «Беллерофонт», едва началась история с повесткой, вышел в открытое море. Повестка так и не была вручена: видимо, сама судьба не позволила великому окончательно превратиться в смешное…

6 августа, поняв, что и это сражение проиграно, Наполеон написал письмо, главными словами которого были: «я по своему свободному волеизъявлению поднялся на борт «Беллерофонта» и не являюсь никаким пленником; я являюсь гостем Англии». При этом Наполеон даже не знал, к кому адресоваться – французский народ далеко, принц-регент и монархи-победители его письмами пренебрегают. В результате Наполеон обращается «к Небу и людям…».

От всего этого у императора сдали нервы. Андре Кастелло приводит слова одного из моряков «Беллерофонта», увидевшего Наполеона 7 августа, при переходе на «Нортумберленд»: «Он был неряшливо одет, небрит, лицо бледное, изможденное, походка нетвердая. Тяжелые веки, на лице неизбывная глубокая грусть… Простого смертного такая картина трогала до слез. Наша палуба казалась нам местом его казни. Не хватало лишь палача, топора и плахи».

Свою саблю Наполеон так и не отдал. Не сдали свои шпаги также Бертран, Гурго, де Монтолон и Лас-Каз.

Наполеон переправился на «Нортумберленд» в шлюпке. Когда он поднимался на борт, Бертран прокричал: «Император!», но барабаны промолчали. Они начали бить, лишь когда на палубу вступил лорд Кейт. Наполеон грустно сказал адмиралу Кокберну, назначенному главнокомандующим военно-морской базой на мысе Доброй Надежды: «Месье, готов исполнять ваши приказы». Однако уже к вечеру Наполеон пришел в себя и за ужином распоряжался, будто был за столом главным человеком. Когда после еды англичане приготовились поболтать, передавая друг другу флягу с портвейном, Наполеон вышел из-за стола.

10

Хотя на «Нортумберленде» англичане старательно подчеркивали, что императора Наполеона здесь нет, а есть только генерал Бонапарт, но за столом Наполеону отводилось почетное место, а из уважения к его привычкам адмирал Кокберн «распорядился, чтобы обслуживание было ускорено».

Маршан отмечает: «В течение всего плавания адмирал вел себя по отношению к императору очень любезно», списывая последовавшую затем перемену на необходимость «выполнять инструкции британского министра».

На Святую Елену «Нортумберленд» прибыл после 62 дней плавания 15 октября 1815 года. «Ничто не может вызвать большего чувства запущенности и отвращения, чем внешний вид этого острова», – писал Барри О'Мира.

Наполеон и его свита «ожидали, что его пригласят остановиться в Континентальном доме, загородной резиденции губернатора, (…) поскольку прежде всех знатных пассажиров, посещавших остров, неизбежно приглашали гостить в этой резиденции». Приглашения, однако, не последовало – англичане уже давали понять, каково положение вещей, и это было еще до прибытия на остров Гудсона Лоу.

Даже в самом начале, поселившись в принадлежавшем семье Балькомб коттедже Брайерс на время строительства дома в Лонгвуде, Наполеон должен был чувствовать себя как в тюрьме, разве что в очень просторной камере. Жителям острова было запрещено разговаривать с ним и его свитой. По острову ходили патрули, а по морю кружили два брига. Рыбаков обязали возвращаться с моря к девяти вечера. Заметившему подозрительное судно была обещана награда. Все письма пленников досматривались. Конные прогулки были разрешены, но их предписывалось совершать только в сопровождении английского офицера.

Наполеон пришел в ярость. Он продиктовал записку с обычными тезисами о том, что не является военнопленным. Но в ней он называл себя императором, и Бертран даже не стал передавать ее адмиралу Кокберну, о чем в конце концов стало известно Наполеону. Разгорелся скандал. Письмо было отправлено Кокберну, но у него уже и следа не осталось от доброго отношения к Наполеону: «Вы заставляете меня официально вам заявить, что мне ничего не известно о том, что на острове находится император, и что никакой человек столь высокого ранга не был доставлен вместе со мной сюда на «Нортумберленде», – ответил Кокберн.

10 декабря Наполеон переехал в Лонгвуд, где ему предстояло жить четыре года и пять месяцев – до самой смерти.

11

Лонгвуд – особое место на Святой Елене. Андре Кастелло, посетивший остров и даже проведший в Лонгвуде ночь, писал, что плато обдувается всеми ветрами, а перепады температур между Джеймстауном и Лонгвудом могут составлять 14 градусов.

«Здесь почти каждый день дожди, – пишет Андре Кастелло. – Палящее солнце превращает дождь в теплый туман. Ходить тяжело, пот катится ручьем. Сильный ветер, то ужасно холодный, то жарко жгучий, не рассеивает туман; он лишь уплотняет насыщенный влагой воздух». Англичане при этом расписывали французам Лонгвуд в лучшем виде: Гурго писал одной своей знакомой о строящемся доме императора: «говорят, он расположен в сказочном месте».

Маршан пишет, что в Лонгвуде вокруг резиденции Наполеона в те времена не росли деревья. От солнца император мог спрятаться только под шатром.

Наполеон надеялся, что с переездом в Лонгвуд цепь станет длиннее. Но Лас-Каз еще в коттедже Брайерс предложил ему не обольщаться: «Здесь мы с вами в парке, а там будем в клетке». Так и вышло. Маршан пишет, что территория, по которой император мог совершать прогулки, была около шести километров. Однако в пеших прогулках император пользы не видел, а для верховой езды это было слишком мало. Барри О'Мира в «Голосе с острова Святой Елены» пишет, что уже в шестистах шагах от дома стоял охранник, а вдоль границ территории Лонгвуда были расставлены часовые и пикеты. (Винсент Кронин в книге «Наполеон» пишет, что днем часовых было 125, а ночью 72). К девяти вечера все они стягивались к дому на расстояние, позволявшее им переговариваться: «они окружали дом таким образом, чтобы видеть любого человека, который мог войти или выйти из него. (…) После девяти вечера Наполеон не мог свободно покинуть дом, если его не сопровождал старший офицер», – пишет Лас-Каз.

В доме к тому же было полно крыс: О'Мира пишет, что иногда ночью они бегали по нему. Собаки и кошки, поселенные в Лонгвуде для борьбы с крысами, скоро вымотались и «стали проявлять равнодушие к схваткам с крысами».

На острове охранялись все места, пригодные для высадки с судов или шлюпок. Часовые стояли даже на горных тропинках. «Никаким иностранным судам не разрешалось бросать якорь, если только оно не терпело бедствия», – писал О'Мира. И это было еще при Кокберне (через какое-то время даже эти условия казались идиллией, и Наполеону придется требовать от Гудсона Лоу, «чтобы статус французов стал таким же, как во времена сэра Джорджа Кокберна или примерно таким же»).

В январе 1816 года англичане, испытывая стойкость его спутников, предложили им покинуть остров. Те же, кто решил остаться, должны были написать заявление. В тот раз никто не уехал.

14 апреля 1816 года на остров прибыл новый губернатор Гудсон Лоу. Наполеон рассчитывал, что найдет с ним общий язык как военный с военным. Лоу к тому же бывал на Корсике и даже будто бы останавливался в доме Бонапартов. 15 апреля Гудсон Лоу приехал в Лонгвуд и потребовал у Монтолона встречи с «генералом Бонапартом». Нет нужды говорить, что в этот день Лоу не пустили к Наполеону. Только 16 апреля в четыре часа дня он принял нового губернатора. Первая встреча, если судить по изложению Андре Кастелло, должна была приободрить императора: Лоу, казалось, оказывал ему должное уважение и покупался на комплименты.

Свите императора вновь было предложено «подтвердить свое добровольное согласие на все ограничения, наложенные лично на Наполеона Бонапарта». Наполеон в ответ сочинил свою декларацию («Мы, нижеподписавшиеся, выражая желание продолжать услужение императору Наполеону, даем свое согласие на пребывание на Святой Елене, каким бы ужасным оно ни было, и, оставаясь на острове, принимаем те ограничения, пусть они несправедливы, которые навязаны Его Величеству и тем, кто ему служит») и предложил подписать ее своим офицерам и слугам. Однако Гудсон Лоу возражал против слов «император», «Его Величество» и «Наполеон». Французы пошли на компромисс, написав везде «Наполеон Бонапарт».

Затем Гудсон Лоу передал в Лонгвуд конвенцию «О необходимых мерах, делающих невозможным любой демарш Наполеона Бонапарта, направленный на подрыв мира в Европе», в которой императора объявляли пленником Англии, Австрии, Пруссии и России. Наполеон мог бы утешиться тем, что таких пленников до него в истории не было. Однако Наполеон вскипел: те люди, которые еще не так давно пресмыкались перед ним, теперь считают его своим пленником!

Поначалу Лоу пытался сделать кое-что для облегчения жизни императора: например, предлагал сделать к Лонгвуду пристройку, чтобы император чувствовал себя хоть чуть-чуть вольнее. Но император из всего делал сцену. Может, этим он хоть немного развлекал себя, разгонял кровь? Или же показывал, что не смирился со своим положением? Он также мог надеяться, что слухи о «бесчеловечном отношении» к нему англичан дойдут до Европы и быть может там кто-нибудь поднимет в его защиту голос. (И голоса были: в парламенте лорд Холланд протестовал против законопроекта о содержании Наполеона под стражей: «отправка в отдаленную ссылку и содержание под стражей иностранного и плененного главы государства, который, полагаясь на британское благородство, сам сдался нам, (…) является недостойным великодушия великой державы. (…) Соглашения, в силу которых мы должны содержать его под стражей по воле монархов, которым он никогда сам не сдавался, представляются мне несовместимыми с принципами справедливости и совершенно не вызваны целесообразностью или необходимостью». К этому протесту присоединился и герцог Сассекский – тот, который не позволил отдать Наполеона французам. Но это не помешало принятию законопроекта).

При всей снисходительности Лоу существенно урезал границы предоставленной Наполеону для прогулок территории. Если прежде английский офицер приходил в Лонгвуд убедиться, на месте ли генерал Бонапарт, один раз, то теперь он делал это дважды. Местным жителям запрещалось всякое общение с французами, в первую очередь – с Наполеоном.

Поводы для «войнушек» становились все мельче. В конце июля много времени отняла история с книгой Хобхауза «Последнее правление императора Наполеона» – Лоу задержал ее из-за дарственной надписи «Императору Наполеону». Наполеон долго – до начала августа – не мог говорить ни о чем, кроме этой книги, так раздражил его поступок Лоу.

18 августа 1816 года Наполеон наговорил Гудсону Лоу столько, что генерал вскипел и заявил императору: «Вы бесчестный человек!». Наполеон сказал свите: «Больше не буду принимать этого человека!». И в самом деле, они больше не встречались. Андре Кастелло пишет, что когда Лоу приходил в Лонгвуд, император смотрел на него через дырки в стене. Лоу же в следующий раз увидел Наполеона только мертвым 5 марта 1821 года.

12

Первая запись о болях в левом боку императора сделана Барри О'Мира 25 июля 1816 года. 11 августа у Наполеона сильно разболелась голова. Он попробовал вылечить себя, поехав кататься верхом, хотя и говорил, что для получения хоть какой-то пользы ему нужно три-четыре часа быстрой скачки.

19 августа, узнав, что О'Мира прописал генералу Гурго какие-то капли, Наполеон сказал: «Лекарства – это для стариков». Но уже к 30 октября простуды и головная боль так допекли его, что он стал принимать лекарства.

В сентябре англичане резко сократили содержание французов. Умышленно или по наитию они втянули Наполеона в самую смешную и унизительную из войн: за гроши, в войну нищеты. Трудно быть императором, если на всех есть только тысяча фунтов в месяц. В ответ французы устроили первую демонстрацию: 19 сентября часть серебряной посуды Наполеона была разбита на куски молотками (Винсент Кронин пишет, что набралось 27 килограммов) и продана в Джеймстауне тамошнему ювелиру.

В октябре 1816 года Лоу выдвинул ультиматум, согласно которому остров должны были покинуть четверо из сопровождавших Наполеона людей. Император уступил капитана Пионтковского (тем более, что никто их французов не мог понять, откуда он взялся и как примкнул к группе ссыльных?!), а также троих слуг. Через одного из них, корсиканца Сантини (он приносил много пользы, но его вспыльчивость становилась опасной – одно время Сантини на полном серьезе собирался застрелить Гудсона Лоу) Наполеон отправил семье письма. В ноябре с острова выпроводили Лас-Каза с женой. Жизнь на острове становилась все тяжелее. Наполеон был так ограничен в своем передвижении и в своих контактах, что, пишет Маршан, «только через доктора О'Мира мог узнавать о том, что происходит на острове».

При этом мгновения радости были для него очень редки. 18 июня 1816 года прибыли представители держав-победительниц. Австрию представлял барон Штюрмер, который привез с собой молодого ботаника Велле, имевшего для Маршана письмо матери. В письме была прядь волос Римского короля. Наполеона этот подарок осчастливил, наверное, больше, чем когда-то радовал его Аустерлиц. Он хотел встретиться с Велле, чтобы расспросить его о Марии-Луизе и о Римском короле, однако Лоу не дал разрешения на этот визит. Пораженный этим Наполеон сказал: «Даже в самых варварских странах приговоренному к смертной казни не запрещается получить утешение от разговора с человеком, который недавно виделся с его женой и сыном…».

Через год, в июне 1817 года, Наполеон получил бюст Римского короля. Этому, правда, предшествовал скандал. Сначала по острову поползли слухи о том, что один из моряков корабля «Бэеринг» привез скульптурный портрет императорского сына, и что один из английских начальников порекомендовал выбросить скульптуру за борт. Лоу однако не решился на это. Приехав в Лонгвуд, он, встретившись с Бертраном, сказал, что бюст вылеплен плохо да за него еще надо доплатить 100 гиней – видимо, надеясь, что французы сами откажутся от подарка. Однако Наполеон был согласен на любой знак внимания, как бы он ни выглядел и сколько бы за него ни просили. 11 июня бюст Римского короля был доставлен императору. «Наполеон буквально воскрес благодаря нежной отцовской любви…», – писал О'Мира.

13

Наполеон пытался занять себя. Он начинал изучать английский язык. Он стал подолгу задерживаться за столом, предаваясь беседам или читая своим приближенным греческих авторов и комментируя их.

Он постоянно диктовал мемуары. На любой вопрос о прошлой жизни он отвечал целыми лекциями – так он возвращался в то время, когда был счастлив.

Новых лиц почти не было. Если на Эльбе в распоряжении Наполеона был весь остров, то на Святой Елене – только небольшой клочок земли, огороженный забором. Император ходил за ним словно зверь. И его, как зверя, показывали детворе. Уильям Теккерей писал: «Меня привезли ребенком из Индии, по дороге наш корабль останавливался у одного острова, и мой черный слуга повел меня гулять по каменным грядам и откосам, а под конец мы вышли к ограде сада, за которой прохаживался человек. «Вот он! – сказал мой чернокожий ментор. – Это Бонапарт. Он каждый день поедает трех овец и всех детишек, которые попадут к нему в лапы!» В британских доминионах было немало людей, относившихся к корсиканскому чудовищу с таким же ужасом, как этот слуга из Калькутты».

Приезжим Лоу выдавал пропуск в Лонгвуд на один день, и если император был болен или не в духе, то шанс гостя увидеться с ним сводился к нулю. Между тем гости нужны были Наполеону едва ли не больше, чем он – им: через приезжих он напоминал миру, что еще жив, через них транслировал миру свои мысли.

Прежде Наполеон был главным делателем новостей в мире. Легко ли ему было свыкнуться с потерей этого статуса? В сентябре 1817 года в Джеймстауне какой-то англичанин продал свою жену и все, в том числе Наполеон, судачили об этом несколько дней. 21 сентября в Лонгвуде почувствовали землетрясение – сила толчков была такова, что картины падали со стен. Эта тема занимала всех некоторое время. Быт все больше напоминал деревенский. Возможно, чтобы не погрязнуть в этом до конца, Наполеон в октябре 1817 году устроил очередную акцию отстаивания своего титула. Поводом стали бюллетени о здоровье узника, которые писал О'Мира для губернатора Лоу и которые потом публиковались в Европе. Бертран предложил доктору и в них писать «император Наполеон». О'Мира ответил, что заранее знает, что это неприемлемо. Потом эти бюллетени захотел увидеть Наполеон и, увидев слово «генерал», заявил, что не желает, чтобы такие бюллетени направлялись в Европу. Схватка началась.

Лоу, видимо, уже махнув на все рукой, предлагал писать «Наполеон Бонапарт». Наполеон на это не согласился, предложив писать «важная персона» или «пациент». Но на это уже не согласился Гудсон Лоу. Тогда Наполеон потребовал, чтобы бюллетени не выпускали вовсе, и перестал разговаривать с О'Мира о своем здоровье. Гудсон Лоу поручил сообщить Наполеону, что бюллетени о здоровье больше составляться не будут, а если будут, то сначала с ними ознакомится Наполеон. Это была большая уступка – все равно как если бы в 1814 году союзники, стоя у ворот Парижа, вдруг решили бы сохранить Франции все ее завоевания. Наполеон, надо думать, обрадовался. Только 4 апреля 1818 года, спустя полгода, ему стало известно, что Лоу все это время отправлял в Европу бюллетени о здоровье узника собственного сочинения.

Это был удар – Наполеон понял, что стены его тюрьмы обшиты ватой. К тому же незадолго до этого, в феврале, стало известно о смерти английской принцессы Шарлотты, на которую Наполеон, слышавший о ее симпатиях к себе, возлагал особые надежды. Шарлотта умерла в родах, и Наполеон долго не мог успокоиться, думая даже о том, что принцессу бросили умирать нарочно.

Уставший от ссылки Наполеон то и дело обижал своих спутников, которые вдобавок еще и ссорились между собой. О психологической совместимости тогда никто не знал. Женщины – мадам Монтолон и мадам Бертран – постоянно ругались. Не отставали и мужчины.

Их к тому же становилось меньше. В январе 1818 года был выслан с острова генерал Гурго, и тогда же умер Киприани, дворецкий императора. Еще через месяц умерла горничная. В апреле Лоу попытался отнять у Наполеона Барри О'Мира, которого подозревал в чрезмерных симпатиях к императору, но Наполеон отказался принимать другого врача, и О'Мира вернули (но только до июля, когда к императору был все-таки назначен новый врач). В мае Лоу запретил всем офицерам, жителям острова и другим лицам, поддерживать переписку или контакт «с иностранными лицами» под угрозой ареста. 18 мая эта бумага была зачитана всем английским слугам Лонгвуда. Их работа становилась невозможной, и Наполеон приказал освободить от обязанностей всю английскую прислугу. Также в мае с острова был выслан повар Наполеона Лепаж.

Императору становилось все скучнее на острове. Собеседники, видимо, изрядно приелись ему, а может, им самим прискучили его воспоминания. Когда ситуация проделала переход от великого до смешного, точно неизвестно, но 10 марта 1819 года оказался последним днем, когда Наполеон разговаривал с Монтолоном на серьезную историческую тему – о якобинцах и революции. Потом всех окончательно заел быт. В июле 1819 года с острова уехала Альбина де Монтолон с детьми (в том числе с девочкой, родившейся 26 января 1818 года на Святой Елене и считавшейся дочерью Наполеона).

Впрочем, в сентябре 1819 года Наполеону могло казаться, что все пошло на второй круг: на остров прибыли «новенькие». Однако радость от этого известия наверняка была короткой: персоны оказались уж больно мелкокалиберные – священники Буонавита и Виньяли, врач Франсуа Антоммарки, дворецкий Жак Курсе и повар Жак Шанделье. Маршан пишет, что «император был немного разочарован деловыми качествами прибывших людей».

67-летний священник Антонио Буонавита от перенесенных болезней трясся и плохо говорил. Антоммарки скоро заболел сам и вообще, как отмечал Маршан, «с наибольшим трудом приспосабливался к монотонной жизни в Лонгвуде».

В июне 1820 года Бертран засобирался в Европу вместе с семьей. Если бы он уехал, из всей свиты императора остался бы один Монтолон, который время от времени заболевал. Возможно, Наполеон как-то сразу понял, что вот это и есть пытка – когда ты одинок в мире людей. Император слег. «Его силы убывали, и даже ветер вызывал у него боль…», – пишет Маршан.

Антоммарки получил возможность показать свою квалификацию и сделал это так, что в этой самой квалификации сразу возникли очень больше сомнения: он поставил Наполеону нарывные пластыри на руки, предварительно даже не побрив их. После этого Антоммарки уехал в Джеймстаун и только после возвращения осведомился, как чувствует себя пациент. Император разозлился и выгнал Антоммарки со словами: «Ты – невежда, а я еще больше, поскольку разрешил тебе сделать это!». (Потом, правда, выяснилось, что нарывные пластыри помогли, но отношение императора к Антоммарки от этого не переменилось).

В конце 1820 года Наполеон впал в «летаргическое состояние». На улицу он выходил редко. Любая еда казалась ему невкусной. Если подавали кусок мяса, он высасывал из него сок, но ни разжевать, ни проглотить уже ничего не мог. Антоммарки пренебрегал своими обязанностями до такой степени, что в конце концов Маршан выучился делать императору перевязки.

1 января 1821 года в ответ на поздравления Маршана император ответил: «Мой конец близок, я не смогу долго протянуть». Спутники по ссылке – отец Буонавита, повар Шанделье, мадам Бертран с детьми – ссылаясь на болезни, готовились к отъезду, создавая «грустную атмосферу среди остальных членов колонии». Император хотел было выгнать и Антоммарки, но потом остыл.

Прогулки становились все реже. После них император в изнеможении падал на кушетку. У императора постоянно мерзли ноги – их обкладывали или горячими полотенцами, или бутылками с горячей водой. Наполеон узнал, что его сестра Элиза умерла еще в августе 1820 года, и сказал Монтолону: «Теперь моя очередь».

17 марта императора уговорили прокатиться в карете. Он оделся, вышел на улицу, но не смог забраться в карету. Вернувшись в комнату, он сразу лег в постель «и уже почти никогда не покидал ее», – пишет Маршан. Император не мог есть – все съеденное тотчас исторгалось желудком. При этом еще и Антоммарки предлагал принять рвотное. Так что его пациент уже через неделю был совершенно измучен постоянной тошнотой. Бертран, Монтолон и Маршан установили график дежурств в спальне императора, Антоммарки же «заглядывал» туда время от времени. В конце марта император еще иногда вставал, чтобы посидеть в кресле. Наполеон, видимо, тосковал по миру, по уходящей жизни: 29 марта он попросил Бертрана выйти в сад и принести ему оттуда цветок. Бертран принес анютины глазки, и Наполеон поставил цветок в стакане воды у себя на столе.

В эти же дни Лоу озаботился тем, что уже давно никто из его офицеров не видел Наполеона. Губернатор настолько опасался побега своего узника, что готов был брать Лонгвуд штурмом. Однако вечером 1 апреля, уступив уговорам Бертрана и Монтолона, Наполеон принял у себя английского врача Арнотта. 2 апреля Арнотт снова пришел. Для Наполеона он был не врач, а новый собеседник: Наполеон разговаривал с ним о Египте, предлагал заходить еще и сказал потом, что Арнотт кажется ему неплохим человеком.

Вечером 2 апреля Маршан, желая развлечь императора, сказал, что на небе видна комета. Однако император уже все толковал в одну сторону: «А, моя смерть будет отмечена, как смерть Цезаря!». Маршан оторопел, начал что-то объяснять, но так и не смог переменить настроение императора.

3 апреля стало известно, что готов новый дом для императора. «Слишком поздно, – сказал на это Наполеон. – Для его завершения нужно пять лет, а к тому времени мне нужна будет только могила». По ночам он сильно потел. Днем старался отвлечься беседами и письмами. Приема лекарств он избегал всеми способами. 7 апреля император решил побриться (он брился сам еще с тех пор, как был консулом) – это удалось ему после нескольких попыток. Его едой в эти дни было желе. В середине апреля состояние императора было таково, что Маршан кормил его с ложки.

Чтобы отвлечься, император говорил о намерениях описать походы Цезаря, Тюренна, Фридриха Великого (чей будильник, взятый с камина в Берлине, Наполеон привез с собой на Святую Елену). На самом же деле с 15 апреля он начал составлять свое завещание. (Упомянутые в нем лица смогли получить завещанное лишь после прихода к власти Наполеона Третьего, который решил выполнить последнюю волю своего дяди).

Описывая события 16 апреля, Маршан упоминает «констанское вино»: «чтобы набраться сил, он немного выпил констанского вина с печеньем». Это вино доставлялось из Южной Африки специально для императора. Согласно версии Бена Вейдера и Стена Форсхувуда, именно в это вино граф де Монтолон в течение нескольких лет малыми порциями добавлял мышьяк. 16 апреля Монтолон был у постели императора, делал записи. Какими глазами он смотрел на то, как его жертва глотает смертельное питье?

В этот день император много говорил с доктором Арноттом об английской армии: об ее потерях в боях с французами, о том, много ли было в армии больных. Правда ли это интересовало человека, одной ногой стоявшего в могиле? Ведь до смерти Наполеону оставалось ровно три недели.

18 апреля Наполеон попросил Бертрана принести ему из сада розу. 19 апреля он едва смог побриться. 20 апреля Наполеон, едва добравшись с помощью Бертрана до стола, сказал доктору Арнотту: «Я приехал, чтобы посидеть у домашнего очага британского народа, обратившись с просьбой об искреннем гостеприимстве, и вопреки всем порядкам, существующим на земле, мне ответили кандалами». В этой речи было еще много слов, сказанных для истории и потомства. Кончалась она словами: «я завещаю позор своей смерти правящему дому Англии». Императору в этот день стало лучше, но когда Маршан, желая подбодрить, обратил на это его внимание, он сказал: «Это просто момент отсрочки».

21 апреля Наполеон вызвал к себе аббата Виньяли и сделал распоряжения о своей заупокойной службе – если уж не пришлось, как Нею, командовать своим расстрелом. Стоявший тут же Антоммарки улыбался – он думал, что император ломает комедию. Заметив это, Наполеон выгнал Антоммарки прочь. 22 апреля Антоммарки через Бертрана просил прощения и был в конце концов допущен к императору. В этот день император занялся распределением разных своих безделушек. На одной из табакерок он ножницами выцарапал букву N – потом она досталась Монтолону.

Этот и следующий день он работал над завещанием. 22 апреля император отдал Маршану бокал с констанским вином: «Возьми его, оно подобно лезвию бритвы, которое режет меня, когда льется в желудок». Может, Монтолон, потеряв терпение, перебарщивал с дозой?!

27 апреля он сделал последние распоряжения по завещанию. 28 апреля начался резкий упадок сил. Утром 29-го он попытался продиктовать несколько дополнительных строк к завещанию, но силы покинули его. «Бедный Наполеон…», – проговорил император. В этот же день Маршан отмечает первые проявления бреда: Наполеон продиктовал новое дополнение к завещанию, но оценил доход от собственности в сумму, которую эта собственность явно не могла принести.

30 апреля доктора принялись рекомендовать своему пациенту все подряд. В этот же день император сказал Антоммарки, что тот должен после его смерти хорошо исследовать его живот, чтобы спасти сына императора от болезни, которая привела отца императора и его самого в могилу.

1 мая к императору пришла графиня Бертран. Она давно его не видела и теперь еле сдержалась, чтобы не заплакать при нем. Император едва мог говорить. 2 мая император попытался встать и на короткое мгновение у него это получилось, но потом ноги не выдержали веса тела, и только кинувшиеся к императору Монтолон и Сен-Дени спасли его от падения. 3 мая Антоммарки и Арнотт, призвав других находившихся на острове докторов (Шорта, Митчелла, Ливингстоуна и Бертона), устроили консилиум, в результате которого решили, что пациенту надо натирать бок одеколоном, а также давать успокаивающие настойки. Наполеон, услышав рекомендации, скорчил гримасу и сказал: «Какие потрясающие результаты мы получили от медицинской науки! Какая консультация! Массировать бок одеколоном с водой! Отлично!».

В этот день форейтор Новерраз, сам еле живой от болезни, пришел проститься к императору. После этого к императору был допущен аббат Виньяли – он исповедал и соборовал Наполеона. Чтобы им не помешали, у дверей комнаты стоял в это время Маршан. 3 и 4 мая Наполеон пил сладкую воду. Его часто рвало, но желудок был пуст. Вечером 4 мая его вырвало «черной жидкостью» – возможно, это была натекшая в желудок кровь. У него начался бред. Тогда он и сказал свои последние слова, которые в одних книжках выглядят как «Армия… Авангард», а у Маршана «Франция… Мой сын… Армия».

В ночь на 5 мая Наполеон впал в беспамятство. В 7 утра к нему в комнату пришли все французы. Маршан так описывал последние мгновения Наполеона на земле: «В 5.50 после полудня послышался пушечный выстрел, служивший сигналом отбоя. Солнце, блеснув своим последним лучом, скрылось за горизонтом. Это был также тот самый момент, когда великий человек, властвовавший своим гением над всем миром, был готов облачиться в свою бессмертную славу. Тревожное состояние доктора Антоммарки достигло предела: рука стала ледяной. Доктор Арнотт подсчитывал секунды между вздохами: сначала пятнадцать секунд, потом тридцать, затем прошло шестьдесят секунд.

Императора больше не было!..».

Но даже смерть не освободила императора из плена Святой Елены. Как известно, он был похоронен на острове в могиле на плато, с которого был виден океан. Похороны состоялись 9 мая. Гарнизон Святой Елены в знак траура встал под ружье. Гроб, поверх которого лежали плащ и шпага, везли на катафалке, следом за ним вели коня императора. Когда гроб опустили в могилу, аббат Виньяли произнес молитву. Больше никто ничего не говорил. Англичане дали салют – три залпа из пятнадцати пушек каждый. Поверх могилы установили огромную каменную глыбу. (Имени на ней не было – Гудсон Лоу соглашался только на «Наполеон Бонапарт», а французы – только на «Наполеон»). Сразу после этого все, кто был на похоронах, бросились обрывать на память веточки ив, под которыми был похоронен великий человек. Чтобы от деревьев, которые так понравились Наполеону, осталось хоть что-нибудь, Гудсон Лоу приказал поставить здесь караул…

Москва в 1812 году

Деревня. Кутузов. Москвичи. Пожар. Мародерство.

1

Москва в 1812 году была столицей на пенсии – потеряв в 1712 году статус главного города России, она за этот век обратилась в гигантскую деревню. Площадей и проспектов не было. Каменные дворцы соседствовали с деревянными домами разной степени ветхости.

Сейчас трудно поверить, но даже все пространство Красной площади было покрыто торговыми лавками, а перед Кремлем имелись остатки земляных редутов, насыпанных еще по повелению Петра Первого, опасавшегося нападения на Москву шведов.

Ее населяли большей частью не люди, а персонажи. Поэт Петр Вяземский в своих записках описал некоторых из них: «В Москве допожарной жили три старые девицы, три сестрицы. Их прозвали тремя Парками. Но эти Парки никого не пугали, а разъезжали по Москве и были непременными посетительницами всех балов, всех съездов и собраний. Как все они ни были стары, но все же третья была меньшая из них. На ней сосредоточились любовь и заботливость старших сестер. Они ее с глаз не спускали, берегли с каким-то материнским чувством и не позволяли ей выезжать из дома одной. Бывало, приедут они на бал первые и уезжают последние. Кто-то однажды говорит старшей: «Как это вы, в ваши лета, можете выдерживать такую трудную жизнь? Неужели вам весело на балах?» – «Чего тут весело, батюшка, – отвечала она. – Но надобно иногда и потешить нашу шалунью». А этой шалунье было уже 62 года. Помню в Москве одного Раевского, лет уже довольно пожилых, которого не звали иначе как Зефир Раевский, потому что он вечно порхал из дома в дом. Порхал он и в разговоре своем, ни на чем серьезно не останавливаясь. Одного Василия Петровича звали Василисой Петровной. Был король Неапольский, генерал Бороздин, который ходил с войском в Неаполь и имел там много успехов по женской части. Он был очень строен и красив. Одного из временщиков царствования императрицы Екатерины, Ив. Ник. Корсакова, прозвали Польским королем, потому что он всегда по жилету носил ленту Белаго Орла. Был князь Долгоруков балкон, так прозванный по сложению губ его.

Был князь Долгоруков каламбур, потому что он каламбурами так и сыпал. Был князь Долгоруков l'enfant prodigue (блудный сын), который в течение немногих лет спустил богатое наследство, полученное от отца. Дочь его была прозвана «Киргиз-кайсацкая царевна, Владычица златой орды», потому что в лице ее, оживленном и возбудительном, было что-то восточное, и что имела она много поклонников. Была красавица княгиня Масальская (дом на Мясницкой), la belle sauvage – прекрасная дикарка – потому что она никуда не показывалась. Муж ее, князь мощи, потому что он был очень худощав. Всех кличек и прилагательных не припомнишь.

В Москве и дома носили клички. На Покровке дом князя Трубецкого, по странной архитектуре своей, слыл дом-комод. А по дому и семейство князя называли: Трубецкие-комод. Дом, кажется, не сгорел в пожаре 1812 года, и в официальном донесении о пожаре упоминался он именно как «дом-комод». А дом Пашкова на Моховой? Не знаю, носил ли он в народе особую кличку, но дети прозвали его волшебным замком. На горе, отличающийся самобытною архитектурою, красивый и величавый, с бельведером, с садом на улицу, а в саду фонтаны, пруды, лебеди, павлины и заморские птицы; по праздникам играл в саду домашний оркестр. Как бывало ни идешь мимо дома, так и прильнешь к железной решетке; глазеешь и любуешься; и всегда решетка унизана детьми и простым народом».

Бывшая столица была городом «бывших»: в Москве доживали свой век фавориты прежних эпох. Например, ближайший друг императора Павла Петровича князь Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий: он попал в опалу при императоре Павле, будучи оклеветан царским цирюльником Кутайсовым (это, между прочим, отец героя-генерала Александра Кутайсова). Нелединский стал Старшиной Московского Английского клуба, а на досуге писал «народные» песни, из которых «Реченька» («Выйду ль я на реченьку, погляжу на быструю») исполняется до сих пор.

Упомянутый Вяземским Иван Николаевич Корсаков – это Римский-Корсаков, которого Потемкин сделал фаворитом Екатерины за красоту и глупость (когда Корсаков, разбогатев, заказывал у книготорговца библиотеку, на вопрос, какие книги в ней должны быть, отвечал: «Большие тома внизу, а маленькие книжки сверху – как у Ее Величества»). Правда, на скрипке он играл так, что «заслушивались не только люди, но и животные». В 1812 году ему было уже под шестьдесят, и он жил с графиней Екатериной Строгановой, которая по болезни не могла ходить.

Однако назвать жизнь московской знати широкой значило бы значительно ее сузить. Упомянутый Вяземским дом Пашкова на Моховой так громаден, что до революции в нем располагался Румянцевский музей, а после – Библиотека имени Ленина (дом построили по приказу Петра Пашкова, всего лишь капитана гвардии, сына денщика императора Петра Великого. Кстати, именно с крыши этого дома смотрят на Москву Воланд и его свита в романе «Мастер и Маргарита»). Графы Разумовские жили в Москве как за городом: при их огромном доме был и парк, и купальни на реке Яуза. Тот же Английский клуб снимал особняк князей Гагариных, спроектированный знаменитым тогда архитектором Матвеем Казаковым. (То, как Московский Английский клуб 4 марта 1806 года устраивал прием в честь генерала Багратиона, героя кампании 1805 года, описано в романе Толстого «Война и мир». Здание, где происходил прием, пострадало в пожаре, но было восстановлено – сейчас это городская клиническая больница № 24 на Страстном бульваре). Богачи держали оранжереи, где даже в разгар зимы росли экзотические плоды – ананасы и персики.

«Последние две зимы перед нашествием французов были в Москве, как известно, особенно веселы», – писал современник. Знать и дворяне перепрыгивали с бала на бал. «Светская жизнь» начиналась в три часа пополудни зваными обедами и продолжалась до утра. Как раз в Москву привезли мазурку, а заканчивали бал уже под утро греческим танцем, фигуры которого тут же на ходу придумывала первая пара. В 1810 году в Москве начал свою светскую карьеру 16-летний Петр Чаадаев, студент Московского университета, не пропускавший ни одного бала и заслуживший славу первого танцора Москвы. (В 1812 году он был уже офицер в лейб-гвардии Семеновском полку – кто бы мог подумать тогда, что он станет философом-пессимистом и к концу жизни официально будет объявлен сумасшедшим?).

Двери московских домов были открыты все для всех – в «Войне и мире» Толстого это хорошо показано на семействе Ростовых. Обедать усаживали даже незнакомых, а знакомые, не говоря уж о родственниках, пусть самых дальних, могли жить в доме на иждивении хозяев месяцы и годы.

Простой народ жил попроще, но не скучнее: народные гуляния сменяли одно другое, а главным было масленичное гуляние под Новицким предместьем. Балаганы с разными диковинками от карликов до великанов, театры (пьесы были в большинстве своем патриотические), разносчики, зазывалы – жизнь кипела. В моде была карусель, и еще неизвестно, кого – катающихся или зрителей – она развлекала больше: почти каждый «сеанс» кто-нибудь да вылетал со своего места к восторгу толпы!

2

И в России, и в Москве многие уже давно воспринимали происходящее как одну долгую войну. Как и через 130 лет, в 1941 году, о ней говорили много, часто, ее ждали, получая из разных мест то подтверждения ее неминуемости, то столь же достоверные подтверждения ее невероятности.

Находившийся в Риге чиновник Особенной канцелярии Максим фон Фок писал весной 1812 года министру полиции Балашову о том, что слышал от иностранцев и читал в европейских газетах: «Вестфальский посланник граф Буш в рассуждении нынешних военных приготовлений отзывался, что прежде, нежели успеют в Российской Армии назначить Генералов и Главнокомандующих, Французские Орлы уже будут в Петербурге».

В российские газеты такая информация не допускалась, но эта и подобная похвальба наверняка достигали России в виде разговоров и слухов. Впрочем, такого добра тогда было не переслушать. Говорили, что Наполеон ругается с Марией-Луизой и она вот-вот повторит судьбу Марии-Антуанетты (которая к тому же приходилась новой жене Наполеона теткой), что венгры, призванные в австрийские корпуса Великой Армии, отказываются воевать с Россией, что даже в Польше на это немного охотников, что Австрия решила соблюдать нейтралитет, что даже французский посол в одном из германских государств готов был биться об заклад, что войны не будет, а все приготовления напрасны, что Великая Армия уже сейчас в крайней нужде, Талейран уговаривает прусского короля склонить Александра Первого к новому миру с Наполеоном, что дела французов в Испании крайне плохи, и что в случае войны шведы выступят союзниками России и устроят десант в Германию. Надо полагать, за обсуждением всего этого время в гостиных пролетало незаметно. Изрядно нервировала всех и комета (Великая комета), висевшая возле ковша Большой Медведицы с октября 1811 года. Хотя к лету 1812 года она и сошла с неба, но ее появление однозначно расценивалось как предсказание войны. (Великая комета имеет период обращения вокруг Солнца в 3100 лет, и в следующий раз появится на небе в конце пятого тысячелетия – может, тогда на Земле будет и новый Наполеон). Общество, в том числе и в Москве, было наэлектризовано. Жили как в последний раз. «Никогда в Москве и в ее окрестностях так не веселились, как перед грозным и мрачным двенадцатым годом. Балы в городе и в подмосковных поместьях сменялись балами, катаньями, концертами и маскарадами», – этими словами Григорий Данилевский начинает свой роман «Сожженная Москва».

Французы перешли Неман по русскому счету дат 12 июня. Уже 15 июня новость эта была опубликована в «Московских ведомостях» вместе с Манифестом Александра Первого, в котором говорилось: «Я не положу оружия, доколе ни одного неприятельского воина не останется в царстве моем». Однако публика взволновалась не слишком – тогда редкое лето проходило без какой-нибудь войны. По свидетельству современников, попервости, обсуждая войну, приходили к выводу, что «Наполеон, после двух-трех побед принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, – и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным».

Главных должностей в Москве было три – обер-полицмейстер (в 1812 году – Петр Ивашкин), гражданский губернатор (в 1812 году – Николай Обресков) и военный губернатор, каковым с 24 мая 1812 года был назначен Федор Ростопчин. Показательно, что уже 29 мая он стал главнокомандующим Москвы. По мере продвижения войны к Москве доля ответственности Ростопчина за жизнь города росла. Однако еще долго, демонстрируя, видимо, заранее обдуманную невозмутимость, он оставался в своем имении Сокольники, где в перерывах между делами (тогда у него еще были перерывы) играл в бильярд с шутом Махаловым: если Махалов выигрывал, Ростопчин давал ему пять рублей, а при проигрыше шут должен был выпить большой стакан воды или пролезть несколько раз под бильярдом. (Петр Ивашкин в это же время строил в Москве дом, возбуждая недовольство москвичей: «Нашел время строиться». Дом этот в пожаре сгорел).

При всем том Ростопчин предпринял ряд мер для предотвращения паники и упаднических настроений: обратился к священникам католических храмов (их в Москве было два) с просьбой внушить прихожанам-иностранцам, чтобы «в разговорах ограничивали себя скромностью» (т. е. не болтали лишнего); следил, чтобы торговля велась беспрепятственно (один торговец солью, своей нерасторопностью создавший очередь, получил для примера 50 палок, о чем Ростопчин отрапортовал государю).

Дворянские и чиновные семьи как могли выражали патриотизм: решив не говорить по-французски, многие перешли на русский, который если и знали, то крайне плохо (поэтому в городе резко выросла потребность в преподавателях русского языка). За разговоры по-французски в обществе взимали штрафы.

В то время в Москве выходили газета «Московские ведомости» (последний ее номер был выпущен 31 августа) и журнал «Русский вестник», издававшийся известным в городе журналистом Сергеем Глинкой. Кроме газет, знатные господа узнавали новости и слухи в Английском клубе: Николай Карамзин говорил, что «надобно ехать в Английский клуб, чтобы узнать общее мнение».

Для простого народа в типографии возле Казанского собора печатались листовки и вывешивались прямо тут же, на стене. Самые нетерпеливые ждали их прямо возле собора, так что в конце концов здесь сформировался целый «дискуссионный клуб». Здесь же вывешивали лубки – картинки с изображением мужика Долбилы и ратника Гвоздилы, крушивших французов. Правда, последних известий в них было мало, а того, во что могли поверить читатели – еще меньше. Власти говорили горожанам о войне скудно и неохотно, известно было только, что обе армии отступают, отыскивая удобное место для большого сражения. Зато вовсю делалось то, что сейчас назвали бы «формированием общественного мнения».

1 июля вышла афишка про московского мещанина Карнюшку Чихирина, который, выпив, говорил о Бонапарте и его войске так: «Полно демоном-то наряжаться: молитву сотворим, так до петухов сгинешь! Сиди-тко лучше дома да играй в жмурки либо в гулючки. Полно тебе фиглярить: ведь солдаты-то твои карлики да щегольки; ни тулупа, ни рукавиц, ни малахая, ни онуч не наденут. Ну, где им русское житье-бытье вынести? От капусты раздует, от каши перелопаются, от щей задохнутся, а которые в зиму-то и останутся, так крещенские морозы поморят». Это была первая из «афишек» Ростопчина, но в отличие от остальных она еще не имела названия «Дружеские послания от Главнокомандующего в Москве к жителям ее».

Вяземский пишет об афишках: «Жуковскому они нравились; Карамзин читал их с некоторым смущением». Вполне объяснимо, что эффект от афишек нередко был прямо противоположный ожидавшемуся. «Афишки московского градоначальника графа Ростопчина выводили всех из терпения деревенским сказочным стилем, – писал 23-летний ростовчанин Михаил Маракуев, выехавший летом 1812 года в Харьков на ярмарку и оттуда наблюдавший за великими событиями по тогдашним газетам и разговорам. – Неудачные эти выдумки его вызывали презрение, а чернь неизвестно за что питала к нему величайшую ненависть».

Афишка от 3 июля была посвящена делу Верещагина. Дореволюционный литератор Федор Мускатблит в своей статье «Москва в 1812 году» упоминает кофейню турка Федора Андреева, куда ходили читать иностранные газеты образованные москвичи, в числе которых был 22-летний купеческий сын Михаил Верещагин – тот самый, которому это чтение стоило жизни. Верещагин хорошо знал немецкий и французский. Он перевел своему приятелю, частному поверенному (адвокату) Павлу Мешкову, речь Наполеона к князьям Рейнского союза, которую тот произнес перед походом в Россию, и письмо Наполеона к прусскому королю Фридриху Вильгельму. В первом было сказано: «не пройдет и шести месяцев, как две северные столицы узрят в своих стенах победителей всего мира», во втором про Россию не говорилось вообще ничего. Мешков записал тексты и показал их некоему Смирнову, у которого снимал жилье, а возможно, и не только ему – у Толстого в «Войне и мире» упоминается, что для выхода на Верещагина полиции пришлось «размотать цепочку» из 63 человек. Верещагин и Мешков «загремели» в «Яму» – так называлась московская временная тюрьма. Делом Верещагина занимался следственный пристав Яковлев, чьим именем тогда пугали детей. Федор Мускатблит пишет, что «этот сыщик бил допрашиваемых смертным боем, от которого несчастные нередко умирали тут же или, в лучшем случае, оставались калеками на всю жизнь». Неудивительно, что Верещагин почти сразу признал себя виноватым (Мешкова как дворянина пытать было нельзя). При этом, правда, Верещагин всю вину взял на себя. 3 июля появилась афишка Ростопчина о «дерзких бумагах», причем, Верещагин был назван их сочинителем.

Московский магистрат приговорил Верещагина к лишению доброго имени и бессрочным работам в Нерчинске, к которым московский Сенат, утвердивший приговор 19 августа, прибавил по предложению Ростопчина еще 25 ударов плетью. Мешков был лишен чина, дворянства и отдан в солдаты. (При этом Ростопчин очень хотел Верещагина для острастки другим казнить и даже отправил прошение об этом царю, но тот промолчал).

