Андрей Максимов

Многослов-2, или Записки офигевшего человека

Автор хочет искренно поблагодарить:

• Читателей первого «Многослова», чей, надеюсь, неподдельный интерес к книге и заставил меня взяться за «Многослов-2».

• Еженедельник «Аргументы недели» – всех замечательных профессионалов, с которыми посчастливилось иметь дело, и лично:

– главного редактора Андрея Угланова – за то, что сразу откликнулся на идею «Многослова» и поддержал;

– генерального директора Олега Желтова – за поддержку, внимание, огромную помощь, обозначение реалий и перспектив. Олег, я понимаю, как осложнилась бы жизнь «Многословов», если бы не Вы.

• Радио «Шансон» – всех доброжелательных людей, работающих на этой радиостанции, и лично:

– генерального директора Владимира Маслова – за то, что разрешил и дал свободу «радио самовыражения»;

– главного редактора Артура Вафина – за то, что рискнул выпустить в радиоэфир «Многослов», за личное отношение к передаче и главное – за радостное общение, которым я очень дорожу;

– Николая Пивненко – за радость общения и совместную работу;

– Александру Хайруллину – звукорежиссера большинства эфиров, человека удивительно неравнодушного и доброго.

– слушателей радио «Шансон» – за то, что были и участвовали.

• Всех, кто поддержал идею «Многослова» и высказал свои замечания лично мне, а также на моем сайте www.amaximov.ru и во время наших встреч в самых разных городах страны.

• Авторов книг, без которых не было бы «Многослова-2», а я бы, наверное, так навсегда и остался офигевшим человеком.

• Будущих читателей «Многослова-2» – за то, что решили почитать.

Абсолютно искренно Ваш,

Андрей Максимов

Не обладание истиной, а только порывание к ней развивает душевные силы человека и споспешествует его усовершенствованию. Обладание же делает обыкновенно беспечным, ленивым и гордым.

Готхольд Лессинг, немецкий писатель

Во имя любви к истине и стремления разъяснить ее, нижеследующее будет предложено на обсуждение…

Мартин Лютер, 1517 год

Всех добродетелей вящще есть рассуждение…

Из памятника российской педагогики «Школьное благочиние», XVII век

Здравствуйте!

Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой.

СОКРАТ, древнегреческий философ

Нынче все люди говорят с гордостью: мол, нет времени совсем. Бегу, мчусь, суечусь – потому что востребован. Мы живем в такое время, когда слова «невостребованный» и «несчастный» превратились в синонимы. Невостребованный – значит «безтусовочный», никому не нужный; лишний, одинокий… Вот ужас-то!

Если Вы взяли в руки эту книгу – значит, хоть на мгновение остановили свой бег по жизни. Уже спасибо, потому что только у остановившегося человека есть шанс задуматься: на бегу думать невозможно. На бегу вообще невозможно ничего делать, бег – он самодостаточен.

Итак, подумаем: что значит «быть востребованным»? Быть нужным своему времени, друзьям, ля-ля-ля? Это понятно. А если попросту, не возвышенно? А если попросту, это значит – быть бегущим по жизни.

Бег по жизни – видовой признак востребованности. Вот так я скажу. А что означает «быть бегущим по жизни»? Это означает: мчаться без остановок, то есть, не задумываясь. Вывод мы делаем какой? Мы создали жизнь, в которой престижно жить, не задумываясь.

Это гипербола – метафора?

Нет, это правда. А Вы, дорогой читатель, – надеюсь, друг, – разве не так живете?

Мы, люди, конечно, очень сильно отличаемся от лягушек. Практически всем. Кроме зрения. Знаете, что такое лягушачье зрение? Лягушка видит только перемещающиеся предметы, а того, что не меняется, для нее как бы не существует. Ровно так мы относимся ко всему тому, к чему привыкли. Нам кажется, что оно, привычное, не меняется. И мы его поэтому не видим. Ну, не замечаем мы привычное. Не концентрируемся на нем.

Мои «Многословы» – это книги, в которых я хочу поменять лягушачье зрение на нормальное. Вот, собственно, и всё.

Только если первый «Многослов» был книгой о человеке, то «Многослов-2, или Записки офигевшего человека» – это книга о мире, в котором человек живет.

Лично я малёк от этого мира офигел. А Вы, дорогой читатель, нет? От всех этих бесконечных политически-социально-экономических слов, в смысл которых как-то не очень вдумываешься на ходу? Я решил остановиться и подумать. Чего и Вам желаю.

Должен сразу сказать о том, о чем еще придется не раз сказать в моих «Записках…». В «Многослове-2» – много политических слов. Но книга эта принципиально не политическая. Мне не интересно размышлять о проблемах сегодняшнего дня. Опираясь на фактический материал, мне интересно подумать о самых главных словах в жизни мира, а уж как эти раздумья проецируются на день нынешний – это дело читателя.

Английский писатель Томас Гарди говорил, что тяжкие раздумья способны обессилить человека сильнее, чем кровоточащая рана. Поэтому я старался, чтобы раздумья были не тяжкими – ироничными даже, а то и веселыми. Мир ведь почему уцелел, как известно? Потому что смеялся.

В своей работе я пользовался общедоступными книгами. Я не ходил в тайные архивы, не ползал по пыльным полкам в поисках невероятных документов. Все те факты, о которых Вы прочтете здесь, взяты мной только и сугубо из общедоступной литературы.

Перед Вами никоим образом не научный трактат. Не словарь. Не диссертация. Кстати, именно поэтому вы не найдете здесь конкретных ссылок, хотя основные книги, которыми я пользовался, в конце указаны.

Перед Вами именно «Записки офигевшего человека» – человека, который однажды решил разобраться в тех словах и терминах, которые составляют суть нашей социально-политическо-экономической жизни.

Я сделал то, что мог сделать на моем месте любой человек: почитал книжки и подумал. «Офигение» после этого значительно уменьшилось. Чего, опять же, желаю Вам.

Я убежден, что многие мои выводы вызовут протест и желание спорить. Отлично. Когда докапываешься до сути (или до того, что тебе кажется сутью), в голову приходят неожиданные выводы.

Задача не в том, чтобы потрясти воображение читателя разными историческими историями и фактическими фактами. (Хотя и истории, и факты есть действительно поразительные.) Задача именно в том, чтобы самому разобраться в тех словах, которые мы сами постоянно произносим и которые летят на нас со всевозможных экранов.

Выбор слов и их интерпретация принципиально субъективны.

Разбираясь в смысле слов, мы, я убежден, начинаем лучше разбираться и в смысле жизни. Ведь какие бы ни происходили в нашей жизни события, все равно в конце концов мы садимся и начинаем анализировать их с помощью слов. Иного способа понять свою собственную жизнь человечество, мне кажется, не придумало.

Первый «Многослов» имел подзаголовок «Книга, с которой можно разговаривать». Надеюсь, что и с этим «Многословом» можно также разговаривать. Желательно еще и спорить. Выдающийся русский ученый Михаил Бахтин считал, что именно диалог определяет смысл человеческого бытия. Почему бы не поговорить с книгой, если она – на что надеюсь – наталкивает на разговор?

Я не настаиваю на абсолютной истине. Я вообще ни на чем не настаиваю. Я просто хочу, чтобы мы с Вами поговорили. Вот и всё.

Наверное, самой главной похвалой, которой я удостоился после первого «Многослова», – были слова незнакомой женщины. Она написала мне на форум: «Спасибо за то, что делаете мир более понятным». Конечно, это аванс и преувеличение. Но одновременно – и цель. Да, я к этому стремлюсь.

И последнее. Выделю его даже другим шрифтом, потому что оно устремлено в будущее.

Итак. Во время работы над книгой я разбирал слова не в алфавитном порядке, а в зависимости от… От разных причин, дело не в этом. Дело в том, что однажды я прикинул размер получающейся книги и понял, что пора бы остановиться – книга и так вышла довольно внушительная.

Но еще много важных слов осталось… Как бы это сказать? Недопонятыми, что ли? Что же делать?

Писать «Многослов-3»! Чем я сейчас и занят. «Многослов-3» будет как бы продолжением попытки понять этот самый мир. Эта книга пригласит Вас поразмышлять над такими понятиями, как: национализм, патриотизм, пьянство, город, инвестиции, еда, массовая культура, мода, налоги, олигархия, парламент, реформы, свобода, собственность, терроризм, цензура, элита, оппозиция, отдых, философия, тюрьма…

И это, конечно, еще совсем не все. Далеко не все.

Но если Вам захочется кричать: «Почему такого-то и такого-то слова нет в вашем "Многослове-2"?!» – умерьте пыл. Может быть, оно будет в «Многослове-3».

А если пыл не усмиряется, тогда посоветуйте это слово мне. Может, я действительно его позабыл. Найти меня можно на моем сайте: www.amaximov.ru. Я там часто бываю.

А закончить предисловие мне бы хотелось словами великого философа Жан-Жака Руссо: «Сама по себе жизнь ничего не значит; цена ее зависит от ее употребления».

Если возражений нет (а кто возьмется возражать Руссо?) – значит, поехали дальше.

Нас еще целая книга ждет впереди!

Просто так. Про интересное

Любопытство – это острый интерес не к тому, что хорошо и прекрасно, а к тому, что редко.

Жан де ЛАБРЮЙЕР, французский писатель

В мастерской писателя побывать хотите? Не хотите? И правильно: ничего там интересного нет, в сущности. Сидишь в прокуренной комнате, продолжая тем не менее курить трубку, обложенный книгами, да покрикиваешь на родственников, считая, разумеется, что это именно они мешают появлению в твоей голове грандиозных мыслей.

Поэтому забежим сюда буквально на секундочку.

Я эту книгу как писал? Вы не поверите: сидя за письменным столом! И читая разные книги, в которых искал ответы на свои вопросы, а также – разные интересные и познавательные факты, которые могут помочь объяснить суть тех понятий, которые и составили мои «Записки…»

Много… очень много… до обидного много… исторических историй и фактических фактов не вошло в эту абсолютно книжную книжку.

И вот я решил: неплохо бы начать «Многослов-2» именно с этих фактов и историй. Такой пролог. Или преамбула. Или разбег перед прыжком. Или прыжок перед взлетом. Или взлет перед приземлением.

В общем, «Просто так. Про интересное».

* * *

В 1851 году простой английский столяр Джозеф Брейма изобрел сложный замок и предложил каждому желающему его открыть. Это сумели сделать лишь 75 лет спустя и открывали замок больше суток – 51 час.

* * *

Американский ученый Барри Коммонер сформулировал четыре основных закона: «Все связано со всем», «Ничто не дается даром», «Все должно куда-то деваться», «Природа знает лучше». Как вы думаете, это основные законы чего? По мне – так всего. Хотя на самом деле это законы экологии.

* * *

Джон Кеннеди был освобожден от армии, но сам пошел на службу. И не просто на службу, а на войну. Он прибыл в ВМС США в сентябре 1941-го и принимал участие в боевых действиях на Тихом океане. Кеннеди получил звание лейтенанта, стал капитаном торпедного катера «PT-109». 2 августа 1943 года японский эсминец протаранил и разрезал торпедный катер пополам. При падении на палубу Джон сильно повредил уже травмированную до этого спину. Капитан спас 11 из 13 своих моряков. Он оставался в море в течение четырех часов и как мог помогал своим товарищам. Травма позвоночника впоследствии мучила Кеннеди на протяжении всей его жизни, усиливая болезнь, о которой общественность узнала только после его смерти.

* * *

Мопассан за десять лет написал 300 новелл и шесть романов. Жюль Верн сочинил свыше 100 романов, повестей, рассказов.

* * *

Федора Ивановича Шаляпина в свое время не приняли в церковный хор. Сказали: плохо поет…

* * *

Общество очень трудно объединяется. По-настоящему все люди могут сплотиться перед лицом большой трагедии. Известно, как объединила американцев трагедия в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. Тогда под руинами погибли 2801 человек и еще 343 пожарных и полицейских, которые старались их спасти. Американцы поняли, что им объявлена война, – нация стала единой.

Однако погибшие были из 80 стран мира! Почему же 11 сентября не сплотило мир?

* * *

Во все времена у власть имущих была своя мораль. А если у власти стоял тиран, то нормальным и моральным считалось все, что делал он. Про то, что творил любимец нашего народа Иван Грозный, известно: и про опричнину, и про убийства невинных людей. Но вот еще одна деталь, свидетельствующая, что у нашего великого царя были свои отношения с моралью. В день аудиенции Грозный приглашал послов иностранных государств к себе на обед, во время которого со своего места посылал гостям отрезанные куски. Каждый, кто получал кусок, должен был встать и поклониться. Еды было много. Вставать приходилось аж раз 65 за обед! Вот такой «милый» у нас был царь.

* * *

В армейских учебниках США о ведении психологических войн написано, какая бывает пропаганда. «Белая» – это когда указывается источник пропаганды. «Серая» – когда об источнике умалчивается. И, наконец, «черная» – когда пропаганда ведется из одного источника, а указывается, что из другого. Иными словами, любая пропаганда «хороша». Главное, чтобы действовала. Надо ли добавлять, что подобное деление «пропаганд» относится не только к американской армии?

* * *

После непродолжительных, но резких бесед с самим собой я решил не писать главу под названием «Статистика» ни во втором «Многослове», ни в третьем, а если – вдруг? – четвертый напишу, то и в нем не стану. Просто я понял, что ничего нового сообщить не смогу, а то, что есть «ложь, большая ложь и статистика», – и так все знают. Однако некоторые забавные статистические данные привести захотелось: уж больно они занятные.

Например, если верить статистике, то надевать брюки – дело очень опасное. В 1998 году 4400 человек, надевая штаны, пострадали от травм разного рода (чаще всего из-за неудачного балансирования на одной ноге).

Как вы думаете, какое государство занимает первое место в мире по уровню преступности? Неправильно – отвечаю я на ваш ответ, потому что уверен: что бы вы ни сказали – ошибетесь. Потому что первое место по уровню преступности занимает… Ватикан. В 2003 году здесь зарегистрировано 576 уголовных преступлений на 527 жителей. А то, что преступления совершают туристы, – статистику не волнует.

Если верить статистике, кокосовые орехи в пятнадцать раз опаснее акул, потому что ежегодно от падения ореха на голову гибнут 150 человек, а от акул – 10.

* * *

В 1991 году в США провели опрос, посвященный конституции США. Большинство опрошенных были убеждены, что слова: «От каждого по способностям, каждому по потребностям» – это не характеристика Марксом социалистического общества, а строка из конституции США.

* * *

Те, кто читал роман Льва Толстого «Война и мир» (а такие люди, как ни парадоксально, существуют), помнят, что Николай Ростов в 16 лет записался в армию и стал одним из самых молодых офицеров русской армии. Но не все знают, что прототипом Ростова был отец писателя…

* * *

Во времена Людовика XIV стрелковое оружие было не особо точным. И поэтому, чтобы убить как можно больше врагов, солдат необходимо было выстроить в ровную линию. Понятно, что для этого нужно некое открытое пространство, которое не вдруг отыщешь. Однако находили, выстраивались, и – ну палить! Как только одна из сторон начинала побеждать, другая отступала, чтоб избежать лишних потерь. Сказать, что королей (и Людовика, и его противников) как-то особо волновали человеческие жизни, – это нет. Но солдат было жалко потому, что много времени и сил отдавалось на их обучение. В позднейших войнах солдат жалеть перестали.

* * *

Когда умер Александр Македонский, его ближайший сподвижник Птоломей перенес столицу в Александрию, где и правил чудесно. А потом бразды правления принял его сын – Птоломей П. Вот эти Птоломей придумали учреждение, которое назвали «Museion» – храм муз, если по-нашему. В учреждении этом всякие творческие и ученые мужи могли творить в свое удовольствие. Кстати, всем нам известное слово «музей» произошло именно от греческого «museion». Может, нам неплохо бы помнить, что музей – это место, где надо творить?

* * *

Раньше преступников как-то проще искали. Скажем, в Древнем Египте мальчику засовывали под шапку ленту, на которой были написаны имена подозреваемых. Затем его заставляли смотреть в чашу, наполненную водой, окуривали ребенка всякими священными травами, а потом заклинатель спрашивал: «Кто преступник?» И мальчик сразу видел в воде лицо вора. В Китае, если обнаруживали след преступника, то приглашали сведущего в магии человека, который вбивал в след бамбуковый кол и начинал уговаривать нарушителя вернуться на место преступления. Некоторые, говорят, возвращались.

* * *

Телевизионным ведущим неплохо бы помнить слова русского просветителя XVII века Епифания Славинецкого, который, отвечая на вопрос: «Что украшает беседу?» – писал: «Умерение, усердие, стыд и молчание». Представляете, каким было бы телевидение, если бы оно следовало этому закону?

* * *

В 1861 году в России произошло два знаменательных события: отменили крепостное право и начало выходить первое издание Толкового словаря Даля. Кстати, Владимиру Ивановичу в этот год как раз исполнилось 60 лет.

* * *

Когда у самого знаменитого специалиста по менеджменту – Питера Друкера спросили, какую из своих двадцати шести книг он считает лучшей, тот ответил: «Двадцать седьмую, следующую».

* * *

Философия армии – это философия армии воюющей. Однако те, кто говорит про армию, очень любят рассуждать не про смерть, а про милосердие. Книги про «ратное искусство» переполнены красивыми высказываниями, вроде таких слов Фридриха Великого: «Если хотите, чтобы ваши солдаты полюбили вас, цените их жизни и не ведите их на кровопролитие». Правда, Фридрих – даром, что великий – не объясняет: как это можно не вести на кровопролитие тех, кто воюет?

* * *

Честерфилд утверждал: все, что стоит делать, стоит делать хорошо.

* * *

Однажды работники Нью-йоркской фондовой биржи подумали, что деньги – деньгами, а кушать хочется. Но поскольку на бирже, как нигде, понимали, что время и деньги – это практически синонимы, то решили придумать, как бы это поесть побыстрее. Так, в 1885 году через дорогу от здания биржи открылось первое в мире кафе самообслуживания.

* * *

Даже у одного человека некоторые изобретения могут получиться, а некоторые вовсе нет. Вот, скажем, вы знаете, кто такой Джон Харви Келлог? Думаю, нет. А между тем, его изобретением пользуются почти все. Доктор очень хотел придумать для своих пациентов качественный завтрак и изобрел сушеные хлопья «Корнфлекс». А потом он начал бороться с мастурбацией, считая, что от нее случается истощение организма и возникают болезни сердца. Придумал свой способ бороться с этой бедой – обрезание. Тоже своего рода изобретение. Но не прижилось.

* * *

«Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» – оказывается, не русская народная пословица, а слова Горация…

И мы, пожалуй, поверим великому философу и не будем откладывать на завтра чтение «Записок офигевшего человека».

Не будем?

A

Армия

Что такое военная служба? А вот что. Как только молодой человек возрос, окреп, может помогать своим родителям, его приводят в приемную, велят раздеться, осмотрят и потом велят на кресте и Евангелии поклясться, что он будет слушаться во всем своих начальников и будет убивать всех тех, кого ему велят убивать.

Лев ТОЛСТОЙ, русский писатель

Сейчас вопрос задам, а вы на него ответьте быстро и, желательно, не задумываясь. Приготовились? Отлично.

Спрашиваю: армия что делает? Кто сказал: воюет? Все сказали: воюет? Это что она так прямо все время и воюет? На протяжении всей мировой истории все армии мира постоянно стреляют? Не может быть. Это уже не всемирная история получается, а какая-то компьютерная игра в стрелялки.

Нет, оно, конечно, с тех пор, как в Древнем Египте (а его армия считается древнейшей в мире) воины расселялись на военных поселениях и каждый солдат, между прочим, получал свой участок земли как награду за службу, – вот с тех самых пор и воюют армии. Все воюют да воюют.

Да и само слово «армия» происходит от латинского «armare», что значит «вооружать». Собралось несколько вооруженных человек – вот тебе и армия. Ну а раз уж вооружились – значит, будут биться. Это даже к Ванге, что называется, не ходи…

Армии совершили много подвигов – это правда. Думаю, если бы мы могли поставить памятники всем русским воинам, отличившимся во всех сражениях, которые вела Россия, – количество монументов намного бы превысило количество жителей современной России.

Россия очень много воевала. И народу на это дело никогда не жалела. Брокгауз и Ефрон в своем словаре (он вышел в 1907 году) приводят численность армий разных стран. Франция – 22 с половиной тысячи офицеров; 577 тысяч нижних чинов. Австро-Венгрия – 27 с половиной тысяч офицеров; 374 тысячи нижних чинов. Италия – 13 с половиной тысяч офицеров; 264 с половиной тысячи нижних чинов. Россия – внимание! – 42 тысячи офицеров и 1 миллион 73 тысячи нижних чинов. Характерно, что рядовых авторы словаря в виду не имеют вовсе.

А чего про них и писать-то? Они еще совсем недавно «рекруты» назывались. Значение слова «рекрутство» понимаете?