Воспользовавшись этим же делом, Ростопчин выслал из Москвы почтдиректора Федора Ключарева, сын которого передавал Верещагину иностранные газеты, и Николая Новикова, вся вина которого состояла в общем-то лишь в том, что еще при Екатерине он издавал вольнодумный журнал «Трутень» и размышлял об отмене крепостного права. Ростопчин «чистил» город от всех, кто мог думать «не то» и «не так». К тому же Ключарев и Новиков были мартинисты (члены основанной в XVIII веке Мартинесом де Паскуалли секты считали себя людьми, которые способны видеть сверхъестественные видения, визионерами, а одним из пунктов их политической программы было право человека жить в свободном государстве) – Ростопчин видел в них «пятую колонну» и, например, даже просил Александра Первого не присылать писем через московский почтамт. Дополнительные опасения, надо думать, внушало ему и то, что Ключарев был вольноотпущенный крестьянин. (Ростопчин многих считал мартинистами: когда поэт Жуковский решил вступить в ополчение, Карамзин, полагая, что солдат из него никакой, просил Ростопчина прикомандировать поэта к себе. Граф отказал, заявив, что Жуковский заражен якобинскими мыслями).

Хотя история с Верещагиным, Мешковым и другими несчастными должна была стать показательной поркой в прямом и переносном смыслах, но, как пишет Федор Мускатблит, «Москва интересовалась этим делом мало»: 10 июля было обнародовано воззвание к Москве царя Александра, и стало известно, что он сам приедет в древнюю столицу. 11 июля колоссальная толпа двинулась на Поклонную гору – встречать императора. «Все намеревались выпрячь лошадей из царской коляски и на плечах нести ее прямо в Кремль», – пишет Мускатблит. Царь, чтобы избежать торжественной встречи, затянул с приездом и появился у Поклонной горы только поздним вечером. После полуночи 12 июля он был в Кремле, который к утру до отказа заполнили толпы москвичей. Из Успенского собора Александр Первый шел под перезвон колоколов, «сомкнутый в живом кольце густой массы». Когда свита попыталась расчистить ему путь, царь сказал: «Не троньте их! Я пройду». Народ кричал ему: «Дай насмотреться на тебя!», «Веди нас куда хочешь!», «Умрем или победим!».

15 июля в Слободском дворце царь выступил перед дворянством и купечеством Москвы, призвав «показать миру могущество России». Началась добровольная подписка, и в первые полчаса собрали несколько миллионов рублей. Было решено создать ополчение. Дворянство и купечество клялось положить для Отечества и жизни, и состояние. Граф Петр Салтыков и граф Матвей Дмитриев-Мамонов на свои деньги взялись создать полки Московский гусарский и Московский казачий – с людьми, лошадьми, оружием и обмундированием. В Московский казачий вступил поэт Петр Вяземский, а в Московский гусарский Александр Грибоедов. (Корнет Грибоедов, правда, 8 сентября заболел и с французами не воевал, как, впрочем, и весь Московский гусарский полк, который даже после оставления Москвы все никак не мог закончить формирование. В декабре 1812 года, уже после смерти своего основателя графа Салтыкова, Московский гусарский полк был соединен с Иркутским драгунским, а чтобы никому не было обидно, новую воинскую часть назвали «Иркутский гусарский полк» – под этим названием он прошел весь Заграничный поход. А вот казаки Дмитриева-Мамонова успели еще под Бородино, как и сформированный в Москве на средства Николая Демидова (из тех самых Демидовых) 1-й егерский полк Московской военной силы).

Уже тогда были и провидцы – Сергей Глинка 15 июля заявил в Дворянском собрании: «Мы не должны ужасаться: Москва будет сдана». (Печальную славу пророка Глинка застолбил потом в своих воспоминаниях о 1812 годе. У Глинки, видимо, был дар – в июне 1812 года на новоселье у приятеля он сказал: «Хозяину дай Бог прожить еще сто лет, а дому не устоять». Дом и правда сгорел, но и хозяин ненадолго его пережил – умер от потрясений через несколько месяцев). Свое убеждение о сдаче Москвы Глинка обосновывал тремя соображениями, из которых только одно было практическим – «от Немана до Москвы нет ни природной, ни искусственной обороны, достаточной к остановлению сильного неприятеля», а остальные два – романтическими: Глинка считал, что «Москва привыкла страдать за Россию» и «сдача Москвы будет спасением России и Европы».

Правда, в своем журнале Глинка пророчить судьбу Москвы не стал, и многим даже сама мысль о приходе сюда неприятеля казалась дикой. Одна московская барыня уже много позже в письме к подруге сетовала на то, что, полагая Москву безопасной, велела перевезти ценности из имения в столицу: в результате московский дом сгорел, а вот до имения французы как раз и не дошли.

Но были и те, кому инстинкт велел спасаться. Уже в конце июля в одном из своих писем Ростопчин написал с ядерным зарядом сарказма: «дамы и мужчины женского пола уехали». В эти же дни Николай Карамзин из Москвы писал другу: «Наши стены ежедневно более и более пустеют, уезжает множество. (…) Многие из наших знакомцев уже в бегах».

И это при том, что поступавшие из армии рапорты были один лучше другого, а в переложении «афишек» Ростопчина действительность оказывалась и вовсе перевернутой с ног на голову 14 августа Ростопчин писал: «Неприятель от генеральнаго сражения уклоняется» – будто это не Наполеон, а русские преследовали неприятеля. И дальше: «К нам от него немцы бегут сотнями и объявляют, что соотчичи их в первом сражении перейдут к нам».

В этот же день отправлялось на войну Московское ополчение. В первом отряде было 6 тысяч человек. Напутственный молебен вместо престарелого митрополита Платона отслужил архиепископ Августин. Владыка должен был освятить знамена, но оказалось, что их «не построили». Тогда Августин вынес из стоявшей неподалеку церкви Спаса на крови две хоругви и отдал их ополчению.

А на другой день, 15 августа, жительница Москвы Мария Волкова написала подруге: «Вчера мы простились с братом и его женой. Они поспешили уехать, пока еще есть возможность достать лошадей. Чтобы проехать 30 верст до имения Виельгорских, им пришлось заплатить 450 рублей за девять лошадей. В городе почти не осталось лошадей, и окрестности Москвы могли бы послужить живописцу образцом для изображения бегства Египетского».

15 августа должны были начаться занятия в благородном пансионе Московского университета. Однако никто из тех, кто уехал на каникулы, в Москву не вернулся. (Более того, стали уезжать и те, кто оставался в Москве, и в конце концов из всего пансиона осталось только семь учеников).

«Я жизнию отвечаю, что злодей в Москве не будет!» – писал Ростопчин в афишке от 17 августа, которую поминали ему потом всю жизнь. Здесь же он писал о том, что у русской армии достаточно сил, чтобы превозмочь врага (причем, число пехоты было увеличено на четверть, а артиллерии вполовину). «Армии насчитал он 120 тысяч, между тем как публика полагала, что ее есть налицо 400 тысяч, – писал Михаил Маракуев. – Как скоро это сделалось известно, все решительно предположили, что Россия погибла».

Видимо, те же мысли были и в Москве. К тому же тягостное впечатление произвело известие о падении Смоленска. Сергей Глинка писал: «эта весть огромила Москву. Раздался по улицам и площадям гробовой голос жителей: «Отворены ворота в Москву!».

Показательно, что после этого, 18 августа, началась продажа оружия из Московского арсенала по цене в 30–40 раз ниже обычной (цена, хоть и минимальная, была своеобразным «имущественным цензом»). Однако вооружаться было особо некому: дворянство эвакуировалось на всем, что имело колеса. В день из города выезжало больше 1300 повозок самого разного вида.

Каждый день в городе разыгрывались трагедии, маленькие, но от этого не менее величественные. Тот же Карамзин хотел вывезти из Москвы жену и двоих детей, но совершенно не имел на это средств, тем более за лошадей и повозки требовали уже совсем неимоверных денег. Выручил историографа отставной генерал еще екатерининских времен Муромцев, предложивший Карамзину 10 тысяч рублей взаймы. (При этом Муромцев был с Карамзиным только немного знаком, а в ситуации конца света форма займа была деликатной маскировкой подарка). На эти деньги Карамзин 20 августа отправил жену и детей в Ярославль, а сам остался: досматривать светопреставление.

Все немного сошли с ума. Ростопчин пишет, что в последние три-четыре дня перед оставлением Москвы по московским церквам ходили «патрули», проверявшие, на месте ли святые чудотворные иконы, на которые была большая, чуть ли не главная, надежда.

Обострилась бдительность: в Москве и окрестностях мужики ловили «шампиньонов» (шпионов), каковыми считали каждого подозрительного. (Когда к Ростопчину мужики привели одного из таких несчастных, он велел его отпустить, сказав: «Это не шампиньон, а мухомор»). Вяземский пишет, что в Москве крестьяне поймали некоего дворянина Чичерина, который был «крепко побит за свое запирательство; а запирательство его заключалось в том, что он был глух и нем от рождения». 16-летний студент Московского университета Никита Муравьев, бежав из дома в армию, был пойман крестьянами. У него нашли карту России (по ней студент ориентировался) и список маршалов Наполеона (врага надо знать), написанный, понятно, по-французски. Муравьева связанным доставили в Москву, где Ростопчин «до выяснения личности», велел посадить его в Яму, хотя и знал отлично все его семейство. Несчастного патриота отдали матери только через два дня.

3

17 августа в командование соединенными русскими армиями вступил Кутузов. Почти сразу же, 19 августа, Ростопчин в письме спрашивает Кутузова: «твердое ли Вы имеете намерение удерживать ход неприятеля на Москву и защищать город сей?».

В «ответ» Кутузов отправляет ему 20 августа три письма: в двух требует «обывательских подвод» для раненых, а также хлеба и сухарей, а в третьем пишет о главном: «Я приближаюсь к Можайску, чтобы усилиться и дать сражение. Ваши мысли о сохранении Москвы здравы и необходимы представляются». (Ростопчин, должно быть, в этом месте сказал: «Вот спасибо, это я и без тебя знал!»). И приписка «В Москве моя дочь Толстая и восемь внучат, смею поручить их Вашему призрению». Несмотря на тревожную приписку, письмо при желании (а его имелось в избытке) в общем-то можно было толковать и так, и эдак.

Кутузов либо в самом деле полагал либо делал вид, что полагает, будто не только Москву отстоять можно, но и окрестностям ее ничего не грозит. Он требует от Ростопчина присылки ружей, пушек, продовольствия, шанцевого инструмента. Он пытается пополнить армию за счет новосформированных полков разного качества и за счет мародеров и отсталых, которых приказано ловить и ставить в строй. «В будущее же время таковые пойманные по жребью будут казнены смертью», – пишется в приказе Кутузова по армии от 18 августа, однако похоже, что расстрелов так и не было – каждый солдат был на счету.

21 августа он поручает капитану-исправнику Можайского уезда и чиновникам Можайского уездного суда успокоить жителей уезда, которые «неосновательным страхом побуждаемые, оставили дома и жилища свои». Кутузов пишет: «Уверьте их, что приняты все нужные меры, дабы неприятель не мог уже вперед сделать ни шагу».

Однако либо все это игра, либо Кутузов сам каждые час-два полярно менял свои взгляды. В тот же день 21 августа Кутузов сначала пишет Ростопчину, что нашел близ Колоцкого монастыря «выгоднейшую позицию», на которой «с помощию Божиею ожидаю я неприятеля». Чуть позднее Ростопчин получает новый пакет от главнокомандующего: «Я доныне отступаю назад, чтобы избрать выгодную позицию». («А чем же тебе эта плоха?!» – должно быть вскричал издерганный Ростопчин). Кутузов охотно пояснил: «Сегодняшнего числа хотя и довольно хороша, но слишком велика для армии». Некоторые письма Ростопчина показывают, что еще в июле он, перешедши с французского на русский, умело орудовал непечатными выражениями. Надо полагать, тут он их и употребил.

И ведь в этот день было Ростопчину от Кутузова еще три эстафеты. В одной говорилось: «увеличенные нащет действий армий наших слухи, рассеиваемые неблагонамеренными людьми, нарушают спокойствие жителей Москвы и доводят их до отчаяния. Я прошу покорнейше Ваше Сиятельство успокоить и уверить их, что войска наши не достигли еще того расслабления и истощения, в каком, может быть, стараются их представить. (…) Прошу Ваше Сиятельство уверить всех московских жителей моими сединами, что еще не было ни одного сражения с передовыми войсками, где бы наши не удерживали поверхности, а что не доходило до главного сражения, то сие зависело от нас, главнокомандующих». Потом Кутузов прислал московскому генерал-губернатору специального офицера для пояснения причин отхода с позиции при Колоцком монастыре, а под вечер пришло очередное требование военных припасов.

22 августа из лагеря при Бородине Кутузов снова пишет Ростопчину: «надеюсь дать баталию в теперешней позиции», и спрашивает про аэростат Леппиха: «можно ли им будет воспользоваться?». Ростопчину видимо, и самому интересно, полетит ли штуковина, на которую к тому времени ушло 150 тысяч казенных рублей: в афишке от 22 августа он объявляет москвичам, что в ближайшие дни аэростату будут устроены испытания: «Я вам заявляю, чтоб вы, увидя его, не подумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели». (До тех пор Москва видела путешествие на воздушном шаре только единожды – 20 сентября 1803 года французский воздухоплаватель Жак Гарнерень у Крутицких казарм поднялся в воздух на наполненном теплым воздухом шаре и долетел до села Остафьева, подмосковной усадьбы Вяземских. Вместе с ним полетел и Николай Обер, французский эмигрант, в Москве ставший купцом). Из испытаний не вышло ничего, да Кутузов, видимо, за заботами о подготовке к генеральному сражению забыл про боевой аэростат. Ростопчин больше не донимает Кутузова вопросами о судьбе Москвы: он понимает – теперь все будет как будет.

25 августа в Москву приходит известие о Шевардинском бое: «неприятель в важных силах атаковал наш левый фланг под командою князя Багратиона и не только в чем бы либо имел поверхность, но потерпел везде сильную потерю», – писал дежурный генерал Кайсаров. Масштабы схватки не уточнялись, и письмо можно было толковать так, что генеральная битва уже началась, она идет и идет неплохо: «В субботу французов хорошо попарили, – оповестил Ростопчин москвичей через свою «афишку». – У князя Багратиона на левом фланге перед одной батареею сочтено больше 2000 убитых».

Вечером в день Бородина Ростопчин получил письмо Кутузова: «Сего дня было весьма жаркое и кровопролитное сражение. С помощию Божиею русское войско не уступило в нем ни шагу, хотя неприятель с отчаянием действовал против него. Завтра надеюсь я, возлагая мое упование на Бога и на московскую святыню, с новыми силами с ним сразиться». (Михайловский-Данилевский, бывший у Кутузова адъютантом, пишет, что это было продиктовано ему главнокомандующим около шести вечера – уже в это время Кутузов полагал сражение окончившимся). По формальным признакам – поле сражения удержано, армия уцелела – выходило, что русские победили. У Ростопчина, и наверняка не у него одного, с души свалился камень. Однако ненадолго: в восемь утра следующего дня к Ростопчину приехал от Кутузова курьер, которому надлежало далее следовать в Петербург с донесением о сражении. Отдавая Ростопчину депешу от Кутузова, курьер «имел неосторожность сболтнуть, что наши войска находятся в Можайске, то есть в 10 верстах от поля сражения». Надо думать, для Ростопчина это было как удар кувалдой по голове. «Я написал краткую записку министру полиции, в которой говорил, что ничего не постигаю в этой победе», – говорит Ростопчин в воспоминаниях, однако записка эта была отдана Александру намного позже рапорта Кутузова, на что, подозревал Ростопчин, у курьера было специальное распоряжение.

Императору в Петербург Кутузов в письме от 27 августа сообщал: «Сражение было общее и продолжалось до самой ночи. Потеря с обеих сторон велика: урон неприятельский, судя по упорным его атакам на нашу укрепленную позицию, должен весьма наш превосходить. Войски Вашего Императорского Величества сражались с неимоверною храбростию. Батареи переходили из рук в руки и кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными силами. Ваше Императорское Величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться и за потерею, сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно стала обширнее и войскам невместною, а потому, когда дело идет не о славах выигранных баталий, но вся цель устремлена на истребление французской армии, ночевав на поле сражения, я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталией войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск, увижу я, что могу предпринять противу неприятеля».

Император, даже не зная, что это донесение писалось не до, а уже после отступления к Можайску, понял, что ни о какой победе речи нет. «Эти роковые шесть верст, отравившие мне радость победы», – писал он уже после известий об оставлении Москвы в письме к сестре Екатерине Павловне.

Однако для опубликования в газетах он сократил донесение вполовину – до слов «Ваше Императорское Величество изволите согласиться…». В таком виде Петербург расценил это как победную реляцию. Началось ликование. Петербуржец Оденталь писал другу 30 августа: «несравненный мой Александр Яковлевич, обнимаю Вас, прижимаю Вас и поздравляю Вас с победою над страшным, ужасным, лютым врагом. (…) Торжествуй, Россия! (…) Враг опрокинут, сбит с места, преследуем нашими героями. Сказывают, что до 15 тысяч повалили его разбойников; пленных – множество, а между трофеями есть и пушки. Ну! Михайла Архангел, докатывай! Трудно было тебе токмо сначала расстроить коварного злодея, а теперь мы на тебя как на каменную гору надеемся, что ты его саранчу дотла истребишь. Надобно людей? Так Растопчин даст еще тебе половину дружины своей, чтоб некуда было увильнуть крокодилу. (…) Я весь трясусь от радости. Ночью не мог от нее спать. Спешу, невзирая на слабость, идти в Невскую Лавру, чтоб узреть радужного Александра и быть участником ликующего народа. Сладка будет и смерть в таком торжестве».

Известие о битве поспело в столицу 30 августа, в день тезоименитства (именин) императора, в честь чего в храме Александра Невского в Петербурге был устроен молебен, на который пришли тысячи людей. «По окончании Божественной службы князь Горчаков прочел депешу Кутузова о поражении Бонапарта в генеральном сражении», – из этих слов Вильсона также понятно, какой версии событий решил придерживаться царь, даже зная уже про «шесть верст». Он пожаловал Кутузову чин фельдмаршала и 100 тысяч рублей, жену произвел в статс-дамы, а племянницу – во фрейлины.

Через два дня к императору от Кутузова приехал курьер с донесением о том, что войска отошли и Главная квартира находится в Наре (упомянув это «мимоходом», Кутузов затем явно старается поправить впечатление: «неприятельская потеря чрезвычайно велика. Кроме дивизионного генерала Бонами (при том, что Бонами был бригадир – прим. С.Т.), который взят в плен, есть другие убитые, между прочими Давуст ранен»).

В Москве петербургского ликования не было – город заполняли раненые, количество и настроения которых не внушали оптимизма. Да ведь и слово «победа» так и не было произнесено – все какие-то экивоки да обиняки вроде «неприятель отражен на всех пунктах» или «поле сражения удержано за нами совершенно». Ростопчин, считавший своим долгом поддерживать во вверенном городе бодрость, в своей афишке от 27 августа, процитировав донесение Кутузова кусками, допускающими оптимистическое толкование, дополнил от себя: «Когда сегодня, с помощию Божиею, он отражен еще раз будет, то злодей и злодеи его погибнут от голода, огня и меча».

Вечером 27 августа в Москву привезли Багратиона. Его устроил у себя Ростопчин, к тому времени уже переехавший из Сокольников в свой городской дом (он уцелел в московском пожаре, цел до сих пор, более того – он известен всей России, если не миру: это знаменитое здание ФСБ России на Лубянке. Марк Алданов считал, что этот дом в XVIII веке принадлежал известной своими садистскими наклонностями Салтычихе. В 1812 году именно у его стен разыгралась страшная сцена убийства купеческого сына Верещагина, которого Ростопчин за профранцузские прокламации приказал изрубить саблями на глазах народа. До 1917 года в этом доме располагалась страховая компания «Россия», а после революции, с момента создания и по сей день – ЧК-НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ. Такое вот чертово место…).

В доме Ростопчина Багратион провел три дня. Осколок ядра раздробил ему бедро, но князь в эти дни мыслил ясно. В его донесении императору нет ни малейшего желания сводить с кем бы то ни было счеты: только похвалы солдатам и командирам Второй армии. Обычно запальчивый Багратион в эти дни боли и страданий заглянул за грань и увидел все – судьбу свою, Москвы, России. Уезжая, он оставил Ростопчину записку: «Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы».

Даже в эти дни в Москве кое-как ворочался управленческий механизм: например, Московское губернское правление, в обязанности которого входил надзор за действиями чиновников и обнародование законов и распоряжений, даже 29 августа рассмотрело 25 дел. Правда, уже неизвестно, о чем они были.

До 31 августа Кутузов мучит Ростопчина требованиями прислать людей, припасы, подводы – все будто бы для нового боя. И наконец 1 сентября в трагедии наступает развязка: «неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить», – пишет Кутузов.

4

Оставление Кутузовым Москвы советскими историками преподносилось как событие небывалое. Однако еще в кампанию 1805 года Наполеон сначала занял Вену и только потом состоялась битва при Аустерлице.

В 1807 году, уже после разгрома Пруссии и вступления французов в Берлин, прусский корпус Лестока вместе с русской армией воевал при Прейсиш-Эйлау В декабре 1808 года Наполеон взял Мадрид, но это не усмирило испанцев, наоборот. В 1809 году австрийцы, отдав Наполеону Вену, дали в мае сражение при Эсслинге, после которого Наполеон едва сохранил лицо, и зубодробительный бой при Ваграме в июле. Наполеону стоило бы задуматься – если уж привыкшие получать от него тычки и затрещины австрийцы стали биться до последнего, то что же ждать от более воинственных народов?

Возможно, памятуя о Вене и Берлине, Кутузов уже давно сам притерпелся к мысли о необходимости оставить Москву неприятелю. Однако надобно было приучить к ней народ и императора. В первом после Бородинского сражения донесении, опубликованном в петербургских газетах 31 августа, Кутузов пишет: «Ночевав на месте сражения и собрав расстроенные баталиею войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск, увижу я, что могу предпринять противу неприятеля». Во втором, опубликованном 10 сентября, начав за здравие – «Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которую пришел нас атаковать», он продолжает уж если не за упокой, то в изрядном миноре: «но чрезвычайная потеря и с нашей стороны сделанная, особливо тем, что переранены самые нужные Генералы, принудила меня отступить по Московской дороге. Сего дня нахожусь я в деревне Наре, и должен отступить еще на встречу к войскам, идущим ко мне из Москвы на подкрепление».

Только в многословном донесении от 4 сентября Кутузов пишет о том, что оставил Москву. Он обосновывает это тем, что Наполеон будто бы пустил две колонны в обход (хотя совсем недавно доносил, что урон неприятеля около 40 тысяч человек – откуда бы при такой потере силы на большие обходные маневры? А если они на самом деле предприняты, нет ли резона броситься на основные силы, которые в таком случае должны быть минимальны?). На этот случай Кутузов пишет: «я никак не мог отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение армии, но и кровопролитнейшую гибель и превращение в пепел самой Москвы». И наконец главное: «должен я был решиться попустить неприятеля войти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные так и частные вывезены, и ни один почти житель в ней не остался». (О том, что и как было вывезено и было ли вывезено вообще, мы еще напишем). В следующей строке Кутузов пишет императору то, что внушили Европе и эрцгерцог Карл, и испанские гверильясы: «вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России». Интересно, что в самом конце этого трагического послания Кутузов все же не забыл напоследок лягнуть Барклая: «Впрочем Ваше Императорское Величество всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерею Смоленска». Мол, я ни при чем, это все до меня и без меня…

Было ли оставление Москвы неожиданно для царя? В России уже давно противостояние с Наполеоном воспринимали как одну нескончаемую войну. В 1812 году генерал Яков Кульнев писал брату Ивану: «я вздумал под старость и дряхлость лет жениться, но свадьба отложена до окончания войны» – между тем письмо написано в марте, за три месяца до перехода французов через Неман. Кульнев, как и многие другие, понимал, что Аустерлиц, Прейсиш-Эйлау, Тильзит – это далеко не конец. В самых разных кругах обсуждалось, что делать и как быть, когда Наполеон ввалится в самое Русь. Говорили об этом и в царской семье, и, как свидетельствует письмо Александра к сестре Екатерине, решили не сдаваться, даже если Наполеон возьмет и Москву, и Петербург. Когда после начала войны Александр заявил, что готов отступить в Сибирь, отрастить бороду и предводительствовать племенами, но не уступить завоевателю Россию, это был не сиюминутный порыв, а обдуманная позиция.

В мемуарах есть такой эпизод. Уже во время войны Александр приехал к князю Голицыну, который в такое неподходящее время затеял строить в Петербурге новый дворец. Говорили, будто князь ждет Наполеона. Александр не верил в это, но все же решил узнать – почему именно сейчас. В ответ Голицын показал царю Библию, а в ней – 90-й псалом, начинающийся со слов «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится». Суть псалома проста: доверься Господу – и пройдешь через все: «ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло и язва не приблизится к жилищу твоему ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих; на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона. «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его, защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю и прославлю его, долготою дней насыщу его и явлю ему спасение Мое»… Мысль эта поразила Александра. Он сделал свой выбор. И его выбор стал выбором России.

Еще ни у кого из русских государей не было такого врага. Александр слишком много натерпелся от Наполеона: он плакал после разгрома при Аустерлице, он улыбался Наполеону на Тильзитском плоту, он десять лет жил между надеждой и отчаянием. У него совершенно не было опыта удач, у него был только опыт поражений. Наполеон отравлял ему жизнь, был его земным наказанием за смертный грех участия в отцеубийстве – Александр наверняка думал об этом. Как и о том, что ведь он сам повернул Россию от союза с Наполеоном – к войне с ним. Прав ли он был, ввергнув страну в испытания? Единственное, что могло поддерживать его – Вера: в Бога, и в то, что судьба Наполеона придумана Им не только как наказание побежденным, но и как урок самому победителю.

5

Надо полагать, у находившихся тогда в Москве людей все смешалось в головах: слухи разной степени трагичности накладывались на бездействие губернатора, которое внушало оптимизм – ведь если бы дела были плохи, он бы что-то делал!

Москвичи словно разучились складывать два и два, а те, кто имел силы складывать, не имели силы принять ответ. Москвич Тит Каменецкий в письме от 26 августа писал своему дядюшке Иосифу Каменецкому сначала о молебне в Архангельском соборе, потом о сражении, которое дали русские на подступах к Москве (Шевардинский бой), и в котором французы понесли сильную потерю, а дальше – о том, что в музее, где служил Каменецкий, несколько дней подряд готовили к эвакуации коллекцию монет и медалей. В завершение Тит Каменецкий пишет о том, как Москва и москвичи готовились к обороне: «Дня с три тому назад в Москву прислали из армии три роты артиллерии, которые расположились в недалеком отстоянии от Москвы, на месте, называемом Поклонная гора. И я себе купил саблю в арсенале за пять рублей».

После известия о Бородине Ростопчин выпустил афишку, в которой были слова «светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться». Читавшие между строк поняли главное: французы все-таки придут в Москву! Присутственные места (чиновничьи конторы) закрылись.

29 августа в театре играли драму Сергея Глинки о событиях 1612 года «Наталья, боярская дочь». Пишут, что зрителей было всего восемь человек. Пьеса с таким же названием есть и у Карамзина, и в обеих одно из главных действующих лиц – пожар. Это оказался последний перед приходом французов спектакль в Москве и потом в нем угадывали зловещее предзнаменование обрушившихся на Москву несчастий.

Вечером этого же дня москвичи вдруг увидели на горизонте зарю – это был отблеск костров русской армии, стоявшей от города в 40 верстах. «Этот свет открыл жителям глаза на ту участь, которая их ожидала», – писал потом Ростопчин. Ростопчин в этот день выслал членов московского сената, за некоторыми из которых подозревал желание «играть роль при Наполеоне».

В Москве оставалось уже не больше 50 тысяч человек – шестая часть. Николай Карамзин написал жене 30 августа: «Вижу зрелище разительное: тишину ужаса, предвестницу бури. В городе встречаются только обозы с ранеными и гробы с телами убитых».

Ранним утром этого дня студенты и преподаватели Московского университета выкатывали из города на телегах, на которые всю ночь лихорадочно грузили разное имущество. Вывезли некоторые университетские деньги, коллекции, книги. Грузились в такой спешке, что многое забыли, а часть выпрошенных у Ростопчина подвод отправили назад за ненадобностью, хотя можно было, например, посадить на них людей.

В этот же день Ростопчин прислал на архиерейское подворье 300 подвод, которые затем были распределены московским архиепископом Августином по храмам и монастырям для погрузки церковных святынь и ценностей. (Обоз отправился в Вологду утром 1 сентября). Было и еще одно дело: 30 августа Ростопчин опубликовал афишку «Братцы! Сила наша многочисленна». В ней Ростопчин обращался к москвичам: «Я вас призываю именем Божией Матери на защиту храмов Господних, Москвы, земли Русской. Вооружитесь, кто чем может, и конные, и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите со крестом: возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на Трех Горах; я буду с вами, и вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет! Вечная память, кто мертвый ляжет! Горе на страшном суде, кто отговариваться станет!».

Маракуев по ее поводу записал: «Эта афишка произвела в Ростове величайшее уныние: ее считали уже последней мерой отчаяния, между тем как это была мера безумия». Может и так, но московский народ на следующий день и в самом деле пришел на Три Горы. Ростопчина ждали до позднего вечера. Однако главнокомандующий не приехал. В общем-то его можно понять – приехав, он должен был что-то делать: формировать из толпы войско, делить его на пятерки, десятки, сотни, ставить начальников, определять пункты обороны. Но Ростопчин, как человек военный, понимал – поздно, все кончено.

Это же поняли, видимо, и остальные: 31 августа в Москве оказались закрыты все лавки, и на другой день в городе невозможно было купить хлеба. В этот же день Ростопчин запретил продажу вина и даже отрядил на Винный двор и в питейную контору команду пожарных для уничтожения запасов алкоголя. (Пожарные приняли приказ так близко к сердцу, что успешно в тот же день перепились, и 2 сентября к обер-полицмейстерскому дому на сбор чинов московской полиции и пожарных пришли далеко не все, а из тех, кто все же добрался, некоторые были «бесчувственно пьяны»).

31 августа Ростопчин отправил в Ярославль свою жену и трех дочерей. «Прощание наше было страшно тягостно, мы расставались может быть навсегда» – записал Ростопчин.

6

И Кутузов, и Ростопчин, а следом за ними – колонны летописцев и историков 1812 года, словно загипнотизированные, говорят только о двух вариантах развития событий: оставление Москвы или битва у ее стен.

То, что третий вариант – долговременная оборона Москвы – не рассматривался никем, с одной стороны странно, с другой – показательно. Только эти первые вопросы были поставлены и на военном совете в Филях 1 сентября.

На военном совете в Филях были 11 человек. Так как Вторая армия Багратиона была разгромлена, то от нее не было никого. Был Барклай, как командующий Первой армией, Беннигсен, как начальник Главного штаба, Ермолов, как начальник штаба Первой армии, и корпусные командиры Остерман, Дохтуров, Раевский, Уваров и Коновницын (вообще-то дивизионный начальник, но как раз накануне он был назначен командиром 3-го пехотного корпуса вместо убитого Тучкова 1-го). Был также полковник Толь, исполнявший должность генерал-квартирмейстера. Наконец, сам Кутузов. Одиннадцатым был Паисий Кайсаров, исполнявший при Кутузове должность дежурного генерала – он на совете права голоса не имел.

При этом почему-то не было Милорадовича (он на тот момент был командующим Второй армией), Костенецкого (командующий русской артиллерией), казачьего атамана Платова, Корфа (он при Бородине руководил двумя кавалерийскими корпусами), Багговута, Михаила Бороздина (командир 8-го корпуса), Александра Виртембергского, Дмитрия Голицына (командир кирасирского корпуса), Сиверса. В общем из числа уцелевших высших командиров русской армии Кутузов на военный совет позвал около половины. Голоса десяти приглашенных запросто могли разложиться пополам, но на это никто внимания не обратил: видимо, с самого начала было ясно, что на этом совете у всех голос совещательный, и только у одного – решающий.

Беннигсен, накануне ездивший выбирать позицию для нового боя, предлагал драться на поле между Филями и Воробьевыми горами. Коновницын предлагал идти навстречу французам и биться там, где армии столкнутся. Возможно, Коновницын боялся впрямую одобрить предложение Беннигсена, которого Кутузов показательно не жаловал. К тому же пример Бородина, где Коновницын с остатками выбитой из флешей Второй армии удерживался в чистом поле, показывал, что, если войска пришли в состояние исступления, невыгоды позиции роли не играют. За новую битву высказались также Дохтуров, Уваров и Ермолов.

Было заведомо понятно, что Толь не согласится с Беннигсеном – уже хотя бы потому, что позицию выбирал не он. Однако на стороне Толя был Барклай. Раевский и Остерман хранили молчание. Да и Беннигсен был ли на самом деле за сражение? Денис Давыдов в воспоминаниях описывал эпизод, когда уже при отступлении французов Ермолов в присутствии Беннигсена просил Кутузова атаковать под Красным Наполеона с гвардией. Хотя Ермолов при этом не раз обращался за поддержкой к Беннигсену, тот упорно молчал, а оставшись с Ермоловым тет-а-тет, пояснил: «Любезный Ермолов, если б я тебя не знал с детства, я бы имел полное право думать, что ты не желаешь наступления; мои отношения к фельдмаршалу таковы, что мне достаточно одобрить твой совет, чтобы князь никогда бы ему не последовал». Может, Беннигсен потому и высказывался за битву, что желал отступления?

За три недели до этого русская армия успешно оборонялась в Смоленске. Французы имели тогда и больше сил, и больше боевого энтузиазма, чем после Бородина, оборона была устроена наспех, без всякого плана, и опиралась на старые стены крепости, однако двухдневный бой не привел к разгрому русской армии, а, наоборот очень ее взбодрил. Более того, будь у русских желание, французам, вполне вероятно, пришлось бы перейти к долговременной осаде.

Ростопчин в своих записках так описывает Москву: «город этот был без рвов, без стен, и имел в окружности 42 версты». Да, Москва не была крепостью, но ведь испанская Сарагоса, просто небольшой город, в 1808 году выдержала две осады, первая из которых длилась три месяца и кончилась отступлением французов. К первой обороне испанцы вынуждены были перейти после того, как были разбиты под Алагоном. Французы атаковали сходу, но «едва наши колонны оказались на улицах города, отовсюду – из окон, с колоколен, с крыш, из подвалов грянули смертоносные выстрелы, которые нанесли войскам такие потери, что им пришлось отступить» (Марбо).

Сарагоса была окружена старой стеной трехметровой высоты с четырьмя воротами. Опорными пунктами обороны стали монастыри и каменные дома – но этого и в Москве было достаточно. Летом 1808 года регулярных войск в Сарагосе было всего девять тысяч человек, остальные сорок тысяч были ополченцы. Командиров выбирали, а кто не справлялся – расстреливали. Бились без затей – врага просто заваливали трупами: это была и тактика, и стратегия. Когда 3 августа французы ворвались в город через ворота Сан-Энграсия, испанцы выпустили на улицы обитателей сумасшедшего дома. В романе Стефана Жеромского «Пепел» описан весь тот ад, который встретил наполеоновских солдат: «Места, не прегражденные баррикадами, были изрезаны рвами. За первой батареей виднелась пониже вторая, за ней – третья. Четыре ближайших переулка с левой стороны улицы Сан-Энграсия и три следующие с правой были перегорожены ровной стеной, которая поднималась выше первого этажа. Все двери и окна были заложены камнями. Волосы встали дыбом у охваченной воинственным пылом обезумевшей толпы захватчиков: им предстояло идти в эту узкую щель, уходившую в облака». Даже при том, что летом 1808 года французам удалось захватить часть города, они все же не смогли победить и после продолжавшейся до 14 августа резни на улицах Сарагосы отступили.

При второй осаде, зимой 1808–1809 годов, французам пришлось подвезти осадную артиллерию и пробивать ядрами и бомбами все стены – даже стены библиотек, театров и храмов: «проходы, проделанные в этих развалинах, образовывали такой запутанный лабиринт, что для ориентации офицеры инженерных войск ставили указатели» (Марбо). Даже при этом биться пришлось за каждый дом – штурм, начавшийся 27 января, привел к капитуляции Сарагосы только 19 февраля 1809 года. Ожесточение обеих сторон было таким, что французы «убивали без разбора всех, даже женщин и детей, но и женщины и дети убивали солдат при малейшей возможности».

История Сарагосы была известна в России. В книге «Император Александр Первый» Великого князя Николая Михайловича приводится письмо Николая Лонгинова к русскому послу в Англии Семену Воронцову об оставлении Москвы со словами: «Видно, были важные причины, кои заставили отступить и не привести в действие первоначального плана защищать ее как Сарагосу».

Французы считали такое развитие событий весьма вероятным. В письме Г.Ж.Р. Пейрюса, казначея в администрации Главной квартиры Великой Армии, приведенном в книге Владимира Земцова «Французы в Москве», говорится о том, что у Кутузова было желание защищать город, «и это было вполне возможно, ибо Москва за ее пределами такова, что могла бы быть хорошо защищена». Однако против этого, писал Пейрюс, выступил будто бы Ростопчин и цесаревич Константин.

В 1812 году в Москве было около 300 тысяч жителей. Из них около 50 тысяч человек готовы были составить ополчение. В арсенале Москвы было немало оружия: историки пишут как минимум о 20 тысячах ружей и о шестистах пушках. Оружейные припасы – порох, селитру, свинец, ядра и пули – отчаявшись вывезти, топили в Москва-реке. Погубленного таким образом добра хватило бы на месяцы боев. Город, как показало потом полуторамесячное пребывание французов, был полон продовольствия. Кроме того, на Москва-реке стояли баржи с пшеницей (их при отходе было приказано утопить, и те из оставшихся в городе русских, кто знал о баржах, спасались потом от голода тем, что ныряли за зерном в реку).

Если хотя бы в середине августа Москву начали готовить к обороне, к приходу французов их ждала бы крепость. К Москве от Бородина русские шли неделю. Будь Ростопчин извещен Кутузовым о планах биться в Москве, то с имеющимся у него народом он бы и за это время успел более или менее подготовить город, сделав Кремль цитаделью, устроив несколько радиальных линий обороны в домах. Окраины, которые предстояло бы сдать французам, можно было отсечь от «русской» части города широкой полосой разрушений, а после этого, впустив неприятеля, уже и поджечь.

Единственное, чего не доставало Москве для обороны – определенности в ее судьбе и решимости ее начальников. Идея обороны города должна была исходить от Кутузова: Ростопчин военного опыта имел немного (только в молодости, в 1788 году, он участвовал в штурме Очакова), да и после вступления армии в Московскую губернию он перешел в подчинение Кутузову.

Испанцам в 1808 году, кроме Бога, оглядываться было не на кого: короля Карла IV и наследника Фердинанда Наполеон вывез, а Жозефа испанцы своим монархом не признали. А над Кутузовым, хоть он и звался главнокомандующим всеми вооруженными силами на суше и на воде, был еще царь. В одной из работ, посвященных Аустерлицу («Роль М.И. Голенищева-Кутузова в Аустерлицкой операции», Б.Г. Кипнис), сказано, что эту битву полководец Кутузов проиграл Кутузову-придворному. Две эти сущности беспрестанно боролись в Кутузове и в 1812 году, и солдат все никак не мог победить лакея. В рапортах, посылаемых Кутузовым императору, угадывается главное желание – не огорчить. Отметим, что ведь Кутузов напрямую так и не написал о сдаче Москвы: он «выпал» на несколько дней из переписки, рассчитывая, что дурную весть принесет кто-нибудь другой. (Так перед Аустерлицем он просил царского повара Толстого отговорить царя от сражения). За всеми этими маневрами и раздумьями было ли у Кутузова время всерьез задуматься о судьбе Москвы?

Оборона Сарагосы была организована «снизу», а оборону Москвы надо было организовать «сверху». Но для «верхов» неодолимым препятствием стала необходимость вооружить народ. (Возможно, основой для опасений стали известия о том, что в Белоруссии и на других территориях, оставшихся без управления, крестьяне стали избивать своих помещиков – не начнут ли и здесь?). В книге Любови Мельниковой «Армия и православная церковь Российской империи в эпоху наполеоновских войн» есть рассказ о том, как Ростопчин, решив раздать москвичам оружие из арсенала, уговорил митрополита Платона прежде выступить с речью и призвать народ «к спокойствию и порядку». Митрополит, еле живой немощный старик, приехал, «умолял народ не волноваться, покориться воле Божией, довериться своим начальникам и обещал ему свои молитвы». Это мало походило на призыв к смертному бою с нашествием. Затем вышел Ростопчин и объявил «милость государя»: «В доказательство того, что вас не выдадут безоружных неприятелю, он вам позволяет разбирать арсенал: защита будет в ваших руках». В общем, вместо организации обороны, решено было «каждый за себя». Описание этого эпизода современник завершал так: «Большая часть ружей была без курков, и сабли заржавлены. Кроме того, ни у кого не было пороху, но никто не обратил внимания на эти неудобства».

Показательно, что еще не зная о решении Кутузова, Ростопчин велел запереть московские колокольни: 1 сентября был праздник («старый новый год»), но Ростопчин опасался, что возбужденный и хоть кое-как, но вооруженный, народ воспримет звон колоколов как набат, призывающий к грабежу.

Существовала и другая сторона дела. Кутузов наверняка полагал свою армию разгромленной совершенно. В общем-то некоторые командиры были в этом с ним солидарны – Барклай еще в разгар Бородина считал сражение полностью проигранным. По пути к Москве Кутузов то и дело пытается понять, сколько у него есть войска. 29 августа от имени начальника Главного штаба Ермолов пишет командованию 1-й Западной армии «Не взирая на неоднократно отданные приказания о доставлении сведений о потере в сражении 26-го августа и по сие время от некоторых корпусов оных не имеется». 31 августа Ермолов снова пишет о том же, и только 1 сентября, в день военного совета, 1-я армия посчитала своих живых – в строю было около 45 тысяч человек. Потери 2-й армии были посчитаны и вовсе уже после оставления Москвы – просто в ней в общем-то некого было считать: 8-й пехотный корпус, например, из почти 15 тысяч человек на 6 сентября имел в строю 5824 унтера и рядовых. (Цифры приводятся по книге «Бородино. Документальная хроника», М., РОССПЭН, 2004).

Получается, что на пути к Москве у Кутузова было в лучшем случае 60 тысяч человек – измученных страшной битвой, а еще больше – обескураженных немедленным после нее отступлением. Московское ополчение Кутузов всерьез не принимал: кто? чем вооружены? да еще и сколько их? Да, по всей стране формировались новые полки – но когда еще они придут? В такой обстановке каждый обученный обстрелянный солдат становился золотым.

Ростопчин присылал письма одно другого бодрее, но Кутузов, видимо, не верил им – сам был мастак писать рапорты (в одном из вариантов донесения о Бородинском бое, например, сказано, что неприятель не только отступил, но «на следующий день генерал Платов был послан для его преследования и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино»). К тому же и на других направлениях успехами не пахло: Тормасов 31 июля был атакован корпусами Ренье и Шварценберга при Городечно и с потерями отошел к Луцку; Витгенштейн после двухдневных (5–6 августа) боев за Полоцк отступил за реку Дриссу. Кутузов оценивал ситуацию как отчаянную, и после Бородина даже послал приказы Чичагову и Тормасову идти с армиями к Москве. Но те, получив депешу в середине сентября и понимая, что на дорогу потребуется еще полтора месяца, решили приказами пренебречь и остались на месте – тем более, кто-то ведь должен был удерживать корпуса Ренье и Шварценберга.

К тому же, как все тогда, Кутузов переоценивал противника. Он считал, что у Наполеона есть за душой какой-нибудь фокус (за Наполеона уже давно, как за студента, «работала зачетка»), не предполагая, что тот после Бородина сам был в отчаянии. В июне 1912 года журнал «Русский инвалид» опубликовал текст приказа, написанного Наполеоном вечером после Бородинской битвы: «Французы! Вы разбиты! Вы позволили покрыть себя бесчестьем и позором! Только одною кровью русской вы сможете смыть это пятно! Через два дня я вновь дам сражение, еще более кровопролитное, нежели вчера; пусть погибнут в нем трусы, я хочу командовать только храбрыми! Наполеон. Битва под Москвой. 1812».

Обнародован приказ не был – ночью русские ушли. (Оригинал будто бы был среди бумаг Бертье, захваченных казаками при Березине. Список с него хранился в архиве генерал-адъютанта Драгомирова, вдова которого и предоставила его для публикации). 30 августа французы остановились, и Кутузов решил, что этим неприятель «дает время силам, направленным на правый наш фланг, обойти его». Однако на деле Наполеон хотел выяснить, не обходят ли его русские – словом, неизвестно, кто кого боялся больше. Настроение императора понятно: больше двух месяцев гнаться за русскими, схлестнуться с ними и – снова не получить ничего, кроме груды своих и чужих мертвецов. В этом случае один только вид Москвы, приготовившейся к обороне, мог довести императора как минимум до припадка.

С другой стороны, осада Москвы, которая вряд ли была бы удачна для французов, заставила бы Наполеона начать отступление самое позднее в середине-конце сентября, а не на вторую неделю октября, под самые холода. Возьмись русские оборонять Москву, шансы Великой Армии уцелеть, как ни парадоксально, были бы куда выше. Вряд ли Кутузов обдумал это – видимо, кто-то и в самом деле руководил им.

7

Утром 1 сентября Ростопчин отправился к Кутузову. Цель этой поездки в своей афишке он определяет невнятно, и даже в воспоминаниях, составленных спустя долгое время, не вносит особой определенности: «для меня было важно знать, что хочет делать этот человек».

Возможно, Ростопчин где-то в глубине души хотел увериться, что Кутузов знает волшебное слово. Может, хотел решить: молиться ли на Кутузова или плюнуть наконец ему в лицо?

Именно Ростопчин 5 августа написал Александру Первому письмо со словами «Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра, которым управляет Вольцоген. В главной квартире спят до 10 часов утра; Багратион почтительно держит себя в стороне, с виду повинуется и по-видимому ждет какого-нибудь плохого дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями. Москва желает, Государь, чтобы командовал Кутузов и двинул Ваши войска, иначе, Государь, не будет единства в действиях, тогда как Наполеон сосредоточивает все в своей голове». Государь внял просьбе – и вот что вышло: французы под Москвой! (Опала, в которую попал Ростопчин в 1814 году, отчасти могла быть вызвана соображением императора «Вот кого ты мне насоветовал»)…

Они встретились на Поклонной горе. Кутузов грелся у костра. Увидев Ростопчина, он отвел его в сторону и они говорили около получаса. «Беседа оказалась весьма любопытная в отношении низости, нерешительности и трусливости начальника наших армий», – записал Ростопчин о том, кто еще три недели назад был его протеже. Кутузов сказал графу, что вот на этом месте дано будет французам сражение. Ростопчин начал указывать на слабые места позиции и на то, что противник может ворваться в Москву на плечах русской армии. Кутузов стал просить Ростопчина прислать для армии архиерея с чудотворными иконами, а лично ему – вина, ссылаясь на то, что битва будет еще не завтра. После Кутузова Ростопчин разговаривал с Дохтуровым, с Барклаем, с Беннигсеном, со своим 17-летним сыном, который был контужен в Бородинском бою. «Солдаты глядели угрюмо, офицеры – уныло; бестолковщина была повсюду», – записал Ростопчин. Вернувшись в Москву он вечером, после восьми, получил от Кутузова письмо, в котором содержалось решение военного совета об отступлении.

Армия пошла через Москву в два часа пополуночи. Картина была апокалиптическая: во всех московских храмах отворили двери, и священники в полном облачении со Святыми Дарами благословляли шедшее мимо войско. Для многих все было как во сне: ум отказывался верить в то, что видели глаза. Офицер лейб-гвардии Семеновского полка Александр Чичерин записал в дневнике: «Когда мы шли через город, казалось, что я попал в другой мир. Все вокруг было призрачным. Мне хотелось верить, что всё, что я вижу, – уныние, боязнь, растерянность жителей – только снится мне, что меня окружают только видения».

Так же и гражданские пытались не верить своим глазам: может, это маневр? Может, войска просто готовятся к новой битве?

До последнего момента гражданское население питалось слухами один причудливее другого. Николай Муравьев, будущий покоритель крепости Карс, а в 1812 году – 18-летний прапорщик-квартирмейстер, слышал от одного знакомого, что «английское войско идет на выручку Москвы и что он даже сам видел английскую конницу». Когда сам Муравьев попал в Москву, вместо английской конницы он увидел, что «город наполнялся вооруженными пьяными крестьянами и дворовыми людьми, которые более помышляя о грабеже, чем о защите столицы, стали разбивать кабаки и зажигать дома». Муравьев откликнулся на призыв о защите одного купца, чью лавку грабили солдаты, разогнав их: «Потом я сожалел, что помешал солдатам попользоваться товаром, который достался же французам».

Русская армия шла через Москву в полном хаосе. Кутузов не показывался: поведение солдат не мог предсказать никто. Они ведь надеялись, что Кутузов все исправит. Они выстояли в этот адский день Бородина и, возможно, как люди верующие, ожидали в ответ чуда, Божьей милости – что неприятель убоится и побежит. Ан нет. Чуда не произошло. «Кутузова никто не видит; Кайсаров за него подписывает, а Кудашев всем распоряжается, – писал в письме Федор Ростопчин. – Армия измучена, без духа, вся в грабеже. В глазах генералов жгут и разбивают дома. Вчера два преображенца грабили церковь. Но по 5000 человек в день расстреливать невозможно».

Артиллерист Суханин в «Журнале участника войны 1812 года» писал: «Войска, будучи расстроены и проходя через богатый город, не избежали искушения, тем более что виноторговцы отдавали целые ящики, наваливали их на обозы, лишь бы добро не досталось неприятелю».

Множество солдат перепилось до крайности и валялось на улицах Москвы. Командовавший арьергардом генерал Милорадович, чтобы спасти их, выговорил у французов 10 часов на эвакуацию города. Правда, о пьяных солдатах Милорадович не упоминал: он пригрозил французам, что, если они поспешат войти в Москву, их будут резать на улицах города, как в Испании. Командовавший французским авангардом Мюрат, видимо, и предположить не мог, что благородная ярость россиян уже на совесть залита вином, и согласился подождать. Все это время солдат собирали на улицах и приводили в чувство. (Однако даже потом, по вступлении французов в город, оказалось, что разбудить удалось не всех. Генрих Росс, врач вюртембергских конных егерей, вступивших в Москву 2 сентября, записал: «…наши пронюхали, что у валявшихся по улицам спящих русских во фляжках есть водка. Не смея слезть с коня, кавалеристы ухитрялись перерезать кончиком сабли ремни, которыми фляжки были привязаны к ранцам, и подхватывать самые фляжки крючочками, выточенными на кончиках сабель. Этим хитроумным способом добыта была водка, которая давно уже была редкостью»).

Эту ночь Ростопчин не спал: к нему с разными слезными просьбами приезжал разный народ. В одиннадцать вечера прибыли принц Вюртембергский и герцог Ольденбургский с требованиями образумить Кутузова и дать Наполеону бой. Ростопчин посоветовал им обратиться к Кутузову напрямую, напомнив, что первый доводится царю дядей, а второй – двоюродным братом.

В 10 утра Ростопчин решил уезжать сам. У его дома была толпа народа. Федор Мускатблит писал, что это пришли за объяснениями те, кто накануне ждал Ростопчина на Трех Горах. «Необходим был громоотвод. Он нашелся. О нем вспомнили», – пишет Мускатблит: «он» был Верещагин.

Впрочем, Петр Вяземский, современник эпохи, скептически относится к мысли о том, что Ростопчин пожертвовал Верещагиным из страха за свою жизнь: «догадка, что Ростопчин принес эту жертву для личного спасения своего, не заслуживает ни малейшего доверия. Во-первых, всею жизнью своею, характером своим он отражает эту догадку: никто не имеет права опозорить ею имя его. Во-вторых, бояться ему народа, хотя столпившегося пред домом его, было нечего: как Московский генерал-губернатор, оставляющий Москву, не добровольно, а в силу неотвратимых обстоятельств, он имел все возможные способы отвлечь народ и приказать ему собраться для совещания в совершенно противоположную часть города, а сам благополучно при этом выехать другими улицами из города. (…) Скорее уже можно заключить, что, по какому-то роковому вдохновению, он намеренно замедлил с отъездом, чтобы сопоставить лицом к лицу народ и того, которого признавал он изменником народу Ему могло казаться, что в этом жертвоприношении совершает он суровый, но налагаемый на него долг возмездия. Разумеется, понятие не христианское, а более языческое».

У Толстого, который, надо думать, пользовался рассказами современников 12-го года, написано, что Верещагин был один. Ростопчин же в своих воспоминаниях пишет, что с Верещагиным привели и учителя фехтования француза Мутона. Вина за обоими была одна – симпатии к Франции и побуждение народа к бунту. Ростопчин, указывая на Верещагина, сказал: «Он один из всех русских осрамил имя русского и через него погибает Москва». Ростопчин писал: «я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями». Московский Сенат приговорил Верещагина «только лишь» к лишению доброго имени, плетям и ссылке, но об этом никто не вспомнил либо не напомнил. Было утро 2 сентября, французы стояли у стен Москвы, армия громила кабаки – кто-то должен был быть в этом виноват?! Сабли засвистели, хлынула кровь. По одной из версий Верещагин еще успел сказать: «Грех вам будет, ваше сиятельство». В воспоминаниях Ростопчина специально сказано: «он упал, не произнеся ни одного слова»… – видимо, граф эти слова помнил, они жгли Ростопчина всю его несчастливую жизнь.

Мутон видел страшную смерть Верещагина и молился, ожидая для себя того же. Однако Ростопчин сказал французу: «Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству».

Историки пишут, что Александр I не одобрил историю Верещагина, приводя в подтверждение текст царского письма Ростопчину: «Я бы совершенно был доволен Вашим образом действий при таких трудных обстоятельствах, если бы не дело Верещагина, или, лучше сказать его окончание». Однако, как в музыке, в этом письме надо слышать полутона: даже признав, что «его казнь была бесполезна», царь пеняет графу не за то, что Верещагин был лишен жизни, а за то, как и кем это было произведено: «она (казнь – СТ.) ни в каком случае не должна была совершиться таким способом. Повесить, расстрелять – было бы гораздо лучше». Как и для Ростопчина, для царя жизнь Верещагина не стоила ни гроша, Александр только напоминал, что государство не должно передоверять кому бы то ни было право распоряжаться жизнью и смертью своих подданных – а в случае с Верещагиным Ростопчин передал это право толпе, народу.

По окончании войны Верещагин наверняка был бы прощен: в 1816 году Мешкову царским указом вернули чин и дворянство, а почтдиректор Ключарев был возвращен из Воронежа, произведен в тайные советники и сделан сенатором. Тогда же Александр Первый, приехав в Москву впервые после войны, вызвал к себе отца несчастного Верещагина, долго беседовал с ним наедине, пожаловал ему самый драгоценный из находившихся при нем перстней и приказал выдать 20 тысяч рублей.

8

После убийства Верещагина Ростопчин поехал прочь из Москвы. «Я остановился на одном из бульваров (…) Я был поражен пустотой, господствовавшей повсюду; на протяжении одного лье я увидел только одну женщину с ребенком, стоявшую у окна, да еще толстого старика, сидевшего в халате перед своим домом…», – записал он.

У моста через Яузу Ростопчин встретился со свитой Кутузова, который пожелал ему доброго дня, «что можно было принять за сарказм», и даже добавил: «Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы, не дав сражения», что звучало уже и вовсе как издевательство.

Александр Кошелев, один из тех, кто готовил крестьянскую реформу 1861 года, а в 1812 году – шестилетний мальчик, так запомнил этот день: «Большая дорога была запружена экипажами, подводами, пешими, которые медленно тянулись из белокаменной. Грусть была на всех лицах; разговоров почти не было слышно; мертвое безмолвие сопровождало это грустное передвижение. Молодые и люди зрелого возраста все были в армии или ополчении; одни старики, женщины и дети были видны в экипажах, на телегах и в толпах бредущих».

Мысль о том, что Москва обречена, до тех пор неосознаваемая, поражала человека разом, как пуля. Тысячи москвичей устремились из города кто в чем, кто как. Старшина Английского клуба Нелединский еще утром 2 сентября не предполагал, что Москва будет брошена: ехавши по улице на извозчике, он вдруг увидел уходящие русские войска и, даже не заезжая домой, велел извозчику гнать вон из города – так и спасся.

Примерно так же – позднее позднего – пустилась в путь Наталья Зубова, дочь великого полководца Александра Суворова, 37-летняя мать шестерых детей. Уже в пути обоз остановили французы. Однако это был 1812 год: узнав, что перед ними дочь Суворова, патруль, согласно легенде, отдал ей честь и проводил до русских аванпостов.

Были и «прособиравшиеся» – в числе их семья Александра Герцена, спустя время будто бы своим «Колоколом» разбудившего декабристов. В «Былом и думах» Герцен писал со слов своей няни Веры Артамоновны: «Папенька-то ваш, знаете какой, – все в долгой ящик откладывает; собирался, собирался, да вот и собрался! Все говорили: пора ехать, чего ждать, почитай, в городе никого не оставалось. Нет, все с Павлом Ивановичем переговаривают, как вместе ехать, то тот не готов, то другой. Наконец-таки мы уложились, и коляска была готова; господа сели завтракать, вдруг наш кухмист взошел в столовую такой бледный да и докладывает: «Неприятель в Драгомиловскую заставу вступил!», – так у нас у всех сердце и опустилось, сила, мол, крестная с нами! Все переполошилось; пока мы суетились да ахали, смотрим – а по улице скачут драгуны в таких касках и с лошадиным хвостом сзади. Заставы все заперли, вот ваш папенька и остался у праздника, да и вы с ним; вас кормилица Дарья тогда еще грудью кормила, такие были тщедушные да слабые».

Вместе с семейством Герцена в городе осталось по разным оценкам до 20 тысяч человек. Это были торговцы-евреи, прислуга, имевшая приказ хозяев оберегать добро, разный народ, которому некуда было идти и особо нечего было спасать. Пишут, что в Кремле французы встретили вступивший в Москву и разминувшийся с армией новосформированный полк – он разбежался. Осталось большое число раненых – Ростопчин пишет «полторы тысячи», другие – до двадцати тысяч. Было еще немалое количество отставших русских солдат, офицеры полиции, оставленные для наблюдения за неприятелем, и наверняка какое-то количество людей, главным побуждением которых было увидеть вблизи и во всех подробностях завораживающее зрелище крушения мира.

Сдача Москвы для русских людей была делом непредставимым, запредельным, как реагировать на это, никто не знал. Как всегда, от великого до смешного было рукой подать. Московский полицмейстер, по воспоминаниям Николая Тургенева (дальний родственник Тургенева-писателя), оставляя город, послал царю донесение. Обращаясь к императору, чиновник по протоколу не мог написать «имею честь сообщить», а должен был всякий раз упоминать, какое его по этому поводу постигло счастье. Поэтому рапорт начинался словами: «Имею счастье известить Ваше Величество, что французы заняли Москву…»

Пишут, что император, получив первое сообщение о том, что Москва оставлена французам, заперся в кабинете на всю ночь, а утром вышел седым…

9

Утром 2 сентября Великая Армия увидела Москву. Сержант гвардии Бургонь (впервые его воспоминания были опубликованы в России в 1898 году, я же цитирую его по изданию «Правда-пресс», Москва, 2005 год) увидел русскую столицу с Поклонной горы около двух часов дня: «Был прекрасный летний день; солнце играло на куполах, колокольнях, раззолоченных дворцах.

Многие виденные мною столицы – Париж, Берлин, Варшава, Вена и Мадрид – произвели на меня впечатление заурядное; здесь же другое дело: в этом зрелище для меня, как и для всех других, заключалось что-то магическое…».

В 3.30 пополудни гвардия вступила в Москву. Еще в предместье на гвардейцев кинулись какие-то люди с вилами, ружьями и пиками. Бургоню запомнился старик «в овчинном полушубке, стянутом ремнем, длинные седые волосы развевались у него по плечам, густая белая борода спускалась по пояс», который с вилами бросился на тамбур-мажора, посчитав его из-за позументов и галунов «чем-то вроде генерала». Гвардейцы отобрали у старика его оружие, а его самого сбросили с моста. «Далее нам встретились и другие русские, стрелявшие в нас; но так как они никого не ранили, то и у них просто вырывали ружья, разбивали, а потом спроваживали ударами приклада под зад».

Примерно с таким же сопротивлением столкнулся вступивший в город в два часа дня Висленский легион: «У одного дома раздался громкий крик. Рослый парень в праздничном синем кафтане, порядком подвыпивший – это был второй виденный мною москвич – вышел из запертого дома и хотел пробраться через улицу в другой дом. Не говоря ни слова, он раздвинул солдат, наполнявших улицу. Так как перед вступлением в город строжайше приказано было людям обращаться с обывателями ласково, то они промолчали; но когда разгулявшийся детина слишком невежливо затронул офицера, последний выругал его и погрозил ему шпагою; тогда и солдаты накинулись на москвича. А москвич и ухом не повел; он только сбросил с себя кафтан, обнажил свою грудь и закричал: «Ну, сажай холодное железо в русскую грудь!» Эта выходка озадачила всех; никто не вымолвил ни слова. Мужик как ни в чем ни бывало пошел дальше, отворил ворота в небольшой домик и тщательно запер их засовом, как мы могли расслышать явственно», – записал офицер легиона Брандт.

Куанье, который был послан в Москву с депешей для Мюрата, пишет о более серьезном эпизоде: «нас встретил град пуль из окон арсенала. Мы повернули назад, двери арсенала были открыты настежь, на первом и на втором этажах было полно пьяных солдат и крестьян. Началась бойня; те, кому удалось бежать, скрылись в церкви».

Уже тогда французов удивила пустота на улицах. «Не было видно ни души, даже ни одной женщины, – удивленно пишет Бургонь, – и некому было слушать музыку, игравшую «Победа за нами!». Гвардейцы решили, что москвичи, робея, подсматривают через щелки ставен.

Час гвардейцы шли по Москве до Кремля, однако перед ним повернули влево и вышли к дому, который Бургонь называет «губернаторский» (скорее всего, это был не дом Ростопчина на Лубянке, а построенная Матвеем Казаковым резиденция генерал-губернаторов, нынешнее здание Моссовета на Тверской, 13. Тогда дом был трехэтажным, еще два этажа надстроили в 1944–1946 годах, чтобы здание не потерялось на фоне соседних многоэтажек. В доме же Ростопчина на Лубянке разместился генерал-адъютант Лористон). Несмотря на приказ никуда ни под каким видом не отлучаться, солдаты тотчас же бросились окрест в поисках провианта, и скоро вино, водка, варенье и сахар были у них в изобилии.

«Час спустя после нашего прибытия начался пожар», – отмечает Бургонь. Значит, первый огонь полыхнул в Москве около шести вечера 2 сентября. В семь загорелось за «губернаторским» домом, а отправившийся туда патруль был обстрелян и вступил в настоящий бой с девятью русскими. Вряд ли это заняло много времени, но когда патрульные, в числе которых был и Бургонь, решили вернуться к полку, оказалось, что пройти прежней дорогой невозможно – «пламя справа и слева образовало сплошной свод». Только в два часа ночи патруль Бургоня выбрался к полку, дав по городу круг – за это время к патрулю прибились другие солдаты, а также две русские актрисы с 12-летним мальчиком.

К тому времени, совершив первый рейд по домам москвичей, их кладовым и погребам, гвардия уже не походила на самое себя: «наши солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином, персиянином или турком, а другие щеголяли в дорогих мехах… – писал Бургонь. – Некоторые нарядились в придворные костюмы во французском вкусе, со шпагами при бедре, с блестящими, как алмазы, стальными рукоятями». Этим необычайным маскарадом и грандиозной попойкой закончили французы первый день в Москве.

10

Пока гвардия перестреливалась с русскими, инспектировала винные погреба и переодевалась к «маскараду», великий завоеватель ждал на Поклонной горе депутацию с ключами от города.

В октябре 1806 года ключи от Берлина Наполеону вручил прусский принц Хатцфельд (сам Берлин украсили флагами) – наверное, и в России Наполеон ждал, что вот-вот приедет какой-нибудь принц. «Наполеон думал, что сдача русской столицы совершится таким же порядком, как сдача Вены», – насмешливо пишет Николай Муравьев. И это после трех месяцев шедшей против всяких правил войны! Известие, что Москва пуста, потрясло Наполеона. Федор Корбелецкий, по случайности попавший во французский плен чиновник министерства финансов, находясь в этот момент в свите Наполеона (французы «консультировались» у Корбелецкого в тех случаях, когда не могли объяснить себе происходящее, а отсутствие в Москве жителей было как раз из таких), записал: «он представлял собой человека, беснующегося или мучимого жестокими конвульсиями, что продолжалось битый час: и во все это время окружавшие его генералы стояли перед ним неподвижно, как бездушные истуканы, и ни один не смел шевелиться».

К Наполеону все же привели какую-то депутацию, частью состоявшую из имевшихся в Москве иностранцев – в ней были, например, Фредерик Виллерс, преподававший в Московском университете французский язык, и смотритель университетского музея Ришар. Ростопчин в своей книге «Правда о пожаре Москвы» ядовито описывает: «депутация города Москвы состояла из дюжины простых людей, очень худо одетых. Представлявший в сем торжественном случае и дворянство, и духовенство, и чиновников и купеческое сословие был ни что иное как типографский фактор. Наполеон, видя всю странность такой комедии, обратился к нему спиной».

В книге московской дворянки Елизаветы Яньковой «Рассказы бабушки» говорится о некой москвичке Загряжской, которая встретила Бонапарта при его вступлении в столицу и поднесла ему ключи, которые выдавала за кремлевские. «Жаль, что он не велел примерить: приходились ли они ему по замкам. Я думаю, сплутовала она и подсунула ему связку ключей от своих амбаров и погребов», – писала Янькова. Наполеон в общем-то уже в этот момент мог сказать «от великого до смешного – один шаг», но он, видимо, решил делать вид, что ничего смешного еще нет, одно великое: Загряжской император французов пожаловал село Кузьминки, за роскошь именовавшееся «русский Версаль». По возвращении русских настоящий хозяин Кузьминок князь Голицын выставил Загряжскую из имения с большим трудом.

Потеряв время на ожидание «бояр» и испортив себе настроение их видом, Наполеон решил въехать в русскую столицу утром следующего дня. Он заночевал за городом, в доме трактирщика у Дорогомиловской заставы. Настроения это ему не поправило:

всю ночь императора атаковали русские клопы. «На следующее утро мы обнаружили в постели императора и на его одежде клопов, которые так привычны в России, – писал Констан. – Всю проведенную в том доме ночь император не спал». К тому же в доме стояла нестерпимая вонь, которую не могли победить ни алоэ, ни уксус, сжигавшиеся Констаном – вполне вероятно, трактирщик в стратегических местах оставил массу неозонировавших воздуха предметов.

Поднявшись до света Наполеон двинулся в город, оставив поле битвы за русскими клопами. Констан пишет, что в Кремле император был в шесть утра. Сегюр также указывает, что император отправился в Москву на рассвете. Но вполне вероятно, «отправился» еще не значило «поехал»: Корбелецкий пишет, что Наполеон «въехал в город во вторник, 3 числа, в половине одиннадцатого утра, в Дорогомиловскую заставу».

Город не имел праздничного вида. «Арбат был совершенно пуст. Первые и единственные лица, которые видел на сей большой улице Наполеон, были у окна арбатской аптеки содержатель оной и раненый французский генерал, накануне к ним поставленный постоем. Подъехав поближе, Наполеон посмотрел на них вверх весьма злобно…», – писал Корбелецкий. Наполеону было от чего злиться: еще ни одна столица, даже Мадрид, не встречала его так. Отовсюду несло дымом. Меневаль пишет, что сразу после въезда императора в Кремль, вспыхнул Китай-город – «громадный базар, окруженный галереями с большими магазинами, маленькими лавками и подвальными помещениями. (…) Все попытки потушить огонь оказались бесплодными, и пожар базара в Китай-городе стал сигналом для всеобщего городского пожара. Город превратился в одну громадную печь, из которой к небесам вырывалась масса огня».

В книге М. Горностаева «Генерал-губернатор Москвы Ф.В. Ростопчин: страницы истории 1812 года» говорится: «Московский пожар развивался в следующем порядке. Первыми загорелись москательные и скобяные ряды, здания за Яузским мостом и на Солянке, вокруг Воспитательного дома, магазины, лавки, винный двор, барки с имуществом артиллерийского и комиссариатского департаментов. По свидетельству чиновника Корбелецкого пожары в Замоскворечье начались уже тогда, когда французы еще только вступали в Дорогомиловскую слободу. 3 сентября, когда Наполеон въезжал в Кремль, город уже полыхал повсюду:

Гостиный двор был целиком во власти огненной стихии, разрастался пожар возле Яузского моста, угрожая дворцу заводчика Баташова, служившего резиденцией Мюрата. Французы, действуя вместе с русскими, отстояли дворец, но деревянные здания вокруг погибли полностью. 3 сентября пожар также бушевал на Покровке и в Немецкой слободе. Неожиданно запылали казенные хлебные магазины, располагавшиеся вдоль берега Москва-реки и взорвался артиллерийский склад. Утром казаки на глазах французов подожгли Москворецкий мост. Когда в тот же день французские генералы и офицеры направились в Каретный ряд, чтобы выбрать себе роскошные экипажи, то вскоре вся улица оказалась во власти пламени. В ночь с 3 на 4 сентября были уничтожены и комиссариатские барки, севшие на мель на Москва-реке. В эту же ночь поднялся сильный ветер, и к утру Белокаменная превратилась в бушующее море огня. В дальнейшем пожар стих, однако в отдельных местах возникали его новые очаги, горевшие вплоть до выхода французской армии из Москвы».

В одном из своих писем французский интендант Анри Бейль, ставший потом писателем Стендалем, описывал, как 3 сентября он со своими товарищами и слугами пытался выбраться из пылающего города. Порядок в армии, мягко говоря, хромал: «На наших глазах некий Савуа, конноартиллерист, пьяный, бил плашмя саблею гвардейского офицера и осыпал его бранью. Он был неправ, и дело кончилось извинениями. Один из его товарищей по грабежу отправился в улицу, объятую пламенем, где вероятно и погиб», – пишет Анри Бейль. И дальше: «Мой слуга был совершенно пьян. Он натащил в коляску скатертей, вина, скрипку, которую заграбил для себя (…) Пожар был далеко от нас и окутывал весь воздух на далекое расстояние и большую высоту дымом какого-то медного цвета…».

Стендаль в обозе генерала Дарю, которому подчинялся, пытался выехать из Москвы. Однако по ошибке обозники въехали прямо в середину пожара и только в одиннадцать вечера 3 сентября выбрались из города. Первое, что они увидели, была «громадная пирамида, которую образовали вывезенные из Москвы мебели и фортепьяны» – ведь было же дело французам таскать из огня шкафы и буфеты!

Пожар выгнал из города не только вступившие в нее войска, но и остававшихся в ней жителей, которые устроили неподалеку целые «лагеря беженцев».

Потомки спорят, кто же решил сжечь Москву, а для очевидцев и современников это вопросом не было. «Ростопчин постоянно устраивает новые поджоги; остановится пожар на правой стороне – увидите его на левой в двадцати местах, – писал в письме Стендаль. – Этот Ростопчин или негодяй, или Римлянин».

Тот же Бургонь пишет о многочисленных группах поджигателей, которые встречались ему и его товарищам постоянно. Дворец, на охрану которого гвардейцы были отряжены 7 сентября, был подожжен буквально у них на глазах: «огонь показался сразу в 12–15 местах, – писал Бургонь. – Видно было, как он вылетал из окон чердаков». Уже 4 сентября был отдан приказ расстреливать всех, кто уличен в поджоге. Экзекуции проводились на площади, получившей у французов название «Площадь повешенных», так как расстрелянных потом вздергивали на фонарях – для примера. Правда, пример был обратный: «местные жители падали ниц вокруг этих виселиц, целуя ноги повешенных и осеняя себя крестом» – записал Констан. (Историк Москвы Михаил Пыляев пишет, что вешали на Тверском бульваре напротив принадлежавшего Римскому-Корсакову дома, который под номерами № 24 и 26 существует до сих пор).

Генерал Михайла Воронцов в воспоминаниях пишет о пожаре Москвы: «Я ничего не буду говорить о том, как это могло случиться, скажу только, что когда под Смоленском мы соединились в Первой армией, мы слушали о твердой решимости сжечь Москву, нежели оставить ее, изобилующей всевозможными запасами, неприятелю, и все внимали этому с восторженностью и ликованием».

18 июля, перед отъездом Александра Первого из Москвы, Ростопчин спросил у него, как ему действовать на посту московского главнокомандующего. Император отвечал: «Я даю вам полную власть действовать, как сочтете нужным. Как можно предвидеть в настоящее время, что может случиться? Я полагаюсь на вас».

В письме от 6 августа Ростопчин писал Багратиону, совершенно не стесняясь в выражениях: «Хочет Наполеон Россию проебать и сделать из нее блядь. А я так думаю, она целкой останется». Подсознательно предвидя логическим своим умом неизбежное, Ростопчин не хотел, чтобы Москва оказалась в одном ряду с Веной и Берлином, куда Наполеон входил по первому своему желанию, как завсегдатай в публичный дом. Москва представлялась Ростопчину девственной плевой России, а Наполеон – охотником за этой девственностью. Ростопчин решил, что если уж придется хоронить Россию, то в белом девичьем гробу.

12 августа он писал Багратиону: «Когда бы случилось, чтобы вы отступили к Вязьме, тогда я примусь за отправление всех государственных вещей и дам на волю каждого убираться, а народ здешний, по верности государю и любви к отечеству, решительно умрет у стен московских, а если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: не доставайся злодею – обратит город в пепел. (…) О сем недурно и ему дать знать, чтобы он не считал на миллионы хлеба, ибо найдет он уголь и золу…».

Денис Давыдов в своих воспоминаниях писал: «Граф Ростопчин на Поклонной горе, увидав возвращающегося с рекогносцировки Ермолова, сказал ему: «Алексей Петрович, зачем усиливаетесь вы убеждать князя защищать Москву, из которой уже все вывезено; лишь только вы ее оставите, она, по моему распоряжению, запылает позади вас».

И она запылала… «Мы никак не хотели верить, что пламя пожирало Москву, и полагали, что горит какое-нибудь большое селение, лежащее между нами и нашей столицею, – писал Николай Муравьев. – Свет от сего пожара был такой яркий, что в 12 верстах от города, где мы находились, я ночью читал какой-то газетный лист, который на дороге нашел».

Полыхало так, что даже дождь, шедший, по свидетельству Бургоня, 5 сентября, нисколько не утихомирил огня. Французы, исследовавшие город на предмет провианта и ценностей, оказавшись окружены пламенем, чаще всего искали укрытия и оставались в нем, дожидаясь, пока все вокруг не выгорит дотла.

Москва горела две недели. Наполеон смотрел на это со все увеличивавшимся ужасом. В некоторых книгах приводят цитату, якобы взятую из его дневника: «Как фантастичен Вергилий, у него Троя будто бы сгорела за одну ночь».

В страшном огне сгорели дома, имущество, люди. Москва выгорала кварталами. От Московского университета остался только больничный корпус и ректорский домик. Сухарева башня Кремля выгорела изнутри – огонь уничтожил весь хранившийся в ней архив. Были уничтожены полная редкостей библиотека Бутурлина, Петровский и Арбатский театры. Сильно пострадал дом Пашкова – тот самый, где до войны в пруду плавали лебеди, а по парку бродили павлины. Сгорел Слободской дворец, где в июле московское дворянство и купечество приветствовало царя. Сгорели почти все дома по Никитской, Гостиный ряд и все лавки, Немецкая Слобода, и еще сотни каменных и деревянных домов. Выгорело здание Английского клуба вместе с обстановкой. (Строивший этот дворец 74-летний архитектор Матвей Казаков, выехавший из Москвы незадолго до сдачи в Казань, узнав о гибели его и многих других своих творений, слег и 26 октября умер).

Погибла вся библиотека Карамзина – он взял с собой только рукопись «Истории государства Российского». Карамзин, как и многие, был в странном психическом состоянии: «Не хотелось думать, не хотелось верить, не хотелось трусить в собственных глазах своих…», – писал он своему товарищу Ивану Дмитриеву.

В доме Мусина-Пушкина в пепел обратилась рукопись «Слова о полку Игореве». (Текст не пропал: к счастью, в 1808 году она была напечатана в Москве и продавалась в книжной лавке Кольчугина, по каковому поводу были даже «анонсы в прессе»: «Ироическая Песнь о походе на Половцев Удельного князя Новагорода-Северского, Игоря Святославича, писанная старинным языком в исходе XII столетия, с переложением на употребляемое ныне наречие. М. 1800. – В поэме сей описан неудачный поход князя Игоря Святославича против половцев в 1185-м г., и сочинитель, сравнивая сие несчастное поражение (приведшее всю Россию в уныние) с прежними победами, над половцами одержанными, припоминает некоторые достопамятные происшествия и славные дела многих российских князей, – любители российской словесности найдут в сочинении сем дух русского Оссиана, оригинальность мыслей и разные высокие и коренные выражения, могущие послужить образцом витийства. Почтеннейший издатель сверх прекрасного и возвышенности слога соответствующего преложения, присовокупил еще разные исторические примечания, к объяснению материи служащие», – гласило объявление в «Московских ведомостях», приводимое москвоведом Владимиром Муравьевым в книге «Святая дорога»).

Зато удивительным образом уцелели магазины на Кузнецком мосту, «кроме конфетной лавки Гуа» – москвичи потом приписывали это чудесное спасение тому, что французы взяли магазины под охрану, так как большинство торговцев на Кузнецком мосту были французы и немцы.

Князь Александр Шаховской, известный театрал, в 1812 году ставший одним из командиров Тверского ополчения, узнал о судьбе Москвы 2 сентября в Клину сначала из рассказов беженцев, в которые поначалу никто не хотел верить, и которые были подтверждены страшным и неопровержимым образом уже вечером, когда на горизонте стеной встало зарево, наполнившее сердца ужасом и холодом. Шаховской понимал, что командир должен как-то ободрить свое войско. Он вспомнил о Минине и Пожарском и, выходя из церкви после обедни, громко сказал ополченцам и народу: «Россия не в Москве!» Это была цитата из трагедии Крюковского, но вряд ли кто из услышавших Шаховского это знал. Удивительным образом эти слова совершили мгновенный переворот в умах: люди увидели все по-новому: «надежда на Бога, государя и русскую неподатливость быстро одушевили все дружины и через час, при московском зареве, раздались песни тверских воинов и клинских ямщиков». (После войны Шаховской написал либретто к первому «Ивану Сусанину», премьера которого состоялась в Петербурге в 1815 году. Музыку к этой опере написал венецианец Катерино Кавосо, бежавший от Наполеона еще в 1797 году, а одну из партий исполняла Елизавета Сандунова, жена Силы Сандунова, актера и создателя Сандуновских бань, много потерявшего в московском пожаре. Интересно, что когда в 1836 году Михаил Глинка написал оперу «Жизнь за царя» и принес ее в Петербургскую оперу, где Кавосо был художественный руководитель (тогда его именовали «директор музыки» или капельмейстер), венецианец пришел от конкурента в восторг и много сделал для того, чтобы творение Глинки увидело сцену. Долгое время обе оперы шли в одном театре, причем иногда «Иван Сусанин» Кавосо-Шаховского имел даже больший успех, чем опера Глинки).

Возможно, внутреннее, подсознательное понимание того, что в борьбе с таким противником, как Наполеон, придется дойти до самого края, было тогда у огромного количества людей, в том числе и из простых. Шаховской записал свой разговор со стариком, который на вопрос, что же думает народ о сдаче Москвы, ответил: «Да вот пока ее, матушку, супостаты не взяли, так думалось и то и се, а теперь думать нечего, уж хуже чему быть? Только бы батюшка наш государь милосердый, дай ему Бог много лет царствовать, не смирился со злодеем – тогда ему у нас не сдобровать!».

Если сдача Москвы погрузила армию в уныние и тоску то ее пожар привел армию в чувство. Константин Бенкендорф годы спустя рассказывал поэту Федору Тютчеву: на первом ночлеге его отряд увидел поднявшееся в нескольких местах зарево над Москвой. «Солдаты сами выстроились оборотясь к Москве, прокричали «Ура!», и с этой минуты снова сделались бодры и охотны к службе».

Сдача и пожар Москвы вдруг все расставили на свои места, и наступившая определенность странным образом успокоила людей. Английский уполномоченный при русской армии генерал Томас Вильсон писал императору Александру 13 сентября: «Теперь нет ни одного офицера и солдата, которые не радовались бы тому, что он занял Москву, будучи уверены, что пожертвование этим городом должно произвести избавление вселенной от тиранской власти». В этом же письме Вильсон предсказывал: «Через несколько дней неприятель вынужден будет оставить Москву».

Поручик Александр Чичерин, который еще совсем недавно шел по Москве как во сне, 14 сентября записал в дневнике: «Я только что дочитал интересные «Путешествия Гулливера». Нечего говорить о том, какое удовольствие я испытал», а 18 сентября семеновцы устроили «праздник султана» – слегка театрализованную попойку.

Денис Давыдов даже спустя много лет писал: «Я и тогда полагал полезным истребление Москвы. (…) Слова «Москва взята» заключали в себе какую-то необоримую мысль, что Россия завоевана, и это могло во многих охладить рвение к защите того, что тогда только надлежало начинать защищать. Но слова «Москвы нет» пересекли разом все связи с нею корыстолюбия и заблуждение зреть в ней Россию. Вообще все хулители сего превосходства мероприятия ценят одну гибель капиталов московских жителей, а не поэзию подвига, от которого нравственная сила побежденных вознеслась до героизма победительного народа». Насчет капиталов Давыдов знал о чем говорил: именно его имением было Бородино и окрестности, разоренные великой битвой на много лет вперед.

«Поэзию подвига» в московском пожаре видели недолго. Москвичка Мария Волкова выехавшая в Тамбов, 17 сентября 1812 года писала подруге Варваре Ланской: «Меня тревожит участь прислуги, оставшейся в доме нашем в Москве, дабы сберечь хотя что-нибудь из вещей, которых там тысяч на тридцать. Никто из нас не заботится о денежных потерях, как бы велики они ни были». Ее же письмо от 15 октября: «Что ни говори, а быть русским или испанцем есть великое счастье: хотя бы мне пришлось остаться в одной рубашке, я бы ничем иным быть не желала вопреки всему». От 11 ноября: «Я не сержусь на Ростопчина, хотя знаю, что многие недовольны им. По-моему, Россия должна быть благодарна ему. Мы лишились мебели, вещей, зато сохранили некоторого рода внутреннее спокойствие. (…) Я чувствую к нему величайшую благодарность и вижу Божие милосердие в том, что во главе Москвы в тяжелые минуты находился Ростопчин».

Однако уже 18 ноября ее настроение сменилось: «Я отказываюсь от многого, сказанного мной о Ростопчине: говорят, он вовсе не так безукоризнен, как я полагала». А в письме от 17 декабря Волкова уже вне себя: «Я решительно отказываюсь от моих похвал Ростопчину вследствие последней его выходки, о которой мне сообщили. Ты, верно, слышала, что мадам Обер-Шальме, бросив свой магазин, в котором находилось на 600.000 товара, последовала за французской армией. Государь приказал продать товар в пользу бедных. Именитый же граф нашел более удобным поделиться им с полицией. Младшему из чиновников досталось на 5.000 рублей вещей; сообрази, сколько пришлось на долю графа и Ивашкина. Это скверно до невероятности». И, наконец, в письме от 31 декабря: «Я теперь ненавижу Ростопчина, и имею на то причины».

После войны многочисленные московские погорельцы (из 30 тысяч домов в Москве осталось около четырех тысяч), пересмотрев свои взгляды на 180 градусов, изводили Ростопчина требованием возмещения убытков, чем изрядно отравляли ему жизнь. Путешествуя в 1815 году по Европе, он записал в дневнике: «Соловья я никогда не любил. Мне кажется, что я слышу московскую барыню, которая стонет, плачет и просит, чтобы возвратили ей ее вещи, пропавшие во время разгрома Москвы в 1812 году…».

Возможно, Ростопчин почти сразу, придя в себя в ставке Кутузова, уже и сам не рад был своей решимости. Тем более один за другим стали приезжать разные московские погорельцы, рассказывая такое, от чего волосы становились дыбом. Москва горела день за днем, и пожар все не кончался. Надо понимать и психологическое состояние Ростопчина: после чрезвычайного возбуждения неминуемо наступила реакция, страшный нервный спад. Граф, видимо, и сам струхнул от величия своего подвига – не слишком ли много он на себя взял?! Часто пишут, что он своими руками поджег собственное имение Вороново. Однако мало кто уточняет, когда же это произошло. По текстам получается – едва ли не сразу после выезда Ростопчина из Москвы, а, судя по письмам английского генерала Роберта Вильсона, граф сжег Вороново только 19 сентября, спустя почти три недели после оставления Москвы, когда в общем-то мог этого уже не делать. Предлог был изобретен простой: французы сделали какое-то движение, и при некоторой натяжке можно было считать, что они вот-вот займут имение. Ростопчин велел поджигать, и даже после известия о том, что неприятель отступил, «не показал ни малейшего сожаления».

Видимо, этим Ростопчин хотел стать своим среди погорельцев, разделить с ними их судьбу (в воспоминаниях он писал по поводу дома на Лубянке, что запросто мог увезти всю обстановку на 20 телегах, однако «хотел понести те же потери, какие были понесены другими»). Интересно, что в Вороново главнокомандующий Москвы взял с собой Вильсона и графа Тирконела, адъютанта герцога Йоркского, также состоявшего при русском штабе – Ростопчину нужен был не просто очевидец, но европеец: Ростопчин, видимо, понимал, что на Европу такой поступок произведет впечатление, каковое потом может помочь. Вильсон описал случившееся в нескольких письмах, явно приходя в трепет от размера ущерба, который Вильсон оценил в сумасшедшую по тем временам сумму в 100 тысяч фунтов стерлингов. «Разрушение Воронова должно пребыть вечным памятником Российского патриотизма», – считал Вильсон, и вслед за ним так решила и Европа.

(История и историки изрядно припудрили образ Ростопчина и без Вильсона. Например, текст записки, которую Ростопчин оставил французам на воротах Вороново, начиная с Михайловского-Данилевского, все излагают так: «Восемь лет украшал я мое село и жил в нем счастливо. При вашем приближении крестьяне, в числе 1720, оставляют свои жилища, а я зажигаю мой дом, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! В Москве я оставил вам два мои дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь же вы найдете один пепел».

Однако служивший в Висленском легионе Генрих Брандт, видевший записку своими глазами, в воспоминаниях приводит другой текст – менее «античный», но от этого, может быть, даже более величественный: «Я поджег мой дом, стоивший мне миллиона, для того, чтобы в нем не жила ни одна французская собака» («J'ai mis le feu a mon chateau, qui me coute un million, afin g'uaucun chien francais у loge»). Брандт добавляет: «Сотни человек читали эту надпись и могут засвидетельствовать, что все позднейшие парафразы ее неверны. Она находилась потом в руках адъютанта Мадалинского, очень дорожившего этим лоскутком, и я видел у него бумагу еще в Германии»).

Однако в октябре 1812 года иски от москвичей еще не поступали, и Ростопчин то и дело чувствовал себя героем. Въехав в Москву через несколько дней после выхода из нее французов, он встретился с князем Шаховским из отряда Бенкендорфа и «с самодовольством говорил о том истинно славном деле, от которого через несколько лет отрекался в Париже».

В 1823 году Ростопчин выпустил книгу «Правда о московском пожаре», начинавшуюся с заявления «я отказываюсь от прекраснейшей роли эпохи и сам разрушаю здание моей знаменитости». Ростопчин объявил, что организация пожара приписана ему Наполеоном, который таким образом хотел «найти верный способ отклонить от себя весь срам сего дела в глазах России и Европы». Ростопчин призывал своих обвинителей рассуждать логически: зачем бы ему жечь Москву, если он не имел гарантий, что она сгорит полностью: «если бы не случилось жестокого ветра, огонь сам бы по себе остановился по причине садов, пустых мест и бульваров» – а над ветром Ростопчин, понятно, власти не имел. К тому же, указывал Ростопчин, даже в сгоревшей на три четверти столице достаточно осталось зданий для размещения наполеоновских войск. «Единственным злом могло бы быть истребление припасов», – однако, пишет Ростопчин, в Москве к тому времени из-за нарушения системы подвозов и постоянной отправки хлеба в армию в виде сухарей, припасы были и так невелики. В этом он прав: в воспоминаниях наполеоновских солдат и офицеров много говорится об изобилии изысканных вин и разных лакомств и о полном отсутствии простого хлеба. Пожарные трубы были вывезены не по какому-то злому умыслу, а в ходе общей эвакуации казенного добра: «Я велел выпроводить из города две тысячи сто человек пожарной команды и девяносто шесть труб (их было по три в каждой части) накануне входа неприятеля в Москву. Был также корпус офицеров, определенных на службу при пожарных трубах, и я не рассудил за благо оставить его для услуг Наполеона, вывезши уже из города все гражданские и военные чины».

По поводу 19-го бюллетеня Великой Армии, где говорилось, что Ростопчин для уничтожения Москвы «вооружил три тысячи злодеев, которых выпустил из тюрем», сам Ростопчин писал, что колодников, свезенных летом 1812 года из уже захваченных французами губерний (Витебской, Могилевской, Минской и Смоленской), даже вместе с московскими было только 810 человек, да и те «отосланы в Нижний Новогород двумя днями прежде входа неприятеля в Москву». Мысль о том, что эти люди были употреблены для поджога, Ростопчин просто осмеял прежде всего потому, что у колодников, по его мнению, не было никакого резона, получив свободу, выполнять какие-либо его приказы, тем более, рискуя при этом жизнью.

В одном из бюллетеней французы писали о расстреле поджигателей, будто бы признавшихся, что действовали они по приказу градоначальника. Ростопчин нашел в Москве троих человек из тех, кто был задержан французами, но остался жив: «один был служитель князя Сибирского, оставленный при доме, другой старый подметальщик в Кремле, третий – магазинный сторож». По словам этих людей выходило, что французы не утруждали себя следствием и определением степени вины: «тридцать русских поставили в одну линию, из них отсчитали тринадцать справа, поставили к монастырской стене и расстреляли. Тела их были повешены на фонарные столбы с французской и русской подписями, что это были зажигатели». Остальных французы просто отпустили и больше не беспокоили.

Ростопчин заключал: организацию пожара «не могу я приписать ни русским, ни неприятелю исключительно». При этом, правда, указывал: «Главная черта русского характера есть готовность скорее уничтожить, чем уступить, оканчивая ссору словами: не доставайся же никому. В частых разговорах с купцами, мастеровыми, людьми из простого народа я слыхал следующее выражение, когда они с горечью изъявляли свой страх, чтобы Москва не досталась в руки неприятелю: лучше ее сжечь». Уже по выходе из Москвы, пишет Ростопчин, в главной квартире Кутузова встречались люди, с торжеством заявлявшие о том, что подожгли свой дом или торговое место. К тому же, напоминает публике граф: «разграбление этого города было обещано армии», а грабить разрешалось только сожженные дома, что, по мнению Ростопчина, вынуждало французов возобновлять пожары.