Объясняю. Раз в два года будьте любезны от каждой тысячи человек – пять отдайте в рекруты. Но это в мирное время, а на Руси много лет мирных времен было? В военное и по 70 на тысячу забирали. Забирали самых лучших – здоровых, высоких, сильных.

На сколько лет рекрутировали? Навсегда, как говорится: всю оставшуюся жизнь. Если женат (что бывало редко, предпочитали брать холостых) – жена может за тобой следовать. А ежели влюбился в кого, будучи солдатом, то с разрешения начальства – пожалуйста, женись.

Лишь в 1844 году император Александр II заменил рекрутство всеобщей воинской обязанностью. С тех пор Россия много чего пережила: «одна революция сменить другую спешила, дав третьей три часа»… Новое государство СССР создалось, потом развалилось, и снова старое возникло – Россия… Две мировые войны, одна гражданская, репрессии, полеты в космос, «в области балета мы впереди планеты всей», научно-технический прогресс, нобелевские премии, радио, телевидение, автомобильный бум, великие книги, спектакли, фильмы… Да много чего произошло с 1844 года, а всеобщая воинская обязанность как была, так и есть.

При императоре Александре слово «рекрут» заменили на «новобранец». При советской власти «новобранец» поменяли на «призывник» – в сущности, вот все кардинальные изменения в этом вопросе с 1844 года.

Итак, все-таки – что делает армия? Опять говорите: воюет? Ах, если не воюет, значит, готовится к войне?

И вправду, мы с плохо скрытым восторгом повторяем слова, которые считаются крылатыми: «Хочешь мира – готовься к войне». Слова эти принадлежат Вегицию Флавию Ренату, и вырвались они из его пламенной груди аж в IV веке до нашей эры.

С тех пор – опять же не могу не заметить – не только много воды утекло, но и крови, и вообще много чего напроисходило. Например, наступила наша эра, то есть пришел Иисус Христос, Который, как известно, несколько иные ценности проповедовал… Мы же, как проклятые, повторяем слова Рената, делая вид, что не понимаем: хочешь мира – береги его. Вот и все.

К слову сказать, означенный Вегиций Флавий Ренат был военным теоретиком, то есть, мысль о том, что, только готовясь к войне, можно сохранить мир, принадлежит человеку, который занимался не практикой, а теорией войны.

На самом деле, как бы много в истории армии ни воевали, доводилось им и отдыхать. Сегодня на вопрос: что делает армия? – можно дать однозначный ответ: готовится к войне. К локальной. Поскольку количество накопленного ядерного оружия таково, что нажатие одной-другой кнопки – посильнее любого, даже хорошо обученного войска.

Получается, что существуют как бы две армии: та, которая воюет; и та, которая готовится к войне, понимая, что войны этой скорей всего не случится. И это два принципиально разных формирования, хотя и называются одинаково.

Один из самых знаменитых российских офицеров, крови как раз нанюхавшийся вдоволь, ставший, к тому же, великим русским писателем, Лев Николаевич Толстой, вдруг пишет про армию такое: «Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, т. е. отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой – рабскую покорность высшим себя начальникам».

Это кто ж такой так пишет! Лев Толстой! Мало того, что офицер, так еще и автор «Войны и мира» – великого романа, в котором прославляется армейский подвиг! А сейчас странички назад пролистайте – пролистайте, пролистайте, не ленитесь: эпиграф к главе – тоже из графа. Как мог практически наше «прозаическое всё» так относиться к армии?! Позор!

Спокойно. Боевой офицер, историк, изучивший, как действовала армия во время войны, – очень хорошо видел разницу между армией в военное и в мирное время.

Что такое армия большой страны в XXI веке?

Ну, не знаю… Представьте себе больницу, в которой никогда не бывает больных. Персонал постоянно предупреждают, что больные могут в любой момент поступить, и поэтому надо ежедневно, буквально ежечасно готовиться к лечению больных, которых пока нет. Персонал больницы – а это только мужчины – вербуется в сие лечебное заведение принудительно. В стране, где находится сия больница, не однажды случались эпидемии, и с тех пор профессия врача считается очень почетной. Эпидемий давно нет, но народ предупреждают: они могут возникнуть в любой момент, поэтому каждый должен быть к ним готов. И это не насилие, а выполнение пусть не ясного, но очень почетного долга – не устает повторять начальство. Поскольку делать в больнице, в общем, нечего, смысла в том, что делается, нет никакого, а население сплошь агрессивно-мужское, нравы в больнице царят весьма и весьма дикие.

Армия в мирное время мне лично напоминает такую больницу.

А как же, например, когда американцы посылают свою армию воевать, скажем, в Ирак или Афганистан? Или когда происходят события на Кавказе, в которые вовлекается российская армия?..

Помните замечательную фразу из фильма «Офицеры»: «Есть такая профессия – Родину защищать»? Прошу особое внимание обратить на слово «профессия».

Мы почему-то убеждены, что учитель, сантехник, министр, юрист, водитель – да кто угодно! – должен обязательно быть профессионалом. А воин – не обязательно. Почему такая странная логика?

И вот ведь русский язык, который не только великий, но, что особенно приятно, могучий, – дал нам два слова, два, я бы сказал, определения для людей, которые служат в армии в мирное и военное время. Это разные слова. И они несут разный смысл.

В военное – это воины. От старославянского «вой» – воин, тот, кто воюет. В военное время у всех мужчин, вне зависимости от образования, есть действительно одна профессия – Родину защищать.

Но в мирное время у любого мужчины должен быть выбор: становиться солдатом или нет. Именно солдатом — от итальянского «soldare», что значит – нанимать, платить жалование. Солдаты – это люди, которых государство нанимает, платит им жалование, дабы они помогали решать те проблемы, которые без солдат не решаются никак.

Что бывает, когда в серьезных конфликтах участвуют не профессиональные солдаты, мы все видели во время первой чеченской кампании. Слава Богу, сегодня призывников в горячие точки не отправляют.

В военное время служба в армии – не просто долг, а естественная потребность любого человека, который любит свою Родину и хочет ее защищать от врагов.

В мирное время армия должна быть профессиональной, то есть состоящий из людей, которым нравится быть солдатами.

В мире такой расклад понимают, поэтому все больше государств отказывается от обязательной военной службы. Первой это сделала Канада: в 1950 году здесь был запрещен призыв на военную службу в мирное время. В 1962 году это было сделано в Великобритании. В 1974 году в США не осталось ни одного призывника. Прекратили призывать своих граждан в армию Бельгия, Франция, Португалия, Венгрия, Голландия, Испания. А Чехия, Италия, Латвия, Румыния, Словакия, Словения объявили о том, что в ближайшее время перейдут на полностью профессиональную армию.

Мы тоже все время говорим о том, что профессиональная армия нам необходима. Только вот – денег нет. Еще немножечко подкопим – и тогда. На многое есть. На это не хватает. Пока сократили службу на год, что, с одной стороны, хорошо, а с другой – вообще не понятно, чему может юный воин научиться за такой короткий срок.

Одна моя знакомая, женщина глубоко религиозная, забеременев, решила не делать себе УЗИ и потому только на родильном столе узнала, что у нее родился мальчик. Первое, что она спросила, придя в себя: «Здоров?» Ей сказали: «Отличный парень». «Армия…», – прошептала женщина и заплакала.

С советских времен мы усвоили, что служба в армии – это священный гражданский долг…

«Многослов-2, или Записки офигевшего человека» – книга принципиально не политическая. Я не хочу участвовать в столь любимых моими коллегами-журналистами политико-экономических спорах, но пытаться расшифровать слово «армия» и ничего не сказать о сегодняшней армии в моей стране – невозможно.

Надо быть слепым человеком, чтобы не видеть: то, как устроен сегодня призыв, – это не выполнение гражданского долга, а формирование негативного отношения к государству.

Когда множество жителей страны воспринимают службу в армии как наказание, то к своей стране они начинают испытывать не уважение, а страх. Мне кажется ужасным, когда граждане страны боятся своего государства.

Все мы знаем, что ребенка от службы в армии можно «отмазать» с помощью взяток. Это не секрет. О коррупции в армии говорят все на всех уровнях. Разве когда ребенок видит, что его проблемы можно решить с помощью денег, – это не есть воспитание? Но, перефразируя моего любимого спортивного комментатора Николая Озерова: «Такое воспитание нам не нужно!»

Когда генерал Дуайт Эйзенхауэр был избран президентом США, его предшественник Гарри Трумэн вздохнул: «Бедный Айк, когда он был генералом, он отдавал приказ, и его исполняли. Сейчас он отдаст приказ, и ничего не произойдет».

Трумэн очень ловко подметил разный подход к жизни у военных и штатских. В сущности, любая армия построена на системе рабства: приказы других людей старше тебя по званию (которых вчера ты и вовсе не знал) должны непременно исполняться. Не задумываясь. (Об этом говорил Толстой. Смотрите еще раз эпиграф, если не лень.) Это – нормально. Иначе армия просто не сможет существовать.

Есть люди, которым нравится такая система взаимоотношений. Кроме того, в любом государстве есть те, кто рвется отстаивать интересы своей страны на поле боя. Во всех нас существует некоторое количество агрессии, но в некоторых ее столько, что лишь в армии она может по-настоящему выплеснуться.

В быту слово «армия» для нас означает большое количество кого-то агрессивных: армия тараканов, армия бандитов, армия крыс… Вряд ли мы скажем: «Весной город наводняет армия влюбленных…» Армия подразумевает агрессию. И это естественно. Есть люди, которым это, что называется, «в кайф».

Но есть и иные – те, кто не может привыкнуть к армейской дисциплине. Они не лучше и не хуже, они – другие. В армии они должны либо приспособиться к чуждой им жизни, либо сломаться. Разве государству нужны приспособленцы или сломанные люди?

Мы очень любим повторять, что «армия – это школа жизни». Может быть… Только я бы добавил еще одно слово: «…определенной жизни». Кому-то школа армейской жизни может помочь, а кого-то сломать. Почему бы не дать человеку возможность выбора? Конечно, рекрутство, сокращенное до одного года, лучше, чем вечное. Но это все равно – рекрутство, сокращенное до одного года.

На одном из концертов я слышал выступление замечательного ансамбля «Голубые береты». Увешенные боевыми наградами люди пели: «Я хочу, чтоб наша жизнь продолжалась по суровым, по десантным законам». Вы, читатель, этого хотите?

Итак, что же делает армия любой большой страны? Что делает любой призывник? Он делает вид, что готовится защищать Родину. Случись локальный военный конфликт – разрешать его будет не он. Не приведи Господи, случись большая война – он может просто не успеть вступить в бой. И еще он оправдывает ту противоестественную ситуацию, которая сложилась в нашей армии с советских времен.

Но вот чего в армии нет… Во всяком случае, теоретически… Во всяком случае, не должно быть… Так это бизнеса.

Поэтому о бизнесе мы поговорим в следующей главе.

Б

Бизнес

У богатого планы на будущее, у бедного – на сегодня.

Китайская пословица

А вот вы прямо сейчас выйдите на улицу… Неохота? Понимаю вас. Ну ладно, тогда у домашних своих спросите, хитро сощурив глаза: какова, мол, цель бизнеса? Если домашние ваши – люди не дикие и к тому же им нечем заняться, то они поддержат разговор. Не могу совсем уж исключить, что наиболее образованные из них возьмут да и скажут, что слово это происходит от английского «business», что значит «дело, предпринимательство». Этот ответ положительно характеризует ваших домашних, однако в сущности понятия ничего не объясняет.

Впрочем, не важно: домашние там или дикие… У кого угодно спросите:

– Какова цель бизнеса?

И самый даже дикий человек ответит вам легко и непринужденно:

– Денег, блин, заработать, какие проблемы?

Правильный ответ.

Я вот спрашивал, и все так отвечали.

Тогда я задавал следующий вопрос:

– В чем цель воровства?

Человек замирал, чуя подвох, и отвечал уже менее уверенно:

– Тоже разбогатеть.

– Тогда, простите, в чем же разница между воровством и бизнесом?

Вот тут я получал разные варианты ответа. От: «Не морочьте мне голову» до грубого и краткого отказа в дальнейшем общении.

Из вежливых самым распространенным можно признать следующий вариант ответа:

– Бизнес – это ежели по-честному, а воровство – если противозаконно.

То есть, если сумел человек закон обойти, – он, значит, бизнесмен, а не сумел – тогда вор получается?

Не хорошо как-то получается.

Нет, ну разве не известны нам случаи – и из истории, и из дня сегодняшнего, и из других стран, и из родной стороны, когда государство разрешает немножечко поворовать и немножечко поспекулировать. Тут же находятся люди, у которых хватает ума и сноровки это предложение государства принять и разбогатеть сильно. Можно ли этих людей назвать бизнесменами? Дайте ответ!

Не дают ответа…

Попробуем сами разобраться.

Вопрос формулируем прямо и грубо: если у воровства и бизнеса одна и та же цель – разбогатеть, то есть ли между ними принципиальная разница?

Можно сформулировать еще резче: каков самый главный отличительный признак бизнесмена?

Заглянем в глубь веков. Почему нет?

Во времена Иоанна Грозного жил да был такой человек – Аника Строганов. Он считается едва ли не первым русским предпринимателем. Как же богател сей Аника Федорович? Он продавал английским купцам меха, которые не были дефицитом в нашей холодной стране, приобретал у англичан различные иностранные товары, которые как раз дефицитом и являлись, а потом загонял их втридорога, с чего и преуспевал. Вопрос: основоположник российского предпринимательства был бизнесмен или спекулянт? Или Аника Федорович поимел право называться бизнесменом, лишь когда начал разрабатывать сольвычегодские варницы и построил множество варниц на Кольской губе?

Лезем, лезем дальше в глубь веков. В самую, значит, глубину. В истоки русской души и мудрости. Потому как есть такое мнение – распространенное весьма: мы, русские люди, богатых не любим. Вранье. Мудрость русского народа, она где спрятана? Правильно: в пословицах и поговорках.

Смотрим из глубин веков пришедшие пословицы и понимаем, что к деньгам наши предки относились всегда с уважением, ощущая их полезность: «Денежка дорожку прокладывает», «Добр Мартын, коли есть алтын», «За свой грош везде хорош. Дай грош, так будешь хорош». А как вам нравится такой русский народный вывод: «Тот мудрен, у кого карман ядрен»? Про сто рублей и сто друзей нам всем поговорка известна. А у нее, оказывается, есть и иная версия: «Что лучше ста рублей? Двести».

Те, которые считают, что бизнесмен – не только не русское слово, но и не русское дело, утверждают с плохо скрытой радостью: нам, мол, православие не позволяет быть богатыми. Христос что говорил? Мол, верблюд, может, и пролезет в игольное ушко, если сильно постарается, а богатый в Царствие небесное – не войдет никогда. Про это все замечательно объяснил великий русский философ Иван Александрович Ильин: «Христос… говоря о «богатых», коим «трудно войти в Царство Божие»… имел в виду не размер их имущества, а их внутреннее отношение к богатству: они «надеются» на него, «служат ему, а не Богу», «собирают себе» земные сокровища и пребывают в них «сердцем» – и потому «богатеют» «не в Бога».

Проблема отношения россиян к богатым и богатству рождается из того, что у нас, у русских, огромный опыт жизни в бедности. Ощущение такое, что народ в целом все время живет в бедности. Чего у нас нет, так это опыта жизни в богатстве и при свободе. О чем тут много говорить, если, скажем, только через восемь лет после того, как в Лондоне открыли метро, в России отменили крепостное право? Поэтому мы готовы раздражаться любому проявлению свободы и любому проявлению богатства. Непривыкшие мы потому что.

И действительно, человек – заслуга которого, например, в том, что он первым добежал до нефтяной скважины или придумал некую спекуляцию в рамках страны, – может ли вызывать уважение, а не раздражение?

Если следовать логике Талейрана, который утверждал: лучше быть большим негодяем, чем мелким жуликом, – то может. И потом для того, чтобы добраться до скважины или придумать что-то (пусть даже аферу), тоже ведь нужны некие отдельные, особенные качества, выделяющие «придумщика» из общего ряда?

Однако все-таки что-то мешает уважать таких людей, скажем так, окончательно. И именно когда мы о них рассуждаем, тут-то и встает во всей своей наглой очевидности вопрос о том, чем отличается бизнесмен от вора.

То ли дело те личности, которые сумели разбогатеть, придумав нечто невероятное. Они – явно бизнесмены и, безусловно, заслуживают всяческого уважения.

Например, Кинг Кэмп Жиллетт разбогател потому, что придумал безопасную бритву. Изобрел он ее в 1895 году. Потом усовершенствовал целых восемь лет! И лишь в 1903 году открыл свой бизнес. В первый год продал 51 бритву и 168 лезвий. Во второй – 90 тысяч бритв и 12,4 миллиона лезвий. Народ стремительно врубился в то, что безопасная бритва куда удобней и, главное, безопасней опасной.

Или, скажем, некая Рут Хэндлер… Знаете такую? Не знаете? А, между тем, о ее изобретении известно буквально каждому ребенку. Эта самая Хендлер однажды заметила, что ее дочь Барбара охотнее играет не с мишками и зайчиками, а с куклами, имеющими выраженные женские формы. Тогда она взяла, да и придумала куклу Барби. В 1959 году первые куклы поступили в продажу, а уже вскоре каждую секунду в 150 странах продавалось три куклы…

Вообще, бизнес был всегда. Слова такого еще не придумали, о предпринимательстве никто и слыхом не слыхивал, а бизнесмены и предприниматели уже вовсю существовали! Например, в историю бизнеса вошел удивительный человек Жак Кёр – королевский казначей, живший во Франции в середине аж XV века. Жак Кёр легко мог бы жить припеваючи, чуток подворовывая, чуток зарабатывая. Как, собственно говоря, и поступали королевские казначеи во все времена во всех странах. Вместо этого казначей-предприниматель начал строить порт в городе Монпелье и мало этого: заложил на верфях собственный флот – семь кораблей, для пущей радости торговли. Другими словами, он действовал, как подлинный бизнесмен: вкладывал деньги, чтобы они потом принесли прибыль.

Так. Секундочку. Это что же получается: и тот, кому государство, положим, разрешает немного приворовать, и тот, кто строит свой бизнес на абсолютно новой идее, – оба называются бизнесменами? И королевский казначей, строящий свой флот, и «бегун», успевший первым добежать до нефтяной скважины, – оба имеют полное право называться чудесным словом «предприниматель»?

На самом-то деле бизнес от воровства отличается целью.

Как это? Разве бизнесмен не хочет разбогатеть? Или вор?

Хотят. Оба.

Но…

Главная цель бизнеса – это создание потребителя.

Внимательно вчитайтесь в эту фразу. Подумайте над ней.

Отлично! Идем дальше.

Бизнесмен – это тот, кто богатеет, достигнув этой цели. Для бизнесмена богатство – следствие того, что он создал потребителя.

Бизнесмен отличается от вора тем, что он создает потребителя, а вор – нет.

Разбогатеть хотят оба. Но принципиально разными способами. Это важное слово, даже два: принципиально разными.

А что, разве тот, кто добежал до скважины, не нашел потребителя?

Всяко бывает. Например, человеку дали пару скважин, он около них сидит и продает свою нефть туда же и тому же, кому продавало раньше государство. А если человек развивает свой бизнес, значит, он ищет новых потребителей.

Развитие бизнеса – это есть не что иное, как поиск новых потребителей своей продукции.

Русские не любят не богатых, а воров – тех, кто на нас наживается. В стране, где генетически – то есть по привычке – бедность уважают больше, чем богатство, надо постоянно объяснять эту разницу: вор нас использует, ухудшая нашу жизнь; бизнесмен улучшает нашу жизнь и за счет этого богатеет.

Все-таки ужасно хочется верить в то, что наш народ неслучайно придумал пословицу: «Без барыша голодна душа».

И Жиллетт, и Хэндлер стали очень богатыми людьми потому, что вычислили, создали, придумали – любой глагол годится – потребителей для своих товаров. И наш Аника Строганов никого не обманывал и никого не обворовывал: он находил потребителя и в Англии, и в России. А за то, что соль еще начал добывать, – отдельная ему наша благодарность.

Или, например, некто Рой Планкетт, чье богатство началось с обычного, казалось бы, случая. Однажды утром Планкетт открыл контейнер, в котором должен был скопиться очень холодный газ. Но вместо этого химический реагент застыл на стенках контейнера. Другой бы не обратил на это внимание, а Планкетт начал полученное вещество изучать и был поражен тому, насколько оно стойко к воздействию разных химических реагентов. Так был изобретен тефлон, принесший Планкетту богатство, поскольку нынче он используется везде – от космических кораблей до кухонной посуды.

Если мы договоримся, что бизнес – это создание потребителя, то бизнесмен – это человек, у которого есть идеи, как создать потребителя.

Звучит красиво, но одновременно безнадежно. Эдак что ж получается? Чтобы разбогатеть, надо все время что-то изобретать: то безопасные бритвы, то тефлон, то Барби…

Разумеется, нет. Но бизнесмен – это человек, у которого есть идеи. Подчеркну жирный чертой: не первоначальный капитал и уж, конечно, не умение быстро бегать по указке государства – идеи. Плюс энергия, которая позволит эти идеи осуществлять.