Книга эта никого не убедила ни в России, ни за границей, где граф прожил большую часть оставшейся жизни и где его в театрах встречали овацией, как античного героя. Россия в нем героя не видела: когда в 1912 году перед юбилеем Отечественной войны нашли его могилу, оказалось, что она «находится в полном запустении, надмогильный памятник еле держится, надпись выветрилась».

11

Организованного сопротивления русских внутри Москвы не было, а вот стихийных ночных убийств мародеров русские мужики совершили немало. «В осенние, глубокие и темные ночи жители московские убивали французов великое множество, кидая их в колодези, подвалы, погреба, пруды и другие места», – писал Федор Корбелецкий, «очевидец поневоле».

Ночами французы отсиживались за толстыми церковными стенами, «не смея показаться на улицу». Корбелецкий пишет, что эта «скрытная война» обошлась Наполеону в 20 тысяч человек.

Пишут, что в Москву с целью покушения на Наполеона ходил Фигнер. О намерении вернуться в Москву для убийства Наполеона Фигнер начал говорить еще до того, как русские оставили свою столицу: еще в Филях, узнав о решении Кутузова, Фигнер заявил: «ежели бы мне дали волю и дозволение выбрать человек 50 охотников, я пробрался бы внутрь французского лагеря, до места пребывания Наполеона, и непременно бы убил его, и хотя уверен, что и сам бы жив не остался, но охотно бы пожертвовал жизнью». Затем он говорил это едва ли не каждому, кого встречал, причем, в самых трагических выражениях. «Я не переживу Москвы. Я возвращусь в нее и убью Наполеона. Скажи это Ермолову и что судьбу моего семейства ему», – записал в воспоминаниях Петр Граббе слова Фигнера, слышанные им 2 сентября. На следующий день о том же Фигнер сказал своему сослуживцу Илье Радожицкому: «Еду в Москву. Если через неделю не вернусь, не считай в живых».

Отметим, что даже некоторые современники Фигнера полагали, что историю эту он придумал сам исключительно в целях рекламы. По тем временам затея Фигнера считалась подвигом сомнительным. Еще в Филях офицеры назвали ее варварством. В воспоминаниях есть записанная через третьи руки беседа Ермолова с Кутузовым, который, узнав от Ермолова о планах Фигнера, вспомнил, как в Древнем Риме Фабриций, получив от своего врача предложение отравить Пирра, отослал этого доктора к Пирру как изменника. Кутузов будто бы сказал Ермолову: «Если бы я или ты стали лично драться с Наполеоном явно… Но ведь тут выходит тоже как бы разрешить из-за угла пустить камнем в Наполеона…». В воспоминаниях самого Ермолова этой сцены нет, однако она повторена в романе Григория Данилевского «Сожженная Москва», где Кутузов первым делом спрашивает Ермолова: «А как полагаешь, он не насчет перпетуум-мобиле, не из желтого дома? Приметил ты, в порядке ли его мозги?». (Роман вышел в 1886 году, когда никто из современников уже не мог пенять Данилевскому на легкость обращения с историческим материалом).

Некоторые современники считали, что Фигнер идет на это не столько потому, что Наполеон враг, сколько потому, что он – Наполеон: убить его означало совершить именно тот «исторический» поступок, которыми бредила тогдашняя молодежь (Фигнеру в 1812 году было 25 лет, и он был одним из бесчисленного количества молодых дворян, мечтавших, как Болконский у Толстого, каждый о своем Тулоне). К тому же Фигнер был психопат, об этом говорит не только и не столько то, что он, став партизанским начальником, расстреливал пленных, сколько сам способ их убийства: выстроив несчастных в ряд, он начинал убивать их по очереди – пленные, потрясенные этим зрелищем, молили убить их вне очереди, но Фигнер просьб не выполнял.

Интересно, что сам Наполеон покушений в общем-то не опасался, у него и охраны в нынешнем ее смысле не было – он был убежден, что его не за что убивать. 13 октября 1809 года в Вене был схвачен студент Фридрих Штапс, собиравшийся убить Наполеона огромным кухонным ножом. Наполеон приказал выяснить, не сумасшедший ли этот молодой человек. Он обещал Штапсу прощение, если тот раскается в своей попытке, однако Штапс отказался, заявив, что все равно должен будет убить императора, так как этим «окажет великую услугу своей стране и Европе» (Меневаль). Рапп, доложивший эти слова Наполеону, пишет: «Император остолбенел». Еще долго после того, как Штапс был расстрелян, Наполеон помнил о нем: «Этот несчастный не идет у меня из головы. Как подумаю о нем, мысли мои теряются. Это выше моего разумения». Неизвестно, помнил ли Наполеон о Штапсе в Москве, но прогулок по городу он не совершал (да и вряд ли поездка по сожженным улицам Москвы была бы большим удовольствием).

В «Рассказах из истории 1812 года» Алексея Оленина, опубликованных в 1868 году в журнале «Русский архив», говорится о некоем чиновнике Московского почтамта, который остался в Москве с той же, что и Фигнер, задумкой. Чиновник был из суворовских гренадеров, участвовал в переходе через Альпы. Узнав, что Наполеон должен посетить почтамт, где расположилось после пожара какое-то присутственное место новых властей, чиновник, которому было уже за пятьдесят, устроил на чердаке почтамта засаду, в которой без провианта три дня ждал заветной минуты. Ко всему у террориста не было ни пистолета, ни ружья – своим оружием он выбрал большое полено, которое рассчитывал бросить Наполеону прямо на голову. Наконец Наполеон прибыл. Когда он восходил на крыльцо, террорист бросил «смертоносный заряд свой», но полено ни в кого не попало.

«Впоследствии часто трунили над г. Н., уверяя его, что Наполеон не приезжал на двор Почтамта, но он с досадой утверждал, что Бонапарт приезжал; что он угадал его; что полено бросил верно и если пролетело оно, не размозжив головы, то разве чудом. Теперь поступок г. Н-ва обратили мы в анекдот, а что стало бы с войною и миром, если бы умысел его удался…», – писал Оленин.

12

В Москве Великая Армия перестала быть армией. Поход и без того с самого начала воспринимался многими (слишком многими) как способ обогатиться, как татарский набег, так что теперь каждый стремился взять свое.

Один из «московских французов» такой запомнил первую неделю пребывания французов в городе: «На улицах московских можно было встретить только военных, которые слонялись по тротуарам, разбивая окна, двери, погреба и магазины; все жители прятались по самым сокровенным местам и позволяли себя грабить первому нападавшему на них. Но что в этом грабеже было ужасно, это систематический порядок, который наблюдали при дозволении грабить, давая его последовательно всем полкам армии. Первый день принадлежал старой императорской гвардии, следующий день – молодой гвардии, за нею следовал корпус генерала Даву и т. д. Все войска, стоявшие лагерем около города, по очереди приходили обыскивать нас, и можете судить, как трудно было удовлетворить явившихся последними. Этот порядок продолжался восемь дней, почти без перерыва; нельзя себе объяснить жадности этих негодяев иначе, как зная их собственное бедственное положение. Без панталон, без башмаков, в лохмотьях – вот каковы были солдаты армии, не принадлежавшие к императорской гвардии. Когда они возвращались в свой лагерь, переодетые в самые разнообразные одежды, их можно было узнать разве только по оружию. Что было еще ужаснее, так это то, что офицеры, подобно солдатам, ходили из дома в дом и грабили; другие, менее бесстыдные, довольствовались грабежами в собственных квартирах. Даже генералы под предлогом розысков по обязанностям службы заставляли уносить всюду, где находили, вещи, которые для них годились, или переменяли квартиры, чтобы грабить в своих новых жилищах».

Мало кто при этом был трезв: вино из вскрытых дворянских погребов лилось рекой. Как-то раз генерал Матье Дюма, решив пресечь мародерство, бросился с саблей на толпу, грабившую винный подвал, и первый, кто ему попался, был его собственный повар!

Субординация ослабела, жизнь не стоила ни гроша. Французы проведали, что в одном из кварталов есть женщины (модистки). Время от времени солдаты отрядами отправлялись за сладкой добычей, но так как «защищать хорошеньких модисток сбегалось много офицеров, квартировавших на Кузнецком мосту», приключение перерастало в настоящий бой с убитыми и ранеными.

Французы из частей, расквартированных за Москвой, использовали любую возможность улизнуть в город: «кого посылали за дровами, за водой или за соломой, тот не возвращался, беспорядок даже в нашей превосходно дисциплинированной части дошел до того, что некоторые солдаты бегали из патрулей», – пишет Генрих Брандт. Вечером в пригородных лагерях начинались кутежи: «у всех костров солдаты жарили, варили, пьянствовали, когда приближалась ватага новых грабителей, их приветствовали громкими криками…».

В грабежах принимали участие и русские – дезертиры, крестьяне, дворовая прислуга. Иногда, найдя во французах достойных собутыльников, слуги, оставшиеся охранять барское добро, показывали своим новым друзьям тайники. По дворам ходили экспедиции со щупами в руках, отыскивая закопанное в земле добро. Однако французы не во всякой добыче видели ценность: например, когда отыскались погреба с русской медной монетой (в Москве ее осталось на 300 тысяч рублей), французы пренебрегли ею, зато русские крестьяне, по свидетельству де ла Флиза, «вывозили ее возами, что продолжалось безостановочно несколько дней». Неудивительно, что подмосковные деревни после войны как-то враз разбогатели…

Главными объектами грабежей были церкви, наполненные золотом и серебром. При каждом московском храме оставались несколько священнослужителей разных рангов. Отношение к ним было разным. В одних местах наполеоновские солдаты избивали их, чтобы вызнать, где лежит церковное добро: в книге Любови Мельниковой «Армия и православная церковь Российской империи в период наполеоновских войн» приводятся фамилии забитых до смерти священнослужителей: священники Иван Петров (Николаевская церковь в Кошелях), Иван Гаврилов (Архангельский собор), Алексей Иванов и дьякон Михаил Федоров (Николаевская церковь на Студенце). Уже после возвращения русских умерли от побоев и пыток священник Николотолмачевской церкви Иоанн Андреев и священник Николаевской в Гнездниках церкви Петр Катышев. Там, где неприятели были менее свирепы, священникам и дьяконам удалось отстоять свои храмы и даже организовать службы – священник церкви Живоначальной Троицы Георгий Легонин, например, вытребовав у французов для своей церкви караул, отправлял потом требы не только в ней, но и еще в шести приходах, священники которых выехали из города.

Были и другие заступники: когда корпус Евгения Богарне, пройдя через Москву, занял неподалеку от Звенигорода Саввино-Сторожевский монастырь, основанный в 1398 году учеником Сергия Радонежского монахом Саввой, ночью к вице-королю явился седой старик и сказал: «Не вели войску грабить монастырь. Если исполнишь мою просьбу, Бог тебя помилует и ты вернешься в свое Отечество целым и невредимым». Утром Евгений узнал старика на одной из икон – это оказался сам преподобный Савва. Вице-король приказал опечатать храм, а вскоре и вовсе ушел с корпусом из монастыря. (Историю эту рассказал в 1839 году женившийся на дочери Николая Первого Марии Максимилиан Лейхтенбергский, младший сын Евгения Богарне. Надо впрочем отметить, что из маршалов Наполеона в России никто не был ранен или убит, да и вся остальная судьба Богарне не была счастливее, чем, например, судьба Сульта, который и прожил дольше, и достиг больше).

Грабежа избегли считанные здания: в их числе был Воспитательный дом, к которому Наполеон (явно для того, чтобы показать цивилизованность французов) приставил по просьбе его директора Ивана Тутолмина караул, и почтамт, остававшиеся в Москве чиновники которого собрали свои средства и откупились от французов. В 1816 году вернувшийся из Заграничного похода Александр Первый «в награду такового их усердия», выразившегося в заботе о казенном имуществе более чем о собственной жизни, повелел выдать чиновникам по три тысячи рублей.

Военно-политическую ситуацию, сложившуюся на тот момент, можно охарактеризовать словами, сказанными через сто с лишним лет: «Ни мира, ни войны». Только в этом случае первая часть тезиса отражала настроения русских, вторая – настроения французов. Граф Сегюр писал: «наши кавалеристы думали, что война окончена, Москва казалась им пределом». «Мы собирались надолго остаться в городе, – пишет Бургонь. – У нас было запасено на зиму (на зиму! – прим. С.Т.) семь больших ящиков шипучего шампанского, много испанского вина и портвейна, кроме того пятьсот бутылок рома и сотня больших голов сахара – и все это на шестерых унтер-офицеров, двух женщин и одного повара!». В конце сентября, пишет Бургонь, «император приказал принимать меры к устройству нашей жизни в Москве, как будто мы собирались зимовать там. (…) Удалось даже возобновить театр, и меня уверяли, что там давались представления французскими и итальянскими актерами. (…) знаю, что актерам было выплачено жалованье за шесть месяцев нарочно, чтобы убедить русских, что мы расположились провести зиму в Москве».

Театром заведовал маркиз Луи Франсуа Жозеф де Боссе, префект императорского дворца, привезший к Наполеону на Бородинское поле портрет Римского короля, да так и оставшийся при армии. Актеры, которых удалось собрать в Москве, принадлежали к имевшейся в Москве с 1807 года французской труппе. Боссе пишет, что их «сначала грабили убегавшие русские, потом наши солдаты, которые мало заботились о том, чтобы справиться об их национальности». В результате они так были измучены выпавшими на их долю испытаниями, что это, видимо, был единственный за всю историю театр без интриг: «страшно легко было распределять роли; я думаю, нельзя было найти более сплоченную, более послушную труппу, которою так нетрудно было руководить», – пишет де Боссе. Также это был единственный театр без бутафории и реквизита, все настоящее: посуда в спектаклях была из серебра и золота, костюмы – из царских кладовых Кремля. Вместо люстры повесили чистого серебра паникадило на 180 свечей. Театр устроили в доме генерала и театрала Позднякова на Большой Никитской улице (сейчас – Большая Никитская, 26). Первый спектакль труппа дала 25 сентября, всего состоялось 11 представлений. Из репертуара нынешнему человеку знаком, наверное, только лишь «Фигаро».

Французы играли в жизнь, находясь посреди царства смерти. Современник пишет: «В театр приходили среди ночной темноты по дымящимся развалинам». Во время представлений театр был окружен караулами, повсюду стояли емкости с водой на случай пожара. Деньгами сорили так, что даже солдаты при покупке билетов не требовали сдачи. В партере сидели солдаты, в ложах – офицеры и генералы. (В моменты восторга вместо «браво!» эта публика по привычке кричала «Да здравствует император!»). За музыку отвечал оркестр гвардии. Интересно, что Наполеон в этот театр не ходил: для него все тот же де Боссе организовал «домашние представления» с участием итальянского певца Тарквинио (он учил пению жительниц Москвы) и аккомпаниатора Мартиньи. Правда, игравшая в московской труппе водевильная актриса Фюзи в своих воспоминаниях утверждает, что Наполеон на их спектаклях бывал и особо отметил ее исполнение рыцарского романса немецкого композитора Фишера.

(При отступлении французов актеры пошли вместе с Великой Армией. Историк русского театра Пыляев писал, что первый любовник Пероне в Смоленске остался без лошади, обморозился, был выброшен из лазаретной фуры и умер от голода. Первая любовница госпожа Андре была ранена при налете партизан и умерла. Де Боссе отморозил ноги и с трудом добрался до Франции (он ехал верхом на пушке, понимая, что артиллерию будут бросать в крайнем случае). И только мадмуазель Фюзи добралась на родину благополучно да еще и «ознаменовав свой поход делом человеколюбия»: в Вильно она подобрала потерявшую родителей девочку, «делилась с приемышем последнею крохою и воспитала девочку, которую французы прозвали «виленской сироткой». По этой истории Эжен Скриб (автор известной драмы «Стакан воды», по которой в СССР был поставлен фильм с Аллой Демидовой в главной роли) потом написал оперу «Ольга, русская сирота», которую играли в России, в Александрийском театре).

Внешняя сторона быта кое-как налаживалась. Федор Мускатблит пишет: «нашелся спекулянт, который открыл для французов на Знаменке ресторацию с фокусниками, певицами, танцовщицами, бильярдом и рулеткой. Прислуга ресторатора бегала за провизией по всей Москве с длинными палками, которыми она подбивала разную домашнюю птицу, излавливала ее и затем с торжеством укладывала в мешки или корзины. Другие ловили в Пресненских прудах пескарей. Запасы скоро истощились, и ресторан закрылся…».

Брандт, приехавший в Москву с донесением 10 сентября, пишет о «шалаше-харчевне», устроенном в Кремле прямо возле площади, на которой Наполеон устраивал смотры гвардии. Хозяином заведения был француз. «Мне подали бифштекс с картофелем, бутылку очень хорошего красного вина и чашку отличного черного кофе и за все взяли восемь франков – завтрак, правду сказать, не совсем дешевый», – сетует Брандт.

С упорядочением жизни стало больше благолепия и в женском вопросе: вместо того, чтобы ловить первую попавшуюся женщину, солдаты и офицеры передавали друг другу адреса доступных дам. «Многие честные женщины, умирающие с голоду, принуждены были тоже служить развлечением для всех, – пишет Маренгоне. – Во всех уцелевших домах можно было встретить этих падших женщин; они располагались там как хозяйки, забирали себе все дамские украшения и заставляли приносить себе богатые одежды, награбленные солдатами, и слитки серебра за свои ласки, подчас очень грустные».

Остатки города представляли собой удивительный пейзаж: на месте выгоревших кварталов были разбиты военные лагеря. «Везде были разведены большие костры из мебели красного дерева, оконных рам и золоченых дверей, – писал Сегюр. – Вокруг этих костров, на тонкой подстилке из мокрой и грязной соломы, под защитой нескольких досок, солдаты и офицеры, выпачканные в грязи и почерневшие от дыма, сидели или лежали в креслах и на диванах, крытых шелком. У ног их валялись груды кашмировых тканей, драгоценных сибирских мехов, вытканных золотом персидских материй, а перед ними были серебряные блюда, на которых они должны были есть лепешки из черного теста, спеченные под пеплом, и наполовину изжаренное и еще кровавое лошадиное мясо».

Один из французов пишет: «сахару было так много, что солдаты клали его даже в суп, и главный штаб лакомился донским вином, выморозками и цымлянским, которое приняли сперва за шампанское». При этом в Москве оказалось очень мало муки, а говядины не было вовсе. Армия ходила в парче, но с пустым желудком.

Что же говорить о гражданском населении – тех несчастных, которые скрывались по подвалам и среди обгорелых руин? «Иные из нескольких бревен и листов железа устраивали себе хижины, скорее похожие на логова животных, чем на человеческие жилища», – пишет француз Делаво. В городе оказалось множество беспризорников, сирот разных национальностей. Их сдавали в Воспитательный дом. Так как многие не могли от потрясения назвать своих имен, то детям, доставленным от Наполеона, давали фамилию Наполеоновы, от французского коменданта графа де Миллие – Милиевы, а от французского генерал-губернатора герцога Тревизского – Тревизские (вполне вероятно, что нынешние Наполеоновы и Милиевы – потомки московских сирот).

Гвардия несла в Москве караульную службу и вместе с правом пребывания в городе за ней закрепилось преимущественное право грабежа. Пресытившись им, гвардейцы развернули торговлю награбленным. «Всюду солдаты сидели на тюках различных товаров, среди груд сахара и кофе и самых изысканных вин и ликеров, которые они желали бы променять на кусок хлеба», – горько усмехался Сегюр.

Пытаясь наладить подвоз продовольствия из деревень, французы распространили листовку, призывавшую крестьян и земледельцев привозить в город свои припасы, для скупки которых были назначены «базы» на улице Моховой и в Охотном ряду. Продавец при этом был волен, если цена его не устроила, увезти товар назад. Среда и воскресенье были определены «большими торговыми днями», и для защиты обозов накануне, по вторникам и субботам, войска должны были занимать посты на дороге. Патриотизм патриотизмом, но обозы и правда потянулись в Москву. Однако торговля быстро сошла на нет: с одной стороны, французы норовили не купить, а отобрать, а с другой – партизаны нападали на обозы и сурово карали соглашателей. Нескольких купцов будто бы даже закопали в землю живьем.

13

Разные историки пишут, будто Кутузов был уверен, что Москва поглотит армию Наполеона как губка. Это понимал не он один. По логике так и выходило: вдалеке от баз, с невероятно растянутой линией коммуникаций, на которых хозяйничали партизаны, в преддверии зимы – куда ни кинь, всюду клин.

Однако Кутузов и другие говорили себе, что ведь и Наполеон не может всего этого не понимать, наверняка понимает, а раз так, значит, уже придумал что-нибудь! Но что??? Это была загадка, которая не давала покоя всем противникам Наполеона.

27 августа, когда в Москве узнали об окончании битвы под Бородиным, между Ростопчиным и Карамзиным, который по знакомству жил в те дни в губернаторском доме, состоялся разговор, оставшийся в воспоминаниях Александра Булгакова, ростопчинского чиновника по особым поручениям. Карамзин предсказывал гибель Наполеона: «обязан будучи всеми успехами своими дерзостям, Наполеон от дерзости и погибнет!». Ростопчин, как пишет Булгаков, услышав имя Наполеона, дернулся, покраснел и сказал с досадой: «Вот увидите, что он вывернется!».

Наполеон внушал уже суеверный ужас. Граф Эммануил Ришелье, состоявший в русской службе еще со времен Екатерины Великой, а в 1812 году являвшийся градоначальником Одессы, размышлял в те дни: «Человек ли Наполеон или он существо потустороннее? Если он человек, то войдет в Москву и там погибнет – но что если он не человек?».

Ожидалось, что Наполеон бросится на Петербург – для этого ему и демоном не надо было быть, достаточно оставаться Наполеоном. 10 сентября, через три дня после извещения о вступлении неприятеля в Москву, в Петербурге было опубликовано «Известие об эвакуации Петербурга» – довольно бестолковый документ, в первой части которого говорится, что «здешнему городу не предстоит никакой опасности», а потом много разных слов о том, что ценности надо все же вывезти, дабы облегчить «жителям способы с лучшим порядком и без смятения выезжать отселе внутрь земли» – то есть бежать внутрь России. При такой бумаге для паники достаточно было появления в окрестностях Петербурга хотя бы эскадрона французов. Уже и памятник Петру Великому готовили к эвакуации, на что выделили несколько тысяч рублей – «слишком было бы грустно старику видеть, как через прорубленное им окно влезли в дом его недобрые люди» – писал современник. Медного всадника однако оставили на месте из мистических соображений: все тому же князю Голицыну, затеявшему в войну строить новый дом, некий майор Батурин рассказал свой сон – будто Медный всадник проскакал по городу, встретился с Александром Первым и сказал: «Пока я на месте, моему городу нечего опасаться!». Голицын уговорил императора отменить эвакуацию. (Интересно, что в 1941 году Медного всадника оставили на месте именно после того, как кто-то напомнил батуринский сон).

Однако идти на Петербург французам надо было без передышки, пока пепел Москвы еще не успел постучать в сердца деморализованных русских солдат – тогда шанс, что армия Кутузова, увидя идущего на Петербург неприятеля, разбежится, был велик.

В 1805 году в войне с австрийцами Наполеон даже не заходил в Вену – она сдалась Мюрату. В Мадриде Наполеон провел две декабрьские недели 1808 года: за это время была упразднена инквизиция, пересмотрена налоговая система, сокращено число монастырей (монахам, желавшим вернуться в частную жизнь, назначалась пенсия). Это тоже была часть войны: политические маневры, которыми император хотел перетянуть на свою сторону хотя бы часть испанцев. После этого Наполеон вышел из Мадрида навстречу армии Джона Мура. В конце июня 1809 года в Вену вошли войска Вандамма, а Наполеон, проведя в Шенбрунне два-три дня, выехал на остров Лобау – поближе к войне.

Если бы Наполеон потратил в Москве, как в Испании, две недели на подготовку армии в 40–50 тысяч бойцов и затем бросился с ними на Петербург, – кто знает, чем кончился бы 1812-й год и сама наполеоновская эпоха? Похоже, Наполеон сам постоянно думал об этом: Коленкур приводит слова, сказанные императором уже в Париже, после отъезда из армии: «Успех всего дела зависел от одной недели».

Но первые две недели своего пребывания в Москве Наполеон обречен был бороться с пожаром. Ростопчин указывал, что в пожаре не было смысла, а между тем смысл был: напрасно потерянное, погубленное время. Пожар сместил точки отсчета: без него к организации города Наполеон приступил бы 4–5 сентября, и к 20 сентября наверняка бы захотел сменить занятие.

На деле к этому времени только началось устройство города: был создан муниципалитет из числа оставшихся в городе русских, но при французском руководстве (генерал-губернатором стал Мортье, гражданским губернатором Лессепс, командующим гарнизоном Дюронель). Григорий Кольчугин, который волею судьбы стал французским муниципальным чиновником, записал: «в один день пришел в дом наш французский офицер с двумя рядовыми, по записке, у него имевшейся, спросил меня и приказал идти с собой к интенданту Лессепсу. Я, выслушавши приказание, просил его об увольнении: Лессепс сказал мне, что он отменить меня не может, потому что выбран я не им, а «вашими русскими и собственно для вас, русских».

Жан-Батист Бартелеми де Лессепс однажды уже попал в историю, и, как водится, в первый раз это была трагедия, а во второй – фарс. В 1785 году 19-летний Лессепс в должности переводчика попал в экспедицию Лаперуза, искавшего на кораблях «Буссоль» и «Астролябия» Северо-Западный проход из Тихого океана в Атлантику (интересно, что в эту экспедицию хотел попасть и 16-летний тогда Бонапарт, однако Лаперуз не взял его из-за скверного характера). В 1786 году Лаперуз подошел к берегу Аляски в районе горы Св. Ильи. Экспедиция пересекла океан и у побережья Азии открыла пролив между Сахалином и Хоккайдо (названный в честь Лаперуза) и пролив Цугару (Сангарский) между Хоккайдо и Хонсю, а также побывала на Гавайских островах, в Макао и на Филиппинах. После этого Лаперуз отослал Лессепса с картами открытий и материалами исследований во Францию. Этим Лаперуз подарил Лессепсу жизнь: французская экспедиция погибла через два года на островах Самоа, и Лессепс оказался из ее состава единственным оставшимся в живых. По записям Лаперуза, сохраненным Лессепсом, в 1797 г. была опубликована книга «Путешествие вокруг света» (Voyage autour du monde) в четырех томах, переведенная на русский уже в 1800 году. (Интересно, что племянник Лессепса, Фердинанд Мари де Лессепс, повторил судьбу дяди, дважды попав в историю: в 1859–1869 годах он построил Суэцкий канал, а в 1879 году его попытка прорыть Панамский перешеек кончилась грандиозным скандалом, разорением сотен тысяч мелких акционеров и появлением у слова «панама» нового смысла – обман, афера).

Как человек, знакомый с Россией более других (все же проехал всю Сибирь), Лессепс был в наполеоновские времена на дипломатической службе в России: с 1802 года – французский генеральный комиссар по торговым делам в Петербурге. По этой службе ему в России приходилось общаться с большими людьми – например, в 1806 году с князем Адамом Чарторыйским, тогда российским министром иностранных дел, Лессепс решал проблему наложения ареста французским правительством на имущество русских купцов, вел переговоры о судьбе Мальты, решал судьбы Европы. Лессепс сам приехал из Петербурга к императору в Москву. Здесь ему надлежало решать совсем иные проблемы, общаясь совсем с иными людьми: городским головой при французах был купец первой гильдии Петр Находкин, а среди 67 муниципальных служащих двое было дворовых слуг, а один – вольноотпущенный крестьянин.

19 сентября Лессепс издал «Воззвание французского командования к жителям Москвы», в котором заявлял: «Жители Москвы! Несчастия ваши жестоки, но Его Величество Император и Король хочет прекратить течение оных». Лессепс извещал оставшихся в Москве россиян о создании «градского правления» и об учреждении «городовой полиции», о том, что «некоторые церкви разного исповедания открыты, и в них беспрепятственно отправляется Божественная служба. Ваши сограждане возвращаются ежедневно в свои жилища, и даны приказы, чтобы они находили в них помощь и покровительство, следуемые несчастию». Документ этот заканчивался призывом: «Жители! Какой бы вы нации ни были, восстановите публичное доверие, источник счастья Государств, живите как братья с нашими солдатами, дайте взаимно друг другу помощь и покровительство, соединитесь, чтобы опровергнуть намерения зломыслящих, повинуйтесь воинским и гражданским Начальствам, и скоро ваши слезы течь перестанут».

У городского головы Петра Находкина было шесть заместителей («товарищей»), между которыми были поделены городские службы: «Спокойствие и тишина», «Мостовые», «Квартирмейстерская часть», «Закупки», «Правосудие», «Надзор над богослужением», «Попечение и надзор за бедными», «Комиссары и помощники».

66-летний Находкин при вступлении в должность заявил французам: «Как честный человек я должен прежде всего заявить, что никогда и ничего не сделаю против веры и своего государя». Французы отлично поняли, что под государем Находкин не имеет в виду Наполеона, но им было уже не привыкать: в Сретенском монастыре, уцелевшем при пожаре, священник в молитвах упоминал Александра Первого, а когда французы потребовали исключить из молитвы русского царя и включить императора французов, священник заявил: «Донесите своему государю, что я и под рукою палача буду молиться за императора Александра», – и французы отступились.

Полицмейстерами при Находкине были проживавшие в Москве французы Пежо и магистр философии Фредерик Виллерс, преподававший до прихода Великой Армии в Московском университете французский язык. Из того, что по возвращении русских за Виллерсом не нашли никакой вины, можно сделать вывод, что даже французы исправляли свои должности без энтузиазма. Вместе с прочими членами муниципалитета Находкин был арестован в феврале 1813 года, но после провозглашения Высочайшего Манифеста, которым были помилованы все, кто каким-то образом сотрудничал с французами, освобожден от суда, а в 1815 году ему вернули все должности и чины, которые он имел до Отечественной войны.

14

Наверное, дни, проведенные в Москве, были самыми страшными в жизни Наполеона. После нелепой депутации «бояр», после невероятного известия о том, что Москва пуста, после въезда в нее, уже горевшую, и после настоящего, унизительного, совершенно не императорского бегства «победителя» 4 сентября сквозь огонь прочь из города, у Наполеона, видимо, сдали нервы.

Ему хотелось, чтобы все это поскорее кончилось. «Привыкнув диктовать мир тотчас же по прибытии во дворец государя, столицу которого он завоевывал, император был удивлен молчанием, которое хранил на сей раз его противник», – деликатно писал об этом Арман Коленкур.

Наполеон начал думать за русских. «Он все время повторял, что его позиция в Москве была весьма тревожной и даже угрожающей для России, если учесть те последствия, к которым могла бы привести малейшая неудача Кутузова, и те меры, которые он сам мог принять, чтобы воздействовать на население», – отмечает Коленкур. Однако выходило так, что русские почему-то не замечают этих опасностей! Наполеон говорил себе и другим, что у русского царя нет поводов отказаться от мира. Вопрос, почему же он тогда его не просит, Наполеон себе не задавал.

Мир нужен был Наполеону как знак победы: «он пошел бы сейчас на самые легкие условия, лишь бы они немедленно положили конец борьбе… – писал Коленкур. – Он был готов эвакуироваться из России и удовольствоваться кое-какими мерами против английской торговли, чтобы спасти честь своего оружия. Он ограничивался тем, что соглашался осуществить свою цель только по видимости». Однако переговоры надо было еще завязать. Обычно побежденные сами проявляли инициативу: после Аустерлица, например, австрийский император лично явился к Наполеону просить о мире, а в 1807 году обмен парламентерами для заключения перемирия состоялся через четыре дня после Фридланда. Здесь же шел день за днем, а вместо белых флагов парламентеров только пожар размахивал своими красными лоскутами.

Наполеон сдался: он приказал искать курьера для передачи письма Александру. Сегюр пишет: «в главном госпитале был найден русский штаб-офицер, и ему-то было поручено отвезти письмо императору. Наполеон окончил писать его при зловещем освещении горевших зданий базара».

Речь идет об Иване Акинфиевиче Тутолмине, который в чине действительного статского советника (в армии – генерал-майор) служил главным смотрителем (директором) Воспитательного дома в Москве (Воспитательный дом в Москве построен был еще по указу Екатерины Второй. «Несчастнорожденные» младенцы принимались в любое время дня и ночи без расспросов и документов, достаточно было лишь сообщить – крещен ли ребенок. За каждого младенца выдавалось 2 рубля. При Доме был открыт «госпиталь для бедных родильниц», которым дозволялось сохранять инкогнито. Сейчас в этом огромном здании рядом с Кремлем по адресу Москворецкая набережная, 1/15 находится Военная академия ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого).

Несмотря на имевшийся приказ императрицы Марии Федоровны, покровительницы подобных заведений, вывезти всех воспитанников в Казань, в доме оставалось еще около 350 детей. Из-за этого, а также, видимо, желая присмотреть за имуществом (а Воспитательный дом занимал целый квартал), Тутолмин остался в Москве. Французы узнали о нем еще 2 сентября, когда, увидев начавшиеся грабежи и пожары, он явился к графу Дюронелю (губернатор Москвы до назначения Мортье) с просьбой предоставить охрану сиротскому учреждению, оказавшемуся фактически в эпицентре стихии. Граф Дюронель отрядил для этого 12 конных жандармов с офицером.

Долг платежом красен – Наполеон решил через Тутолмина связаться с царем и намекнуть о готовности к миру, для чего потребовал от Тутолмина чиновника, который мог бы выполнить поручение особой важности. Это и правда могло быть, как пишет Сегюр, 3 сентября, но скорее всего было все-таки после отъезда Наполеона в Петровский замок и возвращения оттуда 6 сентября, как это упоминается у большинства мемуаристов и историков.

Тутолмин отправил к Наполеону своего переводчика, комиссара крестовой палаты Филиппа Рухина. Ему были вручены незапечатанные депеши, в которых говорилось: «бедствия Москвы и ее жителей происходят, собственно, от самих обитателей, а не от французских войск. Император Наполеон для сохранения города и богатств жителей не уклонится от заключения мира». Формально это не было письмо Наполеона к Александру – письмо было подписано Мюратом. На него выбор пал потому, что самому Наполеону писать такие жалостные эпистолы было не с руки, а Мюрат – какая-никакая, а коронованная особа, Неаполитанский король. Хотя у Наполеона король был скорее не титул, а должность, но обращение Мюрата к Александру оказывалось «как бы» частной перепиской монархов, чем, при всей явной отчаянности жеста, сохранялась некоторая видимость благополучия и пристойности. Наполеон в общем-то должен был понимать, что таким письмом он только подбодрит противника, но императору, видно, было уже не до того…

Рухин натерпелся в пути: его русский паспорт по случайности Тутолмин запечатал в один конверт со своим отчетом императрице Марии Федоровне о состоянии Воспитательного дома, а паспорт, выданный французами, довел Рухина до цугундера сразу же после встречи 8 сентября возле деревушки Черная Грязь с казаками Иловайского, который, решив, что Рухин французский шпион, пытался голодом принудить того к признанию. Через несколько дней Иловайский отослал «шпиона» к своему начальнику барону Винцингероде, который потребовал от Рухина выдать депеши. Рухин, с которого было взято обязательство передать письмо Мюрата лично царю, решил держать слово, и депеши, зашитые в воротник мундира, не выдал (могли быть и другие соображения – в случае неудачи французы обещали Рухину расстрелять его семью, список которой Мюрат показал Рухину). Винцингероде также приказал не кормить курьера, рассчитывая таким нехитрым и экономичным способом развязать ему язык. К счастью, одновременно Винцингероде отправил в Петербург паспорт Рухина, дабы удостовериться, есть ли на службе в Московском воспитательном доме чиновник с такой фамилией. Когда из Петербурга прибыл курьер с повелением Александра немедленно прислать Рухина в столицу, несчастный чиновник не видел еды уже неделю и был еле жив. Только в Петербурге Филипп Рухин увидел человеческое к себе отношение: граф Аракчеев оставил его у себя обедать, затем отвез во дворец, где Рухин был представлен императору и императрице, которая дала чиновнику 300 рублей на обмундировку (выбравшийся из Москвы Рухин был оборван). Также императрица велела Рухину не носить мундира (темно-зеленый мундир с черным воротником и обшлагами с золотым шитьем из дубовых и пальмовых ветвей, с пуговицами, на которых изображен был пеликан, питающий птенцов, с головой выдавал чиновника Московского и Петербургского Воспитательных домов) и не говорить ни с кем о депешах. Рухин, надо полагать, не особо и хотел о депешах разговаривать – он наверняка был рад, что вся эта история наконец закончилась.

Уже до середины сентября император Александр получил от Наполеона два «намека» на заключение мира, один прозрачнее другого: следом за Рухиным, не дожидаясь итогов его миссии, Наполеон отправил в Петербург 45-летнего Ивана Яковлева, помещика, не успевшего выбраться из Москвы. Яковлев когда-то служил в гвардии (в Измайловском полку) и вышел оттуда в чине капитана, поэтому в мемуарах его упоминают по-разному: то офицером, то помещиком, то братом русского посланника в Штутгарте, каковым он тоже был. В Штутгарте завязался у него роман с 16-летней немкой Генриеттой-Вильгельминой Луизой Гааг, дочерью тамошнего чиновника. Немка убежала с богатым русским барином, забеременела и в апреле родила мальчика. Яковлев отношения с немкой не узаконил – может, потому, что это было хлопотно (надо было тогда жену крестить), или просто по беспечности, из чисто русского соображения «успеется». По той же причине он оставался в Москве до крайнего срока и даже после него. Первые дни после вступления французов в Москву семейство Яковлевых жило с французами мирно, заходившим в дом неприятелям (слова «оккупанты» тогда не было) подносили водки и те, откозыряв, уходили. Потом однако солдаты начали «звереть», хотя и умеренно – в «Былом и думах» говорится, что в поисках денег как-то раз перерыли пеленки будущего известного публициста Александра Герцена. В конце концов дом Яковлева сгорел, семья оказалась на улице (вернее, на Тверском бульваре), и нянька просила у французов какой-нибудь еды для пятимесячного младенца. Яковлев еще по прежней жизни в Европе был знаком с маршалом Мортье, к которому и обратился за помощью. Мортье, видимо, решил, что Наполеону пригодится еще один курьер из отставных офицеров гвардии. Яковлев просил у Наполеона пропуск в свое имение в Ярославскую губернию. Наполеону, судя по тому, как описывают встречу разные воспоминания, было не до губернии. В «Былом и думах» говорится, что император французов назвал пожар вандализмом и всю вину на него возложил на Ростопчина; упомянул, что поставил караулы у Успенского собора и Воспитательного дома; посетовал, что мирные настроения его не известны императору Александру. «Отец мой заметил, что предложить мир скорее дело победителя», – пишет Герцен. (Коленкур запомнил иначе: «офицер почтительно высказал свои сомнения насчет возможности прийти к соглашению до тех пор, пока французы остаются в Москве», и добавляет горестно: «император не обратил внимания на эти замечания ни тогда, ни потом…»). Наполеон будто бы отвечал Яковлеву: «Я сделал, что мог, я посылал к Кутузову, он не вступает ни в какие переговоры и не доводит до сведения государя моих предложений. Хотят войны, не моя вина – будет им война». Наполеон понимал, что Яковлева расспросят о каждом его слове, и старался «зарядить» этого русского своими мыслями. А может, он просто хотел выговориться?

Наполеон согласился выпустить Яковлева с семейством из Москвы с условием, что тот доставит письмо к Александру. Яковлев сказал: «Я принял бы предложение вашего величества, но мне трудно ручаться». Наполеон взял с него честное слово, что он «употребит все средства лично доставить письмо», и велел выписать пропуск. 8 сентября, когда Рухин уже был у казаков, Яковлев получил от Наполеона письмо – на этот раз император французов писал сам. Семью Яковлевых проводили до русских постов. После Рухина Иловайский уже знал, что делать: семье дали денег до Ярославля, а Яковлева повезли в Петербург. Однако в отличие от Рухина, Яковлева царь не принял: месяц его держали в доме Аракчеева, выспрашивая о пожаре Москвы, о свидании с Наполеоном (Рухин с Наполеоном не говорил, а настроение и даже сам вид завоевателя были наверняка интересны Александру).

Аракчееву под расписку Яковлев отдал письмо, адресованное «императору Александру, моему брату», и гласившее: «Прекрасный и великолепный город Москва уже не существует. Ростопчин сжег его. 400 поджигателей арестованы на месте преступления. Все они объявили, что поджигали по приказу губернатора и директора полиции; они расстреляны. Огонь, по-видимому, наконец прекратился. Три четверти домов сгорело, одна четвертая часть осталась. Это поведение ужасно и бесцельно. Имелось ли в виду лишить меня некоторых ресурсов? Но они были в погребах, до которых огонь не достиг. Впрочем, как уничтожить один из красивейших городов целого света и создание столетий, только чтобы достигнуть такой малой цели? Это поведение, которого держались от Смоленска, только обратило 600 тысяч семейств в нищих. Пожарные трубы города Москвы были разбиты или унесены. В добропорядочных столицах меня не так принимали: там оставляли администрацию, полицию, стражу, и все шло прекрасно. Так поступили дважды в Вене, в Берлине, в Мадриде. Я не подозреваю Вас в поощрении поджогов, иначе я не писал бы Вам этого письма. Принципы, сердце, правильность идеи Ваши не согласуются с такими эксцессами, недостойными великого государя и великой нации. Но между тем, в Москве не забыли увезти пожарные трубы, но оставили 150 полевых орудий, 60 тысяч новых ружей, 1600 тысяч зарядов, оставили порох и т. д. Я веду войну против Вашего Величества без враждебного чувства. Одна записка от Вашего Величества, до или после последнего сражения, остановила бы мой поход, и я бы даже хотел иметь возможность пожертвовать выгодою занятия Москвы. Если Ваше Величество сохраняет еще некоторый остаток прежних своих чувств по отношению ко мне, то Вы хорошо отнесетесь к этому письму Во всяком случае, Вы можете только быть мне благодарны за отчет о том, что делается в Москве. Наполеон».

Разглядел ли Александр растерянность и даже испуг Наполеона перед этой новой для него ситуацией? Возможно. Но наученный разочарованиями 1805 и 1807 годов, он, наверное, боялся верить в то, что счастье наконец сменило хозяина. К тому же измученный последними событиями до предела, он скорее всего и не видел еще никакой перемены. Тем более придворные, в том числе Аракчеев, убеждали царя заключить мир.

15 сентября, в годовщину коронации, император Александр приехал на торжественный молебен. В июле в Москве толпа несла его в храм на руках, люди целовали полы его сюртука. Нынче собравшийся у входа народ встретил его гробовым молчанием.

В страшной тишине император взошел в храм. О чем думал он? О чем думали люди, глядевшие на него? Мира или непримиримости ждали они от него? Графиня Эдлинг, шедшая рядом с царем, записала: «Я взглянула на государя, поняла, что происходит в его душе, и мне показалось, что колени мои подгибаются».

18 сентября в письме к сестре, великой княжне Екатерине Павловне, он пишет об уходе русских с Бородинского поля: «гибельное отступление, сделанное в ночь после сражения и погубившее все». При этом русский император уже давно для себя все решил: «Вспомните, как часто в наших с вами беседах мы предвидели эти неудачи, допускали даже возможность потери обеих столиц, и что единственным средством против бедствий этого жестокого времени мы признали только твердость. Я далек от того, чтоб упасть духом под гнетом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более, чем когда-либо, я полон решимости упорствовать в борьбе, и к этой цели направлены все мои заботы».

Незадолго до этого письма Александр повелел обнародовать Манифест о вступлении неприятеля в Москву, начинающийся со слов: «С крайнею и сокрушающею сердце каждого сына Отечества печалью сим возвещается, что неприятель Сентября 3 числа вступил в Москву. Но да не унывает от сего великий народ Российский. Напротив да поклянется всяк и каждый вскипет новым духом мужества, твердости и несомненной надежды, что всякое наносимое нам врагами зло и вред обратятся напоследок на главу их».

В Манифесте сказано, что Москва эвакуирована, и что мира, на который рассчитывает Наполеон, он в Москве не дождется: «надежда его на поражение умов взятием Москвы была тщетная». Есть разбор ситуации: «он вошел в землю нашу с тремястами тысяч человек, из которых главная часть состоит из разных наций людей, служащих и повинующихся ему не от усердия, не для защиты своих отечеств, но от постыдного страха и робости. Половина сей разнородной армии его истреблена частью храбрыми нашими войсками, частью побегами, болезнями и голодною смертью. С остальными пришел он в Москву». И есть вывод: «Без сомненья смелое или лучше сказать дерзкое стремление его в самую грудь России и даже в самую древнейшую Столицу удовлетворяет его честолюбию, и подает ему повод тщеславиться и величаться; но конец венчает дело. Не в ту страну вошел он, где один смелый шаг поражает всех ужасом и преклоняет к стопам его и войска и народ. Россия не привыкла покорствовать, не потерпит порабощения, не предаст законов своих, веры, свободы, имущества. Она с последнею в груди каплею крови станет защищать их».

Даже если бы Наполеон читал этот Манифест, он бы не поверил ему: русские ведь и анафеме его предали, а вот – он в Москве! Наступило время, когда он верил только тому, что поддерживало его заблуждения. Коленкур вспоминает об оставшейся в Москве «старой французской актрисе», которая в разговорах с соотечественниками предрекала Наполеону победу. Неудивительно, что император пожелал ее видеть. Беседа с нею наверняка понравилась Наполеону: актриса сказала, что «недовольство против императора Александра и против нынешней войны из-за Польши достигло крайних пределов; русские вельможи хотят мира во что бы то ни стало и принудят к этому императора Александра, так как опасность угрожает их главным поместьям и наиболее ценной части их состояния. Кутузов обманул петербургский двор, общественное мнение и московскую администрацию. Считали, что он одерживает победы. Внезапная эвакуация Москвы разорит русское дворянство и принудит правительство к миру. Дворянство взбешено против Кутузова и против Ростопчина, которые усыпили его лживыми успокоениями», – записал Коленкур.

Возможно, собеседница императора была все же не актриса, а известная в Москве хозяйка модных магазинов Мари Роз Обер-Шальме (она была женой того самого Николая Обера, который участвовал в первом для Москвы полете воздушного шара). В 1812 году ей было 55 лет, в Москве она к тому времени прожила уже почти два десятилетия, нажила здесь состояние, имела магазин на Кузнецком мосту и хорошо знала русских. (Впрочем, и русские знали ее хорошо: за дороговизну товара фамилию ее переделали в «обершельму», а Елизавета Янькова называла ее «препронырливая и превкрадчивая»). Николая Обера Ростопчин выслал из Москвы вместе с несколькими другими иностранцами, которых считал неблагонадежными. Жену же оставил – Ростопчин не видел опасности в женщине.

Ее привели к Наполеону еще в Петровском дворце. Император обсуждал с мадам Шальме, что ему делать с Россией, как побудить Александра к миру? Говорить о таком с хозяйкой ателье – надо думать, маршалы и генералы не верили своим глазам. «Не знаешь, что подумать о великом человеке, который спрашивает – и кого же, г-жу Обер – о предметах политики, администрации и ищет совета для своих действий у женщины!» – записал Изарн. (В журнале «Русский архив» было написано, что госпожа Обер-Шальме «заведовала столом Наполеона и не нашла ничего лучше, как устроить кухню в Архангельском соборе. Она последовала за остатками Великой Армии и погибла с нею»).

Чтобы не сойти с ума, он начал глушить себя работой. Хватался за все, что могло занять его мозг: реорганизация войск, устройство госпиталей, обеспечение снабжения. «Все его помыслы были посвящены Парижу и Франции. Эстафеты отправлялись туда полные разных декретов и распоряжений, датированных Москвой, – пишет Коленкур. – (…) Он работал весь день и часть ночи. Он управлял Францией и руководил Германией и Польшей так, как если бы находился в Тюильри. Каждый день с эстафетами приходили донесения и отправлялись приказы, дававшие направление Франции и Европе».

При желании – а оно было! – Наполеону могло казаться, что жизнь налаживается, и он отлично проведет время в Москве даже не заключая мира с русскими. Первое время почта из Парижа приходила с точностью до нескольких часов. В записках Бургоня говорится о том, что император уже 7 сентября устроил первый строевой смотр своей гвардии прямо в Кремле (и это при бушевавшем тогда пожаре!). Второй смотр, с раздачей наград, был проведен 12 сентября. 14 сентября в Москве «возобновили театр» (начали репетировать) – а все это время она продолжала гореть. Только к 19–20 сентября пожары начали стихать. Началось создание муниципалитета, и в эти же дни Наполеон озаботился вооружением Кремля: «тридцать пушек и гаубиц разного калибра предполагалось установить на всех башнях стены, образующих ограду Кремля…», – пишет Бургонь.

Сразу после победы над пожаром, 20 или 21 сентября, Наполеон в первый раз предложил идти на Петербург. Однако, пишет Сегюр, Бертье и «в особенности Бессьер без труда отговорили его, доказав, что состояние дорог, отсутствие жизненных припасов и время года не благоприятствуют экспедиции». К тому же как раз тогда было получено известие о том, что русские встали между Москвой и Калугой (эту позицию Кутузов занял 19 сентября) – «это был еще один довод против экспедиции в Петербург». Наполеон метался от идеи к идее: Цезарь Ложье пишет, что на 22 сентября войсками был получен приказ о выступлении из Москвы, потом однако отмененный.

В эти же дни Наполеон, не получив никакого ответа на миссии Рухина и Яковлева, решил еще раз попытать счастья, послав к царю Армана Коленкура, бывшего когда-то послом в Петербурге и пользовавшегося расположением царя. Однако Коленкур отказался ехать не только к царю, но даже и к Кутузову: «Я добавил, что помню все, что император Александр когда-то говорил мне; я знаю его характер и отказываюсь от поручения, которое император хочет на меня возложить, потому что я уверен, что Александр не подпишет мира в своей столице». Рассерженный Наполеон послал к русским Лористона, заявив Коленкуру: «Ему достанется честь заключить мир и спасти корону вашего друга Александра». Наполеон, надо думать, хотел этим уязвить Коленкура, который в воспоминаниях горестно прокомментировал эти поступки своего монарха: «Какая слепая вера в свою звезду и, можно сказать, в ослепление или слабость противников должна была быть у этого столь здравого и расчетливого политика!».

23 сентября Лористон приехал к Тарутинскому лагерю. Первоначально он хотел встретиться с Кутузовым на нейтральной территории и Кутузов даже дал на это согласие. Однако Беннигсен и другие генералы известили об этом свидании Вильсона, главная роль которого состояла в присмотре за тем, как бы Россия не сговорилась с Францией за спиной Англии (вроде бы и трудно было ожидать от Кутузова такого после разорения половины России и сожжения Москвы, но на войне все верят всему). К тому же Лористон сказал, что его «будет сопровождать какой-то друг». Все решили, что это будет сам Наполеон, который уж точно объегорит старика-фельдмаршала. Вильсон примчался к Кутузову, разгорелся скандал. Вильсон заявил Кутузову, что «армия сочтет, и с полным на то правом, поездку маршала (так Вильсон именовал Кутузова) за пределы русских линий преуготовлением к договору», тогда как «интересы России и честь Императорской армии будут скомпрометированы любым соглашением, сколь бы благоприятным оно не представлялось». Вильсон напомнил Кутузову, что Тарутинский лагерь полон войск, сытых, обутых и одетых, французы же «обескуражены предстоящим отступлением по опустошенной стране, которое будет сопровождаться тяготами, опасностями и ужасами надвигающейся зимы». Кутузов упирался, и тогда Вильсон пригласил принца Александра Вюртембергского и герцога Ольденбургского, как раз тех, которые еще в ночь отступления просили Ростопчина убедить Кутузова дать французам бой в Москве. Настроения их были известны: никаких переговоров. С ними пришел и генерал-адъютант князь Петр Волконский, только что прибывший из Петербурга и этим же вечером собиравшийся назад. Кутузов начал сдавать. Какое-то время он еще упирал на то, что уже дал Лористону слово. Но Вильсон преодолел и эту баррикаду, заявив, что «лучше нарушить, чем сдержать такое обещание». Лористон был приглашен вечером в главную квартиру, где Кутузов принял у него письмо. (Чтобы произвести на Лористона впечатление, армии приказано было разложить побольше костров, варить кашу с маслом и петь песни, а сам Кутузов принарядился – на свидание приехал в шляпе (хотя обычно ходил даже не в фуражке, а в бескозырке), и новых больших эполетах, которые для такого случая взял у Коновницына).

Наполеон обращался к «генералиссимусу русской армии» Кутузову, что само по себе была неприкрытая лесть – Кутузов за Бородино получил «всего лишь» чин фельдмаршала. Кутузов знал, что Наполеон разбирается в чинах, и Наполеон знал, что Кутузов это знает. В письме говорилось: «Я желаю, чтобы Ваша Светлость поверили тому, что он вам скажет, в особенности когда он выразит чувства почтения и особого уважения, которые я с давних пор питаю к Вам».

Вместе с отчетом Кутузова о разговоре с Лористоном копия письма тем же вечером отправлена была в Петербург царю. И Кутузов, и Александр помнили, как Наполеон ломал комедию в канун Аустерлица, прислав царю своего генерала Савари с письмом: «Я поручаю моему адъютанту выразить Вам все мое уважение и сообщить Вам, насколько я хотел бы снискать Вашу дружбу. Примите же это послание с добротой, которая Вас отличает, и помните, что я всегда являюсь тем, кто несказанно желает быть приятным Вам». Тогда Наполеон страх разыгрывал. Но в какую игру играл он сейчас, да и играл ли вообще?

Лористон сделал Наполеону оптимистичный рапорт: «все желали положить конец этой борьбе, которая изнурила русских, по-видимому, еще более, чем нас… – записал его впечатления Коленкур. – Говорили, что вскоре получится ответ из Петербурга, и император был в восторге».

Еще до возвращения Лористона Коленкур решил поговорить с императором всерьез. Хотя они встречались каждый день и не раз, но Коленкур на этот раз испросил у императора аудиенцию, чтобы подчеркнуть чрезвычайность ситуации. Коленкур представил императору соображения «об опасностях пребывания в Москве и об опасностях зимы, если нам придется двигаться во время морозов»: у солдат нет теплой одежды, лошади не кованы по-зимнему, дороги заметет, добыть провиант будет совершенно негде. Наполеон не верил ему, он хотел не верить, тем более, что погода словно участвовала в русском заговоре – осень стояла обманчиво-теплая, Наполеон смеялся над Коленкуром, говоря: «Зима не начинает свирепствовать сразу в течение 24 часов. Мы не так привыкли к здешнему климату, как русские, но, по существу, мы здоровее их. В сущности, осень еще не прошла, и будет много хороших дней, прежде чем наступит зима».

Коленкур сказал на это: «Зима ворвется внезапно, как бомба, и при том состоянии, в котором находится армия, ничего не может быть страшнее». Но так и не убедил своего повелителя. Или же повелитель просто не смог в этом признаться? В конце концов все кончилось шуткой: «Коленкуру кажется, что он уже замерз!» – сказал император маршалам Дюроку и Нею.

Однако гонцов из Петербурга все не была, а печальная действительность то и дело напоминала о себе. Когда, велев эвакуировать из Москвы всех раненых генералов и офицеров, Наполеон потребовал от генерал-интенданта Дюма сообщить время, которое понадобится транспорту с ранеными, чтобы достичь Немана, ответ генерала вызвал гнев. «Быть может, он не хотел признать, что находится так далеко от своего исходного пункта, а может быть, он подумал, что когда другие произведут такие же вычисления, то они им не понравятся, – пишет Коленкур. – Он выразил сомнение в правильности этих расчетов и был очень рассержен ими, как будто от графа Дюма зависело сократить расстояние до Немана».

Когда маршал Ней показал Наполеону письмо Шварценберга, содержавшее намек на то, что австрийцы готовы при первой возможности бросить Наполеона, он сначала сказал: «Австрийцы и пруссаки – враги, находящиеся у нас в тылу», однако едва только Бертье предложил уйти из Москвы и занять позиции поближе к Польше, тут же заявил: «Это письмо – сентиментальная чепуха».

Наполеон то и дело менял свои планы. Хотя поездка Лористона ободрила его, но войскам было приказано сосредоточиться в Москве, чтобы, по мнению Коленкура, в конце сентября «эвакуировать Москву и перебраться в Витебск, чтобы вновь занять ту линию, на которой он раньше хотел остановиться, и расположить войска на зимних квартирах». Однако он все никак не мог решиться отдать приказ, так как «не мог поверить, что судьба, которая так часто ему улыбалась, совершенно отвернулась от него как раз в тот момент, когда он должен был просить у нее чуда».

27 сентября выпал снег. Хотя он таял сразу, однако, пишет Сегюр, «с ним исчезли все иллюзии, которыми Наполеон старался окружить себя». Ложье пишет, что на 28-е войскам снова поступил приказ выступать из Москвы – но и он был отменен. Между тем в последние дни сентября ситуация стремительно ухудшалась: коммуникации были перерезаны, чтобы раздобыть провиант, приходилось уезжать на 15–20 километров от города. 1 октября впервые была перехвачена почта. Отсутствие писем сильно подействовало на солдат, на офицеров, на генералитет – все вдруг поняли, на какой остров они забрались. Понял и Наполеон, что не сможет из Москвы руководить империей. Однако даже после этого он твердил всем: «нигде мне не будет лучше, чем в Москве». Доводы его были таковы: «император Александр остережется позволить ему провести зиму в Москве, откуда он сможет заняться организацией страны; оккупация Москвы – не пустая вещь для русских помещиков, так как она лишает их доходов; крестьяне, которых заставили бежать из своих деревень, объедают губернии, в которые их направили. Русские не могут долго переносить такое положение вещей; Кутузов и его генералы знают это очень хорошо и желают мира».

Логика в его словах была. Но проблема в том, что в России логика не действует.

К началу октября Наполеон не был похож на себя. «Он пребывал в состоянии гнетущего спокойствия измученного заботами человека, который не может представить себе, каким образом пойдут его дела…», – вспоминал Констан. И дальше удивительная деталь: «Император постоянно держал на своем столе книгу Вольтера «История Карла XII».

Призрак шведского короля являлся в те месяцы обеим сторонам. Известнее всего намек генерала Балашова, посланного к Наполеону в самом начале войны, и на вопрос о дороге на Москву ответившего: «Карл XII шел через Полтаву» (правда, ни Сегюр, ни Коленкур эту патриотическую остроту не записали). Опубликованная в Москве 1 июля первая «афишка» Ростопчина была тоже про шведского завоевателя мира: на лубочной картинке «бывший ратник московский мещанин Карнюшка Чихирин», выйдя из питейного дома и услышав, что Бонапарт хочет идти на Москву, насмехается: «Карл-то шведский пожилистей тебя был да и чистой царской крови, да уходился под Полтавой, ушел без возврату».

Пруссак Генрих Брандт, 23-летним офицером Висленского легиона вошедший в Россию, писал, что его однополчане-поляки то и дело поминали Карла XII в своих разговорах: «Не проходило и дня, чтобы в наших кружках не говорили о Карле XII и не подсмеивались над сочинением Вольтера. Многие польские офицеры, основательно изучившие поход Карла XII, знали, по семейным преданиям, малейшие его подробности. Все те литовские имена, которые собрались некогда вокруг шведского короля, и теперь имели своих представителей в наполеоновской армии. Радзивилы, Завиши, Сапоги, Тизенгаузы, Ходзьки, Тышкевичи, Оскерки, Одынцы, Корсаки занимали, все без исключения, высшие или низшие должности в этой армии». (Брандт не упоминает еще Понятовского – один из предков Юзефа Понятовского был в шведской армии полковником и под Полтавой, при начавшемся уже бегстве, собрал вокруг короля 500 человек и с этим отрядом спас Карла XII от плена).

Польские собеседники Брандта смотрели в будущее без оптимизма: «Мой полковой командир, полковник Хлузович, человек весьма образованный, заметил, что затеянное дело кончится нехорошо. «Вы увидите, – сказал он, – что император впадет в ошибку Карла XII: он оставляет в тылу своем неустроенную Польшу, разоренную Литву, и с нами будет то же, что было со шведами… Настоящая кампания, проигранная или даже просто неудавшаяся, возбудит к восстанию всю Германию, и тогда дела пойдут там так же, как в Испании, только в гораздо больших размерах. Короли, которых Наполеон запряг в свою триумфальную колесницу, сбросят с себя ярмо, и ограбленные, разоренные народы отплатят кровавою местью. Я не поручусь, что и наши ограбленные литвины не примут их сторону… Наполеон ошибается гораздо больше тем, чего не делает, нежели тем, что делает».

Узнавал ли Наполеон себя на страницах книги Вольтера о шведском короле, угадывал ли он по ней свою судьбу? С каким чувством читал он строки: «Его твердость, превратившаяся в упрямство, была причиною его несчастий в последние годы. (…) его авторитет граничил с тиранией. (…) Его высокие качества, из которых каждое в отдельности могло бы обессмертить любого государя, были причиной несчастия его государства. Его жизнь должна служить поучением государям, насколько мирное правление счастливее и превыше подобной славы». Продирал ли Наполеона мороз по коже от узнавания себя в шведском короле, который «завоевывал царства, чтобы их раздавать», и о котором Вольтер писал: «страсть к славе, к войне и к мести врагам мешала ему быть хорошим политиком – качество, без которого не было еще завоевателей»?!

Судьбы разбившихся о Россию завоевателей повторяли одна другую. Бегство Карла к Днепру (Вольтер называет его Борисфен) и переправа, стоившая жизни почти всем, кто спасал короля, словно пророчили отступление из Москвы и бегство Наполеона от армии в Сморгони, во время которого весь эскорт, состоявший из польских улан, замерз в пути. Только Карл достиг спасительного для него Очакова за несколько суток, а о том, сколько времени для выхода из России понадобится французам, Наполеон боялся даже думать. Вольтер описывал, как издевательски вели себя русские в отношении шведов: «русскому послу Толстому публично прислуживали шведские солдаты, взятые в плен под Полтавой. Этих доблестных воинов продавали в рабство на константинопольских рынках. Кроме того, московитский посол во всеуслышание заявил, что турецкая стража в Бендерах приставлена к королю не в качестве почетного караула, а чтобы содержать его как пленника».

Карл XII изрядно утомил собою даже своих подданных: когда в 1718 году при осаде крепости Фредрикстен в Норвегии короля убило пулей, один из офицеров его свиты сказал: «Комедия кончилась. Пойдемте ужинать».

Читать такое в пропахшей пожарищем Москве, находясь в трех месяцах пути от Парижа, в окружении партизан, наверняка примеряя эту судьбу на себя – это было уже из области психиатрии. Интересно, что и в этом Наполеон повторял Карла XII: тот, живя на иждивении турецкого султана, читал французскую трагедию «Митридат», потому что «судьба поверженного и жаждавшего отмщения монарха столь походила на его собственную»… (Митридат – царь Понтийского царства, завоевавший греческие города Черноморья и часть Кавказа. Однако борьба с Римом привела к разгрому Митридата, против которого в конце концов восстало даже собственное войско, после чего Митридат покончил жизнь самоубийством).

Он еще на что-то надеялся. Коленкур пишет, что в первые числа октября Наполеон думал о том, чтобы освободить крестьян в расчете на то, что теряющие свое состояние дворяне-помещики либо принудят Александра к миру, либо и вовсе совершат переворот.

Многие историки задаются вопросом: почему Наполеон не освободил русских крестьян – ведь победа могла быть ему гарантирована одним росчерком пера. Историк Василий Семевский в своей работе «Волнения крестьян в 1812 году и связанные с Отечественною войною» показывает, что правящие круги России давно опасались такого шага. Еще в 1806 году граф Федор Ростопчин писал царю Александру по поводу созданной внутри страны милиции (ополчения), что она гораздо опаснее будет для самодержавия, чем для Наполеона, если вдруг при случае «толк о мнимой вольности подымет народ на приобретение оной истреблением дворянства».

Власть боялась, а народ надеялся: тот же Семевский приводит записанный полицией в начале 1807 года разговор крестьянина Корнилова, крепостного помещика Тузова: «Бонапарте писал к государю… чтоб, если он желает иметь мир, то освободил бы всех крепостных людей и чтоб крепостных не было, в противном случае война будет всегда». Когда Корнилов был допрошен, он сказал, что слышал об этом от одного крепостного живописца, рассуждавшего с двумя товарищами по профессии о том, что «француз хочет взять Россию и сделать всех вольными». Господские лакеи в Петербурге говорили после победы Наполеона над Пруссией, что когда французы таким же образом покорят и Россию, то все будут вольными. В январе 1807 года для сбора подобных слухов был создан целый секретный комитет, куда велено было сообщать о всех делах «по важным преступлениям и измене против общего спокойствия и безопасности». В марте 1812 года этот комитет узнал об очередном разговоре крестьян. Крестьянин Петров жаловался на своего помещика, а крестьянин Медведев его утешил: «Погоди немного, – и так будем все вольные: французы скоро возьмут Москву а помещики будут на жаловании». Иванов, услышав это, сказал: «Дай Бог, нам тогда лучше будет».

При начале войны ожидания катастрофы усилились. Генерал Раевский писал в конце июня 1812 года: «Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств». Русские помещики уже в общем-то даже придумали за Наполеона, как он освободит крестьян и даже чьими руками это будет сделано: руководить русским бунтом, по мнению Ростопчина, должен был Сперанский, который должен был «дав вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян». Сперанского тогда сослали в Нижний Новгород, но Ростопчин за всеми своими заботами генерал-губернатора Москвы не забыл написать императору, что надо бы отправить Сперанского подальше, так как опальный сановник нашел сочувствие среди нижегородцев, решивших, что он пострадал за желание доставить народу свободу. Помещичьи крестьяне, пишет Семевский, заказывали тогда молебны за здравие Сперанского и ставили свечи, считая его оклеветанным министрами и дворянами.

Ожидание свободы было порохом, рассыпанным по всей России. Однако Наполеон только в Москве задумал поджечь его. Да и то решил делать это с какими-то церемониями. Был разработан план: упразднения крепостного права должен был потребовать сам народ, для чего, пишет Коленкур, «несколько субъектов из низшего класса населения и несколько подстрекателей (немецкие ремесленники, которые служили им переводчиками и подстрекали их) немного покричали и по наущению некоторых лиц подали ходатайство об освобождении крестьян. Те же лица, которые подучили их, убедили императора в необходимости этой меры, заявляя ему, что идеи эмансипации гнездятся уже в мозгу у всех крестьян, и император, вместо того чтобы быть окруженным врагами, будет иметь миллионы пособников». (При этом в московских архивах искали документы о восстании Пугачева – возможно, для того, чтобы понять, чем это все может обернуться).

При этом Наполеон постоянно сомневался в результате и то и дело советовался. Мадам Шальме, на которой Наполеон решил проверить эту идею, разочаровала своего великого собеседника, заверив, что бомба вряд ли взорвется: «одна треть крестьян, быть может, оценила бы это благодеяние, а две другие не поняли бы даже, что им хотят сказать. Русский недоверчив, его трудно побудить к восстанию. Дворяне не замедлили бы воспользоваться этою минутой колебания, эти новые идеи были бы представлены, как противные религии и нечестивые; увлечь ими было бы трудно, даже невозможно». Наполеон был поражен. (Мадам Шальме была очень близка к истине. Русский народ если и хотел свободы, то не от Наполеона. Ростопчин писал Багратиону из Москвы 6 августа: «заговорил мой повар Турне о вольности и что за этим шел Наполеон. Люди мои тотчас донесли: на другой день Турне отдули на конной плетьми и в Тобольск; опять заговорил месье Мутон. Этого люди в том доме, где он жил, сперва побили, а потом привели на съезжую, этого отдуют кнутом. Впрочем, злоба к Бонапарту так велика, что и хитрость его не действует. И эта пружина лопнула, а он наверное шел на бунт»).

Впрочем, Наполеон и сам, без советчиков, мог сомневаться в волшебной силе воздействия указов об упразднении крепостной зависимости. В 1808 году в Испании он отменил сословные привилегии, упразднил святую инквизицию и конфисковал ее имущество, разогнал монастыри, – сделал то, о чем, предполагалось, мечтали поколения испанцев. Жозеф пытался укрепить в Испании прослойку крестьян-собственников, но испанцы во всяком действии французских властей предполагали подвох и ни на какие компромиссы с новой властью не шли.

Возможно, идея освобождения крестьян не больно-то и нравилась Наполеону – это была бы не чистая победа, а какой-то подкоп, даже вид подкупа. К тому же она придала бы этой войне «революционный характер, отнюдь не подходящий для государя, который с полным основанием хвалился тем, что восстановил общественный порядок в Европе», – так объяснял ситуацию Коленкур. Немудрено, что идею освобождения крестьян никто из французов не принимал всерьез: «это была гроза, при которой только сверкала молния, но гром не гремел», – написал о ней Коленкур.

Уже по возвращении в Париж император счел нужным пояснить сенату, почему он не взорвал Россию изнутри, хотя имел и взрывчатку, и фитиль: «Я веду против России только политическую войну… Я мог бы вооружить против нее самой большую часть ее населения, провозгласив освобождение рабов; во множестве деревень меня просили об этом. Но когда я увидел огрубение этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы множество семейств на смерть и самые ужасные мучения». Выходило так, что Наполеон Россию пожалел.

Однако истинные причины были, думается, иными. У Наполеона в этой войне были чисто прикладные цели – он хотел преподать России урок, который вынудил бы ее на долгое время порвать с Англией. Кроме того Наполеон наверняка собирался взять с России приличную контрибуцию, чтобы поправить финансы Франции. Ну и попросту надо было чем-то занять Великую Армию. Армия была для Наполеона предприятием, заводом, который должен был работать и выдавать продукцию – воевать и побеждать.

При всем этом очень важно было «не переборщить». У Александра должна была быть возможность «сохранить лицо». Возможно, Наполеон вообще хотел «маленькой победоносной войны» (своего рода развлечения, каким были его походы против Пруссии и Австрии), при которой ущерб репутации русского царя был бы лишь ненамного больше, чем после Аустерлица и Фридланда – тогда можно было рассчитывать на мир и содействие Александра в борьбе с Англией. Ничего невероятного в этом не было: ведь выступила же Россия в 1809 году, хоть и формально, на стороне Франции в войне с Австрией. Освобождение крестьян могло сделать ситуацию необратимой. Наполеон опасался, что дворяне и помещики, в случае освобождения крестьян одномоментно терявшие практически все, не дадут царю заключить мир, и ради войны до победного конца могут пойти и на цареубийство, тогда как для них Наполеон предусмотрел совсем иную роль. «Он говорил о русских помещиках, которые, если начнется война, испугаются за свои поместья и заставят императора Александра после удачной для нас битвы подписать мир», – вспоминал Арман Коленкур.

(О том, насколько болезненным был вопрос освобождения крестьян для дворян и помещиков, можно судить по письму Ростопчина царю, посланному из Москвы 21 февраля 1814 года: «некоторых лиц волнует еще одна тревога, которая в состоянии занимать только глупую легковерную публику; это возвещенный приезд Лагарпа в главную квартиру. Из этого известия заключают, что вновь поднят вопрос об освобождении крестьян; некто Каразин говорит под секретом, что в Петербурге заседает уже комитет, которому поручено выработать проект этого освобождения. (…) Я надеюсь, что вы не рассердитесь на старую кумушку Москву. Она стала еще смешнее и глупее, чем когда-либо. Она не может иметь твердого убеждения, так как она всему верит, все повторяет и всего боится»).

Однако пожар Москвы нанес всем этим расчетам страшный удар – о каком сохранении лица могла идти речь, если вторая столица государства обращена была в пепел? Пожар переменил роли – уже Наполеон просил Александра о мире, заботился о сохранении лица (отправляя Лористона на переговоры, он напутствовал: «Соглашайтесь на все, спасите только честь»). До крестьян ли было ему в эти дни? Тем более к тому времени момент был уже упущен: еще с августа началась партизанская деятельность отрядов Давыдова и других, мгновенно переменившая нейтралитет крестьян на открытую ненависть.

К тому же ни умом, ни сердцем Наполеон не был республиканцем. Он проехал на республике, как на лошади, к трону. В России полагали, что наполеоновская Франция «прикидывается» империей, а она «прикидывалась» именно республикой. Жесткая цензура прессы, полицейский надзор, контроль за торговлей (оправдываемый нуждами континентальной блокады) – все это мало напоминало республиканский уклад. Это была абсолютная монархия, во многом еще более жесткая, чем российская.

Такая деталь: в 1802 году Бонапарт (еще не император даже, а первый консул Французской Республики) восстановил рабство на Гаити, а предводителя гаитянских республиканцев Туссен-Лувертюра засадил в крепость, где тот и умер в 1803 году.

Освобождение российских крестьян Наполеон мог осуществить разве что из прагматических целей, как один из военно-политических маневров, позволивших бы ему приблизиться к победе. Но эффект мог быть совершенно обратный. Да и сама по себе процедура освобождения крестьян наверняка оказалась бы громоздким мероприятием: надо известить, объяснить, наделить землей, поделить орудия труда. Вместо армии солдат Наполеону надо было бы привести в Россию армию чиновников – ведь вряд ли удалось бы ему использовать в этом деле российский бюрократический аппарат. Наполеону пришлось бы превратиться в канцелярскую крысу – при всей усталости от войны Наполеон вряд ли бы на это пошел: война как инструмент достижения цели была ему понятнее и милее.

15

К октябрю всем – и русским, и французам – стало ясно, что у Наполеона нет за душой никаких фокусов. Король оказался голый.

Клаузевиц, в начале октября приехавший из армии в Ярославль, пишет о настроениях в окружении Великой княгини Екатерины Павловны, находившейся там вместе с мужем, принцем Ольденбургским и ярославским губернатором: «убеждение, что они (французы) должны будут отступить, вдруг создалось повсюду». Из перехваченных русскими писем выяснился чрезвычайный урон французов в Бородинском бою. Подкрепления были невелики: Коленкур пишет о трех маршевых полках, дивизии Делаборда (молодая гвардия) и дивизии генерала Пино. Для имитации подхода новых сил Наполеон будто бы велел некоторым полкам выходить в город с одной стороны, а вступать с другой, но эта уловка не обманывала никого.

Кутузов из Тарутинского лагеря рассылал отряды во французские тылы. Коммуникации французов были расстроены партизанами. В русскую Главную квартиру сотнями доставляли пленных. Отряд Мюрата, стоявший напротив Тарутинского лагеря, терпел во всем крайнюю нужду. Роберт Вильсон передавал в письме лорду Кэткарту разговор между Мюратом и Милорадовичем: первый просил, чтобы «его кавалерии было позволено фуражировать по левую и по правую стороны французского лагеря», а Милорадович, не скрывая издевки, отвечал: «Как можно, чтобы вы лишили нас удовольствия брать как кур лучших кавалеристов французской армии?..». Мюрат, выпрашивающий у русских сена для своих лошадей – враг был грозен, а становился смешон.

2 октября, пишет Коленкур, Наполеон предупредил Мюрата, что «намерен произвести маневр и, может быть, атаковать Кутузова». Наполеон хотел перед отступлением доставить себе «маленькое невинное удовольствие» – разбить русских. Некоторый резон в этом есть: разгромив противника, можно было бы и правда с минимальными опасениями следовать в Смоленск (тем более, никто еще не представлял всех проблем, которые создадут партизаны). Перед началом решительных действий в русскую ставку снова был послан Лористон. Цель была странная – узнать, нет ли ответов из Петербурга. Однако скорее всего приезд Лористона должен был убедить русских, что Наполеон терпеливо ждет мира, тогда как, казалось Наполеону, он уже подбирается к своей жертве.

В эти же дни он приказал корпусам заготовить и держать двухнедельный запас сухарей («будто у нас был транспорт для их перевозки!» – саркастически комментирует Коленкур), и «закупить 20 тысяч лошадей в этой пустынной стране», – пишет Сегюр. Все орудия и зарядные ящики, для которых не было лошадей, были собраны в Кремле, что было истолковано как признак скорого выступления.

3 октября он подписал Устав театра Комеди Франсез (на его рассмотрение Наполеон, по словам Сегюра, потратил три вечера). Согласно Уставу, в театре должно было быть 27 пайщиков (сосьетеров) и 20 пансионеров (актеры, работающие за жалование). Изменение статуса актера возможно, если на ежегодном собрании за это проголосуют не меньше 21 сосьетера, они же решали, какую пьесу принимать к постановке. (Сосьетеры оказывались консерваторами – Чехова в Комеди Франсез сыграли впервые только в 1961 году, а абсурдистов Ионеско и Беккета – в 70-х годах XX века). Так как театр финансируется правительством, то оно же назначает генерального администратора. Придуманная Наполеоном для театра внутренняя жизнь уж больно походила на армейскую: в труппе еженедельно полагалось проводить собрания (строевые смотры) с присутствием каждого актера, за опоздание – штраф, а уйти из театра актер мог только через десять лет службы, да и то – объявив о таковом желании в течение года дважды.

Разработку Наполеоном этого документа в сожженной Москве обычно рассматривают как свидетельство неугомонности гения. Однако зная, как он прожил этот месяц, нужно признать, что это скорее способ борьбы с паникой, его спектакль, который он разыгрывал для себя и для других. Когда эстафеты из Парижа не приходили неделями, когда войска в Москве не имели хлеба, конница почти перестала существовать, партизаны под Москвой резали фуражиров, а армия Кутузова в Тарутинском лагере принимала пополнения, Наполеон тратил свое время на поразительную чепуху, чтобы показать: все хорошо. Однако он уже не справлялся с собой. «Замечали, что он старался продлить время, проводимое за столом, – писал Сегюр. – Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руках развязки своей трагической судьбы».

Как же ему не хотелось отступать! 4 октября Наполеон вызвал маршалов в Кремль и снова предложил им идти на Петербург. «Какой славой мы будем превознесены и что весь свет скажет, когда узнает, что мы в три месяца завоевали две большие северные столицы!» – будто бы сказал им Наполеон. Маршалы молчали. Затем Даву и Дарю напомнили, что идти в Петербург – это идти на север, навстречу зиме. К тому же армия невелика, а Кутузов, обосновавшийся к тому времени в Тарутино, останется в тылу. Во всех этих доводах читалось: «Время упущено!». Наполеон, надо думать, был потрясен: ему возражают! Наверняка не меньше были потрясены и маршалы: его можно отговорить! Мир рушился…

Наполеон понял: пора уходить. Как всегда еще не было приказа, а армия уже знала свое будущее. Напоследок солдаты снова прошлись по погребам. Развернулась грандиозная торговля мехами – все готовились к холодам. «Так как медвежий мех был слишком тяжел для младших офицеров (идущих в строю пешком), то эти шкуры легко можно было купить за несколько наполеондоров; я тоже купил одну», – пишет Коленкур.

Наполеон предполагал выйти 8 октября на Калугу. Возможно, и это распоряжение вполне еще могло быть отменено. 6 октября, когда император проводил смотр войск, ветер донес гул орудийной пальбы. Однако либо это не произвело на Наполеона никакого впечатления, либо же произвело очень сильное: де Боссе в своих воспоминаниях пишет, как император подозвал его и «начал расспрашивать об улучшениях касательно театра». Император стал на бумажке записывать имена актеров Комедии Франсез, которых можно было бы перевезти в Москву. (Можно попытаться представить, как Наполеон старался НЕ слышать артиллерийскую канонаду). «Наши занятия были прерваны неожиданным приездом адъютанта Мюрата, – пишет де Боссе. – «Что нового?» – спросил император, все еще рассматривая свой список… «Государь! Мы разбиты!» – отвечал посланный».

Нарыв лопнул. Русские толкнули падающего. Наполеон назначил выход из Москвы на следующий день. Весть мгновенно разнеслась по армии, расквартированной в Москве и окрестных деревнях. 7 октября «с раннего утра город кишел евреями и русскими крестьянами: первые пришли покупать у солдат все, что они не могли унести с собой, вторые – поживиться тем, что мы выбрасывали на улицу», – записал Бургонь. Интересно, что награбленного добра было так жаль, а вера в звезду императора была так сильна, что солдаты закапывали ценности в садах – они рассчитывали вернуться в Москву!

Так как о выходе из Москвы говорилось уже не раз, некоторые французы не поверили в серьезность нынешних намерений императора, из-за чего вынуждены были оставлять свои жилища в крайней спешке: князь Шаховской, въехавший в Москву на следующий день после оставления ее французами, нашел в доме префекта Лессепса «накрытый стол и на нем полуразрезанный кусок говядины с воткнутой в него вилкой».

Впрочем большинство подготовилось основательно. Гвардейский артиллерист Пьон де Лош потом любовно вспоминал, что после производства в чин капитана и получения должности батарейного командира получил право на отдельный фургон, который он буквально набил провиантом: галеты, мука, 300 бутылок вина, 30 бутылок рома и водки, чай, кофе, больше 20 килограммов сахару, шоколад и несколько килограммов свечей, которые, по замыслу Пьон де Лоша, позволили бы ему во время зимовки на левом берегу Немана читать Руссо, Мольера, Рейналя и другие книжки, про которые капитан тоже не забыл. Остальные запасались не менее основательно. Если учесть, что только солдат и офицеров было 100 тысяч человек, то можно себе представить, что это должен был быть за караван!

Войска из-за громадного обоза и неразберихи шли чрезвычайно медленно: тот же Бургонь пишет, что «после полудня мы двинулись в поход», и дальше – «почти смеркалось, когда мы вышли за город». В октябре темнеет часов в восемь, так что от Кремля до окраины гвардейцы шли как минимум семь часов (при вступлении в Москву им на этот путь понадобился час). Повозки шли по дороге в три-четыре ряда.

Обоз вышел из города первым. «Экипажи, шедшие в несколько рядов по широким русским дорогам, имели вид громадного каравана, – пишет полковник Фезензак. – Вся равнина была покрыта этими огромными багажами». «В этих повозках были напиханы как попало меха, сахар, чай, книги, картины, актрисы Московского театра…», – саркастически писал интендант Пасторе.

Солдаты и унтер-офицеры не имели права на повозку и поэтому многие пустились в путь, толкая перед собой тачки. Возможно, они понимали, что вряд ли смогут довезти свой груз до зимних квартир, но, видимо, уж очень не хотелось расставаться с добром!.. Наполеон с трудом проехал сквозь обоз. Он понимал, что это уже не армия, это орда (выражение Сегюра), шайка после набега, но не посмел приказать бросить барахло.

Из-за перегруза повозки начали ломаться на первых же верстах пути. К тому же за Москвой пошел дождь. Телеги, коляски, дрожки – все вязло в грязи. «На протяжении 50 верст стояли повозки», – вспоминал Куанье, на первой же стоянке бросивший свою тележку и навьючивший продовольствие на лошадь.

Как все в то время, Наполеон интересовался античной историей. Между тем при желании он мог бы заметить для себя урок в относительно недавних событиях. 30 июня 1520 года отряд конкистадора Эрнана Кортеса был окружен огромной армией ацтеков в их столице Мехико. В ночь на 1 июля решено было прорываться. Золото и драгоценности, награбленные у ацтеков, Кортес приказал свалить в одной огромной комнате и сказал: «Пусть каждый возьмет сколько хочет». Часть отряда были ветераны, много повидавшие вместе с Кортесом – они не взяли почти ничего. Новички же распихивали золото, драгоценные камни и жемчуга в карманы, сумки и сапоги. Когда отряд Кортеса вышел из дворца Монтесумы и крадучись пошел по Мехико, те, кто пожадничал, уже через полчаса плелись в хвосте колонны. На окраине города ацтеки наконец заметили испанцев. Начался бой. Пошел дождь. Испанцам надо было форсировать каналы. Те, кто нагрузился добычей, шли на дно. Когда Кортес все же прорвался, у него из 4 тысяч человек осталось меньше пятисот. Один из офицеров Кортеса Берналь Диас дель Кастильо описал потом «Ночь печали» (так назвали этот бой испанцы) в своей «Правдивой истории завоевания Новой Испании». Изданная впервые в 1632 году книга эта дожидалась переиздания больше 200 лет. Однако Наполеон знал про судьбу Кортеса – именно по заказу императора в 1808 году композитор Спонтини написал оперу «Фердинанд Кортес, или Завоевание Мексики», премьера которой состоялась в 1809 году. Правда, судя по цитате из «Журналь д'Ампир», приведенной Жаном Тюларом в книге «Наполеон» («Разве Кортес, покоривший с семьюстами пехотинцами и семнадцатью лошадьми огромную империю, не напоминает нам героя, который во главе легионов, внушавших уважение не столько своей численностью, сколько доблестью, поверг в замешательство самые стройные ряды войск, обратил в бегство несметные полчища и восторжествовал над объединившейся против него Европой?»), все трагическое в опере было опущено, осталось только героическое: Наполеон помнил только то, что хотел помнить.

16

В Москве остался маршал Мортье с отрядом в три тысячи человек и своеобразным приказом – он должен был взорвать несколько зданий, дворцов и прежде всего – Кремль.

Коленкур записал слова императора: «Так как господа варвары считают полезным сжигать свои города, то надо им помочь». Удивительный акт подросткового отчаяния в случае с Наполеоном помножился на его неограниченные возможности.

Французы не скрывали намерения взорвать остатки Москвы от находившихся в городе русских. Партизаны генерала Винцингероде сообщили своему начальнику о замысле Наполеона. Князь Александр Шаховской, как раз в эти дни приехавший в отряд, пришел в ужас от известия, и это чувство, видимо, передалось 42-летнему барону, который по рождению был саксонец, по подданству гессенец, а до перехода в русскую службу австрийский офицер. Шаховской пишет, что Винцингероде пришел в ярость и заявил, что если «хотя одна церковь взлетит на воздух, то все попавшиеся к нам французы будут повешены». Утром 9 октября Винцингероде отправился в Москву и рассказ о его дальнейших злоключениях существует в двух редакциях.

В русской чаще всего говорится, что Винцингероде взял с собой ротмистра Нарышкина, казака с белым платком на пике, и поехал в Москву парламентером. Однако Коленкур пишет, что Винцингероде, «набросив на себя штатское пальто», пытался распропагандировать французских солдат на аванпостах и парламентером себя объявил только после того, как был задержан каким-то бдительным гусаром. Нарышкин же, ожидавший начальника в условленном месте, сдался французам сам из чистого благородства – «чтобы иметь честь не покидать своего начальника», чем немало изумил французов.

Вместе с отрядом Мортье Винцингероде и Нарышкин вышли из Москвы. Только 15 октября, в Верее, Мортье догнал основные силы. Винцингероде привели к Наполеону. Это было уже после Малоярославца, где Наполеон, удержав за собой город, впервые не отважился атаковать неприятеля, и где он чудом не попал в плен (после этого он попросил доктора дать ему склянку с ядом, которым и пытался отравиться после отречения в 1814 году). Неудивительно, что Наполеон был, мягко говоря, сильно не в духе. Он (тут все источники сходятся) пригрозил пленнику смертью, так как полагал Винцингероде как немца своим подданным. Шаховской в воспоминаниях записал со слов Нарышкина ответ Винцингероде: «Я служил всем государям, которые объявлялись вашими врагами, и везде искал французских пуль». Коленкур однако ничего такого героического не запомнил. Только когда Наполеон сказал, что барон заслуживает быть расстрелянным как изменник, тот, по словам Коленкура, «выпрямился во весь рост, гордо поднял голову и, пристально глядя на императора и на тех, кто стоял поближе к нему, ответил, возвышая голос: «Как вам будет угодно, государь, но ни в коем случае не в качестве изменника». В любом случае сцена была героическая.

Французы при этом сочувствовали пленнику: «Все были как на иголках. Мы смотрели друг на друга, и каждый мог прочесть по глазам своего соседа, что он удручен этой неприятнейшей сценой между государем и пленным офицером», – пишет Коленкур. Примечательно, что он и Бертье отправились потом уговаривать Мюрата, чтобы тот отговорил Наполеона от казни пленника! Они даже затеяли целое расследование: «Мы уже истребовали от Винцингероде сведения о его семье и точные данные о том, когда именно он покинул Германию, и, когда мы возвращались, князь Невшательский уже нашел случай объяснить императору, что Винцингероде не был его подданным», – пишет Коленкур. К тому же Наполеон, поостыв, и сам уже искал повода простить несчастного (в те времена старались не совершать зла без особой необходимости, да и при таковой делали зло без энтузиазма). В конце концов Нарышкина и Винцингероде отправили с конвоем во Францию, и за Борисовым их освободили партизаны Чернышева, о чем Коленкур пишет даже с радостью: не пропало доброе дело!

В Москве в ночь на 11 октября подрывники приступили к своей страшной работе. В два часа ночи начались взрывы. Были разрушены здание Арсенала, Новодевичий монастырь. Снова занялся пожар. Подвели мины под колокольню Ивана Великого, однако по одной версии, фитили подмокли от дождя, по другой – кто-то из русских погасил пламя. Кремлевские стены были взорваны в пяти местах. Пороха не жалели, и взрывы были такие, что в Китай-городе рушились дома, а в окрестных зданиях стекла выбивало вместе с рамами. Последний, пятый взрыв грянул уже после того, как отряд Мортье оставил город. (Есть красивая легенда о том, что Мортье, взрывами пытавшийся погубить Кремль, от взрыва и погиб. Однако на самом деле «адская машина» Фиески, устроенная 28 июля 1835 года на пути короля Луи-Филиппа и погубившая кроме маршала Мортье еще 17 человек, представляла собой несколько десятков ружей, укрепленных в общей раме и с помощью определенного устройства выстреливших одновременно).

Грохот возбудил любопытство казаков. Тарле пишет, что первым в город въехал отряд под командой прапорщика Языкова и узнал о том, что она снова пуста. Возможно, Языков был не единственный, кто в эти часы крадучись вступал в Москву Князь Шаховской с партизанами, команду над которыми после горестного происшествия с Винцингероде принял Бенкендорф, въехал в Москву вечером 11 октября. «При въезде в погорелище царской столицы мы увидели подле Каретного ряда старуху; она, взглянув на нас, вскрикнула: «А, русские!» – и в исступлении радости, перекрестясь, поклонилась нам в землю…», – пишет Шаховской. Сквозь слезы партизаны смотрели на Москву, представлявшую собой «пепелище, уставленное печными трубами и немногими остовами каменных домов и церквей». Увидев в Спасских воротах образок и серебряную лампаду, князь приказал ее затеплить и потом записал, что «собравшимся после меня народом распущен был слух, будто лампада Спасских ворот не угасала во все пребывание неприятеля в Москве, и что, пораженный этим чудом, он не смел дотронуться до иконы».

Священный трепет испытывали не все и не везде: въехавшие в Москву казаки принялись грабить то, что осталось от французов, атаковав первым делом Воспитательный дом. Обескураженный Тутолмин поехал искать русских начальников, требуя уже от них приставить к Воспитательному дому караулы. Следом за партизанами, а часто и опережая их, потянулись в город подмосковные крестьяне, «чтобы захватить недограбленное». Актер Сила Сандунов (создатель и ныне знаменитых Сандуновских бань, построенных на полученные Сандуновым в подарок к свадьбе от императрицы Екатерины брильянты) невесело писал: «Из русских ничего не сделаешь. Лишь только облетела московские окрестности молва, что французов нет в Москве, со всех сторон нахлынули крестьяне с возами. Поднялся ужасный грабеж». Бенкендорф подтверждает: «Город был отдан на расхищение крестьянам, которых стеклось великое множество, и все пьяные; казаки и их старшины довершали разгром. Войдя в город с гусарами и лейб-казаками, я счел долгом немедленно принять на себя начальство над полицейскими частями несчастной столицы: люди убивали друг друга на улицах, поджигали дома. Наконец все утихло, и огонь потушен. Мне пришлось выдержать несколько настоящих сражений. Город, разделенный мною на три части, вверен трем штабным офицерам. Дворники исполняют обязанности будочников; крестьян, мною задержанных, я заставил вывозить трупы людей и павших лошадей».