Аристотель Онассис приехал завоевывать Америку с 63 долларами в кармане. Благодаря идеям и энергии Онассиса 63 доллара превратились во флот из 52 судов, авиационную компанию и несколько шикарных отелей.

Бизнесмен – это не тот, кто копит, а тот, кто умеет заставить деньги работать на себя. Если человек не умеет или тем паче не хочет делать так, чтобы деньги на него работали, – он не бизнесмен никакой, не предприниматель, а самый настоящий Скупой Рыцарь из маленькой, но великой трагедии Пушкина.

У бизнесмена есть идеи, как вложить деньги так, чтобы они потом прибыль принесли. Этот подход принципиально отличается от подхода вора, цель которого: побольше украсть и радоваться. Откуда возьмется прибыль? От потребителя. Найдется много потребителей на идею бизнесмена – вот и будет много денег.

Нам кажется, что бизнесом может заниматься любой – ведь каждый человек знает, что такое деньги, и каждый хочет их зарабатывать. Однако большинство людей знают грамоту, но из этого вовсе не следует, что все могут стать Толстыми. Каждый из нас может что-то нарисовать, но Репины и Дали рождаются не часто. Большинство людей умеют водить автомобиль, однако Михаэль Шумахер – один. С бизнесом все то же самое.

Умение заниматься бизнесом – это талант. Как и любое призвание, он чаще всего заметен с детства. Когда маленькому Уолту Диснею надо было постричься, он рисовал скетчи для местного парикмахера, и тот стриг его бесплатно. А когда маленькому Генри Хайнцу – будущему знаменитому производителю детского питания и изобретателю кетчупа – срочно нужны были деньги, он продавал соседям овощи и фрукты, выращенные в собственном саду. Почувствовали разницу? И напрасно. По сути, ее нет. Она лишь в разном устройстве головы: Дисней использовал свой талант художника, Хайнц – свой предпринимательский дар.

Уоррен Баффет, ставший одним из самых богатых людей Америки, начал в юности с мелкой спекуляции. Он покупал «оптом» шесть бутылок «кока-колы» за 25 центов, а потом продавал каждую бутылку «в розницу» за 5. Это позволило ему покупать отремонтированные бильярдные автоматы за 25 долларов и продавать их в местные салуны, получая в неделю около 50 долларов прибыли. Потом ему пришла в голову мысль: на пару с приятелем купить старый «Роллс-ройс» за 350 долларов и сдавать его напрокат за 35 долларов в день. Он придумал себе потребителя: найдется немало людей, которые в торжественный момент своей жизни захотят шикануть на старом великолепном автомобиле. В 16 лет Баффет скопил 6 тысяч долларов. В 1946 году это была более чем приличная сумма!

Очень часто, когда ребенок проявляет в детстве «бизнесменский» талант – родителей это пугает, особенно если дело происходит в нашей стране. Увы, у нас до сих пор немало людей, которым само слово «деньги» кажется чуть ли не неприличным. К счастью, их становится все меньше…

Господь каждого человека на Земле создает для того, чтобы он прошел свой собственный, уникальный путь. Путь предпринимателя и бизнесмена – ничуть не более стыдный, нежели любой другой.

Не помню, кто сказал, что деньги – это прекрасные слуги и отвратительные хозяева. Бизнесмен – это человек, который может заставить деньги работать на себя. Вор и спекулянт – это человек, чьей жизнью руководят деньги.

Бизнесмены – это люди, которым завидуют все, и не только в России. Собственно, у большинства из нас есть две причины для зависти: слава другого человека и деньги другого человека. Удачной семейной жизни или тем более уму – завидуют куда реже. Людей, которые понимают, что у них нет таланта певца или, скажем, поэта, несравнимо больше, нежели тех, кто признается, что у них нет таланта бизнесмена.

Меж тем, мало кто думает о том, что бизнес – это дворец, построенный на пороховой бочке: в любой момент может долбануть. Как, например, в 1637 году в Голландии. Поначалу тюльпаны там были настолько популярны, что некий коллекционер всего за одну (!!!) луковицу цветка редкого «тюльпаньевого» сорта отдал 450 кг сыра, четыре быка, восемь свиней и двенадцать овец. А уже через две недели рынок тюльпанов обрушился, и они вообще перестали что-либо стоить…

Впрочем, нынче, во время всемирного кризиса, когда то и дело слышишь, что один бизнесмен застрелился, а другой оказался вором и обманщиком и его посадили в тюрьму аж на 150 лет, – уже не надо доказывать, сколь опасна эта бизнесменская профессия.

Если не ошибаюсь, американский писатель (имя, увы, позабыл) мудро заметил: позвольте мне улыбаться вместе с мудрыми, а есть вместе с богатыми. Не возразишь.

Мир, который нас окружает, во многом создан бизнесменами. Все то, чем мы пользуемся, – начиная от безопасной бритвы и заканчивая компьютером, начиная от лампочки и заканчивая автомобилем, начиная от одежды и заканчивая телевизором, – когда-то позволило и до сих пор позволяет богатеть людям, которые все это придумали. Слава Богу, что есть мудрецы, помогающие желающим оценивать этот мир и правильно к нему относиться.

Поэтому закончу я такой историей. Жил-был в Америке политик Пол Цонгас – известный бизнесмен и сенатор, которому предрекали, что он станет президентом США. И вдруг Цонгас узнает, что болен раком. Тогда он бросает свою политическую карьеру и свой бизнес, потому что остаток жизни хочет посвятить семье и наблюдать за тем, как растут его дети. Когда он объявил об этом своем решении, ему пришло письмо, в котором были такие строки: «Вы верно расставили приоритеты. Еще никогда ни один человек в мире не говорил перед смертью: "Жаль, что я не потратил больше времени на мой бизнес…"».

Что тут добавишь?

После разговора о бизнесе хорошо бы, конечно, о бюрократии поговорить – подумать. То есть не то, чтобы – хорошо, а кстати. Но про бюрократию – попозже разговор случится, когда до чиновника дойдем.

А сейчас – про власть. Тоже хорошо и кстати (или не кстати) – после бизнеса говорить про власть!

Бюрократия

См. главу «Чиновник».

В

Власть

– Что более всего соблазняет человека?

– Власть! Воля к власти – самый серьезный импульс и самый тяжелый грех человека. За всеми социальными, политическими, культурными битвами стоит воля к власти.

Из книги «Отец Александр Мень отвечает на вопросы»

Где власть? А вот где поболее одного человека соберется – там и власть.

Ведь что такое власть, если попросту? Это умение навязывать свою точку зрения, свою позицию или человеку, или группе лиц, или большой группе лиц, или огромной группе лиц, или всему миру…

Значение слова «навязывать» понимаете? Навязывать – это не значит убеждать. Это значит, в лучшем случае, сказать: «Пошел туда – там враг», а в худшем (и чаще всего): «Пошел туда без лишних разговоров!»

Это власть.

Ну а ежели кто-то, пусть даже один человек, думает и действует так, как вам кажется правильным, – принимайте поздравления или соболезнования: вы обрели над этим человеком власть.

Ницше вообще считал, что стремление к власти – есть главное стремление всего сущего на Земле, в том числе и человека.

О том, является ли человек частью природы и можно ли проецировать на нас ее законы, – мы еще поговорим, и не раз. Но то, что живые существа в джунглях и городах, пустынях и деревнях, на суше и на море – все, как безумные, стремятся властвовать, – это факт.

Где два человека – там и власть, говорите? А если представить себе, что болезнь, происходящая внутри одного человека, – это борьба за власть каких-нибудь там вирусов и здоровых клеток или клеток здоровых и больных… Вот и выходит: для того, чтобы власть появилась, вовсе даже не надо двух людей – одного достаточно.

А разве воспитание – это не есть борьба за власть между детьми и родителями? А любовь? А дружба? А…

Так. Спокойно. Сейчас ка-а-ак разбежимся мыслию по древу – потом будет не собрать ни нас, ни мыслей. Власть и борьба за нее – одна из самых ярких и устойчивых метафор мира, это понятно. Но мы говорим конкретно про власть социальную, про ту самую, к которой всегда стремились, стремятся и будут стремиться люди.

Что невероятно само по себе. Ведь казалось бы… Господствовать над другими людьми, то есть навязывать свою точку зрения другим – и тяжело, и не всегда приятно, и, главное, очень ответственно. Тут с самим собой не всегда разберешься… Так нет же! Толпы людей борются за возможность царить хоть где-нибудь.

Какой из всего этого можно сделать вывод? Стремление руководить другими у большинства людей гораздо сильнее страха своей властью принести этим другим вред. Власть желанна.

У первобытных людей все, видно, было просто: кто самый умный и сильный, тот сумел накормить племя, за что племя начинало ему подчиняться. Оно понимало: будет сыт вождь, не станут голодать и остальные.

История развивалась. С появлением государства возникла новая закономерность: вождь, оказывается, может быть сыт в то время, как его «подведомственный» народ голодает. И чем дальше развивалось государство, тем очевидней становилось: вождь всегда сыт и всегда в порядке, что до народа – тут возможны разные варианты.

Как только возникли первые государства, тут же появились и первые философы – мудрые и наивные люди, всерьез верящие в то, что правители и народ будут прислушиваться к умным словам. Философ – это кто таков? Человек, который сидит на месте и думает. Поэтому размышляют философы, как правило, о том, что можно понять, не сходя с места. А это что именно? Человек и государство.

Вот философы тут же и начали создавать свои философские системы, объясняющие смысл власти и государства.

Скажем, Платон считал, что в государстве есть три сословия: философы, воины и трудящиеся, и власть непременно должна принадлежать философам. Согласитесь, что сегодня глав государств можно назвать самыми разными словами, но на философов они как-то все-таки не тянут. Средневековые философы вообще вопрос о власти решали просто: власть от Бога, а ежели она – от Бога, то извольте принимать какую есть, да еще, желательно, со словами благодарности.

Поначалу власть была единоличная и занималась буквально всеми государственными делами. Скажем, князья Киевской Руси сами правили, сами судили и даже налоги собирали самолично.

Потом государства росли, развивались, народу в них прибавлялось. Теперь даже школьник знает, что в стране должно быть три ветви власти: исполнительная, законодательная и судебная плюс примкнувшая к ним (или критикующая их – как где) четвертая власть – власть прессы. O каждой из них мы поговорим отдельно: и о министерствах, и о парламенте (в «Многослове-3»), и о законах, и о журналистике, разумеется.

Однако пример князей – царей, монархов – оказался заразителен. И не отыщешь не то что века, а, пожалуй, даже десятилетия в мировой истории, когда б не появился в ней некто, желающий заменить собой все ветви власти.

Основной принцип такой власти: разделяй и властвуй. Чудесный принцип! Откуда взялся – неведомо. Некоторые считают, что это девиз Древнего Рима, только подтверждений этому нет. Иные уверены, что это слова короля Людовика XI, но и тут проблемы с доказательствами. Да и ладно! Будем считать это не народной, а «властной» мудростью (а то почему, действительно, народ мудрости свои тиражирует, а власть нет?): разделить, а дальше уж поодиночке над ними властвовать. Так проще.

Но все-таки: почему люди так страстно хотят властвовать?

А почему они так жаждут выступать на сцене, писать книги, совершать научные открытия? Мне кажется, вольно или невольно, осознанно или – чаще – нет, однако все это продиктовано вечным и неизбывным желанием человека бороться с Создателем в бессмысленном, но очень манком желании с Ним сравняться.

Бог не создал тех людей, которых описывают писатели, и тех, кого играют актеры. Бог создал мир, но не объяснил его, этим занимаются ученые. Казалось бы, Господь должен обидеться на людей за такие попытки, однако ирония и мудрость Создателя в том, что в историю – то есть в память человечества – попадают именно те люди, которые как бы доделывали за Создателя то, что Он не доделал.

Власть также притягательна именно этим: большинство властителей в мировой истории считали себя едва ли не равными Богу.

Однако не плохо бы помнить, что за всю историю человечества талантливых властителей было все-таки значительно меньше, чем бездарных. Замечательно сказал об этом Наполеон Бонапарт, вся жизнь которого – пример желания человека сравняться с Богом: «На свете есть великое множество людей, воображающих, что они наделены талантом править единственно по той причине, что они стоят у кормила власти».

Откуда вообще взялось это слово – «власть»? От слова «волость», которое поначалу имело несколько значений. Наши предки одним словом «власть» обозначали и территорию, и собственно власть, а также – право на эту власть и возможность эту власть осуществлять!

Сегодня нам кажется, что мы определяем власть иначе, не так, что ли, общо. Но, если вдуматься, нам это действительно только кажется. Говоря о власти, мы имеем в виду и возможность власть осуществлять, и территорию, на которой эта власть, собственно, и осуществляется. Так что русский язык и здесь демонстрирует свою «великость и могучесть».

– А про «право на власть» вы забыли, господин автор?

– Нет, конечно. Просто это отдельный и очень интересный вопрос.

Власть должна быть легитимной, то есть – законной. Этот постулат вы прочтете в любом учебнике по политологии. Что же он означает на практике?

Отложим учебник, и тогда нам станет ясно: право на власть в реальности означает вот что: те, над кем осуществляется власть, должны быть убеждены в законном праве властителей над ними властвовать.

Знаете, есть такая шутка: муж всегда прав, если муж не прав – смотри пункт первый?

Ее можно перефразировать: власть всегда легитимна, если она не легитимна – смотри пункт первый.

Историки, политологи, журналисты очень любят рассуждать о легитимности власти. И это действительно интересное занятие. Однако мы вынуждены отметить: современники признают легитимной ту власть, которая ими правит.

Для примера возьмем двух совершенно разных политиков: императрицу Екатерину Великую и Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Оба пришли к трону в результате государственного переворота. Оба правили долго. И по поводу легитимности их власти бо́льшая часть населения не сомневалась.

Изучение легитимности власти – дело историков. Если власть осуществлена – современники ее принимают. Тем более, шагая к правлению (в стране или в каком-нибудь домкоме – неважно), человек всегда клянется, что делает это не ради себя, а ради других.

Я не знаю примера во всей мировой истории, когда бы человек боролся за власть под лозунгом: «Я хочу править (домом, заводом, областью, страной) потому, что мне очень нравится руководить, к тому же, руководящая должность позволяет жить безбедно, получать всякие блага и брать взятки!» Так не бывает.

Хочет ли человек стать председателем домкома или руководителем страны, он всегда клянется, что, во-первых, власть – тяжелая ноша и огромная ответственность. А во-вторых, он готов на себя эту ответственность взвалить только и единственно ради блага других.

Человек ли, группа ли людей, пришедшая к руководству, всегда утверждает: «Все, что я делаю, – я делаю не для себя, а для народа. И в силу абсолютной верности этого лозунга я, власть, легитимна! Кто не согласен (в зависимости от обстоятельств): либо пишите заявление об увольнении, либо валите в другую страну, либо становитесь к стенке и молитесь своему неправильному Богу».

Власть – это то, за что борются, но что крайне редко отдают. Хотя бывает. Вспомним первого президента России Бориса Ельцина, который ушел в отставку добровольно и раньше срока. Или первого президента США Джорджа Вашингтона, которому предлагали избираться на третий срок, но он отказался…

Однако согласимся, что подобные примеры все-таки редкость. Та же Екатерина II казнями не злоупотребляла. За все свое долгое правление она казнила лишь подпоручика Василия Мировича за то, что он пытался возвести на престол Ивана VI (Антоновича), и Пугачева со товарищи, который тоже, как известно, претендовал на трон. То есть воруйте, убивайте – за это тюрьма положена. Но ежели кто на власть замахнется – тому смерть неминуема.

Первый в истории США вице-президент и второй президент США Джон Адаме считал, что власть ни в коей мере не должна находиться без контроля. Кто бы спорил? Собственно говоря, четыре ветви власти – они и нужны для этого самого контроля.

Проблема, однако, состоит в том, что руководители любого уровня более всего на свете боятся, что их деятельность начнут оценивать. Не восторгаться, не поддерживать, а вот именно – оценивать.

А ведь еще Аристотель делил все государства на те, где есть правильная система руководства и неправильная. Правильная – когда данная форма правления служит общей цели. Неправильная – когда личному благу правителя. Даже Аристотель понимал: общая цель и личные блага правителя – это, как говорится, две большие разницы.

В любые времена в любой стране человек, пришедший к любой власти, – от власти над домашними в семье до высших постов в государстве, – всегда стоит перед дилеммой: пользоваться своим руководящим положением ради себя или ради других? Совмещать удается редко, потому что стоит начать заниматься собой, и остановиться уже не получается.

Представим себе, что у человека, пришедшего к руководству, отбирались бы все его привилегии. Подчеркиваю: не давались бы ему, а вот именно отбирались. Человек начинал бы жить в плохом доме, ездил бы на старой машине, получал бы крошечную зарплату, был бы вовсе лишен отпуска.

Такой был бы всемирный закон: хочешь править – живи аскетично. Подозреваю, что в этом случае вся история человечества развивалась бы иначе.

Тут как раз настало время поговорить про привилегии. Что это за слово такое? Возникло оно от латинского «privelegium», образованного, в свою очередь, из двух слов: «privus», что значит «особый» и «lex» – «закон». Другими словами: люди, имеющие привилегии, – это люди, живущие по особым законам.

Увы, по Платону никто жить не захотел, и мировая практика доказывает, что часто получается так: руководители – это не философы, а те, кто живет по своим, особым законам. Хороши ли эти люди или плохи, действуют ли они во благо того, чем руководят, или во благо собственного кармана – но почти всегда и почти везде они живут по своим собственным законам.

Как только человек становится начальником чего-то, он следует не общим законам, а законам власти, он становится привилегированным членом общества. Бороться с этим невозможно – это закон.

При этом надо бы помнить, что любой руководитель – хоть страны, хоть министерства, хоть компании – всенепременно подает своим подчиненным пример поведения. Я сам убеждался не раз: если глава предприятия ходит в галстуке и костюме – все так ходят. Босс в свободной одежде, и все – в джинсах.

Как известно, Сталин любил работать по ночам. Все на всякий случай не спали, понимая, что в любой момент их могут вызвать в какой-нибудь высокий кабинет. Пришел Хрущев – все, кого не успели расстрелять, стали спать по ночам. Если, скажем, руководитель какой-нибудь страны начинает говорить на бандитском жаргоне, то не надо удивляться, что в этой стране начинает расти уголовщина, хотя руководитель страны никогда и не подумает, что своей речью он популяризирует преступность.

Философ Лао-цзы вывел свою иерархию правителей. Наверху этой иерархической лестницы – те правители, о которых народ знает, что они есть. Чуть похуже те, которых любят и хвалят. Далее следуют те, кого боятся. И хуже всего те, кого осыпают бранью.

Для тех, кто не в курсе, сообщу: Лао-цзы жил в VI веке до нашей эры. (А может, в V – точные даты его жизни неизвестны.) Но я думаю, что его иерархия остается верной до сих пор. Оценивая любых правителей, руководителей, начальников, можно ею пользоваться. Потому что – должен заметить с печалью: любая власть – это то, с чем нам приходится выстраивать свои взаимоотношения. Идет ли речь о нашей работе или о нашей стране, большинство из нас крайне редко имеют возможность власть изменить и даже повлиять на нее. Что остается делать? Строить свои отношения. Приноравливаться.

Теоретически — любой руководитель, в коммерческой ли структуре или в государственной, зависит от своих подчиненных, более того, он существует на те деньги, которые его подчиненные зарабатывают.

Практически — любой руководитель живет по своим законам.

Реально — у любого руководителя возможностей влиять на подчиненных несравнимо больше, нежели у подчиненных – на начальника.

Поэтому-то мне и кажется, что с любой властью – не только высшей, но и той, с которой вы сталкиваетесь каждый день, например, на работе или в семье, – необходимо постараться выстроить такие отношения, которые не будут вам мешать жить той жизнью, которая вам нравится.

А власти, на мой взгляд, неплохо бы, в свою очередь, помнить слова великого русского писателя Александра Солженицына: «Вы имеете власть над людьми, только если не отняли у них все. Когда человек лишен всего, он уже неподвластен вам – он снова свободен».

Этой замечательной цитатой и закончим наш разговор о власти, который – как всегда надеюсь – подвиг вас на какие-то собственные размышления.

Может быть, мой вывод покажется печальным, но переход от главы «Власть» к главе «Война» мне представляется естественным.

Или нет?

Так или иначе – пришла пора поговорить об излюбленном занятии человечества на протяжении всей его истории – о войне.

Война

Только тогда можно молчать и быть невозмутимым, когда есть лук и стрелы: иначе возникают ссоры и пустословие.

Фридрих НИЦШЕ, немецкий философ

У слова «война» множество определений. Политологи, историки стараются, придумывают. Спасибо им. Но я бы сказал попросту: война – излюбленное развлечение человечества. Историки подсчитали: за 50 веков народы пережили более 14 500 больших и малых войн. Цифра эта, правда, постоянно меняется. Пишешь книгу – она одна, пока же то, что ты пишешь, попадет к читателю, цифра, боюсь, увеличится.