Почти сразу, словно ждали, приехали и торговцы: уже на другой день после вступления в город русских, там развернулась целая ярмарка с разной едой, одеждой и обувью, показывавшая, по словам Шаховского, «что около Москвы не было пропитания только неприятелям». Вполне возможно, что первыми русскими купцами, открывшими торговлю в послепожарной Москве, были упомянутые Маракуевым ростовские купцы Михаил Матвеевич Кайдалов и Дмитрий Федорович Симонов, поехавшие в Москву узнать о судьбе своего имущества, а заодно захватившие два воза муромских калачей, которыми они и торговали у Спасской башни.

На третий день возвращения русских в древнюю столицу в большой церкви Страстного монастыря была устроена Божественная литургия, к которой созывали людей все уцелевшие в Москве колокола. Все тот же Шаховской вспоминал: «Когда по ее окончании священный клир провозгласил перед царскими дверями «Царю Небесный Утешителю!» – все наполнявшие монастырское здание: начальники, воины, дворяне, купцы, народ русский и иностранцы, православные и разноверные, даже башкирцы и калмыки – пали на колена, и хор рыданий смешался со священным пением, всеместным трезвоном колоколов и, помнится, пальбою каких-то пушек…».

«Все кончилось! – наверное, говорили себе эти люди. – Неужели и правда все кончилось?!».

17

Москва была изгажена французами до крайности. Общеизвестно, что в церквах французы держали лошадей. Но кроме того в церквах же у них были казармы, плавильные горны, где они делали из церковной утвари серебряные и золотые слитки.

Дом генерал-губернатора на Тверской, 13, где квартировал Бургонь со своими товарищами, был разгромлен: оконными рамами гвардейцы топили печи, через выбитые окна в дом налетели птицы, обосновавшиеся на балках под потолком. Обескураживал и вид частных домов, даже тех, где квартировали высшие наполеоновские чины. Шаховской, канцелярия которого расположилась вечером 11 октября в доме князя Белосельского, где еще недавно жил маршал Бессьер, пишет: «великолепная зала и библиотека, вероятно, маршальской свитой, превратилась в безымянное между порядочными людьми место» – этим эвфемизмом Шаховской, надо думать, обозначал туалет. (Кстати, как раз от французов осталось в русском языке слово «сортир», означающее на самом деле «выйти», «выход»).

Уже позже было подсчитано, что в 1812 году в Москве из 9158 каменных домов уцелело 2626, а из 8520 магазинов – 1368. Из 290 храмов сгорело 127, а остальные были разграблены и изуродованы. Только на улицах (кроме колодцев, погребов и ям) валялось 11 959 человеческих трупов и 12546 лошадиных. Ущерб оценивался в 320 миллионов рублей.

В первые же дни после ухода французов в Москву приехал Ростопчин, 16 октября в столицу возвратился обер-полицмейстер Петр Ивашкин, к концу октября – гражданский губернатор Николай Обресков. Из городской думы не было ни председателя, ни гласных (депутатов), так что Обресков возложил обязанности городского головы на купца Прокофия Шелапутина из старообрядцев (в 1824 году Прокофий Шелапутин был награжден орденом св. Анны третьей степени, что давало ему право на личное дворянство, а в 1833 году Шелапутины получили грамоту о потомственном дворянстве, что было крайне редко для старообрядцев. Потомок Прокофия Павел Шелапутин владел Балашихинской мануфактурой, а перед первой мировой открыл в Ялте ресторан в замке Ласточкино гнездо, уже имевшем свой нынешний вид).

Через две недели после ухода Наполеона вернулся в Москву архиепископ Августин с главными московскими святынями – Владимирской и Иверской иконами Божией Матери. Он остановился в Сретенском монастыре.

Ростопчину пришлось решать в эти дни проблему: возвращавшиеся в город москвичи предъявляли претензии, увидев свое добро в чужих руках. Устраивать по этим поводам следствие было хлопотно, и Ростопчин легализовал передел собственности, постановив, что «все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет», и что по воскресеньям у Сухаревой башни эти вещи можно продавать. «В первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок!» – писал Гиляровский. Так родился Сухаревский рынок. (Зная это, понимаешь, почему конвенция, которую подписывают дети лейтенанта Шмидта в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова, называется именно Сухаревской).

Вместе с тем на Кузнецком мосту и в других торговых местах стояли закрытыми магазины иностранцев, которые ушли вместе с французами. Ростопчин велел их опечатать и запросил в Петербурге разрешения на конфискацию товара для последующей продажи. В ноябре товары были конфискованы, однако продажи начались далеко не сразу. Например, извещение о продаже товаров из магазинов консультанта Наполеона Мари Роз Обер-Шальме появилось в «Московских ведомостях» только в мае 1813 года. К тому времени от имущества мало что осталось – при распродаже выручили только около 35 тысяч рублей, хотя после ухода французов товару в магазине оставалось по общему мнению на полмиллиона. В магазине Обер-Шальме изрядно поживился сам обер-полицмейстер Ивашкин: его жена при описи предметов спрашивала мужа «Как, дорогой, можно ли?», и тот ей милостиво разрешал: «Можешь, можешь», после чего она откладывала понравившееся в сторону (именно об этой истории упоминает с негодованием Мария Волкова еще в письме к Варваре Ланской от 17 декабря 1812 года). На торгах, кстати, был продан «Бонапартиев бюст медной», за который кто-то не пожалел 102 рубля.

Были переделы и другого рода: московские земли массово меняли хозяев из числа разоренных пожаром домовладельцев. Так купцы Сытины завладели множеством участков на Маросейке (изначально эту улицу заселяли украинцы, отсюда и название – Малороссия-Малорассейка-Маросейка).

В ноябре Александр Первый повелел Ростопчину начать составлять списки тех, «которые особо претерпели». В этом однако выявились затруднения: «все сословия общества присваивают себе право просить о вспомосуществовании, и так как чистосердечие стало нынче редкостью, то потребуется довольно много времени на составление списка лиц, которые вправе прибегнуть к Вашей благотворительности», – писал Ростопчин царю 14 декабря 1812 года, прося создать комиссию для рассмотрения «просьб тех господ, которые полагают себя разоренными».

Полиция составляла опись бесхозного имущества. На нее же были возложены обязанности по раздаче бесплатной пищи нуждающимся. Тогда же было создано «Сословие попечителей призрения разоренных от неприятеля в 1812 году» – организация, собиравшая пожертвования, хранившая и выдававшая их по рассмотрении прошений. «Сословие» находилось под покровительством императрицы Елизаветы Алексеевны, о расходовании денег попечители отчитывались лично перед царем. Хотя «Сословие» должно было заботиться обо всех пострадавших, но большая часть из 6 миллионов 364 тысяч рублей, выданных к моменту закрытия «Сословия» в августе 1817 года, досталась все же погорельцам Москвы.

В декабре император ассигновал на помощь московской бедноте два миллиона рублей, а в феврале 1813 года еще два миллиона были пущены на покупку хлеба казенным (государственным) крестьянам Московской губернии. Оставшимся без средств к существованию чиновникам и разночинцам было назначено содержание – первым 25 копеек, а вторым – пятнадцать копеек на человека в день, которые выдавались раз в неделю в полиции. Тогда же английский парламент выделил погорельцам Москвы 200 тысяч фунтов стерлингов, однако эти деньги до назначения не дошли – их пустили на военные нужды.

Город быстро набивался людьми. В декабре возобновившиеся «Московские ведомости» писали следующее: «Нет места, годного для жилья, которое не было бы уже занято. Торговля и промышленность распространяются с удивительной быстротой. Построено до 2800 временных лавок, и вся торговая площадь заполнена бесчисленным множеством продавцов и покупателей».

12 декабря город освятили: крестный ход с иконой Владимирской Божией Матери прошел от Сретенского монастыря по кольцу Белого города. По возвращении у монастыря состоялось торжество: главнокомандующий Москвы граф Ростопчин прочел полученные им донесения о новых победах русской армии, прогремел салют из установленных у стен монастыря трофейных французских орудий.

25 декабря 1812 года Александр Первый решил воздвигнуть в Москве храм Христа Спасителя. Император, воспринимавший противостояние с Наполеоном как Божью кару за убийство отца, видел в победе над завоевателем еще и то, что Бог его все-таки простил.

Под Новый год Ростопчин устроил в городе иллюминацию. Правда, москвичи вряд ли пришли от этого в восторг: тогда Ростопчину уже ставили в вину почти все из того, что еще три месяца назад считалось его подвигом.

В это время город уже восстанавливался сам по себе. Этот процесс решено было взять под контроль, и, если уж можно начать город буквально с чистого листа, сделать здесь в прямом смысле город-сад. В феврале 1813 года император Александр учредил «Комиссию для строения в Москве», которая была учреждением не бюрократическим, а скорее производственным: комиссия имела в распоряжении пять кирпичных заводов и несколько «стройбатов», солдаты которых использовались на стройках как чернорабочие. Для финансирования работы Комиссия получила беспроцентную ссуду на пять лет в размере пяти миллионов рублей.

Архитектор Вильям Гесте спешно готовил генплан обновленного города, но император его не утвердил, сочтя, что генплан Гесте не соответствует духу города (до этого Гесте сделал генпланы Царского Села и Саратова, на которых трудно научиться столичному размаху).

Разработкой нового генплана Москвы занимался Егор Челиев, директор первого отделения чертежной при комиссии для строений в Москве. (Интересно, что именно в это время Челиев изобрел цемент, который успешно применялся на восстановлении зданий Москвы и прежде всего Кремля. В 1825 году Челиев издал книжку «Полное наставление, как приготовлять дешевый и лучший мертель, или цемент, весьма прочный для подводных строений, как-то: каналов, мостов, бассейнов и плотин, подвалов, погребов и штукатурки каменных и деревянных строений», где описан способ приготовления цемента путем обжига смеси извести (или мела) и глины с последующим измельчением обожженного продукта. Однако в полном соответствии с русскими традициями она оказалась забыта, и изобретателем цемента считался англичанин Аспри, сделавший это через 11 лет после Челиева. Только в 1948 году книгу Челиева нашли и хотя бы на словах установили историческую правду).

Чтобы в отсутствие генплана Москва не пала жертвой стихийной застройки, Комиссия разработала альбомы «образцовых проектов», по которым москвичам надлежало строить свои дома. (В общем-то это была уже «типовая застройка», от которой недалеко и до «Иронии судьбы»). Если кто-то хотел хоть чем-то отличаться от соседей, то все изменения надлежало согласовывать с архитекторами комиссии. Проект городского особняка разработал Осип Бове, который уже в 1814 году стал в Комиссии заведующим «фасадической части», а фактически – главным архитектором восстанавливаемой Москвы. Город был поделен на четыре части, из которых Бове достался центр – Тверская, Арбат, Пресня и Новинская улица. Кроме итальянца Осипа Бове новую Москву создавали швейцарец Доменико Жилярди и русский Афанасий Григорьев. Интересно, что в отличие от Гесте, которому было к тому времени за шестьдесят, эти трое были молоды: Бове в 1813 году было 29 лет, Жилярди – 28, а Григорьеву – 32.

Кроме строительной была в Москве и другая жизнь. Шампанское в Москве стоило 25 рублей. 1 марта 1813 года вновь открылся Английский клуб. В нем, правда, в первый и единственный за всю историю раз оказался избыток вакансий – на 3 мая из 500 членов клуба объявилось только 388, остальные были кто на войне, кто в эвакуации, кто в могиле. Хотя существовала и очередь из 172 желающих вступить в клуб, старшины его решили не заполнять места «дабы всякий из выбывших членов свободно мог возобновить свой билет».

Весной 1813 года из разных городов начинаются съезжаться студенты и преподаватели Московского университета, а в августе в газете «Московские ведомости» было размещено объявление о возобновлении лекций.

В 1814 году в Москве состоялся первый после войны спектакль: играли драму Бориса Федорова «Крестьянин-офицер, или Известие о прогнании французов из Москвы». Историк Москвы Михаил Пыляев пишет, что «пьеса шла тридцать раз кряду». (До этого спектакли были только в частных театрах, но тоже все патриотические – «Освобождение Смоленска», «Всеобщее ополчение», «Храбрые кирилловцы при нашествии врагов» – кирилловцы было переиначенное крестьянами до неузнаваемости слово гверильясы, партизаны). В январе 1814 года Ростопчин рапортовал царю: «Честь имею повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества картину Москвы в ее нынешнем состоянии. В этом городе есть душа, тело и жизнь. В дворянском собрании 460 членов, в английском клубе их более 400. Театр Познякова, где даются спектакли в пользу бедных, не может вместить всех желающих получить места. Сбор превышает каждый раз 1000 рублей. В маскараде платили рубль серебром за вход. Там собралось 980 человек. Эти деньги идут в пользу инвалидов. Бега по льду реки возобновились, лавки заняты и завалены товаром».

В день священномученика Георгия Победоносца 23 апреля 1814 года в Москве праздновали известие о падении Парижа. Ростопчин давал обед и бал в своем доме на Лубянке (том самом, где полтора года назад квартировал Лористон). В доме праздновали господа, а на улице были накрыты столы для народа. На этом вечере был исполнен написанный на стихи поэта Сушкова гимн, главной мыслью которого было то, что Москву сожгли французы: «Други! слушайте, как Царь в Париж входил: Он святые храмы Божьи не сквернил, Он с Угодников оклады не срывал, Он палаты каменны не выжигал, И в покое он оставил весь народ. И никто-то наших Русских не клянет. (…) И в Париже, как в Москве теперь у нас, Веселятся да пируют в добрый час! Жены, девы, стары, малы, весь народ Мимо Русских, не боясь, себе идет, Принимает, как друзей, в домах своих, Угощает, а не прячется от них». Публика, уже забывшая о своих восторгах Ростопчиным, решила, что мысль гимна внушена поэту самим графом.

Лавина жалоб на него была уже такова, что 30 августа 1814 года Ростопчин ушел с поста московского главнокомандующего. Сам Ростопчин объяснял это ухудшением здоровья (у него были обмороки, бессонница, депрессия, которую тогда называли ипохондрия). Вместо Ростопчина был назначен Александр Тормасов, который 30 октября 1814 года получил должность московского военного губернатора. (Интересно, что обер-полицмейстер Петр Ивашкин при бесчисленных на него жалобах оставался на своем посту дольше – до марта 1816 года. А гражданский губернатор Николай Обресков за свою службу в 1812 году получил от Александра Первого еще в феврале 1813 года золотую осыпанную алмазами табакерку с императорским портретом).

Для москвичей была устроена ссудная казна, однако шанс воспользоваться ею был только у тех, кто мог предоставить в залог имение либо другую недвижимость, а это в подавляющем большинстве случаев были дворяне. Купцы же, разночинцы, а тем более духовенство были крайне редкими клиентами ссудной кассы.

Современник писал о Москве: «С нами совершаются чудеса божественные. Топор стучит, кровли наводятся, целые опустошенные переулки становятся по-прежнему застроенными. Английский клуб против Страстного монастыря свидетельствует вам свое почтение. Благородное собрание: также надеется воскреснуть». В Москве к тому времени находилось более 60 тысяч крестьян и мастеровых – каменотесы, каменщики, штукатуры, маляры, плотники.

Впервые после войны царь приехал в Москву только 15 августа 1816 года, после Венского конгресса. 30 августа был оглашен Манифест «Первопрестольной столице Нашей Москве»: «Мы видели нещадящую никаких пожертвований горячую любовь ея к Нам и отечеству. Претерпенное потом ею от руки злодейства крайнее бедствие и разорение уязвило сердце Наше глубокою печалию. Но управляющий судьбами народов, Всемогущий Бог, избрал ее, да страданием своим избавит она не токмо Россию, но и всю Европу. Пожар ея был заревом свободы всех царств земных. Из поругания святых храмов ея возникло торжество веры. Подорванный злобою Кремль, обрушась, раздавил главу злобы. Тако Москва и подвигами и верностию и терпением своим показала пример мужества и величия».

Тогда же Александр I подписал указ и план восстановления и благоустройства Москвы. Земляной вал был роздан владельцам домов с требованием огородить новоприобретенные участки заборами и тумбами и разводить «садики во всю длину мест своих перед домами на валу, дабы со временем весь проезд вокруг Земляного вала с обеих сторон был между садами». Так в Москве возникла Садовая улица.

В воспоминаниях Елизаветы Яньковой, видевшей все это своими глазами, написано: «когда Москва начала отстраиваться, весь город по сю сторону Москва-реки был точно как черное большое поле со множеством церквей, а кругом обгорелые остатки домов. Москву в таком разгроме было больно видеть, не верилось, чтоб она когда-нибудь и могла опять застроиться. Но нет худа без добра: после строительства улицы стали шире, те, которые были кривы, выпрямились, и дома начали строить больше все каменные, в особенности на больших улицах».

Так и получилось: из худа вышло добро. В 1817 году был наконец утвержден генеральный план восстановления Москвы, главной идеей которого было создание города-монумента во славу величия Российской империи. Строить в центре, внутри Садового кольца, деревянные дома запрещалось. Вокруг Кремля создавалась система площадей, а реконструированная Красная (до пожара на всем ее пространстве стояли деревянные торговые ряды) становилась главной площадью города. Торговля была перемещена в специально отстроенное здание Торговых рядов с куполом и парадным портиком (эти ряды шли вдоль Кремлевской стены, там, где сейчас Мавзолей и кладбище советской знати). Земляные укрепления (остатки бастионов, возведенных еще Петром Первым на случай прихода шведов) вокруг Кремля были срыты, его ров засыпан, а на этом месте разбит бульвар.

Тогда же на колокольне Ивана Великого был установлен новый Успенский колокол – прежний был сброшен французами и раскололся. Когда решено было колокол перелить, на завод купца Богданова, где плавили металл для колокола, толпами пошли москвичи: они бросали в печь деньги, подсвечники, куски серебра, бронзы и латуни. Он был чем-то большим для людей: вместе с городом колокол восставал из небытия. И каждый из тех, кто пожертвовал на него хотя бы медный грош, вместе с колоколом оставался жить на века.

Везли его не на лошадях – москвичи впряглись в этот поезд и тащили колокол на себе. Новый колокол вышел намного больше прежнего, и даже пришлось разбирать часть проема одной из башен, чтобы колокол прошел в Кремль. Для подъема была сооружена целая конструкция, но в толпе говорили, что она не выдержит тяжести, рухнет. Тогда купец Богданов сказал, что будет подниматься вместе с колоколом. Богданова и колокол стали поднимать наверх. Толпа завопила: «Ох, падает!» (предполагают, что панику распространяли карманники, создававшие себе «рабочую обстановку»), но Богданов на верхотуре поднял руку – и площадь замерла…

В честь пятилетия победы над Наполеоном 12 октября на Воробьевых горах Александром Первым был заложен Храм Христа Спасителя. На это торжество приехал прусский король Фридрих Вильгельм: на Боровицком холме он встал на колени перед городом, с которого началось освобождение Европы.

Из Москвы, которая до войны была забытой деревенской тетушкой, делали европейскую столицу: был спроектирован Большой театр, а перед ним – Театральная площадь. 20 февраля 1818 года в центре Красной площади (а не там, где стоит ныне – возле храма Василия Блаженного) был открыт памятник Минину и Пожарскому (до тех пор городских монументов в Москве не было – разве что парковые статуи).

Большой театр, Театральная площадь, Манеж, Александровский сад с его портиком, висящая в Успенском соборе многопудовая люстра «Урожай» из отбитого у французов серебра московских храмов, и многое другое, доныне определяющее облик Москвы, возведено после пожара, в ответ пожару, в знак того, что сжечь Москву можно, а погубить – нельзя…

Четвертый враг Наполеона

Власть. Присягнувшие. Коронация. Игра. В ожидании «знака».

1

Считается, что Наполеона погубила борьба с Англией, Испанией и Россией. Однако он вел еще одну войну, результаты которой в наши материалистические времена явно недооценены: с Римским Папой и в его лице с католической Церковью а, возможно, сам того не желая, с самим Богом, в котором он, как всякий диктатор, видел соперника.

Человек нужен был Наполеону весь, без остатка. В своей армии он поступил с Богом просто – вывел его «за штат». У французов не было полковых священников (капелланов), солдаты не ходили в церковь. Француз аббат Сюрюг, служивший в 1812 году в Москве в католическом храме святого Людовика, писал: «При 400 тысячах человек, перешедших через Неман, не было ни одного священника. Во время их пребывания здесь (в Москве – прим. С.Т.) из них умерло до 12 тысяч, а я похоронил по обрядам церкви только одного офицера и слугу генерала Груши. Всех других офицеров и солдат зарывали их товарищи в ближайших садах. Однажды я посетил в больнице раненых; все говорили мне об их телесных нуждах, и никто – нуждах души, несмотря на то, что над третью из них уже носилась смерть».

Генерал-майор Николай Бороздин рассказывал, как при отступлении французов увидел семи-восьмилетнего мальчика-француза, и из сочувствия держал при себе. Вечером, когда пришло время ложиться спать, приказал мальчишке молиться. Пацан отказался со словами: «Что за Бог? Глупости! Не хочу молиться!..».

Однако совершенно отнять у своих воинов надежду на вечную жизнь Наполеон все же не рискнул. На картине Луи Жироде «Оссиан приветствует наполеоновских воинов, погибших на поле брани» попавших на небеса французов встречают античные воины с Оссианом (легендарный герой кельтского народного эпоса) во главе. Разница решающая: библейский Архангел Гавриил должен был провести дознание и затем решить судьбу человеческой души – в ад или в рай. Погибшие за императора попадали в вечное блаженство без суда и лишней бюрократии.

А вот в общественной жизни не все было так просто. Конфликт светской власти и Церкви Наполеон унаследовал от прежнего французского руководства. Французская Республика не рассматривала атеизм как идею, руководители Республики вряд ли имели что-то против Библии – ведь это там написано: «Всякая власть от Бога», а этот тезис многое упрощал в те времена в общении власти с простым народом, особенно с крестьянами. (Этим же, видимо, нравилась религия и Наполеону). Но вот с теми, кто толковал Библию народу, у Республики были проблемы с самого начала. Республика не отменяла священников – она просто хотела переподчинить их себе.

Главой Римской католической церкви был тогда папа Пий VI. Священником он стал в 36 лет, а до этого был веселым итальянским графом Браски. Став главой католической церкви в 1775 году, он первым делом хорошенько устроил своих родственников: племянник Ромуальдо Онести-Браско стал кардиналом, а брат – князем. Для них в центре Рима был выстроен роскошный дворец. Впрочем, не забывал Пий VI и простых людей: при нем чаще обычного праздновались Юбилейные годы, в которые щедро отпускались грехи и отменялись наказания. Библия говорит, что Юбилейным должен быть каждый пятидесятый год, однако еще в 1390 году папа Урбан VI постановил считать Юбилейным каждый 33-й год – по числу лет, прожитых Христом. В 1470 году папа Павел II решил отмечать Юбилейный год каждые 25 лет. А Пий VI фактически поставил прощение на конвейер: Юбилейными в период его понтификата были 1775, 1782, 1790 и 1792 годы. Материалисты видели в этом коммерческую сторону: ведь на каждый Юбилейный год паломники стекались в Рим миллионами. Вряд ли Пий VI мог считаться святым – но у него хотя бы в отличие от других римских первосвященников не было детей!

Впрочем, нельзя сказать, что Пий VI не помнил об интересах церкви. Именно он, воспользовавшись провозглашенным в Северо-Американских штатах принципом отделения церкви от государства, в 1784 году направил туда Джона Кэролла, ставшего первым католическим епископом в этой протестантской стране, и сейчас католиками являются около 23 процентов жителей США.

Однако в Европе власть католической церкви трещала по швам, атакуемая с самых разных сторон. Пий VI как мог боролся с этатизмом (теория о необходимости активного вмешательства государства в политическую и экономическую жизнь страны) и янсенизмом (религиозно-политическое течение в тогдашних Голландии и Франции, тяготевшее к протестантизму). А ведь были еще «идеи Феброния» – под этим именем епископ Иоганн Николай Гонтгейм отрицал непогрешимость папы и его право принимать апелляции непосредственно от всех членов церкви. Примат власти в церкви, по утверждению Феброния, принадлежит общецерковному собору, власть папы ограничена постановлениями собора, а сам папа должен быть только исполнителем его воли. Феброний считал, что Папа Римский злоупотребляет своей властью, а общецерковный собор, поместные соборы национальных церквей и светские государи в каждой конкретной стране должны эти злоупотребления пресечь.

Идеи Феброния осудил еще Климент XIII в 1764 году, а сам епископ Гонтгейм от них отрекся, но это уже ничего не изменило – уж больно идеи эти нравились как простолюдинам, так и королям. Иосиф II, король Германии и император Священной Римской империи, издал в 1781 году указ о веротерпимости, которым ограничил связь католической церкви с римской курией, поставил ее в тесную зависимость от государства, а также даровал особые права православным, лютеранам и кальвинистам. Пий VI поехал к императору Иосифу, тот принял его с почестями, но от реформ не отказался. (Более того, даже перед смертью в 1790 году, готовясь предстать перед Высшим Судией, император отменил некоторые свои реформы, но не тронул закон о веротерпимости).

Не складывалось у Римского Папы и с Россией: в декабре 1772 года Екатерина II издала указ, согласно которому папские буллы не могли быть обнародованы в России без высочайшего утверждения. На отошедших к России территориях Польши католиков переписывали в православие с помощью жандармов. Воспротивившийся этому митрополит Феодосий Ростоцкий был вызван в Петербург, где его арестовали, а потом хоть и освободили, но уехать из Петербурга не дали до самой его смерти, последовавшей в 1805 году.

И вот на этом фоне после многолетних и малоудачных попыток заштопать расползающееся одеяло европейского католицизма – новый удар, да какой: Французская революция!

2

В 1789 году Учредительное собрание, начав с отмены церковной десятины, затем постановило конфисковать и продать церковные земли. Потом, в 1790 году, Учредительное собрание потребовало, чтобы духовенство присягнуло нации.

Одни священники присягнули и тем признали себя слугами не Бога, а Французской республики, сделавшись фактически государственными чиновниками, другие отказались и уже этим восстали против новых порядков. Неподчинившихся отрешили от должностей. Но среди них оказались почти все епископы, что создало проблему: некому было рукоположить в сан новых, республиканских епископов, а без рукоположения они были бы самозванцами в глазах прихожан и исполняемые ими обряды не имели бы силы. Франция, уже имевшая опыт борьбы католиков с гугенотами, оказалась на пороге новой религиозной гражданской войны. «Следовало опасаться не упразднения культа, как это случилось несколько лет спустя, а иного: Учредительное собрание могло при помощи своих доктрин толкнуть страну к пресвитерианству (протестантство – прим. С.Т.), и Франция могла отпасть от католичества», – писал Талейран. Именно он, как епископ Отенский, в общем-то и спас католичество во Франции: «я воспользовался своим саном для посвящения одного из вновь избранных епископов, который в свою очередь посвятил других».

Присягнувшие составили раскольническую «Конституционную» (т. е. согласившуюся с Гражданским уставом) церковь. (Правда, вышло так, что они зря продавали свою бессмертную душу: в 1801 году, подписывая конкордат с католической церковью, Наполеон «раскольников» упразднил – за ненадобностью и в виде одолжения Римскому Папе).

В 1791 году Папа Пий VI осудил революционные декреты и прежде всего «Декларацию прав и свобод человека»: «В качестве права человека установлена абсолютная свобода, которая не только дает право не заботиться о религиозных убеждениях, но и позволяет безнаказанно думать, говорить, писать и даже публиковать касательно религии все, что способно придумать самое расстроенное воображение: право чудовищное, однако, по мнению Собрания, оно логически следует из равенства и свободы – естественного состояния человечества. Но что может быть более безрассудного, чем установление в обществе такого равенства и такой необузданной свободы, которая подавляет разум – самый ценный дар, полученный человеком от природы, и то единственное, что отличает его от животных? (…) Что же это за свобода мыслить и действовать, которую Национальное собрание дает человеку в обществе в качестве неотъемлемого и естественного права? Не противоречит ли это химерическое право правам Всемогущего Творца, которому мы обязаны жизнью и всем, что у нас есть?».

Когда в XI веке Римский Папа Григорий VII предал анафеме германского короля Генриха IV, от короля отвернулись его вассалы, и Генриху пришлось трое суток на коленях вымаливать у Григория VII прощение. Тогда у Римского Папы и у Веры в целом был решающий голос. Пий VI наверняка понимал, что могущество Рима истощилось задолго до Французской Республики. В 1296 году, когда король Филипп IV (известный россиянам с советских времен по историческим романам серии «Проклятые короли») обложил духовенство налогами, тогдашний папа Бонифаций VIII издал буллу «Clericis laicos», категорически запрещавшую духовенству платить подати мирянам, а мирянам – требовать таких платежей у духовенства без специального соизволения Римской курии. Произошла небольшая экономическая война, которую Бонифаций VII проиграл: он издал другую буллу, в которой свел к нулю смысл предыдущей и даже, чтобы задобрить короля Филиппа, канонизировал его деда Людовика IX. Не помогло – Филиппу слишком нужны были деньги, он хотел контролировать «финансовые потоки» французской Церкви, а для этого нужно было контролировать Папу. Для обострения отношений король изъял из ведения церковной юстиции целые категории уголовных дел. Присланный Папой в качестве легата епископ был обвинен в оскорблении короля, в измене и в других преступлениях. Филипп IV потребовал от Папы, чтобы епископ был лишен духовного сана.

В ответ Бонифаций VIII издал буллу «Unam Sanctam», в которой заявил, что Папа Римский держит в руках два меча, один из которых символизирует духовную, а другой – светскую власть.

Бонифаций VIII заявил, что короли должны служить церкви по первому приказанию Папы, который имеет право карать светскую власть за любую ошибку, а Папа не подчиняется никому из людей. Филипп IV созвал Генеральные штаты (где участвовало и духовенство), которые осудили Папу, обвинив его в тяжких преступлениях, в том числе и в ереси, и потребовали, чтобы Папа предстал перед судом церковного собора. Чтобы доставить Бонифация VIII на суд, Филипп IV в сентябре 1303 года послал в Рим отряд со своим легистом (адвокатом) Гильомом Ногарэ. Ногарэ поступил с Папой без особых тонкостей: Бонифаций VIII был избит и арестован. Однако итальянцы отбили его у французов. Бонифаций VIII умер спустя месяц, в октябре 1303 года. Его преемник, Бонифаций IX, умер спустя десять месяцев после избрания – говорили, будто он был отравлен по приказу короля Филиппа. Папа Климент V переехал в Авиньон, своей волей сдавшись во французский плен, в котором римские папы пребывали почти 70 лет.

Сколько раз Пий VI прокручивал эту историю в своем мозгу прежде чем назвал свободу «химерическим правом»? Утешался ли он тем, что боровшийся с Римом Филипп IV сгинул от неведомой болезни, а за ним с обескураживающей быстротой канул в небытие почти 350 лет правивший Францией весь род Капетингов, проклятый с костра гроссмейстером ордена тамплиеров Жаком де Моле? Надеялся ли он на то, что высшая сила отомстит за него так же страшно?..

Хотя заявление Папы давало моральную опору всем противникам нового порядка, но его еще долго не трогали – у Республики было много других забот. 21 января 1793 года был казнен Людовик XVI, 16 октября 1793 года гильотинировали королеву Марию-Антуанетту. Папа промолчал. Более того, когда в 1797 году французы разбили папские войска, Пий VI подписал с Бонапартом Толентинский мирный договор, соглашаясь на все – на территориальные уступки и на контрибуцию. Однако Бонапарт никак не посягнул на духовную власть понтифика – может, и Наполеону приходили в голову мысли о Филиппе IV и проклятии Жака де Моле?

Возможно, в то время Бог еще внушал Наполеону опасения. Как-никак, родился он в набожной семье. Его мать, Летиция, отдавала молитве все свободное время. Она и рожать Наполеона начала в церкви, стоя на коленях. Однако многие современники пишут, что после Лоди с Бонапартом произошли перемены – он поверил в свою звезду. Он сам говорил: «Только после Лоди мне пришла мысль, что я могу стать важным действующим лицом на нашей политической сцене. Именно тогда зародились мои самые честолюбивые амбиции». Кстати, при Лоди был Бонапарту знак: от австрийского ядра его «заслонила» статуя святого Иоанна Непомука. Бонапарт велел восстановить статую, которая «спасла» ему жизнь.

Уже в середине Итальянской кампании Бонапарт вел себя как Наполеон: заключал договоры с правителями, создавал государства, требовал и получал контрибуцию. Он будто испытывал чье-то терпение – и это в последнюю очередь было терпение правившей тогда во Франции Директории. Он вел себя как игрок в казино, который раз за разом ставит на одну и ту же цифру и с удивлением видит, что она выпадает! В этой ситуации человек начинает верить в покровительство высших сил, в избранничество.

3

Возможно, Наполеон относился к религии с чувством юмора. Еще во время Египетского похода он всячески поддерживал в местном населении слухи о том, что вся французская армия вот-вот перейдет в мусульманство.

Для этого четыре муфтия даже разработали фетфу, в которой говорилось, например, что обрезание не было введено пророком, а было им лишь рекомендовано, и, следственно, не является обязательным. По этой фетфе можно было также пить вино и быть мусульманином – разве что без надежды на награду, обещанную избранным. Этот пункт фетфы даже вызвал дискуссию: Наполеон понимал, что армия не бросит пить вино, а муфтии понимали, что нелегко будет заставить правоверных принять таких новообращенных. В конце концов муфтии постановили: новообращенные могут пить вино и быть мусульманами, если искупят грех добрыми делами и благотворительностью. Вот интересно, какими благотворителями были в Египте наполеоновские вояки?..

При появлении Наполеона в Каире правоверные падали ниц, как при появлении султана. Если бы Наполеон потратил столько же энергии, чтобы влезть в душу русскому народу, то результат похода в Россию мог быть иным. С другой стороны, именно египетский опыт мог убедить Наполеона в полной бесполезности этого метода – ведь при первой возможности арабы восстали.

При всем ироничном отношении к «религиям для всех» сам Наполеон был верующим человеком – он верил в нечто, называвшееся «моя звезда». Как-то раз Наполеон сказал кардиналу Фешу: «Я вижу свою звезду, это она ведет меня за собой». Это была его личная форма религии, однако у нее было много поклонников. Когда в 1801 году в Париже на пути Наполеона взорвали «адскую машину» и по городу пронесся слух о его смерти, кто-то сказал: «Что? Умер? Вы не знаете его!». Эта фраза в разных вариантах приписывается то французам, то иностранцам, она кочует по разным годам наполеоновской эпохи – возможно, сказанная однажды, она была потом тысячи раз повторена.

Меневаль записал: «Его успехи с самого начала карьеры, за которыми последовали еще более громкие и неожиданные победы, внушили ему мысль о собственной необычности». Может, это была форма «звездной болезни», но как избежать ее человеку, который в 1790 году был лейтенант с пустыми карманами – а через полтора десятка лет его шпагу украшал знаменитейший 80-граммовый алмаз «Регент»? Впаять в свою шпагу камень, имевший 300-летнюю кровавую историю – это тоже был и знак, и вызов судьбе. Наверное, Бонапарт думал, что приручил ее.

Наполеону нравились «знаки»: свой наблюдательный пункт в Булонском лагере он устроил в Понт-де-Брик, месте, где когда-то, отправляясь покорять Англию, садился на корабли Юлий Цезарь со своей армией. Он любил, когда день битвы совпадал с днем прежней победы: 14 июля, в день Маренго, состоялась битва под Фридландом. «Солнце Аустерлица», «сапоги 1796 года» – это все были «знаки», которые Наполеон пытался видеть, чтобы поддерживать в себе и в других веру в свою удачу, свою звезду.

Но если у Наполеона прямой договор с Богом – то что ему Папа? Не более чем человек. И уже в 1799 году Бертье по приказу Наполеона вывез Пия VI из Рима, и в том же году измученный старик умер. Но на этом его беды не кончились: еще два года французы не давали его похоронить! Труп понтифика стал даже предметом торга: Наполеон при обсуждении конкордата с Пием VII «выменял» на тело Пия VI право назначать епископов.

Хотя Наполеон и упразднил «Конституционную» церковь, но подписанный им и Пием VII конкордат (соглашение) существенно ограничивал права Церкви во Франции. Римская церковь получила законодательную основу для своей деятельности, но была вынуждена поступиться своими землями. Без официального разрешения правительства папские легаты не вправе были проникать на территорию Франции. Эти ограничения касались и папских посланий. Даже постановления общецерковного собора не могли быть опубликованы во Франции без согласия властей. К потере Франции Пий VII, надо полагать, притерпелся, но Наполеон взялся еще и за Германию! Он конфисковал там церковную собственность и упразднил институт князей-епископов, лишил семинарии, кафедральные соборы и монастыри средств к существованию и оставил вакантными множество епископских кафедр.

Несмотря на такие удары, Пий VII, видимо, не прочь был поддерживать «худой мир» – приехал же он на коронацию Наполеона в 1804 году. Столетиями французских королей короновали епископы, а вот Наполеон для пущей легимитизации выписал себе Папу. И даже узнав, что Наполеон и Жозефина не венчаны и уже немало лет живут «во грехе», понтифик вместо того чтобы хлопнуть дверью (она бы грохнула на всю Европу) и отбыть в Рим, скрепя сердце обвенчал грешников, а потом и короновал. При этом Наполеон всячески подчеркивал свое равенство с наместником Бога на земле: пишут, что даже в карету они входили одновременно – с разных сторон. Известный факт: Наполеон не позволил Пию VII прикоснуться к короне, а сам возложил ее на свою голову. «Папе Римскому была отведена роль простого зрителя», – написал об этом моменте секретарь Меневаль. Надо полагать, император не только сам не хотел думать, будто корона дарована ему свыше, но и других от этой мысли предостерегал.

Кем ощущал себя Наполеон? Кому бросал вызов, созывая в декабре 1806 года Великий Синедрион, на который всем синагогам Европы предложено было прислать своих делегатов? Может, этим Наполеон хотел задобрить всех евреев мира, рассчитывая на их деньги, но в результате и евреев не задобрил, да еще и христианский мир поднял на дыбы: ведь именно Синедрион осудил на смерть Иисуса Христа. С V века Синедрион не собирался – стоило ли вызывать его призрак сейчас?

Папа Римский, видимо, понял, что и «худого мира» не может быть с Наполеоном. В 1807 году он отказался расторгнуть брак Жерома с американкой Элизабет Паттерсон (что было необходимо для вхождения Жерома в семью коронованных особ через женитьбу на дочери вюртембергского короля), а в 1808 году отказался закрыть свои порты для английских кораблей. Наполеон захватил Рим, а через год предложил Папе Римскому пенсион в 6 миллионов франков за отречение от светской власти и переезд в Авиньон. Папа отказался. 17 мая 1809 года Наполеон подписанным в Вене декретом объявил папские владения присоединенными к империи. В ответ Папа 10 июня отлучил Наполеона от церкви. Булла об отлучении была прибита на дверях четырех главных римских церквей, вокруг которых сразу же скопился народ. Вечером уведомления об отлучении Наполеона от Церкви были вручены послам иностранных держав. Наполеон посмеялся над Папой: «Неужели он думает, что от его отлучения оружие выпадет из рук императорских солдат?». В июле Пий VII был арестован и доставлен в Авиньон.

Но и Авиньон не сделал Папу покорным: в 1809 году он отказал уже Наполеону в просьбе расторгнуть брак с Жозефиной. Проблема решилась без него – Наполеона и Жозефину развел председатель парижского церковного суда, у которого, видимо, было меньше гордости.

4

При всем своем могуществе Наполеон, видимо, часто чувствовал себя лишь орудием в чьих-то руках.

«Идеи вдруг возникали из его головы, подобно тому, как вооруженная Минерва выпрыгивала из головы Юпитера, – вспоминал секретарь Меневаль. – Наполеон редко писал сам (…) Рука не поспевала за скоростью его мыслей». И далее: «Я видел, как Наполеон упивался успехом, но я ни разу не видел его застигнутым врасплох».

Наполеон привык брать то, что давали ему неведомые высшие покровители. Отсюда – его знаменитое «бездействие» на поле Бородина и в других битвах (при том же Ватерлоо). Наполеон уже понимал, что все будет как будет, и если суждено – кто-то толкнет его под руку в нужный момент. Но в 1812 году и после него наступило время, когда под руку никто не толкал.

Граф Сегюр записал о Наполеоне в Москве: «Он старался продлить время, проводимое за столом. Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руке развязки своей трагической судьбы».

Известно, что в Москве Наполеон работал над уставом Театра Комеди Франсез (а по дороге к Ватерлоо изучал третьеразрядные документы). Исследователи толкуют это как всеобъемлемость и неугомонность наполеоновского гения. Хотя вполне вероятно, Наполеон в ожидании «знака» пытался хоть чем-то заполнить время. Потом он понял: отсутствие «знака» – это и есть «знак». Высшие силы оставили его одного и хотели посмотреть, как он теперь выкрутится. Судьба бросала ему новый вызов, после Москвы его главным противником стал Рок, а русские, австрийцы, пруссаки и англичане были лишь его орудием.

Многие в те времена чувствовали, с кем на самом деле ведет Наполеон свой поединок. Русская помещица Волкова, выехавшая из Москвы в Тамбов, писала подруге: «Несмотря на отвращение, которое я чувствую к нему, мне становится страшно за него ввиду совершаемых им святотатств».

На подходе к Березине Наполеон, получив известия о том, что все пути перекрыты русскими, «кинул к небу свирепый взгляд и поднял кулак! Настоящий крик бешенства вырвался из его груди, он повторил свой жест угрозы и прибавил короткое выразительное слово, само по себе составляющее богохульство» (Сегюр). Удивительным образом это подействовало: в результате путаницы русские «расступились» и Наполеон спасся. Хотя, быть может, просто кому-то не хотелось на этом заканчивать такую интересную игру?..

Как Наполеон понимал, кому он обязан поражением, так и Александр Первый знал, кого благодарить за победу. Он потому и не менял, несмотря на множество просьб с разных сторон, Кутузова на посту главнокомандующего, что понимал: все будет как Богу угодно.

В манифесте от 31 декабря 1812 года Александр Первый писал: «Ныне с сердечной радостью и горячей к Богу благодарностью объявляем мы любезным нашим верноподданным, что событие превзошло и самую надежду нашу, и что объявленное нами при открытии войны сей выше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли нашей. (…) Зрелище погибели войск его невероятно! Кто мог сие сделать? Не отнимая достойной славы ни у Главноначальствующего над войсками нашими знаменитого полководца, принесшего бессмертные Отечеству заслуги; ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием; ни вообще у всего храброго нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. И так да познаем в великом деле сем промысел Божий. (…) Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе своем!».

Время атеизма для Наполеона прошло. Показательно, что вернувшись в Париж, Наполеон, титаническими усилиями создавая новую армию (набирая рекрутов, отыскивая для них по всей Европе лошадей, собирая более-менее пригодные пушки и ружья), посчитал важным заключить мирный договор с Высшими Силами: он занялся составлением нового конкордата, «преисполненного духом умиротворения со стороны Наполеона». Конкордат был подписан 25 января 1813 года. Секретарь императора Меневаль записал в эти дни: «Папа Римский несмотря ни на что любил Наполеона, а Наполеон со своей стороны испытывал к нему уважение и даже привязанность». Еще бы не уважать – после Москвы! Мария-Луиза писала отцу, что конкордат привел Папу Римского в хорошее настроение. Наполеон думал, наверное, что уладил эту проблему. И ведь кампанию 1813 года он начал с побед!

Однако выиграв двухдневную (26–27 августа) битву под Дрезденом, разгромив 150-тысячную армию союзников, он вдруг впал в необъяснимый транс. Констан записал: «Состояние нерешительности настолько завладело его существом, что казалось, его характер полностью изменился. Кто бы мог этому поверить? За той активной деятельностью, которая не давала ему покоя и которой он беспрестанно полностью отдавал себя, последовало явное равнодушие, не поддававшееся описанию. (…) Часами он занимался только тем, что выводил большие буквы на листах белой бумаги». И это в тот момент, когда испуганные союзники готовы были бежать перед его войсками едва ли не до русских границ!

В октябре 1813 года был Лейпциг – катастрофа для его собранной из последних сил армии. Против Наполеона восстала Германия. После этого Пий VII велел своему маленькому двору укладывать вещи и запрягать лошадей. «Мы едем в Рим!» – сказал Папа 21 января 1814 года. «Все кончилось…» – одним своим видом говорил Папа. Тогда в Европе только один человек понимал это так же хорошо, как Пий VII – это был Наполеон.

5

Кампания 1814 года дана была ему будто в насмешку. Наполеон побеждал всех и не побеждал никого. Он не раз сам водил солдат в атаку, словно испытывая свое счастье – осталось ли оно?

«Шагреневая кожа» становилась все меньше, но она еще была! Он продолжал войну с наступающим со всех сторон десятикратно превосходящим его противником, будто надеялся, что в конце концов на помощь к нему подоспеют силы, более могущественные, чем Блюхер, Веллингтон, Шварценберг и даже он сам. Он все ждал – что-то произойдет! Что-то спасет его, как спасало не раз в Египте, при Маренго, при Ваграме, на Березине. Уже держа в руке перо и собираясь подписать отречение, Наполеон сказал своим маршалам: «А может, мы нападем на них? Мы их разобьем!». Правда ли он верил в свою звезду даже в этот момент или это было желание поставить на карту последний сантим – вдруг именно с него начнется новая «полоса»?