А вот другая цифра, к сожалению, неизменна: за все годы существования человечества только 300 лет никто не решал свои проблемы военным путем. 300 лет мира из многовековой истории цивилизации…

Война – изобретение человечества. То есть это мы с вами войну изобрели: венцы творения; homo, извините, sapiens; цари природы… Представить себе, что племя обезьян идет войной на стадо, скажем, жирафов для того, чтобы занять их территорию, – невозможно. Животное, которое мы считаем неразумным, бывает, пометит свою территорию, и этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы другие звери там не селились.

Вообще это удивительно: как только возникли первые государства, они тут же начали друг с другом воевать. Почему так? Конечно, в мире природы тоже постоянно происходят всякие сражения, и, может быть, человек перенес в цивилизованную жизнь страсть к битвам. Ну, вроде как привык постоянно драться и никак не может от этой привычки отказаться. Однако законы джунглей, которые для нас – синоним самой ужасной жестокости, не предполагают долгих и кровопролитных войн. Законы джунглей намного гуманней законов жизни человеческого общества.

Нет, конечно, животные тоже дерутся и убивают друг друга. Но знаете, в чем принципиальная разница битв в природе и войн в истории человечества? Представители природы бьются за то, чтобы выжить; люди – за то, чтобы жить лучше. Такие вот мы – венцы, цари, сапиенсы…

Из-за чего начинаются войны?

Опять же – масса ответов на этот вопрос. Я отвечу снова попросту: войны начинаются из-за того, что кому-то кажется, что его страна живет слишком плохо, а соседняя – слишком хорошо. И – ну восстанавливать справедливость!

Один из самых известных в мире историков войн Франц Меринг заметил, что вся история войн может быть понята, только если свести ее к экономическим основам. А если же считать движущей силой большую или меньшую «гениальность» полководцев, войны превращаются в исторический роман.

Не убежден до конца в правоте слов знаменитого историка. Мне кажется, что роль личности в истории мы склонны недооценивать. Нам приятнее считать, что исторический процесс движется закономерно и роль личности в нем незамысловата: оказаться в нужное время в нужном месте. Истину тут не отыскать, а спорить об этом не хочется. Другая у нас тема разговора.

Если мы поверим Мерингу и другим многочисленным исследователям, которые поддерживают точку зрения об экономических причинах начала войн, то придется согласиться с тем, что экономические причины для того, чтобы начать войну, находились всегда, а для мирной жизни их не отыскивалось практически никогда. Нормально, да? Это что ж за экономику такую строит много веков родное наше человечество, что она постоянно толкает нас не на труд, а, извините, на воинский подвиг?

Иногда, правда, вроде бы появляются красивые причины для возникновения войн: скажем, Троянская война. Красивая романтическая история… Однако если почитать не писателей, а историков, то некстати выяснится, что Троянская война велась вовсе не для того, чтобы спасти прекрасную Елену из плена, а по иной, вполне даже практически-экономической причине. Целью войны было установить контроль над проливами, которые проходили возле Трои и вели в Черное море. А где-то там, на дальнем побережье Черного моря, находилась Колхида, и именно там хранилось золотое руно. Вот обида-то! Вовсе даже не из-за женщины битва разразилась, а опять, блин, из-за золота!

Песочницу видели? Нет, не когда там мужики выпивают, а когда она используется по своему прямому назначению – для игр детей? Вот вам, пожалуйста, история человечества в метафорическом, но весьма наглядном виде. Один ребенок хочет у другого игрушку отнять. По экономической, между прочим, причине: нет у него такой игрушки. Вот вам и битва начинается.

Или один шкет сидит в тени, а другой на солнце жарится, но тоже хочет под дерево. А что? Многие взрослые войны начинались из-за того, что властителю не нравилось местоположение его страны. Ребенок бьется за место под деревом, правитель, скажем, – за выход к морю. Велика ли разница?

А еще бывает, китайский ребенок к белым придет или негритенок, то есть другой человек. А что? С людьми чужой веры еще как приходилось биться!

Дети, правда, в конце концов все-таки из песочницы вырастают. Человечеству, увы, это так и не удалось.

Потому что дети – они передвигаются с помощью ног, и ноги рано или поздно уводят их от песочницы. А человечество движется с помощью войн и значит, никуда уйти от них не может.

История человечества – это есть история войн. Война – естественное проявление человечества. Вот ведь ужас какой!

Ужас? Ну, это как посмотреть. Всегда, во все времена находились те, кто полагал: войны – не только естественны, но прямо-таки необходимы!

Гераклит, Платон, Аристотель – не последние дяденьки в мировой истории – считали войну едва ли не природным явлением и потому чем-то совершенно натуральным и нормальным.

Блаженный Августин, Фома Аквинский придумали это удивительное словосочетание «священная война»… Речь идет, замечу, не о той битве, когда надо защитить свой дом и своих детей. Нет, «священным» называлось сражение за свою веру!

Вот ведь тоже, мягко говоря, парадокс. Какого рожна люди бьются с иноверцами – совершенно не понятно.

Нет, ну правда. Представим себе: человек верит в своего Бога, то есть считает: его вера – единственно истинна и справедлива. Понятно. Для этого человека очевидно: все те, кто не обрел его, правильной, веры обречены на вечные муки и при жизни, и после смерти. Верующий не просто верит, но знает: его Бог – Единственный на свете, только Он может помогать, только Он способен направлять по верному пути, только в Его силах помочь обрести прекрасную жизнь после земного итога.

Казалось бы, как такой человек должен относиться к тем, кто этой Великой Веры – Знания лишен? Кто выбрал неправильного проводника и кому после смерти уготован вечный мрак? Ответ, казалось бы, несомненен: этих заблудших надо жалеть. Так нет же! На протяжении веков тех, кого считают заблудшими, не жалеют, а убивают! Войной на них идут!

Откуда такая не просто не Божественная, а не человеческая логика? Логика, которая закалилась в веках в страшном огне религиозных войн и стала едва ли не священной? «Не полноценна религия, в которой нет священной войны», – заявил относительно недавно имам Хомейни.

А задолго до него представитель совсем иной религии – папа римский Урбан II, благословляя первый крестовый поход, сказал на Клермонском соборе: «Всем, идущим туда, в случае их кончины отныне будет отпущение грехов. Пусть выступят против неверных в бой, который должен дать в изобилии трофеи, те люди, которые привыкли воевать против своих единоверцев – христиан… Земля та течет молоком и медом. Да станут ныне воинами те, кто раньше являлся грабителем, сражался против братьев и соплеменников. Кто здесь горестен, там станет богат».

Это о чем папа римский сказал, если попросту? Когда против своих воюешь – бандит ты, а вот если идешь силой вырывать Святую землю из рук турков, тогда ты – чуть ли не святой. Если со своими бьешься – грабитель, если с именем Бога на губах дерешься с чужими – значит, достойный, безгрешный человек.

Война – как чудесный способ отпущения грехов, убийство других – как воспитательная мера себя… Круто, не так ли? Неслучайно речь папы прерывалась возгласами слушателей: «Dieu le veut!» («Так хочет Бог!») Типа: с нас взятки гладки, это ведь Бог так захотел.

Ни одна религия мира не утверждает, что убивать хорошо. Ни одна мать не воспитывает своего ребенка убийцей. Замечательно сказал поэт-фронтовик Юрий Белаш: «Как первую любовь, не забываю и первого убитого врага». Все-таки если ты не герой какого-нибудь современного сериала – убивать трудно. Неприятие к уничтожению себе подобных у большинства из нас – в крови.

Но при этом вся мировая история доказывает, что войны необходимы. Ими движется история. Они, войны, – самый простой способ решать любые проблемы. А ведь и вправду: выкинул ребенка из песочницы – и песочница твоя, и игрушка твоя тоже.

Как примирить, с одной стороны, тот безусловный факт, что убивать себе подобных противно человеческой натуре, а с другой – ничуть не менее бесспорный факт: воевать необходимо, войны – локомотивы истории?

Все несложно. Нужно убедить всех, что война – не просто хорошее дело. Необходимое. Нужное. Да, может, и неприятное, но зато святое.

Сам факт того, что человек во все времена с легкостью, а то и с радостью верит в священность захватнической войны, свидетельствует о том, что мы, люди, – какие-то, уж извините, бракованные создания природы.

О времени войны замечательно сказано еще в XIV веке в великом произведении русской литературы «Задонщина»: «Подобало в то время старому помолодеть, а молодому плечи свои развернуть».

То есть когда война – тогда все вместе и – вперед!

В главе «Народ» мы еще поговорим о том, что ничто так не сплачивает нацию, как война с внешним врагом. Борьба с врагом внутренним – скажем, крестьянская война или гражданская – общество, естественно, разъединяет. Битва с врагом внешним столь же естественно соединяет.

Мы уже привыкли к тому, что только общая драка может нас объединить. Общее строительство – не то что не объединяет, а еще и не найдешь-то его, это самое общее строительство. Ну, разве что стройки неясного социализма под тяжелой рукой тирана и пристальным взглядом КГБ…

Итак, история человечества есть история войн. Конечно, это история кровавая. Но при этом нельзя не признать, что войны привнесли в нашу жизнь и всякое хорошее, иначе бы мы все уже давно в братских могилах лежали.

Скажем, битвы разных веков позволили проявить себя огромному количеству людей, которых мы нынче называем великими. Имя им – легион. Даже первый президент США, основатель страны Джордж Вашингтон прославился сначала как полководец. Он победил всех противников в войне за независимость, благодаря чему его, собственно, президентом и провозгласили.

Это ж невозможно представить: на чем воспитывались бы подрастающие поколения, кабы не было битв? А так – будьте любезны: огромное количество военачальников, достойных подражания, полководцев, наконец, простых людей, совершавших ратные подвиги. Много ли вы найдете в истории примеров людей – великих созидателей? А великих разрушителей – сколько угодно!

«На войне все лучшее, что есть в человеке, употребляется во зло», – сказал не кто-нибудь, а сам Наполеон. Интересно, в какую минуту произнес эти слова человек, который прославился, в сущности, только тем, что здорово умел воевать? Но ведь прошумел так, что стал едва ли не самым любимым персонажем истории…

На протяжении веков война была едва ли не единственным способом для правителя остаться в памяти потомков. Мы помним не тех царей, императоров, королей, в чье правление народу жилось спокойно и богато, но тех, кто вел победные войны. Спросите своих знакомых: «Чем прославился Александр II?» Только сильно образованные вспомнят, что он уничтожил на Руси крепостное право. А что сделал Петр I, вспомнят обязательно и про Полтаву скажут непременно. К слову сказать, при Петре на войну шло от 78 до 83 процентов бюджета. Даже удивительно, на какие деньги он сумел Питер построить….

В современном учебнике по «Культурологии» (2008 год издания) читаем следующий вывод: «Авторитет науки особенно возрос после Второй мировой войны, во время которой она доказывает свою значимость в деле разработки новых видов оружия».

То бишь даже ученые признают: война – есть двигатель науки!

Хочется воскликнуть: какой ужас! Но это – правда. Издревле именно так и повелось. Зачем изобрели доменные печи и литье чугуна? Чтобы делать пушки и мушкеты. Чего вдруг в XVII веке на мануфактурах стали использовать водяные колеса? Чтобы появились дешевые и добротные ткани для обмундирования армии.

Даже первый компьютер, реально работающий над решением практических задач, – его звали ENIAK, – был разработан по заказу правительства США для корпуса артиллерии Соединенных Штатов.

Это что же мы люди за существа такие, что главный движитель науки – желание помочь тем, кто убивает других?

Однако война, разумеется, двигает не только науку. Как ни печально это признавать: война движет буквально все.

Американки получили избирательные права на всей территории 26 августа 1920 года. Знаете, в связи с чем? Мужики ушли на Первую мировую войну, и на женщин рухнула масса мужских обязанностей, с которыми они замечательно справились, абсолютно и очевидно доказав, что они ничуть не хуже мужчин. Вот и получили избирательные права. Благодаря войне.

Всю историю человечества велись войны. И всю историю человечества спорили о том, где истоки войн и откуда они вообще берутся. Хотя разве не очевидно, что истоки войн в нас, в сущности нашей, которую не всегда язык поднимется назвать человеческой?

Мы настолько привыкли к войне, что превратили ее в игру. Вся наша жизнь пронизана военными метафорами. Мирная, подчеркну, жизнь.

Мы воюем за место под солнцем, бьемся за любовь, сражаемся за своих детей. «Война и мир» – это у Толстого. У нас война равна миру. Такая вот формула нашей жизни: «жизнь = войне». Еще раз подчеркну: обычная, повседневная жизнь.

Большинство из нас, увы, приходят в мир воевать. И поскольку история учит, что войны очень часто бывают справедливыми и даже священными, мы убеждены: наши личные, наши локальные сражения тоже вполне таковы.

У человечества столь огромен опыт военных действий, что оно, кажется, смогло убедить себя: войны бояться не стоит.

Война – не только излюбленное развлечение человечества, но и самая твердая наша привычка. Помните, у Пушкина: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она»? Вот, вот…

Американский исследователь Роберт Грин написал книгу «33 стратегии войны». Книга не о войне, а вот именно о мире, о том, как в наше мирное время стать победителем, то есть сделать карьеру, добиться успеха и прочее, и прочее…

Грин тут не исключение. Мы и сами не заметили, как военная терминология вошла в нашу жизнь. Мы, например, очень любим слово «победа». Победа над собой… Победа в спорте… Победа в споре… Победа доктрины… Победа, победа, победа…

Слово хорошее, кто ж спорит? Однако если вчитаться в него внимательно, то из него предательски выпирает слово «беда». Старославянское слово «победа» означает как раз то, что приходит после беды. Сея победы, мы, не замечая того, сеем бесконечные беды…

И это – нет, не филологический вывод. Это закрепленное в нашей жизни, в наших мозгах и душах отношение к войне как к чему-то совершенно естественному и нормальному, то есть такому, без чего жить уже нельзя.

Может быть, все дело в том, что человек по натуре своей воин? Не созидатель, а разрушитель? Как разрушил собственную прекрасную жизнь, совершив первородный грех, так с тех пор и не умеет остановиться? Может быть… Но как-то уж совсем апокалиптически-трагически в это поверить.

А что, разве не бывает священных и справедливых войн? Бывает. Мой отец, Марк Максимов, воевал на такой – с 1941 по 1945 год. Почти никогда об этом не рассказывал, но часто говорил, что ничего более страшного и ужасного, чем война, не бывает.

Именно о такой, защитительной войне произнес свои замечательные слова святой Филарет Московский: «Война – страшное дело для тех, которые предпринимают ее без надежды, без правды, с жаждой корысти или преобладания, превратившегося в жажду крови. На них лежит тяжкая ответственность за кровь и бедствия своих и чужих. Но война – священное дело для тех, которые принимают ее по необходимости, в защиту правды, веры, Отечества. Подвизающийся в сей брани оружием совершает подвиг веры и правды, страданием и смертью за сие исповедание; и приемля раны, и полагая живот свой в брани, он идет вслед мучеников к нетленному венцу».

Но даже такая война, когда ты вынужден защищать с оружием свой дом, свою веру, свою правду, война вынужденная — она все равно ужасна. Вот бы о чем нам не забывать…

Греческий историк и географ Страбон, живший на рубеже нашей эры, в своей «Географии» писал: «В счастливой стране все стремятся к миру, тогда как в нищей стране все ведет к войне и жестокости самца». Потрясающее, согласитесь, деление на счастливые и несчастливые страны! Но кто ж нынче читает Страбона и кто готов таким вот образом страны делить?

Страбон не знал, какие ужасные войны подарит нам новое время! Он не мог быть в курсе того, что сегодня войны начинают и очень богатые, вполне даже счастливые страны. Не ведал великий грек, что привычка решать проблемы с помощью битв, настолько въелась в душу людей, что уже и не отделаться от нее, не избавиться. Что на международной арене, что на арене нашей частной жизни.

Есть, правда, и хорошая новость. Жертвы военных действий сегодня составляют менее одного процента общей смертности. Гораздо больше людей погибают в автокатастрофах и при пожарах. Поднимется ли язык сказать, что человечество одумалось?

Мне кажется, нет.

Привычка, как известно, вторая натура. Привычка все свои проблемы – и личные, и общественные, и государственные – решать с помощью войн, быть может, одна из самых главных привычек человечества. К чему она может привести сегодня, понятно.

Однако изменить собственную привычку, значит, изменить собственную натуру. Это у человека крайне редко получается. Получится ли у человечества?

Даже сам не понимаю, кому я, собственно, адресую этот вопрос.

Может быть, Богу?

История человечества не знает случая, чтобы оружие было изобретено, но не было использовано. Все, что изобреталось, – рано или поздно шло в дело.

Сегодня есть виды оружия массового уничтожения, которое не использовалось никогда. Выбор прост и до обидного ясен: либо нарушить закон исторического процесса, либо этот самый исторический процесс закончить на фиг.

То, что война пронзает насквозь всю нашу историю, – это еще полбеды. То, что она пронзает сущность каждого из нас, пронзает всю сущность нашего времени, – вот в чем кошмар-то.

Если представить себе, что дьявол есть, то ему не надо было особенно мучиться над тем, как уничтожить человечество. Надо было бы просто однажды сделать так, чтобы человечество придумало войны. После чего дьявол запросто мог пойти спать. Дело было сделано.

Господи, а вдруг оно все так и было на самом деле?

…Как все-таки в «Многослове-2» все интересно складывается: казалось бы, просто по алфавиту, а вон ведь – и иная логика есть.

Поговорили про власть, про войну, самое время порассуждать о государстве.

Но это уже – новая буква.

Г

Государство

Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда; когда государство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатства и почести.

КОНФУЦИЙ, китайский философ

Как возникли первые государства? Давно дело было, уже никто и не помнит: однозначного ответа поэтому нет, а теории есть. Причем, полно их – теорий этих. И все, что характерно, – недоказуемые, но умные.

Скажем, в Древнем Египте и не менее Древней Индии, а также в Вавилоне и Китае считали, что государство возникло в результате некоего Божественного Провидения, а, соответственно, правитель – он не просто так тут правит, он, изволите ли видеть, – наместник Бога на Земле. А как уж он там именуется – царь, фараон или император, значения не имеет. Что понятно. Если ты – наместник Бога, причем тут вообще остальные титулы?

Аристотель, Конфуций и другие древние умы полагали, что государство происходит от семьи. Типа – она ячейка государства. Они представляли дело следующим образом: сначала возникла семья, потом другая, затем – третья… Потом все эти семьи, что разумно, объединились в селенья, а затем уже селенья – что тоже весьма логично – тоже объединились. Вот тебе, будьте любезны, и государство.

Бородатые дяденьки Маркс и Энгельс резко так заявили, что все дело, мол, в частной собственности – как только она появилась, тут же следом за ней – классы, вот тебе, собственно, государство и готово. Они значение семьи тоже не отрицали, но в целом стояли на классовых позициях, потому как были классиками марксизма и деться им было некуда.

Нет, правда, много разных теорий существовало, и до сих пор они появляются. Даже у Фрейда, который, казалось бы, происхождением совсем иного свойства занимался, тоже существовала своя теория рождения государства. Фрейд считал (по-моему, не без оснований), что все люди делятся на организаторов и исполнителей. И когда организаторы наконец подчинили себе исполнителей – тут-то государство и возникло.

В отличие от происхождения самого государства, этимология слова «государство» известна. Причем, этимология эта довольно занятна, метафорична и не так проста, как может показаться.

Даже те, кто вовсе и не знает значения слова «этимология», могут легко догадаться: слово «государство» происходит от всем нам знакомого – «государь». То есть где государь – там и государство. Такой вот вывод можно сделать, прежде чем дальше пойти.

Дальше выстраивается такая этимологическая цепочка: «государь» возникло от общеславянского «господарь», «господарь» – от «господин», а «господин» – от «Господь»…

И теперь нам осталось интереса ради и для общего развития понять, откуда происходит это великое слово «Господь».

Общеславянское «gostьpodь» образовалось слиянием слова «gostь», что, понятно, означает «гость», и «podь», что означает… «хозяин».

Вот это да! Нет, ну как тут в сотый раз не повторить, что русский язык и могуч, и велик, и метафоричен, и интересен? Ну правда же невероятно, что Господь – это Тот, Кто объединяет в Себе Самом и гостя, и хозяина? Он – Хозяин всей нашей жизни и при этом в нашем человеческом мире появляется как Гость.

Но для продолжения нашего разговора важно, что если мы соединим два конца этимологической цепочки, то станет понятно: слово «государство» происходит от слова «Господь». Нравится нам это или не нравится, но государство – это единственно возможная форма объединения людей. Если угодно – форма, данная Господом.

Наши далекие предки к-а-ак объединились в государство, так мы все в нем, любезном, и живем. Чего мы только не изобретали с тех пор, мир сколько раз переделывали-перекраивали, разные формы государственности придумывали, но, как и наши далекие предки, жить продолжаем именно в государстве. И буквально больше негде нам жить… Вот ведь оно как!

Аристотель вообще считал, что государство является необходимой и вечной формой человеческого общежития, без которой люди не могут обходиться, а тот, кто живет вне государства, превращается или в животное, или в божество.

Ну и чего делать? Первым быть не хочется, вторым – не можется. Остается жить в государстве.

Уже значительно позже Гегель написал вообще очень красиво: мол, государство – это образ и действительность разума человеческого общества. Вона как! Одновременно вам, пожалуйста, – и образ, и действительность…

Казалось бы, если кроме государства все равно деться некуда – надо жить в нем по возможности припеваючи. Ан не выходит. В чем проблема? В несправедливости.

Странно, правда? Люди сами придумали объединиться в государство, никто им этого не навязывал. Но практически тут же выяснилось: чтобы государство функционировало, в нем непременно должно быть неравенство. А где неравенство – тут и несправедливость, будьте любезны.

В государствах Древней Индии люди делились на Варны. Три высших варны – жрецы, воины и земледельцы с примкнувшими к ним ремесленниками, а у них в подчинении, само собой, члены низшей варны.

Конфуций делил своих древних китайцев на чиновников и простолюдинов. Первые занимались умственным трудом, а вторые, соответственно, физическим. Во главе этого всего стоял Сын Неба – обожествленный правитель.

Платон подо всем этим, что называется, подвел черту, сообщив интересующимся, что в государстве обеспечению общих интересов должны быть подчинены интересы частные.

Чего только с тех пор не происходило – Христос на Землю явился! – а закон этот остался неизменным. Другими словами: хочешь жить в государстве – подчиняйся, не хочешь – становись животным или реши для себя, что ты – божество. Вот и весь выбор тебе, человек.

Кстати, сам термин «государство» возник позже, нежели государства как таковые: он широко распространился лишь со второй половины XVI века.

Одним из первых начал использовать это понятие знаменитый философ Макиавелли. Умный, хоть и весьма циничный, дяденька этот рассматривал государство как любую верховную власть над человеком. Ну а уж если есть верховная власть, там, понятно, весь остальной народ «отформатируют» как надо, то есть поделят как-нибудь, исходя из личного богатства. И о справедливости можно будет запросто забыть. (Не могу не заметить хотя бы в скобках, что вот эта тяга к форматированию у нас, мне кажется, в крови.)

Макиавелли же принадлежит замечательная мысль о том, что основой власти во всех государствах служат хорошие законы и хорошее войско. То есть еще Макиавелли в самом начале XVI века понимал, что законы – законами, а без хорошей армии власть не удержать.

Итак, мы имеем две аксиомы. Хочешь – не хочешь, живи в государстве. Это раз. Нравится тебе это или нет, но в государстве изначально заложена некоторая несправедливость. Это два. Обязательная несправедливость – такое же свойство любого государства, как горечь – свойство водки. Правда, водку не хочешь – не пей, с государством так не получится: испить придется, причем, до дна.

Другой философ, который и национально, и временно, и вообще как-то нам поближе будет, чем Макиавелли, – Лев Николаевич Толстой, справедливо заметил, что главная причина дурного устройства жизни – ложная вера.

И вот так бывало на протяжении всей мировой истории: как поверит государство во что-нибудь ложное да как подчинит этой вере всех своих граждан – тут-то и начинаются те самые войны, без которых, как мы недавно выяснили, мирно жили всего каких-то 300 лет.

Например, когда государство декларирует: «Наша нация лучше всех!» – это еще полбеды. Беды начинаются, когда оно продолжает: «… а раз так, все иные нации нашей должны подчиниться или мы их уничтожим!»

Как-то так уж вышло, что у любой ложной веры (особенно, если она агрессивна) всегда отыскивается масса поклонников. И тогда все – вперед, круши! Круши не потому, что ты – бандит, а потому, что так повелело тебе государство, его государственная вера.

Понятно, что жить в государстве, где тебя в любой момент может подмять большинство, нравилось – и нравится – не всем. Всегда находились люди, которые хотели из государства уйти в какую-нибудь затворническую жизнь. А то и переделать государство по неким, как им казалось, справедливым законам. Вот, скажем, Михаил Бакунин – один из отцов русской анархии – хотел, чтобы вместо государства был один такой общечеловеческий мир.

Во все времена государство затворников уважало, а с анархистами боролось. При этом подавляющее большинство граждан брать пример ни с тех, ни с других не хотели, а жили себе в государстве, стараясь выстроить с ним приемлемые отношения. Для выстраивания таких отношений, собственно, и была придумана конституция.

Слово это не наше, а латинское – «constitutio», и означает «устройство». Конституция – это устройство, основной закон, по которому живет страна.

То, что можно жить по одному всеобщему закону, люди осознали не сразу. Оно и понятно: когда страной руководит Помазанник Божий или Наместник Бога на Земле, то зачем всеобщие законы нужны? Что Помазанник-Наместник сказал, то и закон.

Правда, заметим, что даже в пору абсолютных монархий находились горячие головы, которые все порывались эту абсолютную власть как-то приструнить. Это ж представить невозможно, что аж в 1215 году (XIII век!) в Англии была написана «Великая хартия вольностей», которая пыталась ограничить королевскую власть.

Но настоящий парад конституций начался в Европе когда? Правильно, после Великой французской революции. Бывалочи, в какой европейской стране короля казнят, тут же начинают справедливые законы вводить и называют их конституцией.

Попросту говоря, конституция – это то, что должно позволять гражданину жить по закону, а не по понятиям. Причем, решает, какие законы должны быть в стране, сам народ. Так повелось.

В преамбуле российской Конституции так прямо и написано: «Мы, многонациональный народ Российской Федерации… принимаем Конституцию Российской Федерации».

Во всех странах мира народ сам принимает законы, по которым потом будет жить. На референдуме или еще как-то, но сам.

Мне стало интересно посмотреть, какими именно словами провозглашают свое авторство народы разных стран мира. Хотя бы некоторых, крупных.

Конституция США: «Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать общему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и учреждаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Конституция Германии: «Сознавая свою ответственность перед Богом и людьми, воодушевленный стремлением служить делу мира во всем мире в качестве равноправного союзника в объединенной Европе, германский народ принял в силу своей конституирующей власти настоящий Основной закон».

Конституция Франции: «Правительство Республики в соответствии с Конституционным законом от 3 июня 1958 г. предложило, французский народ принял, Президент Республики промульгирует Конституционный закон, содержание которого следует: французский народ торжественно провозглашает свою приверженность Правам Человека и принципам национального суверенитета, как они были определены Декларацией 1789 г., подтвержденной и дополненной преамбулой Конституции 1946 г.».

Преамбула конституции Японии вообще написана от имени японского народа: «Мы, японский народ, желаем вечного мира и преисполнены сознания высоких идеалов, определяющих отношения между людьми; мы полны решимости обеспечить нашу безопасность и существование, полагаясь на справедливость и честь миролюбивых народов мира. Мы хотим занять почетное место в международном сообществе, стремящемся сохранить мир и навсегда уничтожить на Земном шаре тиранию и рабство, угнетение и нетерпимость. Мы твердо уверены, что все народы мира имеют право на мирную жизнь, свободную от страха и нужды». В конституции Японии японский народ аж в трех абзацах обращается сам к себе и к остальному человечеству.

Конституция – это вообще такой документ, в котором всегда все написано правильно и верно.

Проблема в чем? В том, что в конституции написано, как надо жить правильно, а реальная жизнь – она неправильна по определению. Вот такое получается противоречие.

Тех, кто нагло и конкретно нарушает конституцию, – к ногтю, на судебную скамейку. Но конституция нередко нарушается не нарочно, а как-то так… ну, не нарочно, понимаете?

Вот, скажем, в статье 9 конституции Италии есть такой пункт: «Республика поощряет развитие культуры, а также научных и технических исследований». А Тонино Гуэрра – знаменитый итальянский писатель и философ, рассказывал мне, как мучительно искал деньги на свои фильмы не кто-нибудь, а его ближайший друг и величайший режиссер мира итальянец Федерико Феллини. Можно ли сказать, что при этом правительство Италии нарушало конституцию?

Или, скажем, пункт 2 статьи 6 Конституции России гласит: «Каждый гражданин Российской Федерации обладает на ее территории всеми правами и свободами и несет равные обязанности, предусмотренные Конституцией Российской Федерации». Если перевести это на язык бытовой, то каждый из нас имеет, скажем, равные права передвижения по нашей Родине. Про машины с мигалками, которые имеют еще более «равные права», чем все мы, – в Конституции не сказано буквально ни слова. А машины ездят, сгоняя нас на обочину жизни. Крупные руководители имеют такие же права, как мы. И останавливать нас, простых водителей, чтобы они могли проехать, – значит, нарушать Конституцию. А не останавливать – значит, подвергать их жизнь опасности, потому что, если президент страны встанет в пробке, он превратится в мишень – и это тоже факт.

Скажем честно: провозгласить что-либо трудно. Но все-таки значительно легче, чем по этому, провозглашенному, жить. Скажем, в 1948 году Генеральная Ассамблея ООН приняла «Всеобщую декларацию прав человека». Это закон? Нет, это декларация. Такой всемирный крик души. Мы, мол, все – нормальные, вменяемые люди, все правильно понимаем про эту жизнь. Громко и смело заявляем: мы за то, чтобы все было по справедливости там… Чтоб по-честному, блин. Без дискриминаций чтобы. Все поняли?

Прямо так в 1-й статье и пропишем: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства». Понятно? Вот так надо жить. Надо помнить, что написано в статье 3: «Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность». Мы, государства мира, понимаем, что такое хорошо и что такое плохо. И это действительно важно, что мы декларируем свободу и равенство, а не войну и погромы.

А теперь, граждане, идти в мир с Богом и декларацией… В мире не так хорошо со свободой, равенством и справедливостью, как мы декларируем. Но вы уж там постарайтесь, граждане всего мира, жить правильно, верный критерий вам дан.

Итак, жить приходится в государстве – больше негде. В государстве заложена несправедливость: так повелось. Любым государством руководит бюрократический аппарат, представители которого нередко ассоциируют себя с государством, конституцию не имея в виду вовсе.

Ну и чего делать? Для начала помнить, что любое государственное учреждение живет на наши, налогоплательщиков, деньги. Это не поможет, конечно, решить практические проблемы, однако поможет обрести правильное самоощущение. Не мы живем благодаря бюрократическому государственному аппарату, а аппарат этот живет благодаря нам.

Боюсь, что российский человек прочтет эту главу и вздохнет печально: может, все и правильно написано, только ко мне это никакого отношения не имеет. Спорить с этим не буду, но пока мы будем упорно считать, что весь мир живет по неким своим законам, а мы тут как-нибудь сами разберемся, – мы нормальную жизнь вряд ли наладим.

А закончить я хочу цитатой из Дениса Ивановича Фонвизина, которого мы, конечно, любим за «Недоросля» (ну и за «Бригадира» тоже). Есть, согласитесь, некая мазохистская радость в том, чтобы читать комедии, написанные в XVIII веке, и убеждаться, что ровным счетом ничего не изменилось.

Так вот не изменилось не только в комедиях Фонвизина. В своем «Рассуждении о непременных государственных законах» Денис Иванович писал, что, в сущности, для блага государств и народа всего «два пункта» и надобны: вольность и собственность. Он даже два эти слова выделил, чтоб мы, видать, лучше поняли.

Вот уж больше 200 лет прошло, как эти слова сказаны, а мы все в них не врубимся никак…

Там, где государство, – там и общество. Причем, хотелось бы, чтобы не просто так общество себе какое-то, а вот именно, чтобы гражданское.

А нам как раз алфавит и диктует про гражданское общество поговорить.

Поговорим?

Гражданское общество

Общество… – это не синоним государства. Это сфера «действий сообща», которые осуществляются добровольно и в то же время определяются чувством долга по отношению к другим людям и социальной системе, на которую опирается свобода.

Дэвид ГРИН, английский историк и политолог

Почитаешь разные умные книжки, и складывается ощущение, что общество – это то, о чем мы мечтаем, и то, что мы строим. А то, что мы в нем живем, вроде как бы и не важно.

Мы, в смысле человечество, все время живем в чем-то таком, что надо переделывать, доводить до ума и так далее, и прочее. Жизнь, которой живет человечество, человечеству, как правило, не нравится. Ну и как быть? Государство переделывать обременительно, да и страшно: тут необходимы или революции, или реформы – и то и другое малоприятно, конечно. Вот и получается: хочется улучшить социальную жизнь – улучшай общество. Ну а нет сил – так мечтай о новом и прекрасном.

Вот люди и мечтали. Постоянно. Одним из самых известных таких мечтателей был, конечно, Томмазо Кампанелла – автор знаменитой утопии «Город солнца». Кстати, жил Томмазо в эпоху, которую мы красиво называем «итальянское Возрождение», и сам он именуется «философ итальянского Возрождения». Казалось бы, живи себе в эпоху с таким красивым названием – и радуйся, возрождайся, философствуй…

Но справедливости ради надо заметить, что сам Кампанелла, наверное, очень бы удивился, если бы узнал, как красиво называется его эпоха, потому что претерпел Томмазо массу таких ужасных испытаний, не приведи Господи никому.

Чтобы придумать книгу о прекрасной и счастливой жизни, Кампанелле пришлось выдержать следующее. Как было принято в эпоху с красивым именем Возрождение, бедного Томмазо обвинили в колдовстве и стремлении свергнуть существующий строй, арестовали, пытали и наконец объявили сумасшедшим. И вот невинный человек, избитый, однако, до такой степени, что с трудом поднимает перо, полулежит в тюремной камере – сидеть трудно от побоев – и сочиняет книгу о прекрасном обществе добра и справедливости.

Истерзанный, страдающий ни за что мечтатель – это, если угодно, для меня символ человечества. Метафора такая. Израненное в многочисленных войнах, страдающее ни за что человечество все мечтает о прекрасном обществе, и никакой буквально «сбычи мечт» не происходит.

Нет, конечно, оно не только мечтает, но и анализирует. Это уж как водится! Не вдруг отыщешь такого философа, который бы отказал себе в удовольствии порассуждать о том, что такое общество.

Великий немецкий философ Иоганн Готлиб Фихте утверждал, что человек предназначен для жизни в обществе; он должен жить в обществе; он не полный человек и противоречит самому себе, если живет изолированно. То есть деться некуда, надо жить тут. Понятно.

Карл Маркс говорил, что общество – это продукт взаимодействия людей. Потому что только люди производят продукты и инструменты, необходимые для жизни. А чтобы все это делить между людьми, должны быть выстроены взаимоотношения. Опять-таки, о чем вел речь пламенный философ? Да все о том же: все люди ведь взаимодействуют, вот и живите теперь в продукте этого самого взаимодействия. Чего, как говорится, «навзаимодействовали» – в том, как говорится, и живите.

В любом учебнике по философии можно прочесть про то, что общество характеризует четыре сферы его жизни: экономическая, социально-бытовая, политическая, духовная…

В обществе живут и одновременно его строят. То есть не будет таким уж большим преувеличением сказать, что вся история человечества – это такой большой капитальный ремонт общества.

За государство отвечает власть. Мы ее, собственно говоря, и выбираем, чтобы она за наши деньги отвечала за государство.

За общество отвечаем мы. В сущности, каждый человек отвечает за то, чтобы общество жило хорошо и правильно.

С советских времен бытует у нас такое глубоко положительное словосочетание «общественно активный человек». Это кто ж такой, а?

Иногда нам кажется, что это та чудесная личность, которая активно занимается политикой. К счастью, это не так. «Общественно активный» – это тот, кто занимается обществом, а не государством. Другими словами: общественно активный – это тот, кто занимается решением неполитических проблем жизни страны.

Должен признаться, что меня очень обрадовали результаты социологического исследования, которое провел Фонд «Общественное мнение». В результате этого исследования выяснялось, что среди молодежи политикой интересуются 34 %, а не интересуется – 64 %. (2 % несчастных молодых людей не знали, что ответить.)

Означает ли это, что 64 % – неприятные, ленивые, общественно неактивные человеки? Не думаю. Может, конечно, такие нехорошие тут тоже есть, но хочется надеяться, что какой-то процент не желает заниматься политикой, но хочет, скажем, строить гражданское общество.

Так получается, что, когда народ говорит: мы, мол, не так живем, нельзя ли построить что-нибудь более симпатичное, – он, народ, имеет в виду именно гражданское общество. Ничего лучше не придумано. Гражданское общество – это есть вершина обществостроения.

О гражданском обществе заговорили с легкой руки английского философа Джона Локка в середине XVII века…

Считается, что в России в то время было не до гражданства. Мы, мол, вообще такого слова не знали: у нас все больше пьянство, отсталость и вообще – крепостное право. Между тем, в том же самом XVII веке русский просветитель Епифаний Славинецкий вот какой вопрос задавал: «Что есть гражданство?», и сам же на него отвечал: «Гражданство есть обычаев добросклонность и человекопочитательство».

Правда, русских философов в далеком XVII веке как-то не очень слышали, а Локк был услышал. До него люди все как-то больше мечтали о разных «городах солнца», а тут Джон этот пришел, да и заявил резко и конкретно: личность, мол, выше государства. Шутки шутками, но это был, если угодно, переворот в сознании.

Локк предлагал людям заключить некий общественный договор, то есть создать гражданское общество, которое, собственно говоря, и будет основой политической свободы гражданина.

Вот с тех самых пор – напомню, с середины XVII века, то есть 300 с лишним лет, – все убеждены в том, что мир наш социальный устроен следующим, не весьма приятным образом.

Есть государство – штука необходимая, но малосимпатичная. Государство только и думает о том, как бы ему человека лишить свободы и использовать в своих, государственных, нуждах. В том, что у государства – свои нужды, а у человека – свои, кажется, уже давно никто не сомневается. И есть слабый, беспомощный человек, вынужденный этому «злому» государству подчиняться.

Чтобы государство нас, бедных граждан, окончательно не раздавило, мы должны построить гражданское общество, которое будет буфером между нами и государством.

Помните, мы буквально только что говорили, что общественно активный – это тот молодец, который занимается решением неполитических проблем жизни страны? А если не получается эти самые неполитические проблемы решать без вмешательства политиков? Вот там, где этого не получается, там, значит, никакого гражданского общества и нет.

Тут надо иметь в виду вот что. Если государственная власть не захочет, не будет никакого гражданского общества. То есть власть должна развиться до такой степени сознательности, чтобы способствовать созданию того, что будет ее, власть, ограничивать и контролировать.

Однако факт остается фактом: отсутствие гражданского общества – верный признак тирании. Если человеку кроме как в государственные органы больше обратиться некуда – значит, это государство не хочет человеческой свободы, а желает человеком этим управлять так, как ему, государству, больше нравится.

Придя к власти и победив в Гражданской войне, большевики начали бороться с любой гражданской самостоятельностью. В 1924 году они выпустили постановление с замечательным названием (прошу прочесть внимательно): «О порядке утверждения уставов и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли и распространяющих свою деятельность на всю территорию Союза ССР, и о надзоре над ними» (выделено мной. – А. М.). Вот про надзор – это особенно здорово, согласитесь.

Оставались, правда, безнадзорными всякие творческие объединения и группировки, но и с ними тоже все решили быстренько: в 1932 году вышло постановление ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных объединений», в соответствии с которым всякие объединения и группировки ликвидировались и создавались единые творчестве союзы.

Партийных руководителей, конечно, мало волновало, что, выпуская такое постановление, они как бы подчеркивали, что в СССР нет больше гражданского общества. Зато было социалистическое. Тут уж, как говорится, одно из двух: либо строить гражданское общество, либо социалистическое под надзором начальства. Такой вот выбор…

Если не ошибаюсь, Черчилль здорово сказал про Советский Союз: мол, это такая страна, где ничего нельзя, а все, что можно, то обязательно. Ну разве гражданское общество в таких условиях построишь?

Любая власть не только правит, но и подает пример. Мне вообще кажется, что гражданское общество начинается с того, что правители уважают сограждан, перестают им врать. Если правительство врет своим согражданам и их не уважает, то сограждане очень хорошо понимают: таковы правила игры, надо врать и не уважать друг друга. Тогда все будет хорошо. Только вот гражданское общество не построится ни фига.

В потрясающей книге Дэвида Грина «Возвращение в гражданское общество» рассказывается об английских обществах взаимопомощи…

Не надо пролистывать эту страничку! Не надо! Понимаю, что скучноватое название. Общество взаимопомощи… Да еще английское… А история, на самом деле, потрясающая, правда.

Вот вы только представьте, что в XVIII веке англичане решили, что нечего им ждать милостей от государства… Не в том смысле, что, мол, взять их – наша задача. Нет, тогда была бы революция. Англичане просто постановили объединиться в эти самые общества взаимопомощи, которые наладят жизнь людей без вмешательства государства вообще. Люди собирали взносы, формируя кассу, а потом, ежели кто заболел или в семье умер кормилец, – ему выдавали определенную сумму.