Камердинер Констан записал, как после отречения 1814 года Наполеон, улыбаясь, сказал ему: «Ну что ж, сынок, приводи в порядок свою тачку: поедем сажать капусту». Наполеон видел себя императором Диоклетианом, который отрекся от власти, покинул Рим, а когда сенаторы приехали звать его обратно на трон, заявил: «Если бы вы увидели, какая у меня уродилась капуста, вы бы никуда меня не звали». Возможно, Наполеону даже нравился вот такой – римский – поворот его судьбы: он и в падении оказывался велик.

Наверное, он и, правда, хотел просто жить на острове Эльба – кому-то же было угодно, чтобы все повернулось именно так? На фронтонах его дворцов было написано «Везде счастливый Наполеон». Он построил на острове дороги, лазарет, провел новый источник воды в главный город острова Порто-Ферайо. На остров завезли саженцы шелковицы, новые сорта винограда. Разработаны были новые рудники. «Надо жить как живется», – будто бы сказал он одному из своих загрустивших гренадеров.

Но в 1814 году он, все ждавший приезда Марии-Луизы с сыном, узнал, что она увлекалась генералом Нейпергом, а Шарль Жозеф, так и не ставший Наполеоном Вторым, воспитывается при австрийском дворе под именем герцога Рейхштадтского. Потом дошли слухи о том, что Венский конгресс будто бы намерен пересмотреть место ссылки императора – уже тогда называли остров Святой Елены. Передавали чьи-то слова: «Европа будет спокойна лишь когда над Наполеоном будет шесть футов земли». Наполеону могло казаться, что сама судьба выталкивает его с Эльбы, как пробку из бутылки «Вдовы Клико». Вот они – знаки! Он решился – и без единого выстрела вернул себе Францию! Мог ли он сомневаться после этого, что счастье снова вернулось к нему? Возможно, и французский народ поверил, что счастье снова на стороне императора. Один из чиновников сказал в те дни Наполеону: «Государь! Вы всегда творите чудеса!».

Однако вышло – только до первой большой битвы, до Ватерлоо… Был ему и после этого «знак»: английский корабль «Беллерофонт», на котором Наполеон сдался англичанам, 1 августа 1799 года участвовал с Нильском сражении с французами – и спустил флаг. Жизнь дала круг, пленник пришел к пленнику. Разглядел ли Наполеон эту кривую усмешку судьбы?

Проигранное противостояние с самим Небом не давало ему покоя. На Святой Елене Лас-Каз записал за Наполеоном: «Быть может, мне надо было подражать Генриху VIII, сделавшись единственным первосвященником и религиозным вождем моей Империи». Еще: «Спрашивать, до каких пор религия может быть необходима политической власти, все равно что спрашивать, до каких пор можно делать прокол больному водянкой: все зависит от благоразумия врача». И еще: «В хорошо управляемой стране нужна главенствующая религия и зависимые от государства священники. Церковь должна быть подчинена государству, а не государство церкви». Он и эту войну пытался «доиграть» и «переиграть», объяснить для потомков – как объяснял Бородино, Эйлау, Испанию, поход в Москву.

У Марка Алданова, русского писателя, по масштабу вполне сравнимого с Толстым, в повести «Святая Елена, маленький остров» Наполеон удивленно спрашивает своих товарищей по ссылке: «Но если Господу Богу угодно было лично заниматься моей судьбой, то что Он всем этим хотел сказать?». Тот же Алданов приводит поразительный факт: в старой ученической тетради Наполеона на одной из страниц написано «Святая Елена, маленький остров» – и на этом записи обрываются. В тот день кто-то, забавляясь, задал Наполеону шараду и задумался – поймет ли?..

Победитель, не узнавший о победе

Король Георг. Общество. Англия. Шарлотта. Порфирия.

1

Британской империей в наполеоновскую эпоху правил король Георг (Джордж) Третий, к началу ее не слишком молодой даже по нашим меркам, а для того времени и подавно старик: королю было под шестьдесят!

Вступая на престол 25 октября 1760 года, он сказал: «рожденный и воспитанный в этой стране, я горжусь тем, что я британец». Из английских королей Ганноверской династии, правившей Англией с 1714 года, он первый имел право на эти слова: английский язык был для него родным, а вот в Германии, на своей «исторической родине», он никогда не бывал. Заметим, кстати, что до 1802 года Георг был еще и королем Франции – этот титул был в числе титулов английского монарха со времен Столетней войны.

(Отметим, хотя самым непримиримым противником Наполеона считается Англия, а разгром начался с России, можно сказать, что император всегда воевал с немцами, каковыми по крови был и Георг III (его отец Фредерик был ганноверский герцог, а его мать – принцесса Заксен-Готтская Августа), и Александр Первый – его отец император Павел был рожден Екатериной, урожденной принцессой Анхальт-Цербстской от Петра III, который как сын гольштейн-готторпского герцога Карла Фридриха и дочери императора Петра I Великого Анны Петровны был больше чем наполовину немец. А уж о королях Пруссии и австрийском императоре нечего и говорить).

Он короновался в 22 года. Корона перешла к нему от деда, а не от отца, принца Уэльского Фредерика (Фридриха Людвига), умершего, когда сыну было всего лишь 13 лет. Неизвестно, любил ли его Георг – по крайней мере на людях он никогда не упоминал его имя.

У всех Георгов были запутанные отношения с отцами. Фредерик был и вовсе изгоем в семье: его родители уехали из Ганновера вместе с дедом Георгом I, вступившим на британский престол в 1714 году, когда Фридриху Людвигу было всего лишь семь лет. Он приехал в Великобританию в 1728 году, но родители уже отвыкли от него и не приняли в семью (в Англии у них родились младшие дети). Фредерика родители называли «найденышем» и «грифоном». В 1727 году его отец вступил на престол, но лишь в январе 1729 года Фредерик получил титул наследника – принц Уэльский. Он завел собственный двор в Лестер-Хаусе и стал группировать вокруг себя оппозицию отцу. Возможно, это стало причиной отчуждения Георга III. Фредерик не царствовал – он умер, когда ему было 44 года. Однако свой след в истории Англии оставил: он привил англичанам любовь к крикету, и по его заказу была сочинена песня «Правь, Британия, морями». До сих пор сердцу каждого англичанина дороги строки: «Британцы никогда не будут рабами».

Августа, вдова Фредерика, оставшись с восемью детьми у подола, почла разумным примириться с королем и сумела завоевать доверие и расположение старика монарха. Жесткая и властная, она, казалось, получила от Бога характер для всех своих восьмерых детей, но пожадничала его им раздать. Однажды, увидев одного из своих сыновей грустным, королева-мать спросила, в чем причина. «Я думаю», – ответил бедный ребенок. «Думаете, сэр? О чем это?» – «Я думаю о том, что если у меня когда-нибудь будет сын, ему не будет у меня так плохо, как мне у вас».

Все сыновья, словно в отместку матери, выросли буйными – они добрали характера на стороне. Один Георг оказался послушным и почтительным, даже после женитьбы он каждый вечер приезжал к матери. Возможно, она пожалела о своей методике воспитания: «Георг, да будьте же вы королем!» – говорила она ему.

2

Через 200 лет нелегко понять, каким был человек. На портретах того времени – круглолицый розовощекий здоровяк. Одни пишут, что он был малообразован и поощрял посредственности.

Так, когда Английское королевское общество (академия наук) одобрило введение остроконечных громоотводов, предложенных Бенджамином Франклином (кроме занятий политикой в США он еще и громоотводы изобретал), король объявил войну громоотводам Франклина, настаивая на том, что громоотводы должны быть с тупым концом. На это Президент Королевского общества заявил: «Мой долг и желание всеми силами исполнять повеления Вашего Величества, но не в моей власти изменять законы природы».

Другие напоминают, что Георг III положил начало королевской библиотеке, которую сделал доступной для ученых. Шестьдесят пять тысяч его книг были впоследствии переданы Британскому Музею и послужили основой для Национальной библиотеки. Одни пишут, что свое прозвище «фермер Джордж» он получил от народа за грубые манеры, другие – за интерес к сельскому хозяйству.

При Георге III в Англии впервые появились воскресные школы – для тех, кто хочет учиться, но занят в будни. А чтобы грамотным людям было что читать, стали издаваться воскресные журналы и открылись библиотеки для чтения. Открывались новые типографии, печатались новые книги. Появившуюся охоту к высказыванию и обмену мнениями англичане удовлетворяли на «митингах» – первый из них состоялся 18 апреля 1769 года, когда около 900 избирателей графства Мидлсек собрались, чтобы обсудить появление в парламенте «депутата» полковника Лупстрелла: палата общин признала его «законно избранным», хотя он проиграл выборы журналисту Джону Уилксу (Уилкса не желал видеть в парламенте лично Георг III, обидевшийся на статью в газете «Северный британец», в которой Уилкс раскритиковал тронную речь короля). Хотя в 1769 году Уилкс в парламент так и не попал, но по окончании его семилетнего срока он был избран в его новый состав, и тут даже король не решился выступить против.

Став королем, истово верующий Георг III отменил карточные игры как нечестивые. Однако ему нравился театр, хотя, например, в Шекспире король не видел большого таланта. Одной из приближенных дам он как-то сказал: «Разве Шекспир хоть раз написал что-нибудь великое? Ах, так нельзя говорить! Но что вы-то думаете? Что? Разве его тексты не чудовищны? Что?.. Что? Я знаю, что так нельзя говорить, но это правда! Все дело в том, что это – Шекспир, и вряд ли кто осмелится его критиковать». Король хотел учредить орден Минервы для деятелей науки и литературы, но эти самые деятели при первых слухах об ордене начали за него такую свару, что король от затеи отказался. Зато по приказу короля и при его финансовой поддержке была основана Королевская Академия Искусств. Он был первым королем, который считал занятия наукой важной частью монаршего образования. У него была собственная астрономическая обсерватория.

Пишут, что Георг III был первым, кто намеревался не царствовать, но править. В этом были истоки войны с парламентом, которой король открыл эпоху своего правления. Большинство в английском парламенте с 1714 года принадлежало вигам (преобразователям), у которых была кардинально другая точка зрения на роль короля в государственном устройстве: «властвовать, но не управлять». Король, имевший право жаловать титул пэра по своему усмотрению, скоро «сделал» их столько, что палата пэров наполнилась верными ему людьми.

Один из лордов так оценил политику короля: «В настоящее время пожалованы в пэры такие люди, которые не годились бы мне и в конюхи». Однако Георг III не обращал внимания на слова. Пользуясь поддержкой графа Бьюта, создавшего из депутатов тори (консерваторов) в парламенте партию «друзей короля», Георг начал с того, что добился отставки тогдашнего главы правительства Питта-старшего, энергией которого в немалой степени обеспечивалось участие Англии в Семилетней войне. «Питт разжалован! – писал один французский философ, – это стоит двух побед!» В конце концов Георг сделал премьером графа Бьюта, который был проводником монаршьей воли, а воля была – закончить войну.

3

Семилетняя война преобразила Англию: со своих островов она вдруг расширилась на другие континенты. «Никогда Англия не играла столь важной роли в истории человечества, как в 1759 году. Это был год ее триумфов во всех уголках Земного Шара», – так описывает английский историк канун правления Георга III.

Однако у триумфа была немалая цена: к 1763 году государственный долг Англии составлял 40 миллионов фунтов – почти все это были расходы на войну. Англия бросила своего союзника Пруссию на произвол судьбы – Фридриха Великого от полного разгрома спасла только смерть русской императрицы Екатерины (воцарившийся в России Петр III оказался таким поклонником прусского короля, что немедленно прекратил военные действия). Потратив на подкуп парламентариев немалые средства (до 25 тысяч фунтов в день) Георг добился от парламента одобрения условий заканчивавшего войну Парижского договора.

Покупать парламент пришлось потому, что по условиям договора Англия раздавала большую часть из того, что успела к тому времени завоевать: остров Мартиника – Франции, Кубу Филиппины и часть Луизианы – Испании. После таких уступок приобретение Канады, Новой Шотландии и Флориды выглядело утешительным призом. Однако мать короля принцесса Августа после заключения Парижского договора будто бы сказала: «Теперь мой сын по настоящему король!».

В эпоху Георга II один политик сказал: «Нам приходится каждое утро спрашивать, какая еще победа одержана, из опасения пропустить хотя бы одну». (Впрочем, другой политик после нескольких понесенных англичанами поражений воскликнул: «Мы больше не нация!»).

В эпоху Георга III Англии приходилось привыкать к поражениям. В одной из английских книг о нем написано: «За десять лет он низвел парламент до ничтожного состояния, превратив его в тень, а лояльность подданных обратил в неприязнь. Еще через 10 лет он довел американские колонии до мятежа, закончившегося тем, что они завоевали независимость, а саму Англию поставил на грань краха (так по крайней мере тогда казалось). Такие достижения удаются иногда людям великим, чаще – безнравственным и расточительным. Георг III не был ни великим, ни безнравственным; просто короля глупее его Англия не знала, за исключением разве что Джеймса II».

Однако именно при нем Англия расширила свое влияние на Америку, Индию и Австралию. К концу XVIII века Георг III стал владыкой полумира, наверное, удивляясь сам себе.

4

Тогдашний министр Фокс хотел устроить счастье короля и старался разжечь пламя страсти между Георгом III и своей родственницей Сарой Леннокс, которую Уильям Теккерей описывает как поражающую воображение черноволосую красавицу.

Однако она была не королевских кровей – мы можем только попытаться представить, какую сцену закатила бы Георгу королева-мать, а он-то представлял все отчетливо. Возможно, необходимость выбора тяготила его, и он ждал помощи от обстоятельств (что-то вроде «женюсь хоть на первой встречной»!) – они не замедлили: юная Мекленбург-Штрелицкая принцесса Шарлотта написала Георгу письмо о тяготах войны. Чем-то это письмо тронуло молодого человека (да и девушка ведь была подходящего происхождения!) – он тут же отослал принцессе ответ, в котором предлагал ей стать его женой.

Мекленбург был одним из захудалых немецких княжеств, принцесса и рассчитывать не могла, что получит такое предложение от короля Англии, Шотландии, Ирландии, хозяина (тогда еще) Северной Америки, Канады и Индии (а в 1770 году была открыта еще и Австралия!) – в общем, от настоящего царя царей. Она с радостью согласилась. Георг сделал Сару Леннокс подружкой невесты на своей свадьбе. Равнодушие это было или утешительный приз – нам сегодня не понять. (Впрочем, Сара Леннокс осталась в истории не только как неудавшаяся королева: она вышла замуж за полковника Джорджа Нэпира; из пяти ее сыновей трое стали генералами и прославились как талантливые полководцы).

Пишут, что Шарлотта была маленькой худышкой с большим ртом и плоским носом. Придворные язвили между собой, что «цвет ее уродства проходит». Теккерей пишет, что принцесса очень любила играть на клавесине, но вряд ли после замужества у нее на это оставалось много времени: один за другим у Георга и Шарлотты родилось 15 детей, из которых только двое умерли. Кровь не подвела: в конце концов из принцессы получилась «рассудительная, строгая дама, очень величавая в торжественных случаях и довольно простая в обычной жизни; изрядно начитанная по тогдашним временам, она разумно судила о книгах; была скупа, но справедлива, обычно милостива к домочадцам, но совершенно неумолима в вопросах этикета и терпеть не могла, когда кто-нибудь из ее приближенных заболевал» (Теккерей).

Королева Шарлотта очень любила искусство и, в частности, оказывала поддержку своему учителю музыки Иоганну Кристиану Баху (сыну знаменитого композитора) и Вольфгангу Амадею Моцарту, который в возрасте 8 лет посвятил ей один из своих опусов. Она также широко занималась благотворительностью. Королева хорошо знала ботанику и участвовала в создании Королевского ботанического сада. Ей, кстати, принадлежит рецепт сладкого десерта из яблок, запеченных в тесте (шарлотка).

После женитьбы и появления одного за другим принцев и принцесс Георг, возможно, думал, что сделал все, что требуется от короля, и собирался жить, наконец, в свое королевское удовольствие. Требовалось ему немного (впрочем, все монархи тех времен жили без особых претензий: Констан описывает, например, что любимой игрой при французском дворе были «пленники» – видимо, что-то вроде догоняжек, в которых принимал участие и сам Наполеон, даже когда стал императором).

Король вставал первым в семействе, в шесть утра. В восемь поднимались остальные. После этого все шли на молитву в дворцовую часовню – в дождь, в мороз, в жару. В комнате Георга не было даже ковра – он считал это излишеством (сравните: Наполеон любил дворцы, роскошные спальни, постели под балдахинами. Он покрыл стиль барокко золотом, сделав из него ампир).

Теккерей так описывает английский королевский двор: «У них устраивались простые развлечения, самые простые и невинные: деревенские танцы, на которые приглашалось десять-двенадцать пар, и честный король танцевал вместе со всеми по три часа кряду под одну музыку; а после такого утонченного удовольствия отправлялись спать натощак (голодные придворные про себя понемногу роптали) и вставали назавтра чуть свет, с тем чтобы вечером, быть может, снова пуститься в пляс; или же королева садилась играть на маленьком клавесине, – она недурно играла, по свидетельству Гайдна, – или король читал ей вслух что-нибудь из «Зрителя» или проповедь Огдена. Что за жизнь! Аркадия!..».

Георг многое делал хорошо: постоянно чертил карты, изучал географию, разбирался в этикете двора до мелочей. Он знал всех своих приближенных, помнил их родословные и семейные предания. Удерживал в памяти всех офицеров своей армии (к слову сказать, в начале наполеоновской эпохи сухопутная армия Англии была совсем невелика), а также разбирался в галунах, аксельбантах, фасонах треуголок и фалд (впрочем, почти все монархи того времени теряли голову при виде мундира – Александр Первый целые дни свои занимал тем, что разрабатывал и совершенствовал форму, используя вместо манекенов живых солдат, на которых, как портной, закалывал фалды и обшлага то так, то эдак. Равнодушен к мундирам был только Наполеон – он был воин). Георг узнавал в лицо самого последнего из своих пажей и самого ничтожного из работников на конюшне или в кухне.

При этом трепет, внушаемый самой по себе королевской особой в тогдашней Англии, был так велик, что от Георга ничего особого не требовалось, как просто БЫТЬ. Однажды Георг III сказал своему премьер-министру лорду Чаттему несколько ласковых слов – и тот заплакал от счастья.

Таким был тот мир. Однако это были его последние вздохи: наступавшая эпоха требовала большего – и от простых людей, и от знати, и от монархов.

5

К тому моменту, когда на материке появился Наполеон, Георг III уже вряд ли удивлялся превратностям судьбы: сразу после вступления на престол он попытался перебороть аристократию вигов; потом вдруг колонисты в Америке, пользуясь поддержкой Франции, начали борьбу за независимость, и в 1782 году королю пришлось смириться с их претензиями на суверенитет.

Это был немалый удар не только для империи в целом, но и для короля лично: в ноябре 1788 года Георг III сошел с ума. В припадке безумия он напал на своего старшего сына и попытался разбить его голову о стену. По рассказам очевидцев, у короля пошла изо рта пена, а глаза налились кровью. Слуги оттащили короля от сына и надели на Георга III смирительную рубашку.

Тогда никто не мог дать названия этой болезни. Только в конце XX века ученые по разным симптомам, в том числе исходя из того, что в периоды болезни король боялся света, пришли к выводу, что Георг III унаследовал от предков порфирию – мутацию, нарушающую нормальный процесс кроветворения и вызывающую приступы, сопровождаемые физическими болями и психическими расстройствами, периоды дееспособности между которыми становились с каждым разом все короче.

Болезнь была практически неизлечима вплоть до второй половины XX века. Считается, что этой редкой формой генной патологии страдает один человек из 200 тысяч (по другим данным, из 100 тысяч), причем, если она зафиксирована у одного из родителей, то в 25 процентах случаев ею заболевает и ребенок. Также считается, что болезнь является следствием инцеста. В медицине описано около 80 случаев острой врожденной порфирии, когда болезнь была неизлечима.

Причина болезни в том, что организм не может произвести основной компонент крови – красные тельца, что в свою очередь отражается на дефиците кислорода и железа в крови. В крови и тканях нарушается пигментный обмен, и под воздействием солнечного ультрафиолетового излучения или ультрафиолетовых лучей начинается распад гемоглобина.

Небелковая часть гемоглобина – гем – превращается в токсичное вещество, которое разъедает подкожные ткани. В XIX веке про все это никто, конечно же, не знал. Оставалось только с ужасом смотреть на то, как менялся король – и внутренне, и внешне.

Кожа у больных порфирией начинает приобретать коричневый оттенок, становится все тоньше и от воздействия солнечного света лопается, поэтому человек со временем покрывается шрамами и язвами. Язвы и воспаления повреждают хрящи – нос и уши, деформируя их. Вкупе с покрытыми язвами веками и скрученными пальцами, это невероятно обезображивает человека. Больным противопоказан солнечный свет, который приносит им невыносимые страдания.

Более того, в процессе болезни деформируются сухожилия, что в крайних проявлениях приводит к скручиванию пальцев. Кожа вокруг губ и десен высыхает и ужесточается, в результате резцы обнажаются до десен, создавая эффект оскала. Еще один симптом – отложение порфирина на зубах, которые могут становиться красными или красновато-коричневыми.

Кроме того, у пациентов сильно бледнеет кожа, в дневное время они ощущают упадок сил и вялость, которая сменяется более подвижным образом жизни в ночное время. Больных порфирией людей часто считали оборотнями, вампирами – тем более, что в Средние века их лечили, давая пить свежую кровь.

Георга III пытались лечить порошками и кровопусканием, рекомендовали морской воздух и ванны. Давали мышьяк, который вряд ли добавлял королю здоровья. В те времена медицина вообще была экспериментальная: каждый врач верил в свое средство и старался убедить в его пользе больного. На самом деле за обоих работал организм: пока у него еще были силы, человек выздоравливал.

После первого приступа Георг III пришел в себя – в 1789 году, чтобы узнать о Французской революции. Он, конечно, вряд ли сочувствовал Людовику XVI – ведь именно французы помогли американским повстанцам. По поводу взятия Бастилии в Лондоне был даже назначен праздничный обед (правда, потом его отменили). Некоторых восхищала революция сама по себе. Пишут, что Чарльз Фокс, лидер парламентской оппозиции, узнав о революции, вскричал: «Да это же величайшее событие за всю мировую историю! И притом лучшее!».

Но после того как гильотина начала работать словно швейная машинка, симпатии к революции у англичан стали стремиться к нулю. Однако войну Англии объявили французы, а не наоборот.

Лидеры французской революции, как через 100 с лишним лет большевики в России, переоценивали привлекательность революции для своих соседей. Они искренне думали или внушали себе и своему народу, что идеи революции уже нашли сочувствие на Британских островах.

К тому же тогдашний премьер-министр Питт заверил французов, что Англия останется нейтральной даже если французы оккупируют Бельгию, единственное требование было – не трогать Голландию. Одновременно Питт сократил армию и провел через парламент бюджет мирного времени. Это могло быть расценено как слабость Англии и вместо того, чтобы примирить французов, только их раззадорило: они решили экспортировать революцию в Англию. Французы митинговали в английских «конституционных клубах», пытались перетянуть на свою сторону индийских князьков, подстрекали к мятежу «Объединенных ирландцев», а когда ирландцы-таки восстали, послали к ним на помощь экспедицию генерала Гоша. Правда, флот Гоша был рассеян штормом, а добравшись до ирландских берегов, из-за непогоды не смог высадить десант и вернулся во Францию ни с чем. Премьер-министр Питт предлагал замирить Ирландию, дав ирландским католикам равные с английскими протестантами права. Но Георг отказался, сказав: «Это было бы нарушением конституционной присяги». После этого он утопил восстание в крови, лишив Ирландию последнего суверенитета. Это было закреплено в названии государства (Королевство Великобритания после заключения унии с Ирландией стало именоваться Соединенным Королевством (англ. United Kingdom), и даже на флаге: Георг III добавил к крестам Св. Георга и Св. Андрея на национальном знамени еще и крест Св. Патрика – с тех пор знамя именуется Союзным Флагом (Union Flag)).

В марте 1801 года Питт ушел в отставку а Георг от страшного напряжения снова потерял рассудок.

6

Со временем король изменился – возможно, война с Наполеоном изменила его. Он «был мстителен и так тверд в своих решениях, что это его качество вызывает чуть ли не восхищение у исследователя», – пишет Теккерей.

От его добродушия не осталось и следа, или осталось очень мало – только для своих. Уильям Теккерей приводит оставленный в книге одного из подданных текст королевского автографа, в котором трудно усмотреть что-то от «фермера Джорджа»: «Время, несомненно, требует объединения усилий всех, кто желает предотвратить анархию. У меня нет иной заботы, кроме как о благе моих владений, и посему я рассматриваю всех, кто не оказывает мне полной и безоговорочной поддержки, как дурных людей, а равно и дурных граждан». В общем-то, это формула «Кто не с нами, тот против нас», только составленная из других слов.

Если бы Георг III сохранял рассудок, кто знает, может Англия не упорствовала бы в своей борьбе с Наполеоном. Война вела к нужде, нужда расшатывала общество. В 1795 году жители Лондона, обозленные новыми налогами и углубляющейся нищетой, даже напали на карету, в которой король ехал в палату лордов. В 1797 году ресурсы Англии были истощены, на флоте произошли два мятежа, для подавления одного из которых пришлось пролить кровь. В 1800 году Наполеон победил при Маренго и был заключен Амьенский мир. Может быть, на этом все и кончилось бы, каждый «возделывал бы свой огород»: Франция – Европу, Англия – Индию, Америку и Австралию. Не будь английской поддержки, Наполеон, может, и замирил бы Испанию, а тогда у него было бы намного больше сил для вторжения в Россию. После неудачи Гоша Наполеон с большим сомнением относился к идее вторжения через Ла-Манш. Он скорее постарался бы найти другие средства, чтобы наладить с Англией хотя бы худой мир – можно было бы, например, жениться на одной из шести британских принцесс.

Но болезнь то и дело выбивала короля из седла: был приступ 1804 года и особенно тяжелый – 1810 года, причиной которого приближенные короля считали смерть от туберкулеза его младшей и любимой дочери принцессы Амелии. Король обезумел еще во время болезни 27-летней принцессы. Летом 1811 года казалось, что близкая смерть короля неотвратима и его верноподданные начали приготовления к национальному трауру. Однако король скончался лишь через девять лет, проведя их оглохший и ослепший в уединенных покоях Виндзорского замка. Ему – глухому и слепому – так и не смогли объяснить, что Англия победила в этой тяжелой войне.

Теккерей, проживший подданным Георга III свои детство и юность, писал: «в истории не найти второй такой жалкой фигуры, как этот старик, утративший зрение и рассудок и одиноко бродящий по залам своего дворца, произнося речи перед воображаемым парламентом, проводя смотр несуществующим войскам, принимая поклонение призрачных царедворцев. Я видел его портрет, писанный в то время, – он висит в апартаментах его дочери ландграфини Гессен-Гомбургской среди книг и виндзорской мебели и множества других предметов, напоминающих хозяйке ее английскую родину. Бедный старый отец изображен в пурпурной мантии, белоснежная борода ниспадает на грудь, сквозь нее тщетно сверкает звезда его прославленного ордена. Он был уже слеп; мало того, он полностью потерял и слух. Свет, разум, звук человеческого голоса – все утешения, существующие в этом мире, были отняты у него. Бывали минуты некоторого просветления; в одну из таких минут королева, пришедшая навестить его, застала его за клавесином, – он пел церковный гимн и аккомпанировал себе. Закончив, он опустился на колени и стал вслух молиться – о ней, о детях, потом о стране и кончил молитвой о себе, прося, чтобы бог избавил его от столь тяжкого бедствия либо же дал ему силы смириться. После этого он разразился слезами, и рассудок снова его покинул».

В 1818 году умерла его жена, но он и об этом вряд ли узнал. Разве что, если были у него еще мгновения просветления – понял. Сам Георг умер 29 января 1820 года, номинально царствовав почти 60 лет – больше него была на английском троне только королева Виктория.

Питт

Англия. Народ устал. Интриги. Элеонора. Эден. Насмешки.

1

Неизвестно, что и как было бы в наполеоновские времена с Англией, если бы она не была к тому времени парламентским государством.

В решающие для Англии моменты ее премьер-министром был Уильям Питт-младший. Это был блондин огромного роста, однако довольно слабого здоровья – из-за этого он до 14 лет обучался дома. В 1773 г. он поступил в Кембриджский университет, но проблемы со здоровьем вынудили его воспользоваться дворянской привилегией и получить степень без экзаменов. Питт изучал юриспруденцию и имел право на адвокатскую практику. Однако он выбрал политическую карьеру и в 1781 году стал депутатом парламента от округа Эплби.

Питт был политик «потомственный»: его отец, Уильям Питт-старший еще при Георге II занимал министерские посты, в 1756 году возглавил правительство и еще год после воцарения Георга III был его первым министром. Питт-старший ввел бумажные деньги, чем заработал эпиграмму:

«При Августе кирпичный Рим

Стал мраморным.

Теперь сравните:

Наш Альбион был золотым,

Бумажным сделался при Питте».

Правда, Питт-старший не дожил до эпохи страшных испытаний – он умер в 1778 году.

Если Питт-старший однажды растрогался до слез от похвалы короля, то его сына современники описывают как человека холодного, сдержанного, чрезвычайно самоуверенного и надменного, не способного на дружбу. Один из английских историков писал: «Гордое сознание собственной значительности дышало в каждом жесте нового политика, в каждом движении его высокой худощавой фигуры, в резких чертах лица, которого никто, кроме его ближайших друзей, не видел освещенным улыбкой; в его холодном и отстраняющем обращении; в его неизменно серьезном и важном виде и в его властной манере держаться». Говоря проще, Питт, видимо, был снобом. Но в этом был плюс: «он был слишком горд чтобы управлять с помощью коррупции». Он даже подарков не брал: так, однажды отказался от предложения лондонского купечества заплатить сто тысяч фунтов его долгов. При этом позднее он с успехом испытывал щепетильность других, руководствуясь, видимо, философским принципом «надо так надо».

Когда в 1782 году 22-летнему Питту-младшему предложили место вице-казначея Ирландии, с которого когда-то начал свою карьеру его отец, он нашел предложение это унизительным и отказался. В том же году он сделался канцлером казначейства в министерстве Шельборна. Так началась его политическая карьера. «Он будет одним из главных деятелей в парламенте», – сказал кто-то из депутатов лидеру вигов Чарльзу Фоксу после первой же речи Питта в палате общин. «Он уже им стал», – ответил Фокс.

При этом в политику Питт пролез через черный ход – он был депутатом от одного из «гнилых местечек» – так в Великобритании называли опустевшие города и деревни, не потерявшие тем не менее право на представительство в парламенте. Голосами избирателей в этих населенных пунктах часто распоряжался лендлорд, хозяин земли. (Это еще долго порождало интересные казусы: в 1832 году от местечка Гаттон, где только семь жителей имели право голоса, в парламенте было два депутата).

Питт помогал королю в его борьбе с вигами, и в 1784 году она закончилась тем, что сторонники Питта победили в каждом крупном избирательном округе. 25-летний министр стал хозяином Англии в такой степени, как ни один министр до него. Даже король поддался его влиянию – отчасти из благодарности за победу, одержанную для него над вигами, отчасти вследствие своей болезни.

Внушительное красноречие Питта было отточено под руководством его отца. В те времена ораторское искусство часто заменяло политикам идеи: КАК сказать порой оказывалось важнее того, ЧТО сказать. (Для примера процитирую Робеспьера: «Чтобы задушить революцию в колыбели, жирондистская клика и все подлые эмиссары иностранных тиранов напрасно призывали со всех сторон змей-клеветников, демона гражданской войны, гидру федерализма, чудовище аристократии»).

Говорить хорошо, вовремя приводя цитаты и вводя публику в транс – это было едва ли не главной специальностью политика. Тот же Чарлз Джеймс Фокс, чтобы улучшить свой стиль, читал вслух Шекспира. Питт-младший ежедневно в течение десяти лет проделывал такое упражнение: он просматривал одну или две страницы на греческом или латинском языках, а затем переводил этот отрывок на английский. Так, по его словам, он «приобрел почти ни с чем не сравнимую возможность выражать свои мысли без предварительного обдумывания, при помощи хорошо отобранных и хорошо соответствующих друг другу слов».

Правда, с каждым годом этой способности все ощутимее мешало еще одно «упражнение» Питта, которому он отдавал едва ли не больше времени, чем переводам с латыни и греческого: Питт-младший любил выпить. Причем пил он так, что даже русских повергал в сочувственное изумление. Если верить подсчету, будто бы сделанному одним из современников, Питт за один год выпил 574 бутылки кларета, 854 бутылки мадеры и 2410 бутылок портвейна – то есть почти четыре тысячи бутылок вина за 365 дней. Поначалу – довольно долго – алкоголь был для него как вода. Но потом он все равно взял свое.

Современники удивлялись тому, что Питт умер молодым (в 48 лет) и объясняли это поражением войск коалиции при Аустерлице – мол, такой удар… Однако если человек ежедневно вливает в себя 8–10 бутылок крепкого вина, нужно удивляться не тому, что он умер в 48 лет, а тому, что он до них дожил.

Ораторские способности Питта то и дело подвергались серьезным испытаниям: два-три раза его стошнило прямо на парламентской трибуне. В конце концов он пошел на небывалый шаг – начал читать свои речи по бумажке (первым в истории). В парламентской практике того времени это было нонсенсом. (Я читал речь Робеспьера, произнесенную в Конвенте 17 ноября 1793 года – это политический доклад с множеством имен, цифр и фактов. И все их Робеспьер держал в голове!).

2

Судьба устроила так, что в эпоху одного из главных в истории Англии противостояния три главных персоны королевства всяк по-своему сходил с ума.

Питт пил, король Георг III время от времени впадал в психическое расстройство, а наследник престола принц Уэльский делал долги, вполне сравнимые с тратами на небольшую войну.

У принца, который с 1811 года стал регентом при окончательно потерявшем дееспособность отце, было 500 лошадей и две тысячи костюмов, он считался «первым джентльменом Европы», дружил с законодателем мод Бруммелем (этот, в частности, известен был тем, что приказывал натирать свои сапоги до блеска шампанским и имел трех парикмахеров для одной своей головы – для затылка, для лба и для висков). Время от времени кредиторы описывали имущество принца, разгорался скандал, и парламент в конце концов соглашался погасить его долги. Принц Уэльский клялся «я больше не буду», но сразу же после погашения старых долгов начинал делать новые. Когда в 1820 году Георг короновался, у него не было денег, чтобы выкупить корону, и ему пришлось взять ее напрокат. Разговоры с Бруммелем занимали принца Уэльского куда сильнее, чем разговоры о политике. В те времена он был, наверное, единственным из европейских монархов, кого совершенно не интересовал мундир – а вот когда Бруммель признал не совсем удачным покрой костюма принца Уэльского, первый джентльмен Европы заплакал. Если бы не Питт, принц Уэльский мог бы и не вспомнить о войне с Францией, тем более он наверняка нашел бы лучшее применение затраченным на нее деньгам.

3

Питт, в общем-то не бывший «народным избранником», свысока смотревший на весь мир, удивительно много сделал именно для простых людей, которых при этом, возможно, и не замечал – некогда ему было их замечать.

Уже тогда Закон сам по себе был тем, перед чем отступали в Англии все – даже король. Гранитной плитой, на которой многие поколения строили английское государство, была Великая Хартия вольностей, еще в 1215 году закрепившая гарантии правосудия (так, чиновникам запрещено было привлекать кого-либо к ответственности лишь по устному заявлению, без свидетелей, заслуживающих доверия). Ею же был закреплен суд присяжных. В случае нарушения королем Великой Хартии вольностей комитет из 25 баронов имел право начать против короля войну. Возможно, королевскую власть воспитал этот дамоклов меч, 500 лет висевший над ее головой, и в 1649 году обрушившийся на Карла I – он был казнен по приговору парламента как «тиран, изменник и убийца, открытый и беспощадный враг английской нации».

В 1794 году Питт поддержал и провел акт, по которому преступления печати (клевета) всецело передавались на рассмотрение присяжных. Нетрудно представить, чью сторону в споре между газетой и, скажем, чиновниками или королевской семьей принимали присяжные. Этим Питт больше 200 лет назад фактически создал в Англии полную свободу печати, а через это – поставил власть под контроль общества: так англичане совершили еще один прыжок как минимум во вторую половину XX века.

Современники, мягко говоря, не ценили этого. Робеспьер сказал в 1793 году о Питте: «он стоял ниже своего века; этот век рвался к свободе, а Питт хотел повернуть его назад к варварству и деспотизму». Впрочем, для Робеспьера Питт был враг, и на объективность тут рассчитывать не приходится.

Да, во время своего правления Питт ограничивал и действие Хабеас корпус акт, и свободу печати. Однако он не забывал отменить ограничения. При этом простой народ Англии не упускал случая напомнить премьер-министру и королю о необходимости возвращения гражданам их прав и свобод – этому некоторые народы не научились до сих пор.

Эффективность английского государственного устройства была проверена самым жестоким проверяльщиком – войной. Англия 23 года противостояла противнику, в конце эпохи задействовавшему мощь практически всей Европы. Англия финансировала чужие армии и содержала свою. Король в Англии время от времени сходил с ума, принц-регент думал о моде, а премьер-министр – о портвейне. Страна с любой другой моделью экономики и государственного устройства была бы обречена. Но Англия победила.

Англии удалось выстоять лишь потому, что она тогда, в XIX веке, была государством, которых и сейчас, спустя двести лет, немного. Питт сформировал государство так, чтобы оно минимально напоминало о себе и ему, и королю, и каждому из граждан. Это были претворенные в жизнь – впервые в истории – идеи Адама Смита, книгу которого «Исследование о природе и причинах богатства народов» Питт прочитал еще в университете.

Смит выдвинул новаторскую по тем временам идею о том, что экономика – это система, в которой действуют объективные законы, поддающиеся познанию. Он предложил свой взгляд на роль государства в экономике, который в дальнейшем назвали классической теорией: государство должно обеспечивать безопасность жизни человека и его собственности, разрешать споры, гарантировать соблюдение правил – т. е. делать то, что индивидуум либо не в состоянии выполнить самостоятельно, либо делает это неэффективно. И – не более. (Наполеон строил свое государство на прямо противоположных принципах – он стремился все, до мелочей, решать сам – еще и поэтому проиграл). Теорию Адама Смита по силе и простоте разумного объяснения мира вполне можно сравнить с открытием закона всемирного тяготения. Этим она, видимо, и захватила Питта. Смит, который был вовсе не экономист, а профессор «моральной философии» (был тогда в Эдинбургском университете такой предмет), говорил после одной из встреч с Питтом: «Какой человек! Он понимает мои идеи лучше, чем я сам!». Когда в 1787 году Адам Смит приехал в Лондон, на званом обеде его встречали стоя. Смущенный профессор попросил всех садиться, на что Питт отвечал: «Мы будем стоять, пока не сядете вы, ведь все мы здесь – ваши ученики!..».

Открытие о степени вмешательства государства в экономику и частную жизнь было не единственным у Адама Смита. В своем описании системы рыночной экономики Адам Смит доказывал, что именно стремление предпринимателя к достижению своих частных интересов является главной движущей силой экономического развития, увеличивая в конечном итоге благосостояние как его самого, так и общества в целом. Но главное условие при этом – реализовать и гарантировать основные экономические свободы для всех субъектов хозяйственной деятельности: свободу выбора сферы деятельности, свободу конкуренции и свободу торговли. Питу, как видно из всей его деятельности, эти идеи запали в душу.

Они к тому же наложились на промышленную революцию в Англии. Сначала была разработана технология выплавки железа из руды с использованием угля. В 1765 году Уатт изобрел паровой двигатель, и в следующие десять лет один за другим были разработаны станки, механизировавшие производство тканей. В результате Англия лидировала в производстве железа, а в деле выпуска шерсти и трикотажа являлась и вовсе европейским монополистом. (Именно поэтому устроенная Наполеоном через несколько лет блокада Британских островов била не только по Англии, но и по Европе и самой Франции, и еще неизвестно, по кому сильнее).

Адам Смит в своей книге доказывал: Англии и Франции надо вести между собой не войну, а торговлю: «Франция может служить рынком, по меньшей мере в восемь раз более обширным и ввиду большей быстроты оборотов в двадцать четыре раза более выгодным, чем когда бы то ни было были наши североамериканские колонии. Торговля с Великобританией столь же выгодна для Францию…».

Под влиянием ли Адама Смита, или по каким-то другим причинам, но у Питта, пишут, не было свойственной его отцу инстинктивной ненависти к Франции. В палате его даже упрекали этим, говорили, что он изменил памяти Питта-старшего, на что Питт-младший возражал: «Мысль, будто какой-либо народ может быть естественным и вечным врагом другого, есть мысль совершенно ребяческая». Возможно, для этой ненависти он был слишком прагматик.

В 1787 году он заключил договор с Францией, согласно которому для подданных обеих стран была уничтожена обязательность паспортов при переезде из одной в другую (это в XVIII веке!), ограничены некоторые стеснения торговли и уменьшены ввозные пошлины. Неизвестно, как сложились бы судьбы этих государств и миллионов их жителей, если бы не революция и последовавшая за ней англо-французская борьба, длившаяся с перерывами 23 года.

4

Англия в общем-то не рвалась в бой. Цепочка событий была такова: в 1792 году Франция объявила войну Австрии. Та заключила союз с Пруссией, к которому примкнули почти все германские государства, а также Испания и Королевство обеих Сицилии.

В сентябре произошла битва при Вальми, ставшая первой победой республиканского оружия. Французы вторглись в Бельгию, которая в те времена была не государством, а территорией, принадлежавшей австрийским Габсбургам. Однако даже после этого Питт заверил французов, что Англия останется нейтральной, прося лишь не трогать Голландию. Миролюбие на словах Питт подтверждал миролюбием на деле: армия, и без того небольшая, была еще сокращена, парламент по настоянию Питта принял бюджет мирного времени. Но вместо того, чтобы примирить французов, это только их раззадорило: они решили экспортировать революцию в Англию. Французы митинговали в английских «конституционных клубах», пытались перетянуть на свою сторону индийских князьков, подстрекали к мятежу «Объединенных ирландцев», а когда ирландцы-таки восстали, послали к ним на помощь экспедицию генерала Гоша. Правда, флот Гоша был рассеян штормом, а добравшись до ирландских берегов, из-за непогоды не смог высадить десант и вернулся во Францию ни с чем. Ирландские же повстанцы без французской поддержки умылись кровью.

Но революция нуждалась во врагах, в войне и ненависти – в этих сильнодействующих наркотиках, которым можно дурманить сознание простых людей. 21 января 1793 года был казнен Людовик XVI. 1 февраля Франция без экивоков объявила Англии, что находится с ней «в состоянии войны».

Лидеры тогдашней Франции, как и многие агрессоры в разные времена, объясняли свои действия стремлением нанести упреждающий удар. В уже упомянутой речи Робеспьер говорил, будто Питт «в конце 1792 года думал незаметно подготовить падение Капета, сохранив трон для сына своего господина». И далее: «Ничего удивительного не будет, если тот, кто хотел дать Франции короля, будет вынужден теперь исчерпать свои последние ресурсы, чтобы сохранить своего короля или чтобы сохранить самого себя».

В конце XVIII века сухопутная армия Англии была невелика (за всю эпоху наполеоновских войн в сухопутной армии Великобритании состояло всего 700 тысяч человек). К тому же Питт мог полагать, что для войны с Францией хватит ее континентальных врагов. Но одно дело – количество, а совсем другое – качество. Войска роялистов, высадившиеся в июне 1795 года в заливе Киберон на севере Франции, были уже к концу июля разбиты генералом Гошем. Восстание роялистов на востоке страны не началось вовсе.

Снова требовались деньги. Агент британской разведки Талбот прислал целый список республиканских генералов разного уровня (было в списке и имя Бернадотта), готовых устроить во Франции переворот – надо только заплатить. Скоро Лондон оказался буквально завален разной степени грандиозности планами по восстановлению во Франции монархии. Будто бы даже Дантон предлагал Питту выручить короля за 2 миллиона ливров, но Питт Дантону отказал.

Возможно, он Дантону просто не верил: «Деньги возьмет и обманет». С другой стороны – хотел ли Питт на самом деле вернуть трон французским Бурбонам? Пока Франция была занята революцией, Англия одну за другой захватывала ее колонии: в 1793 году – острова Сан-Пьер и Микелон в Атлантическом океане, город Пондишери в Индии, в 1794 году – капитан-генеральства Мартиника и Гваделупа в Атлантике, в 1799 году началась борьба англичан за город Сен-Луи в Сенегале (Африка). При восстановлении монархии все это пришлось бы вернуть, а делать это Англия не желала никак. Решения Амьенского мира, по которому колонии должны были быть Франции возвращены, Англия саботировала, да и после 1815 года Англия хоть и вернула Франции кое-что, но кое-что так и «прилипло» к ее рукам.

Восстановление монархии вряд ли интересовало Питта. Дантон предлагал Питту совсем не то, за что Питт готов был бы Дантону заплатить. С большей вероятностью Дантон мог бы разбогатеть, если бы предложил Питту мир. Однако мир должен был иметь какую-то политическую форму. С ней Питт, видимо, не определился и на всякий случай, в полном соответствии с поговоркой «враг нашего врага – наш друг», поддерживал республиканских пройдох-перебежчиков, роялистов-шуанов, роялистов-дворян и еще много кого.