В советские времена было нечто похожее – касса взаимопомощи называлось. Но у англичан степень свободы была принципиально иной: общества взаимопомощи от государства не зависели никак. А размах их был невероятный! Вы только гляньте, какие цифры. К 1801 году в стране действовало 7200 таких обществ, в состав которых входили 648 тысяч человек. А всего через два года обществ стало 9672, а членов – более 794 тысяч. Некоторые общества торжественно стали называться «ордена», для того, чтобы вступить в них, даже требовалось произнести некую красивую клятву.

Но, по сути, это были абсолютно независимые от государства организации, помогающие людям нормально жить. Они были куда популярней профсоюзов, потому что пользы приносили несравнимо больше. Вы понимаете, что получается? Сотни тысяч англичан на протяжении полутора веков осуществляли медицинское и пенсионное обеспечение вне государства. Сами по себе.

Так все шло и шло аж до середины XX века. А потом общества погибли. Чего это вдруг? По политической какой причине? Не-а, мы ж не в России, чай. Проворовался кто-то? Не-а, мы ж в Англии. Волей или неволей их уничтожила власть. Государство ввело систему обязательного медицинского страхования. Из лучших побуждений, разумеется. То есть государство взялось делать то, что делали общества взаимопомощи. Не могли люди платить и в государственную казну, и в общественную. И все. Погибли общества. Но остался пример того, как люди могут сорганизоваться и наладить себе хорошую жизнь совершенно без помощи государства.

Когда читаешь книги про гражданское общество, то кажется, что ты читаешь сводку с полей сражений между государством и обществом. Государством, естественно, плохим, а обществом – несчастным, то есть хорошим.

Сегодня никто и не мечтает о том, что в гражданском обществе не останется никакого смысла просто потому, что само государство будет, скажем так, абсолютно гражданским. Все понимают: такого чуда не случится никогда.

Поэтому, ребята, давайте-ка строить гражданское общество, которое будет защищать наши интересы и оберегать нас от государства, созданного, вроде бы, нами и для нас, но при этом нас и использующее, и эксплуатирующее.

В замечательной книге (правда, с очень скучным названием) одного из лучших знатоков и теоретиков гражданского общества Александра Аузана «Три публичные лекции о гражданском обществе» делается вывод о том, что главная слабость гражданского общества – это когда оно не справляется с основной своей функцией: не производит публичных благ.

Ага! Оп-па! Вот оно! Мы переложили функции государства на общество, которое стремится стать гражданским.

Для нас стало естественным, что государство не производит публичных благ. А зачем тогда оно нужно? Просто потому, как мы выяснили буквально в предыдущей главе, что никакой иной формы для объединения большого количества людей нет? Или для порядку? Чтоб было? Чтоб с другими государствами боролось за свой суверенитет? Чтобы укреплялось? Гордилось чтобы самим собой? А нужно для создания публичных благ. Попросту говоря, для создания нормальной жизни – мы создадим гражданское общество.

Получается, что государство взвалило на общество заботу о самом себе. Если у общества получается о себе заботиться, значит, оно гражданское и демократическое. Не получается – значит, не гражданское и не демократическое.

Что такое хорошее государство? Если попросту, без политологических изысков? Это такое государство, которое помогает обществу о себе заботиться.

А само-то государство чего делает? Оно для чего, если нормальную жизнь нам с вами обеспечить не может?

Весь мир ведь не борется за «гражданское государство», он борется за «гражданское общество». Наверное, так и надо. Только меня – не политолога, не специалиста, а просто гражданина – волнует и удивляет два обстоятельства.

Первое. Мы разделили мир на государство и общество и признали их враждебность друг к другу. Общество должно помогать человеку жить в государстве. При этом мы убеждены, что само государство не может стать таким, чтобы человеку в нем нормально жилось. Почему не может? Да по определению. Незачем даже и пытаться.

Второе. Мы хотим усовершенствовать общество (изо всех сил стараясь сделать его гражданским) и как бы наплевали на государство. На протяжении веков нам представляется, что с государством связываться – дело гиблое, ведь оно – институт подавления нас. Государство должно угнетать. Поскольку это его «видовой» признак, то бороться с этим – зряшное дело, бессмысленное. Поэтому надо не менять государство, а придумывать, даже биться за такую рессору, которая называется «гражданское общество».

И вот я что думаю: может быть, если бы мы боролись не за гражданское общество, а за гражданское государство, мы бы жили иначе, причем, лучше?

В 1994 году Всемирный банк финансировал исследования, которые должны были выяснить, какие факторы более всего сказываются на увеличении валового дохода на душу населения. Оказалось, что более всего влияют соблюдение законов, риск (или отсутствие) коррупции, риск (или отсутствие) экспроприации. А вот чисто экономические характеристики: собираемость налогов, инфляция и так далее – как ни парадоксально, влияют меньше.

Вопрос: задачи, которые влияют на увеличение валового дохода, то есть, попросту говоря, улучшают нашу жизнь, должно решать государство или общество, борющееся за звание «гражданское»? Что вы говорите? Решать государство, а контролировать общество? Каким образом, позвольте узнать? С помощью представительской власти? То есть общество выбирает представительскую власть и таким образом осуществляет контроль? Так вы считаете? Понимаю.

Вопрос: депутаты – часть государства или общества? Не с точки зрения теории, а реально? Не только в нашей стране, а в принципе?

Депутаты – это люди, делающие политику. Депутаты – это власть. Общество их выбрало, пусть даже самым демократическим путем, чтобы они властвовали. Они и называются «представительская власть». Гражданское общество – это институты, независящие от государства. Так депутаты – это часть государства или общества? Не получается ли так, что общество контролирует власть с помощью власти же, пусть и избранной? Странно получается…

Смотрю в зеркало и задаю вопрос: ты что, блин, против гражданского общества?

За, за, за! Конечно. Я же – реалист. Раз все в мире считают панацеей от бед гражданское общество, чего ж я против всего мира пойду восставать, что ли?

Так о чем ты тогда тут… это самое… Типа базаришь?

Да просто не могу понять искренно: почему гражданским может быть только общество? Почему идет эта необъявленная война между обществом и государством? Почему в XXI веке нет даже утопистов, утверждающих, что надо стремиться строить такое государство, которому не понадобится никакой буфер для взаимоотношений со своими гражданами? Или это совсем уже невозможно?

К слову сказать, мы все убеждены, что живем в цивилизованном обществе, забывая как-то, что слово «цивилизация» происходит от латинского «civilis», что, собственно, значит «гражданский».

Это что ж выходит? Цивилизованное общество – гражданское, не гражданское – не цивилизованное? Так получается?

Этот же вывод, к слову сказать, относится и к государству. Цивилизованное государство – значит гражданское государство.

Или это только языковые изыски, к реальности не имеющие никакого отношения?

Как говорит мой любимый Михаил Жванецкий: думаю об этом… Думаю, все чаще воспоминая избитого, изуродованного Томмазо Кампанеллу, мечтающего о жизни прекрасной, счастливой и справедливой.

Вот тоже – дались мне эти метафоры!

…Нет, что ни говори, а есть у русского алфавита какая-то мистическая логика: вот поговорили про гражданское общество, и – пожалуйста! – далее следует демократия. Потому что это первое слово на букву «Д».

Милости просим на следующую страницу.

Д

Демократия

В результате демократических выборов из большого числа несведущих получается малое число подкупленных.

Бернард ШОУ, английский писатель

Демократия – это такое ругательство. Правда. Огромному количеству людей кажется, что нет худшего оскорбления, нежели назвать политика (и не только) демократом.

Демократия – это такой комплимент. Правда. Огромному количеству людей кажется, что нет похвалы выше, нежели назвать политика (и не только) демократом.

Надо признать, что и те и другие чаще всего довольно туманно понимают смысл самого слова «демократия». Чаще всего этот термин подразумевает отсутствие порядка, некий хаос. Для других, наоборот, такой порядок, при котором все свободны и счастливы.

Что такое тирания – понятно. Что такое анархия – менее понятно, но, в общем, ясно. С демократией – проблемы. На любой дискуссии, хоть про аквариумных рыбок или про табуретки, произнеси слово «демократия» – и такой сразу спор начнется: нервных просим отойти!

Однако не стоит думать, будто диспуты про демократию – это есть русская национальная черта. Все человечество давно и с переменным успехом пытается разобраться с этой самой демократией.

То, что демократия изменила мир, – безусловно. Будем считать, что изменила его к лучшему – иначе зачем бы все эти демократические преобразования?

Также безусловно и то, что, обязав людей выбирать самим себе начальников, демократия действовала как педагог, воспитывающий массы. И, надо сказать, весьма преуспела в этом самом воспитании. Посмотрите, например, как за время выборов изменилось понимание людьми того, кто должен быть у них за главного. Сам образ лидера сильно поменялся с течением лет.

До демократии у нас чего там было? Правильно: монархия. Мы уже говорили о том, что монарх – это как бы сверхчеловек, Помазанник Божий, король-солнце… Люди понимали, что ими должен руководить другой человек, не такой, как они, не просто лучший среди равных, но особенный.

Когда же лидеров начали выбирать, то люди как-то очень быстро сообразили: особенный, другой, иной человек не сможет им ни в чем помочь. Нужен такой же, как они: человек из толпы – только самый хороший. Грубо говоря, если до демократических выборов лидером стаи волков был лев или даже орел, то сейчас – тот же волк, но – лучший. Или тот, кто сумел убедить всех в том, что он – лучший.

Что про демократию понятно, так это то, что она строится на волеизъявлении народа. Соответственно, каков народ, такая и демократия. В замечательной книге «Возвращение в гражданское общество» (о которой мы говорили буквально в предыдущей главе) английский историк и политолог Дэвид Грин пишет: «Демократия основывается на том, что люди берут на себя личную ответственность за поддержание институтов нравственности и обычаев, служащих фундаментом свободы».

Вроде, все правильно и красиво сказано. А спросишь себя лично: ты, дорогой, хочешь жить в демократической стране? Тут же сам себе ответишь радостно: конечно! Хочу! А готов ли ты, дорогой, брать на себя ответственность за «поддержание институтов нравственности и обычаев, служащих фундаментом свободы»? И знаешь ли ты эти институты и обычаи? И разве когда человек в любой стране ходит голосовать, его больше всего интересуют нравственность и свобода? Голосует-то он, как правило, за то, чтобы его жизнь улучшилась, а вовсе не за то, чтобы нравственность и свобода процветали в его стране.

В общем, все не просто с этой самой демократией.

Однако для всех очевидно (и известно всем): «демократия» – слово греческое, происходит от слов «demos», что значит «народ», и «kratos» – «власть». Получается, что демократия – это власть народа. Понятно?

Конечно. Все приверженцы демократии очень любят вспоминать Древнюю Грецию как практически эталонный пример демократии подлинной, настоящей, истинной и прочее, и прочее, да к тому же еще всеобщей и прямой.

А как, собственно, осуществлялась эта самая власть народа в Древней Греции? Чудесно осуществлялась. Вот тебе, пожалуйста, народное собрание, которое может обсуждать все главные вопросы жизни страны. Вот вам, будьте любезны, всеобщие выборы – вне зависимости от имущественного ценза – на высшие государственные посты. Всякий афинский гражданин мог добиваться через народное собрание отмены любого закона. И так далее и далее. Чудо чудное, диво дивное, расцвет демократии. Берем с греков пример – и живем счастливо.

Однако… Расцвет демократии начался в Греции после того, как был сброшен спартанский ставленник Исагор и страну возглавил Клисфен – один из богатейших людей своего времени. Видимо, человек был замечательный этот самый Клисфен, потому демократию не только разрешил, но и развивал всячески. Так что – увы и ах – и в Греции демократия пришла не снизу, а сверху.

Но самый главный вопрос лично для меня другой. Именно греки назвали демократию – народной властью. Молодцы! А народ, собственно говоря, – это кто? Граждане. Замечательно. То есть все буквально жители славного города Афины были гражданами, которые могли осуществлять демократию?

Ах не все? Ах все, кроме женщин и рабов, – этих не посчитали. А теперь вопрос на сообразительность: в городе Афины кого было больше: мужиков или женщин с примкнувшими к ним рабами? Очевидно, что женщин с рабами поболее было. Вот и получается: греческая демократия – это когда правит меньшинство.

Нам-то все кажется, что истоки демократии – это чудесная, прямая демократия в Афинах. Кто спорит: правление в Афинах было замечательным. Но не забыть бы, прославляя Афины, что истоки демократии – это когда меньшинство решали, как жить большинству. Всемирная история демократии с этого началась.

А кончилась чем? Пелопонесской войной, в которой Спарта победила Афины. В Спарте тогда был строй, который назывался олигархическим. Конечно, те, до нашей эры живущие олигархи, не чета нашим. Это понятно. И все-таки история демократии началась с того, что ее, демократию, победила олигархия. При желании в этом можно НЕ видеть символа. При очень большом желании.

Изучение истоков демократии позволяет сделать один вывод: все не просто и не однозначно. Когда мы прославляем демократию или ругаем ее, об этих ее истоках не грех бы помнить.

Но с современной демократией все проще. Есть, например, обязательный постулат. Называется «всеобщее избирательное право». Демократическая страна – это как раз та, в которой это самое право имеет место быть.

Чудесно.

Поговорим о женщинах. Когда милые дамы получили избирательные права?

Впервые женщины подошли к избирательным урнам на выборах в Новой Зеландии в 1893 году. В Европе первой страной, которая позволила женщинам голосовать, была Финляндия, входившая, кстати, тогда в состав России. В самой же России «половой» ценз был снят в 1917 году. А теперь – внимание! В странах, которые мы считаем государствами с вековыми демократическими традициями, женщины получили право голосовать наравне с мужчинами лишь в XX веке. В США – с 1920 года, во Франции и Италии – с 1945-го, а в очень демократичной Швейцарии аж с 1971 года.

Вопрос: имеет ли право называться демократической страна, в которой женщины лишены главного демократического права – голосовать? Другими словами: страна, в которой нет того самого избирательного права?

Ответ: не имеет. Тогда мы должны признать, что демократия – это такой ребенок, чей возраст еще меньше, чем, скажем, возраст истории машиностроения. Получается, что демократия моложе даже космонавтики!

Другой ответ: не надо придираться. В конце концов, избирательные права женщин важны, но это не главное. Может существовать демократическое государство, в котором женщины не имеют право голосовать. Главное, чтобы люди жили свободно и хорошо.

Но это логика диктатора. Именно диктатура всегда строится на том, что можно кое-какие права у кое-каких людей отобрать, чтобы все остальные жили хорошо. Если женщины остаются за чертой демократии, то что ж это, извините, за демократия такая?

Это я все – к чему? Да все к тому же: из всех слов «Многослова» «демократия», наверное, одно из самых привычных. А оказывается, что чуть ли не самое таинственное. Нам кажется, когда мы его произносим, то понимаем, что именно имеем в виду, а на самом деле?

Про демократию вообще когда вспомнили? А когда всех достала монархия. Что за дела, действительно: правит да правит одна фамилия. А фамилий-то в любой стране ого-го сколько! Даешь революцию! А для революции чего надо? Идею. Тут-то будьте любезны – получите демократию. Народу, конечно, со времени Древней Греции наплодилось слишком много, чтобы он мог непосредственно править, поэтому пусть руководит посредством выборов. Прямых и демократичных.

Как известно, Великая французская революция началась с того, что 12 июля 1789 года журналист Камилл Демулен обратился к французскому народу с речью: мол, так жить нельзя. Народ радостно поверил журналисту (народ вообще всегда верит тем, кто говорит, что он живет плохо) и уже на следующий день пошел грабить арсенал с оружием. Вооружившись, народ зачем-то двинулся на штурм Бастилии, где сидели всего семь узников, убил ни в чем не повинного коменданта Бастилии де Лонэ, водрузил его голову на пику и, вдохновленный, пошел строить новую демократию.

Первым делом был написан и быстренько принят учредительным собранием документ – Декларация прав человека и гражданина. В документе сем было здорово написано про демократическую жизнь Франции. Например, основными правами граждан назывались: свобода, собственность, безопасность, сопротивление насилию. Свобода мнений, мыслей, слова и печати – это уж будьте любезны. В общем, опять-таки – чудо чудное, диво дивное.

Однако все эти демократические чудеса не помешали буквально через три года устроить еще одну революцию. А через год в стране, где вроде бы все было так демократично и свободно, вспыхнула еще одна революция, после которой началось то, что иначе как «мочиловка» не назовешь. Во Франции в революционные 1793–1794 годы были гильотинированы более 18 тысяч человек! За первые 718 дней были обезглавлены 41 ребенок, 344 женщины, 102 семидесятилетних старика и даже один старик 93 лет…

События Великой французской революции свидетельствуют, что тирания и демократия на самом деле не стоят друг от друга так далеко, как нам иногда кажется. К слову, напомню, что Адольф Гитлер пришел к власти вполне даже себе законным путем.

Так что это такое – демократия? И что ее на самом деле характеризует?

Авраам Линкольн характеризовал демократию как власть народа, власть для народа, власть посредством самого народа. То есть опять красиво, но ничего не понятно.

Некоторые западные теоретики считают, что демократию определяет две веры: вера в присущую всем людям способность к рациональному политическому действию и вера в осуществимость и целесообразность максимального участия всех граждан в общественной жизни. Предлагаю читателям книги самим понять, обладают ли они такими «верами» или нет. Про себя скажу: если и обладаю, то явно не до конца.

Один из величайших политологов современности, профессор Йельского университета Роберт Даль считает, что демократию можно распознать по трем важнейшим правам: право путем голосования принимать участие в правительственных решениях, право на представительство и право на оппозицию. Сказано здорово. Не до конца, правда, понятно, как именно эти конкретные права реализуются. Вот чисто конкретно: как?

Знаменитый французский политолог Морис Дюверже сформулировал, что такое демократия, предельно просто: режим, при котором правящие избраны управляемыми посредством честных и свободных выборов. И все бы хорошо, но как только задумаешься о критериях «честных и свободных выборов», возникает несметное количество вопросов. И потом, хорошо – выбрали мы правящих, а они некстати оказались тиранами. И как демократии защититься в этом случае?

Тоже знаменитый, но австрийский и одновременно американский экономист, социолог и историк Йозеф Алоиз Шумпетер утверждал, что демократия – это всего лишь система, в которой на соревновательной основе выбирают правителей. И все, что ли? Как-то больно узко получается.

Выдающийся историк, которого нередко называют «основоположником российской истории», Василий Татищев, живший, кстати, в первой четверти XVIII века, сообщал про демократию две новости – хорошую и плохую. Хорошая заключалась в том, что демократия есть идеальная форма правления. Плохая: в России она себя никогда не оправдает. Самодержавие, говорил он, одно только и способно обеспечить главенство закона, даже если оно и несет «жестокий страх». Географические и политические условия России, считал Татищев, делают сконцентрированную в одном месте абсолютную власть неизбежной. Ну и чего? Как-то обидно жить в стране, где демократия невозможна по определению.

Многие политологи склонны соединять развитие демократии и развитие экономики. Когда читаешь их труды, понимаешь: демократия – это такой подарок экономически развитым странам. Даже цифры конкретные приводят исследователи. Скажем, если на протяжении 8–15 лет демократических реформ уровень дохода на душу населения не превышает 3 тысяч долларов – демократия заканчивается. Есть еще более жесткие цифры: в стране с доходом на душу населения ниже 1000 долларов демократия живет восемь лет. Если доходы колеблются между 1000 и 2000 долларов, демократия может существовать в среднем 18 лет. Если средний доход превышает 6 тысяч долларов, то демократия будет жить в веках. Ни в одной стране мира с доходом на душу населения выше, чем 6 тысяч долларов, не произошло краха демократии.

Эти цифры взяты мной из сборника «Теория и практика демократии. Избранные тексты». И им можно запросто не верить. Буквально, как посмотришь «с холодным вниманьем вокруг» на Родину свою, так прям не хочется верить ни цифрам, ни цитатам. Только вот не ясно: а кому верить? Чему? Как послушаешь руководителей всех – подчеркиваю – всех наших партий, так любой говорит о необходимости строительства подлинной – подчеркиваю – подлинной демократии. То есть окончательно хотят нас запутать: тут с демократией не вдруг разберешься, а оказывается, что она еще может быть подлинной и не подлинной.

Не так давно телеканал «Россия» провел акцию «Имя России»: жителям страны было предложено назвать 12 людей, которые внесли наибольший вклад в историю нашей страны. В этот список вошли четыре кровавых тирана: Петр I, Иван Грозный, Ленин и Сталин. Екатерину II и Александра II (они тоже – в почетном списке) при всем моем уважении, также трудно назвать демократами. Ни Горбачев, ни Ельцин – политики, благодаря которым в России начались демократические перемены, – в список не вошли.

Для моих сограждан словосочетание «демократические ценности», конечно, менее понятно, чем, скажем, слово «порядок». Оно и понятно. Едва в 1861 году было уничтожено крепостное право, как – по историческим меркам через мгновение – вдарила Октябрьская революция, и началось новое коммунистическое рабство, которое длилось без малого век. Мы не то, чтобы не готовы к демократии, мы как-то с ней не очень знакомы. А может быть, прав Татищев: демократия не наше дело? Но тогда что остается – тирания? В это совсем неохота верить.

И снова, и снова в который уж раз пытаешься разобраться в том, что же такое демократия. Если я (подозреваю, что я не один) и офигел особенно от какого-нибудь слова, так как раз от этого, столь часто его употребляют самые разные люди и в самых разных контекстах.

И снова возвращаешься к сути слова: демократия – это власть народа. И все. Так решим. Печать поставим. Пойдем к другим словам.

Ну, во-первых, выяснилось, что власть не народа, а меньшей его части.

Хорошо. Пусть так.

Ну а во-вторых, ни в одной стране мира народ властвовать не хочет. Периодически желает бунтовать, по-мелкому или по-крупному – это как получится. Но так, чтобы властвовать, то есть отвечать за то, что происходит в стране, – к этому ни одна нация в мире не стремится. Я не знаю в мировой истории ни одного случая, когда бы народ собрался на площади и сказал сам себе: «Да, мы живем плохо. Но мы сами выбрали этого идиота, поэтому разойдемся по домам и будем терпеливо ждать, пока истечет срок его полномочий».

Народ никогда и ни за что отвечать не может. А без ответственности, понятно, невозможна никакая власть.

Чего хочет народ? Любой. В любой стране мира. Народ жаждет, чтобы начальство имело его в виду, а лучше – чтоб оно его боялось. Любой народ всегда считает, что начальник (тем более выборный) ему, народу, что-нибудь должен.

Поэтому задача начальства состоит не в том, чтобы пустить народ к власти – это не надо ни народу, ни начальству, а в том, чтобы показать: оно, начальство, имеет в виду народ.

Для яркой демонстрации уважения начальства к своему народу и были придуманы выборы. Что такое выборы нынче? Это удачно проведенная политтехнологическая операция. Нас ведь, скажем, вовсе не удивляет сама по себе постановка вопроса: чем больше денег дается на выборы кандидату, тем больше у него шансов победить. Этот вывод означает одно: мнение народа легко и ненавязчиво формируется с помощью всякого рода технологий.

Когда мы говорим о выборах, скажем, президента, мы имеем в виду то, что народ должен выбрать себе руководителя. На самом же деле все происходит с точностью до наоборот: руководитель с помощью политтехнологий формирует себе тот народ, который за него проголосует. То есть можно сказать: во всех демократических странах не люди выбирают президента, а президент выбирает тот народ, который отдаст ему свои голоса.

Немаловажно заметить, что в большинстве западных стран (которые мы чуть подобострастно называем развитыми) выборы считаются состоявшимися, если в них приняли участие 50 % избирателей. Эти чудесные люди называются «политически активная часть электората». С одной стороны, даже в развитых демократиях выбор осуществляет лишь половина населения. А с другой – очевидно, что на этих политически активных людей лидеру проще воздействовать.

Вот, собственно, к чему реально привело развитие демократии в мире.

Докопаться до сути демократии, мне кажется, невозможно. Потому что их, этих самых сутей, слишком уж много. Поэтому всегда надо понимать, что, когда кто-то говорит о демократии, он может иметь в виду совсем не то, что вы. Посетивший Россию в 1937 (!!!) году великий Лион Фейхтвангер писал с удивлением: «Советские люди утверждают, что только они одни обладают фактической демократией и что в так называемых демократических странах эта свобода имеет чисто формальный характер». В разгул репрессий люди всерьез верили, что живут в самой демократической стране мира!

Если еще можно как-то определить, что такое отсутствие демократии, то, что такое подлинная демократия – понять очень трудно.

Часто повторяются слова о том, что демократия – оптимальная система правления. Что, может быть, даже если она и не самая хорошая, ничего лучше не придумано. Оно, конечно, так. Потому что, если не демократия – значит, либо тирания, либо анархия. И то и другое – хуже.

И это правильно. Может быть, самое точное определение демократии то, что она – не тирания и не анархия. Правда, любой специалист по логике вам скажет, что нельзя делать определение через отрицание. Но хоть так…

Безусловно, что демократия – лучшая на сегодня форма правления. Однако мне кажется, когда мы говорим о демократии, надо очень хорошо понимать условность всех наших выводов. Поэтому не стоит клясться некими демократическими принципами. И не стоит видеть в демократии врага. И не стоит, по-моему, спорить на уровне «демократично – не демократично».

Может быть, был прав наш великий философ Николай Бердяев, который почти 100 лет назад заметил: «Царство демократии не есть новая форма государственности, это – особый дух».

Как ни парадоксально, это определение Бердяева, быть может, самое точное. Мы демократию не столько понимаем, сколько ощущаем. Для кого-то – это все то хорошее, что есть в государстве. Для кого-то – все самое плохое.

Вот и вернулись мы к тому, с чего начали наш разговор…

В общем, придется согласиться с великим мудрецом Уинстоном Черчиллем: «Демократия – это худший способ управления страной, если не считать тех способов, к которым до сих пор прибегало человечество».

Многие мои соотечественники убеждены: там, где есть демократия, там нет денег. Мол, при демократах у нас в стане все деньги и пропали.

Я, например, в этом вовсе не уверен. Можно подумать, до демократии их было навалом.

Во всяком случае, в моих «Записках…» сразу за разговором о демократии следует разговор о деньгах.

И меня лично такое соседство вовсе не смущает, а даже нравится.

Деньги

Когда дело касается больших денежных сумм, желательно никому не доверять.

Агата КРИСТИ, английская писательница

Российский математик Григорий Перельман решил гипотезу Пуанкаре. Мы отнеслись к этой новости со сдержанным уважением: молодец, конечно, наш Гриша – взял, да и решил одну из сложнейших задач века. Но, с другой стороны, нам чего с этого, кроме гордости? Однако вдруг выяснилось, что наш российский Перельман вроде как готов отказаться от миллиона долларов, который положен за решение этой задачи. Вот тут россияне действительно, извините за непарламентское выражение, – обалдели. Об отказе Перельмана от денег все газеты сообщили, да не по одному разу!

Потому что гипотеза там, математический гений – это все ладно. Но так вот взять, да и отказаться от миллиона!.. Надо же все-таки совесть иметь.

Поверить в то, что рядом с нами живет гений, оказалось куда проще, нежели в то, что он может отказаться от большой суммы денег. Мы легко согласимся с тем, что человек может отказаться от любви (например ради карьеры). Труднее, но все-таки можно поверить в то, что кто-то отвернулся от славы (предположим, спокойствия захотелось). Но внутренне согласиться с тем, что кто-то отказывается от денег… Нет, ну есть же какие-то границы!

И что, Перельман – такой уникальный? В смысле математических способностей – думаю, да. В смысле отношения к деньгам – думаю, нет, но все-таки таких, как он, подавляющее меньшинство. Большинство же согласятся с немецкой пословицей: деньги не осчастливят, но успокоят.

Между тем, греческий философ Аристотель, – который, кажется, писал обо всем и на все буквально имел свою точку зрения, – настаивал на том, что деньги – это всего лишь результат соглашения между людьми и во власти людей сделать их неупотребительными. Наивный гений! Сейчас-то нам понятно: люди не захотели употреблять эту власть.

Вообще, если что и влияет на жизнь человека, так это то, как он относится к деньгам. Отношение это, если серьезно говорить, не вдруг выработаешь.

Понятно, что «без денег – жизнь плохая, не годится никуда». С другой стороны, из-за денег столько людей страдали и погибали, что эти звонкие монеты часто называют изобретением дьявола. А тут еще Иисуса Христа предали за деньги. Не за лошадь, замечу, не за шкуру животного, даже не за слиток золота – за тридцать серебряников. Эта история, конечно, сказалась самым отвратительным образом на репутации денег.

С одной стороны, папа Александра Македонского, – который, понятно, тоже был царем и носил привычное для русского уха имя Филипп, – когда ему сообщили о том, что никак не удается взять крепость врага, спросил: «Неужто она остается неприступной даже для осла, груженного золотом?»

Деньги открывают ворота. И не только крепостей. Это понятно.

С другой стороны, нам известно огромное количество случаев, когда деньги, точнее отношение к ним, – людей уничтожали. Ну, скажем… Жил себе в 20-е годы прошлого века некто Арнольд Ротштейн. Неплохо, надо сказать, жил: целых двадцать лет «работал» главарем нью-йоркской мафии, по сути, королем огромного города. В какие только переделки не попадал, а погиб из-за денег – отказался платить карточный долг.

Знаменитый наш первопечатник Иван Федоров аж в 1569 году напечатал произведение под удивительным названием «Евангелие учительное», там есть такие слова: «Сребролюбие – корень всем злым. Отверзнем тяготу лихоимения. И неправды, и сребролюбие, и страсти возненавидим, расточим богатство елико возможно» (выделено мной. – А. М.). Кто поспорит с гением? Нет желающих…

А с другой стороны… Впрочем, другая сторона уже была… Сколько ж сторон у этих денег? Явно больше, чем две.

Так вот. С другой, с третьей… Да с какой угодно стороны… В древнеиндийском языке было такое слово – «bhages». Оно обозначало и «господин», и «богатство». Именно от него произошло слово «Бог», которое постепенно стало иметь то самое религиозное значение, к которому мы привыкли. Впрочем, можно было и не кичиться якобы знанием древнеиндийского языка, и так понятно: у слов «Бог» и «богатство» – корень один. Тот же, кстати, что и у слова «богатырь».

Получается, богатство хорошо, а бедность, вроде как, плохо? Хочешь быть богатырем, которому благоволит Бог, – будь, пожалуйста, богат.

Оно, конечно, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Но разве всем нам не известно, как деньги портят людей?

Хотя, опять же заметим, мудрый русский народ в числе самых главных испытаний, которые должен пройти человек, богатство не назвал. Помните? Огонь, вода и медные трубы, то есть пройти надо сквозь всякие ужасные неприятности, с достоинством пережить славу и почет… Богатство к испытаниям не относится…

Но опять же, если посмотреть на окружающую нас жизнь, то можно найти массу примеров, как даже не очень большие деньги так испортили человека, что он и на человека-то перестал быть похож.

Впрочем, не будем расстраивать себя примерами из окружающей жизни, поглядим в зарубежную даль. Например, в Китай.

Там в 1995 году пустил себе пулю в лоб некто Ван Баосен – вице-премьер Пекина. Из-за его финансовых махинаций экономике Китая был нанесен ущерб в миллиарды долларов. Когда столичный вице-премьер понял, что им занялась прокуратура, он расчехлил пистолет…

И чего получается? Богатство Ван Баосена – также что ли от слова «Бог»? Тоже мне – богатырь китайский…

Ну хорошо, а если бы люди не договорились – вспомним Аристотеля – по поводу денег и не было бы денег вообще в истории человечества, мы бы лучше жили или хуже?

Вопрос, признаюсь, идиотский. И чего только я его задал? Потому что деньги – одно из величайших изобретений человечества, причем, возникло оно не из головы мудрецов, а из самой жизни выросло, как какое-нибудь дерево или куст. Понимаете? Не то, что мудрец там сидел и придумывал деньги, а сама жизнь сказала: народ, нам без денег кранты!

В «Русской правде» Ярослава Мудрого – первом документе русского права – читаем: «Аже крадеть кто скотъ въ хлеве или клеть, то же будеть одинъ, то платити ему 3 гривны и 30 кунъ; будеть ли их много, всемъ по 3 гривны и по 30 кунъ платит».

«Русская правда» – это первый российский Уголовной кодекс, в котором расписано, за какие преступления какие деньги надо платить. Гривны – еще понятно (хотя занятно, что слово это происходит от «гривы», то есть «шеи», и поначалу означало «украшение»). Что нынче значит слово «гривенник», нам хорошо известно. А вот что за «кунъ» такая?

«Кунъ» – денежная единица, название которой происходит от слова «куница». От чего такие «животные ассоциации» в финансовых делах? От того, что одно время на Руси шкурки этих животных «работали» деньгами.

Впрочем, что только не «работало» деньгами! Например, в былые времена стоимость хлеба выражалась и в мясе, и в масле. Мясо измеряли хлебом, представляете? В древней Ирландии в качестве всеобщего эквивалента выступали то быки, то мешки ячменного зерна. В «Илиаде» Гомера скот неоднократно упоминается в качестве всеобщего эквивалента. Например, медное оружие оценивается в 9 быков, искусная рабыня – в 4 быка, медный треножник – в 12 быков… Нормально, да? Оружие и треножник дороже женщины, а еще говорят про высокую духовность греков! А уж золотые и серебряные слитки – это будьте любезны. Однажды отрубили от серебряного слитка кусок, вот тебе, пожалуйста, и рубль.

Ну невозможно же жить, измеряя мясо хлебом, а женщин – быками? Просто нельзя было не придумать общий такой эквивалент – деньги. Вот и придумали.

Надо сказать, что русский народ фантазию свою на названия денег не тратил. Кусок обрубленного металла? Пусть будет – рубль (попросту говоря, обрубок). Отчеканен на монетке всадник с копьем – получите копейку.

Кстати, копейка замечательна еще и тем, что ее ввела в обиход Елена Васильевна Глинская, матушка Ивана Грозного, которая некоторое время при нем была регентшей.

Выжили в России только два названия денег: копейка, придуманная женщиной, которая родила и воспитала самого жестокого тирана в российской истории, и рубль, по сути, обрубок. Такие вот метафоры, если угодно. Правда, есть еще все реже, но употребляемое слово «гривенник», произошедшее – напомню – от названия украшения, что, конечно, немного метафоры красит.

Впрочем, никакие метафоры ничего не объясняют. С другой стороны, ничего не объясняет и то, что само слово «капитал» происходит от латинского «capital», которое значит «главный». (Неслучайно во многих языках «capital» переводится как «столица».)

У кого капитал – тот и главный? Да не всегда это так. Все-таки хочется верить, что бедные пророки для большинства людей все-таки главней богатых капиталистов. К слову сказать, вот еще вопрос: почему пророк никогда не бывает богатым? Богатство мешает рождению истины? Вывод, конечно, благородный, но обидный какой-то, согласитесь.

Можно, конечно, привести цитату из Альфонса де Ротшильда, который был не только чертовски богат, но еще и сподобился послужить прототипом героя романа «Милый лжец» Ги де Мопассана. Ротшильд заметил, что капитал – это труд.

Но, с другой стороны, разве капитал есть только у того, кто трудится? Нет, явно Ротшильд с сомнительным именем Альфонс не до конца знал нашу действительность.

Ищи метафоры в истории или в современности – все равно очень много вопросов с этими деньгами. Они могут быть слугами, а могут – повелителями. Можно всю жизнь работать на деньги, а можно добиться того, что они будут работать на вас. Деньги предоставляют невероятные возможности, но иногда закрывают для человека весь мир и доводят до гибели. Деньги способны дать свободу, но они же и в состоянии любого из нас сделать настолько зависимым, что мы будем завидовать нищему Диогену, сидящему в бочке.

Можно поклоняться деньгам – и быть бедным. А можно плевать на них – и купаться в богатстве. Можно плевать на них – и быть бедным. А можно поклоняться им – и быть богатым.

На протяжении всей своей истории люди очень любили рассуждать про деньги. Книги полны рассказов про богатых людей и их афоризмами.

Вот, мол, однажды маленький Рокфеллер скопил три с половиной доллара и в этот удивительный миг понял: глупо работать за деньги, надо, чтобы деньги работали за вас.

А один из самых богатых людей Америки Эндрю Карнеги подумал как-то сильно, да и сказал: мол, нет более унизительного идолопоклонства, чем поклонение деньгам.

Хорошие истории. Красивые слова. Но ничего не объясняют. Не отвечают даже на самый простой вопрос: как выстраивать свои отношения с деньгами?

Нет рецепта. А деньги вообще-то являются критерием чего-нибудь или нет? Понятно, что они не являются мерилом таланта или тем более ума. Нельзя их считать и критерием профессионализма.

Пожалуй, с помощью денег можно измерять одно – интерес общества. Чем интереснее обществу человек и то, что он делает, – тем он богаче. Во всех странах мира, скажем, деятели шоу-бизнеса всегда живут более роскошно, нежели врачи и учителя. Потому что шоу-бизнес обществу интересней, чем здравоохранение. До той поры, правда, пока какой-нибудь конкретный член общества не заболеет.

Скажи мне, кто в обществе самый богатый, и я скажу тебе, что это за общество, – вот такую бы я пословицу предложил. По сути, она, по-моему, верна.

Есть люди, для которых деньги – главная ценность. Я не могу их осуждать. Есть и те, кто вообще не обращает на деньги особого внимания. Я поостерегусь ими восторгаться.

Единственное, что можно сказать уверенно: свои отношения с деньгами человек должен выстраивать сам, не оглядываясь ни на сегодняшнее общество, ни на примеры из прошлого.

Самое ужасное, когда человек формирует отношение к деньгам, исходя не из собственного желания, а из того, что ему говорят окружающие. Можно ли сказать, что счастье не зависит от наличия денег? Нет. У кого-то зависит, у кого-то – нет.

Поэтому, человек, сам решай, помня при этом: никакое отношение к деньгам не является стыдным.

Вот, собственно, и все, что я могу сказать.

А дальше вы уж сами думайте о том, как строить свои отношения с этими существами, которые лежат у нас в бумажниках, копятся на кредитных карточках и очень влияют на нашу жизнь.

Где деньги – там и диктатура. Точнее, где диктатура – там деньги. Диктаторы бедными не бывают.

А почему, собственно?

Не знаю. Сейчас про диктатуру поговорим. Может, станет ясно?

Диктатура

Сопротивление тиранам есть послушание Богу.

Томас ДЖЕФФЕРСОН, третий президент США, автор Декларации независимости

Диктатура – это когда диктуют. Собственно и слово-то это происходит от латинского «dictate», что значит «диктовать, предписывать».

Это понятно. Не ясно другое: нравится ли нам, когда нам диктуют, как жить? Вот вам, дорогой читатель, – нравится? А вашим знакомым? По-разному бывает, правда? Потому что ведь жить под диктовку легко: не надо ни о чем думать, да и ответственности никакой.

Если говорить об истории человечества, то не стоит забывать: у нас, у человечества, опыт жизни при диктатуре – королях, императорах да царях – несравненно больший, чем при демократии. А тут еще, как мы только что выяснили, не вдруг разберешься, что такое демократия. А что такое диктатура – ясно абсолютно. Стоит ли удивляться, что в любой стране мира всегда найдется масса людей, которых так тянет к привычной и понятной диктатуре? А когда в какой-то стране с экономикой проблемы, тут уж сотни тысяч людей начинают орать: «Дайте нам твердую руку! Позовите нам диктатора, чтоб он уже навел тут порядок, блин!»

Приходит диктатор, начинает свои социальные диктанты. Многие из тех, кто призывал тирана, – погибают. Это не меняет к нему отношения у оставшихся в живых. Вообще, если при диктаторском режиме хорошо поставлено дело с идеологией, то она заменяет все, в том числе и хлеб насущный.

Диктатура характеризуется, в частности, еще и тем, что во время диктаторских режимов люди питаются идеологией. Если мы посмотрим на жизнь в КНДР, на Кубе или в СССР в 80-е годы, то констатируем с определенной печалью: никакие экономические проблемы сами по себе диктатуру не уничтожают. А вот стоит ослабнуть идеологическому прессу, тут-то диктатуре и наступает кердык.

Есть ли панацея от диктатуры? Хочется заорать: есть! да! конечно! это демократия!

Орать не надо. Демократия не является абсолютной панацеей от диктатуры: многие тираны приходили к власти путем демократических выборов. Другой вопрос, что иной панацеи человечество не изобрело. Тут уж – повторим еще раз – либо демократия, либо тирания, либо «разброд и шатание», которое называется красивым словом «анархия».

Диктатура как понятие политическое возникло в Древнем Риме, и тогда буквально ничто не предвещало беды. Диктаторов ведь поначалу назначали, да и то всего на каких-то полгода… Как так – назначали? А вот как…

Впрочем, чтобы это понять, надо про истоки этой самой диктатуры рассказать все по порядку.

Древние римляне в области политики любили проводить разные эксперименты, причем, на себе. В 509 году до нашей эры они свергли своего последнего царя, после чего призадумались, как бы сделать правление получше. Решили: отныне будут нового начальника выбирать, причем, не одного, а сразу двух – римлянам казалось, что с двумя им как-то поспокойнее будет жить.

Всякие реформы – в том числе и правления – только начни делать и уже трудно остановиться. Вот и римляне тоже, помимо консулов, решили завести себе сенаторов – старейшин из благородных семей, и тоже дать им право голоса. Граждане Древнего Рима всерьез считали: ежели сенаторы да два консула будут все долго обсуждать – жизнь непременно изменится, и непременно к лучшему.