Питт был равно заинтересован как в организации Франции в форме какого-либо лояльного Англии государства, для чего финансировались разные заговоры, так и в ее полной дезорганизации, для чего, например, во Францию с 1791 года громадными партиями завозили фальшивые ассигнации (революционное правительство ввело в обращение бумажные деньги (ассигнаты) в 1789 году). Людям того времени, при их тонкой душевной организации, все же требовалось моральное оправдание этой акции. Решили так: если власть правительства Французской республики по мнению роялистов незаконна, то и деньги Конвента – подделка, а вот деньги, выпущенные в Англии – настоящие. Предполагалось делать по миллиону ливров в день, но норматив очень скоро был перекрыт. В результате во Франции за фальшивку принимали любую ассигнацию. Инфляция была огромна, народ требовал установить потолок цен. Политики вносили свою лепту в общий хаос: одни выступали за твердые цены, другие – за свободные, при этом то и дело в правительстве одни сменяли других. Экономика Франции впала в кому. В 1793 году за ассигнат давали 22 процента номинала. Пришедшие к власти в июне 1793 года якобинцы стояли как раз за твердые цены. Кроме того, они создали «революционную армию» для изъятия продуктов, утаивавшихся торговцами и богатыми фермерами, и ввели продовольственные карточки. Однако в июле 1794 года якобинцев свергли. Всеобщий максимум цен был отменен, страну обуяла безудержная спекуляция, порождавшая огромные состояния и одновременно – ужасную нужду. За 10 месяцев (с середины декабря 1794 до середины октября 1795 года) цены на хлеб выросли в 30 раз (а по сравнению с сентябрем 1790 года – в 150 раз). Весной 1795 года в Париже на каждого городского жителя выдавали четверть фунта (немногим больше 100 граммов) хлеба в день, а летом – полфунта. В 1796 году ассигнаты стоили уже 0,36 процента от номинала.

Возможно, Питт думал, что крах Франции – дело одного-двух месяцев. Но именно в этот момент как черт из табакерки в истории появился Бонапарт! В апреле 1796 года он вторгся в Италию, а уже в октябре 1797 года заключил в Кампо-Формио мир, который дал Франции два миллиона новых граждан, а кроме того – десятки миллионов франков, полученных контрибуциями в звонкой монете. Франция устояла.

В Англии война уже измучила всех. Весной 1797 года произошли волнения на флоте – в апреле (Спайхед) и в мае (Нора). Матросы требовали увеличить жалование, остававшееся неизменным с 1653 (!) года, улучшить снабжение продовольствием (солонина на британском флоте была такова, что вместо еды ее употребляли для вырезывания шкатулок и табакерок, которые даже покрывали лаком), уволить с флота уголовников. Требования экипажей кораблей в Спайхеде большей частью были удовлетворены и после этого матросы вернулись к службе. А вот в Норе моряки выдвинули еще и требования амнистии дезертирам и права вето на назначение непопулярных офицеров. Власти, видимо, решили, что переговоры дают совсем не те результаты. Была прекращена поставка провианта на мятежные корабли, и через месяц бунтовщики, переругавшись друг с другом, сдались.

(Именно с тех пор английское слово strike (спустить паруса) стало означать еще и забастовку).

В обоих случаях моряки держались в рамках приличий – даже не выбрасывали офицеров за борт. Однако это был знак – народ устал.

5

Но Англия получила в этой борьбе второй шанс: Бонапарт отправился в Египет, решив, видимо, что преподанного Европе урока хватит надолго. Но он просчитался: в 1798 году была создана Вторая коалиция, при участии России.

Адмирал Ушаков очистил от французов Ионические острова и крепость на острове Корфу русские освобождают Неаполь. В Италии Суворов громит лучших французских генералов и уже готовится ко вторжению во Францию. От полного краха республику спасла только мелочная жадность австрийского императора, который решил русскими войсками очистить для себя еще и Швейцарию. Однако русские и австрийские войска, с которыми Суворов должен был взаимодействовать, оказались разгромлены прежде, чем он туда пришел. Исторический шанс был упущен снова – и теперь уже надолго.

Питт стал готовить Англию к долгой войне. 9 января 1799 года он ввел подоходный налог (впервые в мировой практике): налогоплательщики, имеющие доход свыше 60 фунтов стерлингов, должны были уплатить с них казне 10 процентов. Питт ввел еще одну форму налога для богатых – оконный налог: домовладелец уплачивал определенную сумму за каждое окно, если в доме их было больше восьми. «Оконный» налог объективнее и остроумнее фиксировал имущественное положение налогоплательщика – возможно, потому он и не дожил до наших дней, в отличие от подоходного, который многие с легкостью обходят.

Собранные всеми способами деньги вывели на поля австрийцев. Еще недавно они, вместе с Суворовым, били французов. Участвовавший в Итальянском походе Мелас в общем-то выиграл и битву при Маренго 14 июня 1800 года, где его противником был сам Наполеон – если бы не пришел Дезе, судьба Европы могла бы быть другой. Это поражение не сломило упорства Австрии. Однако 3 декабря Моро, тогдашний соперник Наполеона в славе, разгромил австрийцев при Гогенлиндене. Был еще шанс решить судьбы мира одной бочкой пороха: 24 декабря 1800 года в Париже грохнула «адская машина» на улице Сен-Никез! Но Наполеона, который по этой улице ехал в оперу, спасло чудо – кучер выпил ради Рождества и поэтому гнал быстрее обычного.

В конце концов Австрия приняла позу покорности: 9 февраля 1801 года в Люневиле были подписан австро-французский мир, оставлявший за Францией право выносить окончательные заключения по немецким делам. Однако Питт испортил Наполеону торжество: 11 марта 1801 года в Петербурге заговорщики задушили переметнувшегося во французский лагерь императора Павла. Бонапарт видел в событиях прямую связь: «Они промахнулись по мне на улице Сен-Никез, зато попали в Петербурге!» – сказал он.

Про то, как создавать заговоры и оплачивать наемных убийц, Адам Смит не писал ничего. Питт вступил на ту тропу, которая вряд ли ему нравилась – его отцу, премьеру Англии в пору Семилетней войны, ничем подобным заниматься не приходилось. Питт шел в парламент, чтобы обсуждать с политиками судьбы мира, а вместо этого приходилось через английского посла в Петербурге Уитворта инструктировать русских заговорщиков. С Жоржем Кадудалем, французским роялистом, партизаном и террористом, Питт беседовал напрямую без посредников. При этом дипломатических экивоков Кадудаль не понимал, а слов «убить Бонапарта» Питт выдавить не мог. Сошлись на приемлемой друг для друга формуле «главный удар».

Все это Питт принял как должное – «надо так надо» – но именно в те годы он и начал устанавливать свои алкогольные рекорды – по 8–10 бутылок в день. И было отчего: ведь даже по его сторону баррикад не было единства. В 1801 году Великобритания с Ирландией подписала Акт об унии, положения которой позволяли ирландцам занимать правительственные посты, становиться членами парламента и давали ирландским католикам равные с английскими протестантами права. Питт полагал, что это обеспечивает Англии прочный тыл, и уже только поэтому условия унии надо исполнять, король же заявил, что это будет «нарушением его коронационной клятвы». (Возможно, король руководствовался еще и воспоминаниями о том, как в 1769 году англичане, узнав о предполагавшемся расширении прав католиков, устроили форменный мятеж). Все, ради чего жил Питт, рушилось.

6

К тому же личный мир Питта – его частная жизнь – был скудный и скучный. В 1792 году от Питта была без ума одна из первых красавиц Англии Элеонора Эден.

Однако Питт предпочел не заметить эту любовь. Тогда же его пыталась окрутить мать 17-летней Жермены Неккер, которая еще не стала писательницей де Сталь, а была просто дочерью министра финансов Людовика XVI. До свадьбы не дошло – Питту просто не о чем было с ней говорить. Они могли бы сойтись в ненависти к Бонапарту, но не совпали по времени – для Жермены он стал врагом только в 1803 году, когда для Питта уже никто и ничто, кроме борьбы, не существовал.

Одно время борьба как будто сошла на нет: 1 октября 1801 г. в Лондоне было подписано предварительное соглашение, а 26 марта 1802 г. в Амьене заключен формальный мирный договор. Англии надлежало вернуть Франции все захваченные у нее колонии, беспрепятственно выпустить французов из Египта, вернуть ордену Иоанна Иерусалимского Мальту. Ионические острова были обращены в «Республику семи островов», которую контролировали Турция и Россия. Англия обязывалась не вмешиваться в дела новосозданных французами республик в Италии, в Голландии (Батавская республика) и Швейцарии (Гельветическая республика). Именно по условиям Амьенского мира король Георг III отказался от лилий в своем гербе и от титула французского короля, которые его предшественники носили со времен Столетней войны. Амьенским миром Наполеон говорил Англии: «Знай свое место!» и этим местом определял Британские острова. Договор вряд ли мог радовать привыкшую к победам Англию, однако Англия радовалась – уж слишком она была измучена войной. Узнав о договоре, английский простой люд впрягся в карету французского посла Лористона вместо лошадей и повез его по Лондону с криками: «Да здравствует Франция! Да здравствует Бонапарт!»

Но либо радость была недолгой, либо радовались все же не все. Большинство колоний в Атлантике, которые надлежало вернуть, англичане так и не передали французам. По этой и по целому списку других причин улучшение отношений между странами очень быстро сошло на нет.

В апреле 1803-го король снова сделал Питта премьером. Питт снова начал готовить войну, которая была объявлена 16 мая 1803 года. Причины ее Питт объяснял парламенту так: «Бонапарт захватил всю власть во Франции, разрушая мир жидким пламенем якобинских принципов». Мысль эту даже в парламенте разделяли не все: за войну проголосовали 367 депутатов, но немало – 67 – были против.

Война была объявлена, но воевать было некому! В Вене, несмотря на разгром 1800 года, звали Наполеона «театральный монарх» и полагали, что он ничего не знает, ни к чему не готов и бездействует, потеряв голову от стыда и затруднительности положения. Иначе говоря, они жили в заповедном мире своих грез, ожидая, что все развалится само собой. Терявший терпение Питт говорил: «Эти господа в Вене всегда отстают на год, на войско и на идею». Пруссия боялась, а Россия считала, что раз Наполеон пока не ее проблема, то он и не проблема вовсе.

При этом, занимаясь уговорами, Питт знал, что Наполеон-то занят конкретными делами: с июня в Булони началась подготовка грандиозного десанта, в котором предполагалось собрать более 150 тысяч человек для переброски в Англию. Булонский лагерь, мягко говоря, нервировал Питта и Англию. Сухопутной армии королевство по сути не имело. По всей стране записывались добровольцы, в скором времени набралось 300 тысяч людей, одетых в мундиры и кое-как умеющих маршировать, – но разве не разгонял Наполеон раз за разом армии посерьезнее? Англии снова нужны были штыки – чужие штыки.

20 марта 1804 года был расстрелян 32-летний герцог Энгиенский, сын герцога Бурбонского, внук принца Конде. Это вышло очень кстати, невероятно кстати, чересчур кстати. После этого у всех должны были развеяться последние надежды на то, что с Наполеоном удастся ужиться. И они пропали – хотя не сразу и не у всех.

В убийстве герцога обвиняют Наполеона. Однако вполне вероятно, что он виновен лишь постольку, поскольку в герцога стреляли солдаты его, Наполеона, армии. Логическая цепочка был такова: взятый 9 марта 1804 года Жорж Кадудаль без запирательств пояснил, зачем он в Париже: чтобы организовать убийство Первого консула и возвести на престол «французского принца». За несколько дней до этого был взят Пишегрю. Кадудаль был роялист, партизан и террорист. Пишегрю был бывший республиканский генерал, завоевавший в 1795 году Голландию, но потом уличенный в связях с Англией и осужденный за это на каторгу. С каторги – из Французской Гвианы – Пишегрю чудом бежал.

Двое этих людей были знаменитостями своего времени и уже хотя бы поэтому совсем не подходили для организации заговора. Эта акция была обречена на провал – так может, провал и был целью? Подсылая убийц, Питт наверняка имел программу-максимум (покушение удалось) и программу-минимум (покушение не удалось, но его попытка спровоцировала Наполеона на действия с необратимыми последствиями). Получилось – лучше некуда: герцог Энгиенский был выкраден с чужой территории, расстрелян впопыхах, с минимальными формальностями. Монархам Европы, которым уже приходилось наблюдать за скитаниями оставшихся без королевства неаполитанских Бурбонов, примеряя это на себя, теперь предстояло «примерить» нечто пострашнее.

Однако вышло странное: из европейских монархов не возмутился почти никто, а царем Александром именно в этот момент и вовсе овладели идеи построения всеобщего мира!

В ноябре 1804 года в Лондон прибыл Николай Новосильцов, член Негласного комитета, в котором при председательстве царя дискутировались разные идеи достижения мировой гармонии. Еще он назывался «Комитет общественного спасения». Была ли в этом названии доля самоиронии, выяснить нынче невозможно. Вопросы, которые должен был прояснить Новосильцов, царь видел так: «Почему нельзя было бы определить таким образом положительное международное право, обеспечить преимущество нейтралитета, установить обязательство никогда не начинать войны иначе, как по истощении всех средств, представляемых посредничеством третьей державы, и выяснив таким образом взаимные претензии и средства для их улажения?». Новосильцов должен был предложить «новый кодекс международного права» согласно которому каждое государство должно было состоять «из однородных народов, подходящих друг к другу и симпатизирующих правительству ими управляющему».

Идеализм Александра и отсутствие жажды мести вполне объяснимы, если допустить, что царь рассматривал организатором убийства герцога Энгиенского англичан, а не Бонапарта – хотя бы в виде версии. Со стороны Александра это было даже издевательство: Питт ожидал, что Россия пришлет солдат, а она прислала Новосильцова, который изводил Питта разным удивительным вздором. Немудрено, что Питт идею мировой гармонии не поддержал. Вернее, сказал, что Лига наций – это дело будущего, а с Наполеоном воевать надо теперь. Интересно представить его состояние: он ставил сразу на все – на красное, на черное, на зеро, и на цифры – и его ставка не играла нигде…

В отношении России у Питта были и опасения. Генри Киссенджер, американский госсекретарь времен холодной войны, так комментировал их: «Питт очутился в том же положении относительно Александра, в каком примерно через сто пятьдесят лет оказался Черчилль по отношению к Сталину. Питт отчаянно нуждался в русской поддержке против Наполеона, ибо не представлял себе, каким еще способом Наполеон может быть разбит. С другой стороны, он не более, чем позднее Черчилль, был заинтересован в том, чтобы одна гегемонистская страна сменила другую или чтобы Россия была наделена ролью арбитра Европы».

Не теряя надежды, Питт воздействовал на царя Александра через графа Семена Воронцова, тогдашнего русского посла в Лондоне.

– Нет человека в мире, который бы более моего был противником мира с Францией при том положении, в каком она теперь, – сказал Питт Воронцову. – Но если мы будем продолжать биться одни, то нашему народу это наскучит, а вы знаете хорошо нашу страну, знаете, что когда народ решительно чего захочет, то волей-неволей надобно подчиниться.

Ссылки на народ были бы для России экзотикой, так что Воронцов их не приводил. А вот все остальные мысли он разделял целиком и полностью. Брату своему Александру Семен Воронцов писал в сентябре 1804 года: «Если ничего не сделаете в течение 1805 года, то Бонапарт так утвердится и усилится, что Австрия еще менее посмеет двинуться. Пруссия еще более офранцузится. Бонапарт не теряет времени и приобретает силы в то время, как другие рассуждают только; и так как здесь уверены, что нечего больше бояться высадки французов, то вероятно, что англичане потребуют мира со страшным криком и мир будет заключен в 1806 году. Итак, если я останусь здесь будущий год и если к концу этого года не будет ничего устроено относительно континентальной коалиции, то я буду просить моего отозвания, ибо предмет, для которого и здесь, и в России уговаривают меня остаться, не будет существовать более».

В России скорее всего делали настроениям Воронцова скидку – его англомания служила даже поводом для шуток: будто бы Воронцов, чтобы не позабыть родину, ежедневно съедал за обедом русский малосольный огурец. Однако и со скидкой было понятно, что с Наполеоном все равно надо что-то делать – уже хотя бы потому, что за екатерининские времена Россия привыкла к престижу единственной европейской (а значит – мировой) сверхдержавы. «Широко шагает. Пора унять молодца!» – говорил о Наполеоне Суворов. Примерно те же мысли, надо полагать, все чаще стали возникать и у царя. Все стороны этой истории внутренне были готовы идти ва-банк. Каждый подталкивал другого. Когда в начале 1805 года открылся английский парламент, то в тронной речи говорилось об искренних союзах с континентальными государствами, особенно с Россией. В бюджете стояло 5 миллионов фунтов на пособие континентальным державам. Англия обязалась помогать коалиции своими сухопутными и морскими силами и платить ежегодно по 1200000 фунтов на каждые сто тысяч войска. Какие же державы могли быть членами коалиции?

30 марта (11 апреля) 1805 года был заключен между Россией и Англией договор: обе державы согласились принять самые скорые и действительные меры для образования коалиции, которая побудила бы французское правительство к миру и восстановлению политического равновесия в Европе, для чего предполагалось очистить от французов Италию, Швейцарию, Голландию, Ганновер и Северную Германию.

7

Борьба начиналась успешно: узнав о коалиции, Наполеон свернул Булонский лагерь и поспешил в центр Европы. 21 октября 1805 года англичане разгромили флот Наполеона у мыса Трафальгар.

Узнав об этом, Питт, надо думать, вздохнул с облегчением: вторжения не будет, а дела на континенте – это дела на континенте. «Англию спасло ее мужество, – сказал Питт, – она же своим примером спасла Европу». Рано сказал – Европа не спаслась. В день Трафальгара австрийцы сдались под Ульмом. Пруссаки так и не пришли, русские, оставшиеся в одиночестве (как и в 1799 году), были разбиты под Аустерлицем. Складывавшаяся два года коалиция была разгромлена в два месяца.

Узнав об этом, Питт показал секретарям на карту Европы и мрачно сказал: «Сверните ее. В ближайшие десять лет она не понадобится».

Питт умер 23 января 1806 года. Из-за короткого срока между разгромом коалиции и его смертью современники усматривали в этих событиях причинно-следственную связь. Известный борец с рабством Уильям Уильберфорс в дневнике записал: «Аустерлиц убил Питта».

Однако, например, Семен Воронцов, который наверняка был осведомлен лучше, чем евангелистский проповедник, так не считал. По просьбе Вальтера Скотта граф рассказал о своей последней беседе с умирающим Питтом Владимиру Давыдову (племяннику поэта-гусара Дениса Давыдова). Владимир Давыдов писал Вальтеру Скотту: «Будучи в то время в г. Бате, он (Воронцов – прим. С.Т.) видел, как министры один за другим являлись сетовать о поражении, и, желая знать личное мнение самого м-ра Питта, остался, пока все не ушли от постели больного, и тогда обратился к нему по этому поводу. «Это событие бедственное, – спокойно сказал м-р Питт, – но, если ваш государь и мой будут сознавать достоинства и силу своих народов, они подымутся над ныне происходящим. Год или два мы должны держаться тихо; теперешний успех Наполеона подвинет его на еще большие посягновения. Он станет предписывать новые условия и, наконец, навлечет на себя гибель». (…) Истинной причиной кончины м-ра Питта, говорит гр. Воронцов, были его ежевечерние напряженные выступления в палате общин и его настойчивое желание спасти своего друга лорда Мельвилля от нападок, которым тот подвергался. По этому поводу м-р Питт заявил гр. Воронцову: «Они желают прободать меня через тело моего друга».

Лорда Мелвилла, а через него – самого Питта – критиковали тогда за финансирование строительства подводной лодки Фултона. Питт дал Фултону денег в большой степени для того, чтобы тот перестал просить их у Наполеона. Сумма, ассигнованная Фултону, была по тем временам солидная – 7 тысяч фунтов на опыты и 200 фунтов в месяц на содержание (для сравнения – в 1797 году адмиралу Нельсону была назначена пенсия в 1000 фунтов в год). В случае, если Фултон все же построит подлодку, британское правительство бралось выкупить ее за 40 тысяч фунтов. Однако пока Фултон достиг приемлемых успехов, Нельсон разгромил франко-испанский флот при Трафальгаре по старинке, без всяких субмарин и торпед. Хотя в миллионных субсидиях европейским державам деньги, выделенные Фултону, были каплей в море, но насмешки над Мелвиллом, а значит и Питтом, не утихали.

К тому же еще при возвращении на премьерский пост Питта трудно было назвать здоровяком: «весь его изможденный и подавленный вид говорил о том, что смерть подкралась к нему совсем близко», – записал современник. После ряда маневров король лишил Питта всех соратников. Нечеловеческую работу по втягиванию трех упиравшихся государств в коалицию Питт сделал один – против всех. Надо помнить и про 10 ежедневных бутылок крепкого вина. Он надорвался. Да ведь и эпоха его – эпоха чистых знаний и разумного труда – кончалась. Он и так слишком долго жил в то время, которым тяготился.

23 января присутствовавшие при его смерти услышали его последние слова: «Моя страна! Как я покину мою страну!..». Уильяма Питта-младшего похоронили в гробнице Чаттема в Вестминстерском аббатстве. Один из современников написал: «Какая еще могила хранит таких сына и отца! Какая гробница вместит останки такого человеческого совершенства и такой славы!..». Джордж Байрон нашел для него другие слова:

Два слова «ложь» и «ложе» так похожи —

Об этом говорит судьба иных вельмож.

В парламенте преподносил он ложь.

В аббатстве он покоится на ложе.

Просто Наполеон нравился Байрону больше…

Через века: что осталось в нашей жизни от наполеоновских времен?

Трудовые книжки. Свадебные платья. Консервы. Торт. Нумерация домов.

1

Прошлое и настоящее всегда связано ниточками, веревками, канатами; мы, сами того не зная, получаем от наших предков приветы или проклятия. В общем-то мы понимаем, что многое в нашей жизни родилось не сегодня и даже не вчера.

Но вряд ли допускаем, что, например, Наполеон до сих пор влияет на наши пенсии. Однако это именно так.

Каждый работающий россиянин, если он не Роман Абрамович, имеет (ну или хотел бы иметь) трудовую книжку. Еще бы: по ней вычисляется стаж, который потом повлияет на пенсионные начисления. Казалось бы – здесь-то при чем Наполеон? Однако именно он с 1 декабря 1803 года ввел трудовые (тогда – рабочие) книжки: в них записывались сведения о наймах и увольнениях, а кроме того (и это было главное) – аттестация работника, причины увольнения, отзывы работодателей. Книжка превращалась в инструмент контроля: решится ли человек участвовать в забастовке, если знает, что это неминуемо будет записано у него в рабочей книжке? (В советское время как огня боялись записи в трудовой «уволен по 33-й статье КЗоТа» – нарушение трудовой дисциплины – с которой устроиться на приличную работу было невозможно в принципе). Человек, не имевший рабочей книжки, считался во Франции бродягой.

В России рабочих (трудовых) книжек до революции не было (не потому ли пролетариат так легко поднимался на забастовки и стачки?). Зато уже в 1918 году их ввели – по трудовым книжкам устанавливалось, кто работает, что было тогда вопросом жизненно важным, ибо кто не работал, тот не ел в самом прямом смысле (карточки на продукты выдавались по трудовым книжкам и никак иначе). Сначала трудовые книжки были введены только в Москве и Петрограде. В 1923 году от трудовых книжек отказались, однако с 1939 года ввели снова: будто бы Сталин перенял это эффективное средство у Гитлера. В Германии, чтобы рабочие не бегали с завода на завод, трудовые книжки ввели с 1935 года. Потом, в 1945 году, их отменили на территории ФРГ, а вот в ГДР они действовали до 1967 года. У нас же трудовые книжки действуют до сих пор и по-прежнему являются инструментом контроля: ведь и запись о выговоре могут сделать, и причину увольнения запишут такую, что и в дворники не возьмут. А восстанавливать стаж, если потерял трудовую – это же целая эпопея! В то же самое время весь остальной мир живет без трудовых. Пенсию начисляют просто по возрасту, не глядя на стаж – на Западе, видимо, a priori полагают, что человек трудился добросовестно. У нас же это требует доказательств…

2

Таких «приветов от Бонапарта» мы получаем немало. Школьные линейки – впервые русские увидели их среди трофеев во французских штабных обозах.

Правда, пользы не разглядели: линейки были с метрическими делениями, а в России были свои меры длины (сажень, аршин, локоть, вершок). Массовое производство линеек в России началось только с 1899 года.

А вот французский сапер Жан Виктор Понселе, попавший в плен и как-то раз увидевший счеты, привез потом этот «русский калькулятор» домой. Счеты сначала обосновались во французских школах, а потом и в школах других европейских стран.

В 1983 году на выпускной мне купили костюм – густо-темно-зеленый, с некоторым синеватым отливом. (Потом я ходил в нем в институт, а потом в пиджаке от этого костюма поехал в армию). Это был цвет маренго – уже потом я узнал, что из такого же сукна была сделана шинель Наполеона в 1800 году, когда он сначала проиграл битву при Маренго, а потом, когда пришел со своей дивизией генерал Дезе, ее выиграл. И этой же шинелью мертвого Наполеона укрыли 5 мая 1821 году в Лонгвуде на острове Святой Елены.

Невесты в белых свадебных платьях и не подозревают, что их праздничные наряды могли бы быть совсем другими. До Великой Французской революции, идя в церковь под венец (а гражданской регистрации браков тогда не было ни в Европе, ни в России), невеста надевала просто самое лучшее из своего гардероба. Однако Республика, отменив короля, отменила и королевскую моду: на смену пышным тяжеловесным платьям пришел «шмиз» – легкая прозрачная туника с талией под грудью. Шмиз был крайне открытым, крайне прозрачным и крайне модным – неудивительно, что он стал главным свадебным нарядом в Европе, которую он покорил быстрее и надежнее Наполеона. Силуэт шмиза был навеян силуэтом античных колонн, и, как и колонны, он всегда был белым.

Первым подвенечным (сшитом специально для свадебной церемонии) было белое платье Каролины Бонапарт, сестры Наполеона, которая в 1800 году вышла замуж за Иоахима Мюрата, одного из французских маршалов, впоследствии – Неаполитанского короля. Правда, тогда еще не было свадебных букетов – украшать невесту цветами апельсина (флер-о-доранж) придумали в середине девятнадцатого века.

Квадратные носы на мужской обуви, время от времени сейчас входящие в моду, были приняты и в наполеоновской армии. Причина этого была занятная: чтобы солдаты не продавали свою обувь штатским.

Солнцезащитные очки в массовом порядке впервые были сделаны во Франции по заказу Наполеона перед Египетским походом. Генерал знал, что солнца в Африке будет больше, чем смогут вынести незащищенные глаза. Стекла очков у французских солдат были мутно-зеленого цвета. Без них солдат быстро зарабатывал катаракту.

Привычная нам нумерация домов по улицам – это ведь тоже следствие наполеоновских походов. До этого номеров на домах не было, адреса писали, например, так: «в дом генеральши Поповой у Казанских ворот». Однако, когда французская армия вступала в города, квартирьеры, распределяя войска на постой, писали на домах номера. Вдруг выяснилось, что это удобно – Наполеона свергли, а нумерация на домах осталась. (Хотя, например, в Чехии дома до сих пор нумеруют не по порядку, а в зависимости от того, когда здание построено: те, что построены раньше имеют номер меньше – это осталось еще с тех пор, когда Чехия входила в Австро-Венгерскую империю Габсбургов).

Знаменитый одеколон немца Вильгельма Мюленса называется «4711 Original Eau de Cologne» (Оригинальная Кельнская вода 4711). Цифры в этом названии – это номер, который написал французский квартирьер на доме Мюленса в переулке Колокольчиков. Интересно, что поначалу одеколон использовался как лекарственное средство при головной боли и даже болях в сердце (20–30 капель на стакан воды). Однако по декрету Наполеона 1810 года требовалось открыть составы медицинских препаратов. Тогда Мюленс объявил «4711» туалетной водой. Одеколон «4711» жив и поныне (более того, в России он прижился под названием «Тройной» и в 90-е годы прошлого века был популярнее водки).

Консервы – тоже французское изобретение наполеоновской эпохи. После Революции Франция воевала почти со всей Европой. Французская армия в походах нуждалась в продуктах с большим сроком хранения. В 1795 году был даже объявлен конкурс на лучший способ длительного хранения продуктов. Победитель был объявлен только в 1809 году: парижский повар Николя Франсуа Аппер представил в Общество поощрения искусств в Париже свой способ консервации, описанный в Энциклопедии Брокгауза и Эфрона (статья «Апперовы консервы») так: «приготовленные припасы положить в белые жестянки, герметически закрыть их и кипятить в соленой воде от получаса до четырех часов, смотря по величине жестянки, и, нагрев несколько более 100 градусов Цельсия, оставить их в таком виде сохраняться». (Правда, пишут, что Аппер консервировал продукты в стеклянной таре, а жестяные банки изобрел и запатентовал англичанин Питер Дюран). За свое изобретение Аппер был назван во Франции «Благодетель человечества». Со временем он поставил дело на широкую ногу: в Париже у него был магазин «Разная снедь в бутылках и коробках». Видимо, его и имеет в виду Хлестаков в «Ревизоре», говоря: «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа». (В 1821 году московскую и петербургскую публику поразило сообщение журнала «Русский архив» о черепаховом супе, который, разлив по удивительным жестянкам, доставили из Ост-Индии в Лондон). Правда, в России первый консервный завод построили только в 1870 году.

3

В меню барнаульских кофеен есть торты «Эстерхази», «Венский конгресс» и «Захер-торте». Понятно, что местные кондитеры не додумались бы до таких названий – и названия, и рецепты уже давно европейская классика.

Первый торт назван по имени представителя одной из самых знатных венгерских семей. В 1766–1790 годах придворным композитором и главным капельмейстером князей Эстерхази был Йозеф Гайдн. А в 1809 году Наполеон, задумавший разделить Австро-Венгерскую империю, предложил Николаусу Эстерхази стать венгерским королем, но тот отказался. А вот торт назван в честь князя Пала Антала Эстерхази, который был австрийским послом при дворе русского императора Александра Второго.

Торт «Венский конгресс» покорил мир, а вернее – его властителей – в 1815 году, когда на конгрессе в Вене державы-победительницы восемь месяцев решали, как будет устроен мир без Наполеона. (Из политических решений до наших дней дожило немногое: вот разве что Швейцария, которую именно конгресс признал навечно нейтральным государством, и даже гитлеровские войска не нарушили это решение).

По поводу конгресса говорили: «Русский царь будет очаровывать, прусский король – думать, датский король – разговаривать, баварский король – пить, вюртембергский король – есть, а император Австрии Франц будет за все это платить». Главой кондитеров при австрийском министре иностранных дел князе Меттернихе был Франц Захер. Задача перед ним стояла непростая: созданный при Наполеоне стиль «Ампир» властвовал даже в кондитерских – французские пирожные делали из многоэтажных бисквитов с обилием крема. Захеру надо было сделать то, что не удалось австрийским войскам – победить французов, хоть и на обеденном столе. Он создал целую коллекцию десертов, пирожных и тортов, в том числе и «Венский конгресс».

Главным десертом той кондитерской коллекции был «Захер-торте», из-за рецепта которого между наследниками Франца Захера до сих пор идет «холодная война»: одни утверждают, что настоящий Захер-торте – когда конфитюр (яблочное повидло) внутри, другие настаивают на том, что конфитюр должен быть снаружи.

А еще есть «шарлотка» – десерт из яблок, запеченных в тесте! Придумала яблочный пирог королева Шарлотта, жена Георга III, который в наполеоновскую эпоху правил Англией. Правда, быть Георгом III невесело: из-за болезни он время от времени впадал в безумие, и в 1811 году над ним было установлено регентство.

Чтобы почувствовать себя Наполеоном, можно приготовить цыпленка «маренго». Ранним утром 14 июня 1800 года австрийцы и французы готовились к битве на поле возле деревни Маренго. В эти же минуты повар Бонапарта тягостно думал – чем же кормить генерала? В конце концов он сложил в кастрюлю все, что у него было. Судя по рецепту, у повара в закромах и сусеках было шаром покати: кроме цыпленка как такового в блюдо входят грибы, белое вино и петрушка. И ведь цыпленок был наверняка не бройлер! Так что австрийцев Наполеон разгромил почти на голодный желудок.

Замечу, что многослойный торт, известный в России под именем «Наполеон», Бонапарту – очень дальняя родня: рецепт изобрели при Наполеоне III. В России этот слоеный торт впервые изготовили в 1912 году, к празднованию 100-летия Отечественной войны. Тогда пирожное делали треугольным, в виде знаменитой шляпы императора.

4

Невозможно обойти молчанием изданный в 1804 году Гражданский Кодекс, который Наполеон ставил выше 60 своих сражений. Почему?

До Кодекса во Франции не было единого гражданского законодательства: на юге пользовались римским правом (оно осталось на этих территориях еще со времен Древнего Рима и сменивших римлян древних германцев), на севере – обычным, которое является уж и вовсе начальной формой права (это не законы даже, а закрепленные за многие годы обычаи – отсюда и название). Обычное право (по-французски – кутюм) отставало от римского лет на пятьсот, а римское право в целом отставало от потребностей тогдашней Франции, прошедшей через революцию и глобальный передел собственности, на несколько эпох. В «Максимах и мыслях узника Святой Елены» Лас Каз приводит слова Наполеона: «Перед тем как появился мой Гражданский кодекс, во Франции отнюдь не было настоящих законов, но существовало от пяти до шести тысяч томов различных постановлений, что приводило к тому, что судьи едва ли могли по совести разбирать дела и выносить приговоры».

Наполеон не писал свой кодекс сам, в одиночку, и не взял его из воздуха: еще в январе 1793 года созданный Конвентом комитет гражданского, уголовного и феодального законодательства начал работу по созданию нового кодекса гражданского права. Руководил работами Жан-Жак Режи Камбасерес (в эпоху Консульства стал вторым консулом, а в 1804 году – герцогом Пармским. Был министром юстиции в 1799 году и во время Ста дней), сказавший еще в 1793 году: «Все гражданские права сводятся к правам вольности, собственности и заключению договоров».

Камбасерес раз за разом подготовил три проекта – последний он представлял уже Директории в 1796 году. Директория его приняла, но в действие были введены только первые две статьи. Вновь за кодекс взялся уже Наполеон в 1800 году. Влияние его на этот вариант было немалым: например, именно Наполеон настоял на создании некоторых имущественных и процессуальных привилегий для солдат, а также на увеличении гарантий для недвижимой собственности. Наполеон говорил: «Не имеет большого значения, как тот или иной распорядится несколькими брильянтами или картинами, но судьба территориальной собственности не может быть безразлична для общества».

После Революции, Террора и разного рода переворотов, когда земля, дворцы и капиталы по нескольку раз меняли хозяев, прежний, феодальный подход, различавший наследственное и благоприобретенное имущество, поставил бы почти всех новых собственников вне закона. Наполеон понимал это и в своем Кодексе ввел новый принцип деления имущества – на движимое и недвижимое – оставляя вопрос его происхождения в стороне. И он же ввел принцип неприкосновенности частной собственности: «Никто не может быть принуждаем к уступке своей собственности, если это не делается по причине общественной пользы и за справедливое и предварительное вознаграждение» (ст. 545). Согласно Кодексу Наполеона, государству принадлежали только «имущества, которые не имеют хозяина». Статья 552-я гласила «Собственность на землю включает в себя собственность на то, что находится сверху, и на то, что находится снизу». (Правда, уже в 1810 году Наполеон одумался и ввел закон, согласно которому разработка недр собственниками земельных участков возможна лишь с разрешения государства).

В разных статьях о Кодексе Наполеона говорится, будто в нем провозглашается гражданское равенство. В нем, и правда, есть статьи «Осуществление гражданских прав не зависит от качеств гражданина» (ст. 7) и «всякий француз пользуется гражданскими правами» (ст. 8), но являются ли они статьями о равенстве? Скорее, они устанавливали лишь возможность доступа к гражданским правам, которая сводилась на нет целым рядом других статьей, ущемлявших права женщин и незаконнорожденных.

Кодекс Наполеона своеобразно трактовал отношения между хозяевами и наемными работниками: «Хозяину верят в отношении его утверждений: о размере жалования, об оплате вознаграждения за истекший год и о платежах, произведенных в счет вознаграждения за текущий год» (статья 1781). Наполеон, величайший работодатель своего времени (война и обслуживание войны создавали десятки тысяч рабочих мест и закручивали экономические механизмы всей Европы), отлично понимал, что трудовые отношения насквозь зависят и от политики, и от экономики, и даже от настроения масс, поэтому изменчивы, и их вряд ли можно узаконить на какой-либо сравнительно долгий период времени.

Один из самых широко известных фактов Наполеонианы – то, что Гражданский кодекс без особых изменений действует до сих пор. Во многом это заблуждение: изменения в Кодексе 1804 года были, и немалые: в первой книге «О лицах» осталось лишь около 10 процентов первоначальных положений. И немудрено: при Наполеоне брачный возраст для девушек был, например, 15 лет (18 – для мужчин). Право на развод, которое Кодекс Наполеона установил впервые, было разным для мужчин и женщин: муж мог требовать развода «по причине прелюбодеяния жены», а вот для жены этих оснований было мало – надо было еще, чтобы муж «держал свою сожительницу в общем доме». Этот пункт был отменен только в 1884 году. Отменена была гражданская смерть (лишение человека всех прав – имущественных, избирательных и пр.). Не дожила до наших дней в первоначальном виде и статья 376, согласно которой отец имел право посадить своего ребенка, если тому еще нет 16 лет, под арест на срок один месяц (разве что предварительно требовалось взять в трибунале округа ордер).

Немудрено, что 900 статей Кодекса получили новую редакцию, поправки же вносились в 1052 статьи из 2281 – то есть коснулись 47 процентов содержания. Но то, что больше половины этого свода законов за 200 лет осталось без изменений, дает право именовать его Кодексом Наполеона. При этом внешняя структура Кодекса оставалась прежней: только в 1975 году добавилось две статьи (ст. 2282 и ст. 2283).

Принятый в начале XIX века за основу гражданского законодательства в 70 странах мира не только в Европе, но и в освобождавшихся от колонизации странах Центральной Америки, Кодекс Наполеона до сих пор с некоторыми изменениями действует в Бельгии, Люксембурге, Доминиканской республике и даже в штате Луизиана (эта территория принадлежала Франции, но была продана Наполеоном Северо-Американским штатам в 1803 году), и в канадской провинции Квебек. (Можно сказать, что и в России обычай, согласно которому полученный задаток при разрыве сделки возвращается в двойном размере, также родом из Кодекса Наполеона).

Менее известно то, что при Наполеоне был учрежден государственный Французский банк для хранения золотого запаса и эмиссии бумажных денег (впрочем, в 1800 году – так что еще при Бонапарте). До 1936 года в систему управления Французским банком, созданную Наполеоном, не вносилось серьёзных изменений: управляющий и его заместители назначались правительством, а решения принимались совместно с 15 членами правления из акционеров – так гарантировался баланс между интересами общественными и частными.

Если от Кодекса и банка многим народам польза, то вот, например, нерешенный вопрос принадлежности Фолклендских (Мальвинских) островов в 1982 году стоил жизни почти тысяче человек. Фолклендские острова вместе с громадными территориями в Латинской Америке с 1776 года входили в состав Испанской империи как Вице-Королевство Рио де ла Плата. Однако в 1808 году, когда французские войска вошли в Испанию и Наполеон принудил к отречению испанских Бурбонов, испанские колонии в Латинской Америке бросились врассыпную. Выделившаяся Аргентина присоединила острова к себе, но потом оказалась втянута в войну с Бразилией и Уругваем. Англия в 1833 году захватила Фолклендские острова (которые аргентинцы вслед за французами именуют Мальвинскими). Эпоха Наполеона напомнила о себе 8 декабря 1914 года, когда возле этих островов английская эскадра разгромила немецкую, флагманом которой был крейсер «Шарнхорст», названный в честь Герхарда Иоганна Давида Шарнхорста, преобразователя прусской армии в наполеоновскую эпоху, умершего от ран, полученных в бою под Лютценом в мае 1813 года. На данный момент Фолкленды являются английской территорией, но Аргентина до сих пор не отказалась от своих претензий.

5

Когда в детстве я разглядывал карту Алтайского края, то видел, помню, деревню Фер-Шампенуаз. Так называлось местечко во Франции, где в 1814 году состоялось одно из последних сражений французов с войсками союзников.

Деревеньку создали, видимо, добравшиеся до Алтая французские пленные или русские ветераны. Теперь Фер-Шампенуаза на карте Алтая нет. А вот имеющиеся на ней Канны и Орлеан к наполеоновской эпохе отношения не имеют: Канны в Табунском районе созданы немецкими переселенцами и названы по сорту гладиолусов, а деревенька Орлеан в Благовещенском районе по одной из версий была названа в честь города в Америке – будто бы так переселенцы сделали приятное одному из местных чиновников, у которого в Орлеане жил брат. Есть еще деревня Париж, но это и вовсе самоназвание – остатки от «колхоз имени Парижской коммуны».

Однако есть в алтайской топонимике отголоски наполеоновской эпохи. Улица Парижская в селе Колывань Курьинского района получила свое название после того, как колыванскую вазу отправили Наполеону в подарок. После Тильзита Россия на время стала союзником Франции. Император Александр много чего подарил своему новому другу. (В том числе, кстати, соболью шубу, которая очень пригодилась Наполеону во время отступления из России).

В 1808 году в Париж с Колыванского камнерезного завода была отправлена четырехугольная чаша сине-фиолетового каргонского порфира на четырехугольном же пьедестале. Проект вазы сделали в 1805 году, ее саму закончили в 1807-м.

Диаметр чаши, согласно сохранившейся в заводском музее книге № 1, в которую записывалась вся продукция, был полтора аршина – около метра. Указана и цена – 5 тысяч 106 рублей и 91 с четвертью копейка серебром. Каргонский порфир – материал менее ценный, чем яшма, но и порфировая ваза в нынешние времена стоила бы 3–4 миллиона рублей.

Вазу в Париж сопровождал колыванский мастеровой Яков Протопопов. Во французской столице он прожил три года – его жена, потеряв надежду на возвращение Якова, просила у директора завода денег на содержание оставшейся без кормильца семьи. Но в 1811 году Протопопов вернулся. Он бесконечно рассказывал о Париже, о том, как представлял Наполеону вазу и тот подарил ему четыре золотых наполеондора. В результате сначала Парижем стали звать дом Протопопова, а потом – и всю улицу, на которой этот дом стоял. А теперь это вполне официальное название.

Сам Протопопов вернулся на завод к своему ремеслу. Когда и как кончилась его жизнь – неизвестно. Скорее всего, умер от профессиональной болезни колыванских камнерезов – силикоза.

А из колыванской яшмы в позапрошлом веке сделаны были колонны Храма Христа Спасителя. При уничтожении Храма большевиками колонны пропали. Но разломать красоту рука не поднялась – несколько лет назад алтайский писатель Александр Родионов нашел колонны в приемной ректора МГУ.

6

Больше всего от того времени осталось слов и выражений. Русские слова «шарамыжники», «шерамыги», обозначающие бомжей, бродяг, в общем, опустившихся людей, происходят от французского «шер ами» (милый друг) – этим обращением отставшие от армии изголодавшиеся французы начинали свою просьбу о хлебе.

Небольшие ресторанчики «бистро» обязаны своим названием уже русским солдатам: попав в Париж, наши время от времени срывались в «самоволку» и торопили трактирщика: «Быстро! Быстро!» – надо ведь вернуться в полк, пока не заметили. Говорят, со времен наполеоновского нашествия осталось в России и слово «сортир» (от французского sorti – «выйти»).

Даже выражение «дядя Сэм», синоним США – родом из наполеоновской эпохи: так в 1812 году, во время второй англоамериканской войны прозвали Сэмюэля Вильсона, поставщика продовольствия в армии США. На ящиках с провиантом, одобренным к поставке, ставились буквы US (United States). Но остряки расшифровывали это как Uncle Sam. А потом «дядя Сэм» сделался символом Америки.

А еще именно с тех пор мы говорим «Точность – вежливость королей». Хотя если быть именно точными, то король Людовик XVIII, воцарением которого кончилась наполеоновская эпоха, сказал: «Аккуратность – вежливость королей». Мы говорим «Гвардия не сдается», хотя французский генерал Камбронн с остатками гвардейских батальонов на поле битвы при Ватерлоо в ответ на предложение сдаться ответил что-то вроде «Да пошли вы на…». Стендаль писал, что фраза «Гвардия не сдается» была придумана потом в парижских кофейнях. Даже фраза «От великого до смешного – один шаг», выглядела иначе, когда Наполеон сказал ее французскому послу в Варшаве де Прадту по возвращении из России в декабре 1812 года: «От возвышенного до смешного – один шаг». И эти слова актуальны до сих пор.

7

Пароход, подводная лодка, наркоз, и еще много чего – до этих открытий в наполеоновскую эпоху было рукой подать. Пароход в общем-то в конце концов и сделали. А вот многое другое отложили в долгий ящик, не поняв или не разглядев, чем и как это могло бы пригодиться человечеству.

Были среди этих изобретений и те, о которых, наверное, не стоило вспоминать. В 1811 году английский химик Хэмфри Деви по случайности (забыл, что в колбе уже есть монооксид углерода, добавил туда еще хлор и оставил все это до следующего утра) открыл новое газообразное вещество с запахом яблок, сена или прелой листвы. Учитывая, что день был солнечный, Хэмфри Дэви назвал новое вещество по-латыни «светорожденный». Это был газ фосген. Долгое время фосген производился в больших количествах и служил для изготовления различных красок для шерстяных материй. В первую же мировую он пригодился для иных целей – как отравляющее вещество. Применять его начали с 1915 года. Сколько людей от него погибло или осталось инвалидами – неизвестно.

Content

Сергей Тепляков
Век Наполеона. Реконструкция эпохи

Предисловие

Времена и нравы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Смысл жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

На войне

Часть I Война и жизнь

1

2

3

4

5

6

7

Часть II Глобализация войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Музыка войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Болезни, ранения, лечение и военная медицина

1

2

3

4

5

6

7

8

Партизаны и ополчение: народная война

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

В плену

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Москва в 1812 году

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Четвертый враг Наполеона

1

2

3

4

5

Победитель, не узнавший о победе

1

2

3

4

5

6

Питт

1

2

3

4

5

6

7

Через века: что осталось в нашей жизни от наполеоновских времен?

1

2

3

4

5

6

7