Но тут, буквально как гладиатор на арену, выскочил вот какой вопрос: а ежели беда придет неожиданно – враг, скажем, нападет – и будет не до долгих обсуждений? Тогда чего делать прикажете? Вот в этом случае – для решения оперативных вопросов – на полгода и назначали единоличного правителя. Чтобы он, скажем, врага разбил быстренько, все оперативные проблемы порешал, как говорится, – и до свидания! Сдавай полномочия. Такой вот – как сейчас бы сказали «кризисный управляющий» – и назывался «диктатор».

Вполне себе даже нормальный, чтобы не сказать демократический поворот дела. Человечество вообще на протяжении своей истории сколько раз начинало за здравие, а заканчивало черт-те как…

Вот ведь и в слове «тиран» тоже поначалу ничего трагического заложено не было. Греческое слово «tyrannos» означало не более чем «единоличный правитель». Правит человек сам по себе. Иногда – хорошо, иногда – не очень. Как получится. Tyrannos вовсе необязательно был тираном в нехорошем смысле этого слова.

Скажем, жил да был такой tyrannos по имени Пизистрат. Правил он, конечно, единолично, но при этом вполне милый был человек и весьма преуспел в развитии искусств: издавал книги Гомера, строил храмы. В общем, если верить историкам, – весьма полезный был tyrannos.

Много воды, окрашенной кровью, утекло с тех пор, и слова «тиран» и «диктатор» стали иметь явно негативный оттенок. Во всяком случае, мне неизвестно, чтобы какой-нибудь диктатор сам себя провозгласил диктатором или тираном. Понимают, гады, что это не весьма приличное слово, а тем не менее продолжают тиранствовать или диктаторствовать, называя себя при этом, как правило, спасителями народа.

При диктатуре население страны начинает абсолютно искренно верить не тому, что видит, а тому, что ему говорит тиран. Этот удивительный феномен абсолютного доверия тирану и позволяет диктатуре существовать. Она существует не только на страхе. Она существует вот именно на доверии. Тиранов не только боятся, их любят. Именно любовь к своему диктатору породила разговоры, которые рождаются при всех диктаторских режимах: мол, сам-то диктатор – чудесный, окружение у него плохое и злое.

Такое положение вещей абсолютно снимает с диктатора ответственность за экономическое положение страны. Начиная с конца XVIII – начала XIX века, вы не найдете высокоразвитых в экономическом отношении стран, в которых бы правили диктаторы. Но это не мешает народу, туго затягивая пояса, продолжать любить своих тиранов.

30 декабря 1922 года образовалось государство, которое называлось Союз Советских Социалистических Республик. Тогда же, на I съезде Советов, была принята Декларация об образовании СССР. В ней, в частности, были такие слова: «…только в условиях диктатуры пролетариата… оказалось возможным… создать обстановку взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов». Так и хочется спросить: что ж это за доверие такое, ежели создано в условиях диктатуры? Вопрос, казалось бы, естественный, однако он не возникал у миллионов советских людей на протяжении аж 70 лет!

Именно для того, чтобы не задавали лишних вопросов, любой диктатор должен создать свой культ. Культ – это же не просто прославление человека. Суть культа в том, что каждый гражданин понимает: такой великий правитель ошибиться не может в принципе.

Всего через 17 лет после создания СССР Сталину исполнилось 60 лет. В связи с этим главная газета страны «Правда» напечатала передовую статью с незамысловатым названием «Родной Сталин». Начиналась статья так: «Сегодня нашему родному, любимому Иосифу Виссарионовичу Сталину исполняется шестьдесят лет». Дальше в доходчивой форме объяснялось, что всем хорошим в стране мы обязаны своему вождю и учителю. А заканчивался праздничный текст такими крылатыми словами: «Сталин – наше знамя! Сталин – наше счастье! Пусть живет, здравствует долгие годы на радость и благо трудящихся всего мира, на страх врагам наш вождь, учитель, товарищ и друг Иосиф Виссарионович Сталин!»

Что касается культа, то тут, конечно, всех перещеголял северокорейский диктатор Ким Ир Сен, которого называли не только «великим вождем», но даже и «залогом освобождения человечества». Мало того, что каждый житель страны был обязан носить значок с изображением «залога», так еще в Северной Корее было возведено – внимание! – 35 тысяч памятников Ким Ир Сену. А после смерти Ким Ир Сен был объявлен «вечным президентом Кореи».

Тиран вообще ощущает себя если и не до конца Богом, то, во всяком случае, ближайшим к нему человеком.

Тиран чувствует себя повелителем своей страны и каждого человека в отдельности. Поэтому диктаторы так любят лезть во все, даже в то, что, казалось бы, их не касается. Например, в личную жизнь своих подданных. Ведь нет ничего такого в этом мире, что не касается Бога, не так ли? Сейчас трудно себе представить, но при советской власти обсуждение личной жизни на каком-нибудь партийном бюро – было делом нормальным. Более того, если человек разводился, это могло не только помешать его карьере, но и вовсе уничтожить ее. Например, если дипломат разводился, то его не посылали за границу! Директора какого-нибудь института могли снять с должности только за то, что он разошелся со своей женой.

Задолго до возникновения этой советской традиции в XV веке во Флоренции правил Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным. Так вот этот Великолепный запретил даже богатым людям жениться без его личного разрешения, дабы не допустить того, чтобы отдельные роды были излишне богатыми. Поэтому если представитель одного богатого рода влюблялся в представителя другого – им ничего не светило в смысле свадьбы. Медичи не велел.

Вообще в жизни тирана не было бы проблем, если б не люди. Они, конечно, очень мешают, потому что, как ни дави на них идеологическим прессом, они все равно остаются непредсказуемыми и норовят из-под пресса этого выскочить. Казалось бы, объяснили вам: вот – ваш вождь, учитель, «залог» и проч., верьте ему. А они, с одной стороны, распевают песни: «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе», а с другой – всегда страшно, что они чего-нибудь отчебучат.

Диктатор никогда не доверяет ни своему народу вообще, ни отдельным его представителям, в частности. Поэтому для собственного спокойствия стремится организовать максимальный контроль над людьми.

Контроль над жизнью своих граждан – верный признак диктатуры.

Скажем, Гитлер что предлагал? «Необходимо создать структуры, в которых будет проходить вся жизнь индивида. Любая деятельность и потребность каждого человека будет регулироваться партией, представляющей всю общность. Не будет больше никакой «самодеятельности», не будет никаких свободных пространств, где индивидуум принадлежал бы сам себе… Время личного счастья кончилось». Мысль Гитлера о том, что счастье может быть только общественным, – родная для тиранов всех времен и народов.

А ежели кто этого не понимает – тогда надо уничтожить. Или, в лучшем случае, выслать из страны. Как в свое время выслали из СССР философов и уничтожили крупных военачальников.

В разгар репрессий Сталин издал распоряжение, разрешавшее «меры физического воздействия» на арестованных. Но, кроме страшных физических пыток, были и другие, еще более жуткие. Когда арестовали маршала Тухачевского, к нему в камеру привезли его дочь, которой не было и десяти лет, и при ней пригрозили маршалу: «Не признаешься – мы с ней сделаем все что угодно, по рукам пустим».

Для диктатора очень важно контролировать в своем народе два ощущения. Первое: народ должен ощущать радость от того, что он живет при таком чудесном правителе. Второе: чтобы эту радость народ ощущал полнее, просто необходимо, чтобы люди постоянно боялись.

И тут на помощь приходит великое изобретение человечества – доносы. Создать такую обстановку, чтобы каждый доносил на каждого, – мечта любого диктатора.

Петр I поощрял доносы даже на «самые знатные лица без всякой боязни». За что обещалось вознаграждение. А ежели кто мог донести, да не донес – того попросту казнили. Первый российский император собственным указом запретил писать письма в комнате, закрытой на засов. Сначала распахни все двери, а потом уж – садись, пиши. Чтобы каждый желающий мог зайти посмотреть, не пишешь ли ты чего против государя.

Есть еще одна мечта тирана, в которой он никогда не признается: превратить человека в робота. Это, конечно, очень удобно: нажал кнопку, и гражданин будет делать то, что диктатору необходимо. Увы, добиться этой цели невозможно, но зато всегда есть, куда стремиться.

Диктатура уничтожает в человеке человеческое за ненадобностью. Но в самом диктаторе происходит ровно тот же самый процесс: диктатору человеческое не нужно совсем.

Нерон очень боялся, что его мать отнимет у него власть. То есть этот человек власть любил больше родной мамы, поэтому, чтобы не было лишних проблем, он ее убил. После чего старательно начал делать вид, что ужасно по этому поводу страдает. Он направил послание римскому сенату, в котором обвинял мать в попытке захвата власти и в покушении на его жизнь, заявляя при этом, что она сама покончила с собой. Поскольку такой текст сочинить тирану было довольно сложно, Нерону помог его учитель – Сенека. Философ, между прочим. К слову сказать, философ Сенека плохо кончил: Нерон заподозрил учителя в том, что тот решил против него бунтовать, – и велел Сенеке покончить с собой. Сенека вскрыл себе вены и умер в мучениях.

Однажды Петр I – великий российский диктатор – узнал, что его жена Евдокия Лопухина изменила ему с майором Степаном Глебовым. Что делает в таких случаях мужчина? Вызывает на дуэль, отпускает изменников с миром и страдает, бьет соперника по морде… Вариантов поведения не то чтобы очень много, но и не мало. Петр выбрал свой, царский, диктаторский вариант. Сначала Глебова пытали раскаленным железом, углями и били кнутом. Поскольку вряд ли Петр хотел выведать какие-то тайны у более удачливого в лирических делах противника, то он не столько пытал, сколько мучил человека. Затем Глебова посадили на кол, а чтобы он не околел в тридцатиградусный мороз, на него надели шубу – пусть помучается подольше. Человек умирал на колу больше суток!

Нормальный правитель занимается организацией жизни своей страны. Диктатор занимается организацией своей власти. Сохранить власть – его главная задача, по ходу он, правда, может решать и всякие иные государственные задачи. Но сохранить власть для него принципиально важно, и тут тирана можно понять: если человек ощущает себя чуть ли не равным Богу, может ли быть что-то важнее и приятнее этого ощущения?

Очень редко, но все-таки случается: тиран до такой степени теряет чувство реальности, что народ не выдерживает и уничтожает его.

Скажем, был такой правитель зулусов Чака. Тот еще деспот и тиран. И вот, когда у него умерли мать и любимая жена, он приказал принести в знак траура жертву в семь тысяч человек, запретил в течение года выращивать хлеб и употреблять в пищу молоко, а также повелел убивать беременных женщин вместе с их мужьями. То есть парень совсем потерял ощущение реальности. Его и убили, конечно. Кстати, было это не так давно, в 1828 году.

Или уж совсем недавно, в 1979 году, был расстрелян президент Экваториальной Гвинеи Масиас Нгема Бийого, по приказам которого за десять лет его очень-очень диктаторского правления были убиты 30 тысяч человек. Население Экваториальной Гвинеи в ту пору было 300 тысяч человек. Получается, что диктатор уничтожил каждого десятого жителя страны… Когда он был осужден на расстрел, население очень радовалось. Народ вообще всегда радуется, когда убивают диктатора. А пока тирана не убили, народ всячески родного деспота превозносит. Поэтому убивают диктаторов не так часто, как хотелось бы.

Диктатура – это такая система власти, которая убивает людей (даже если физически оставляет их в живых). Некоторые проблемы при тирании действительно решаются просто и быстро: вообще в концлагере можно ловко организовать жизнь, даже если этот концлагерь величиной со страну. Но то, что людей убивают или физически, или как минимум морально… Этот «недостаток» мне кажется слишком серьезным.

Однако вспомним, о чем мы говорили в самом начале: существует немало людей, убежденных в том, что с помощью тирании можно легко и относительно безболезненно решить государственные проблемы.

Поскольку история, как известно, учит только тому, что ничему не учит, – наличие таких людей весьма тревожит. Вспоминая, что Сталина прославляли даже те люди, чьи родные или друзья гнили в сталинских лагерях, – понимаешь с печалью, что реальной панацеи от диктатуры нет ни у нас в стране, ни в мире.

А вот интересно: тирану нужны дипломатические способности? Никогда об этом не думал… И сейчас не хочу. Вы поразмышляйте сами, если вам интересно, а я перейду к следующему слову.

Итак, поговорим о дипломатии.

Дипломатия

Чернила дипломатии легко стираются, если они не посыпаны пушечным порохом.

Пьер БУАСТ, французский философ

Слово «дипломатия» пришло к нам из французского языка. Если внимательно в него вчитаться, то становится очевидно: оно происходит не от слов «мат» или «лом», а от слова «диплом», которое пришло к французам из греческого языка. У них, у греков, «diploma» означает документ, сложенный вдвое. Обменялись люди документами, сложенными вдвое, – вот тебе и дипломатический акт случился.

Зачем вообще эта самая дипломатия нужна? Да затем, что государств в мире ужас как много! И у каждого, замечу, свои собственные интересы.

Представим себе невероятное: политиков всего мира судьба земли интересует больше, нежели интересы их собственных стран. Тогда ведь и дипломатия никакая не нужна была бы: если бы не было необходимости защищать интересы собственных государств, люди бы легко могли договориться.

Но такого всеобщего счастья случиться не может: во все времена политик в первую очередь занимается интересами собственной страны. Можно долго спорить о том, хорошо это или плохо, однако нельзя не признать, что это – так. Ведь не только политики, но мы все воспитаны с пониманием того, что Родина – это наша страна, а мир – он ведь нам не Родина, поэтому он ничей.

Если вдруг начать говорить языком совсем непарламентским, то можно будут сказать так: дипломатия – это стремление обмануть другое государство таким образом, чтобы, с одной стороны, были соблюдены все приличия, а с другой – чтобы твоему государству было хорошо.

Дипломат видит мир как бы через призму интересов собственного государства – работа у него, у дипломата, такая. А главный из этих интересов – сохранение суверенитета, то есть независимости и самостоятельности.

Само слово «суверенитет» ввел в обиход французский юрист и философ Жан Боден. Случилось это лишь в XVI веке, а до этого, замечу, – то есть большую часть своей истории – люди как-то прекрасно обходились безо всякого суверенитета. Поначалу слово это вообще не имело никакого политического смысла, а означало лишь абсолютную власть сюзерена. (Напомню: сюзерен – это такой феодал, который властвовал над вассалами.) Однако постепенно все как-то прониклись мыслью, что нет в жизни страны ничего более важного, чем ее суверенитет.

Двадцать веков – только в новое время – бились дипломаты всех государств за суверенитет своих стран, чтобы в начале XXI века случился экономический кризис, который доказал, что, по сути, никакой независимости нет ни у одного, даже очень сильно развитого государства.

Нет, если для лозунгов, для конституций, для всевозможных выступлений политиков – тогда, конечно, суверенитета навалом. Но если мы договоримся, что независимость – понятие в первую очередь экономическое, тогда возникает много вопросов по поводу экономической независимости в начале XXI века.

Можно сколь угодно орать о независимости на площадях (на площадях крики о суверенитете звучат особенно красиво и значимо), но если тебе нечем прокормить своих граждан, все эти крики – не более чем попытка перекричать воробьев. А что показал экономический кризис? В одном, отдельно взятом государстве рухнул один, отдельно взятый ипотечный банк, и затрясло всю экономическую систему мира. Так вы о каком суверенитете говорите, господа?

Однако причины экономического кризиса до сих пор отчетливо не известны никому. Но кризис показал: экономики всего мира связаны столь прочно, что понятие «экономический суверенитет» весьма и весьма относительно.

Впрочем, продолжим о дипломатии. Владимир Иванович Даль определял дипломатию как «науку о взаимных сношениях государей и государств вообще». Уинстон Черчилль писал о профессии дипломата несколько по-другому: дипломат, считал Черчилль, это человек, который дважды подумает, прежде чем ничего не сказать.

Дипломаты собираются, разговаривают примерно так, как писал великий англичанин, а потом уже политики подписывают дипломы, то есть договоры. Так вот история и движется.

Первый в мировой истории договор назывался «Благой договор о мире и братстве, устанавливающим мир навеки». Написан и подписан он был на серебряных досках египетским фараоном Рамсесом II и царем хеттов Хаттусили III. Случилось сие событие в 1278 году до нашей с вами эры. Надо сказать, что договор был подписан после того, как хетты и египтяне воевали едва ли не целый век. То есть с самого начала так повелось: сначала люди подерутся, подерутся, поубивают друг друга, а потом – давай подписывать мирные договоры.

Если вы вдруг возьмете замечательную книгу «Всеобщая история дипломатии», то убедитесь, что процентов на девяносто – это книга об истории войн. Нормально? История дипломатии равна истории войн. Дипломаты то пытались войны предотвратить, то провоцировали их, то использовали. Кстати, с предотвращением войн у дипломатов получилось куда как хуже, чем, скажем, с их использованием.

То, что история дипломатии – это история войн, а не история мира, – ни в коей мере не оценка (и тем более не приговор) дипломатии, а оценка (и, увы, быть может, приговор) всем нам, человечеству.

Дипломатия как способ договориться возникает тогда, когда нет дружбы. Если дружба есть, то дипломатия вроде как и не нужна. Неслучайно ведь в повседневной жизни мы называем дипломатом того человека, который не умеет искренно дружить и вообще не очень умеет быть искренним. А какой у нас антоним слову «дружба»? Правильно: война. Вот тебе и история дипломатии: когда государства не могут договориться (а они, как правило, не могут договориться), тогда и вступает в дело дипломатия.

В главе «Война» мы уже говорили о том, что во всей мировой истории было лишь 300 мирных лет. В какой-то степени можно говорить о том, что это и есть оценка деятельности мировой дипломатии. Но куда в большей степени это оценка всех нас, людей-человеков, составляющих человечество.

Французского короля Людовика XI считают родоначальником современной дипломатии. Историки считают, что он и его главный дипломат Филипп де Коммин заложили основные принципы современной дипломатии.

Посмотрим, чему конкретно учил де Коммин своих послов: «Послы не выходят из рамок своих обязанностей и не злоупотребляют своим долгом, предаваясь шпионажу и торговлей совестью». Сам же Людовик считал, что основная задача дипломата – обмануть своих врагов и не быть обманутым самому. Разве виноваты дипломаты в том, что их деятельность является не просто ярким, а кричащим примером того, что мы, люди, относимся к иным, чужым представителям рода человеческого, как к врагам?

В связи с тем, что на протяжении столетий война являлась главной заботой дипломатии, один из основных вопросов дипломатии, на мой взгляд, звучит так: «Против кого дружим?» Именно необходимостью дружить против своих врагов и объясняется то, что одни страны устанавливают – или не устанавливают – дипотношения с другими странами. По-умному это называется «соблюдение геополитических интересов».

А попросту происходит так. Французы не любят англичан. Так исторически сложилось. Геополитические интересы у них не совпадают. Идет к концу XVIII век. И тут вдруг английские колонии в Америке говорят о создании собственного государства, то есть о независимости и суверенитете. Англия, понятно, начинает с ними воевать. Французский король Людовик XVI при слове «независимость» хватается за мушкет (предчувствует, видать, что будет последним французским королем, что обезглавят его и покажут голову короля счастливому народу). Поэтому король громогласно объявляет восставшие колонии мятежными. Но англичане – еще противней, чем независимость, поэтому негласно король мятежникам помогает. Надо ли добавлять, что Франция была первым государством, признавшим США?

Первым государством, признавшим Израиль, был СССР. Советским деятелям казалось, что новое государство будет проводить наши интересы на Ближнем Востоке. Когда же выяснялось, что проводить Израиль будет вовсе даже не наши интересы, дипотношения с этой страной были прерваны на долгие годы. А Советскую Россию, к слову сказать, первой признала Германия. Что стало с советско-германской дружбой в 1941 году, всем нам очень хорошо известно.

Вот это словосочетание «геополитические интересы» в реальности перекрывает все нормальное и человеческое, что может быть между странами. Отношения между людьми разных стран могут строиться как угодно. Отношения же между странами строятся так, чтобы все человеческое им было чуждо.

Помните, мы говорили про Рамсеса под номером II, который заключил первый в истории дипломатический договор? Сей Рамсес учредил и еще одну дипломатическую традицию, которая прижилась на века: установление неформальных дипломатических отношений с помощью брака (брака – в хорошем смысле этого слова). Здорово, правда? Жениться не по любви и даже не по расчету, а ради геополитических нужд.

Логика понятная: договоры – договорами, а жениться на дочери своего вчерашнего врага, сделав его, таким образом, не просто другом, но родственником, – дело более надежное. Вот Рамсес и женился на одной из дочерей Хаттусили. А потом – видать, для полноты эффекта – на второй дочери. И неведомый Хаттусили на это все пошел, зная наверняка любвеобильный характер Рамсеса, который официально был женат еще и на двух собственных дочерях. Вот нравы-то были до нашей эры!

Впрочем, мы о чем? Мы – о дипломатии. Так вот Рамсес, сам того не ведая, заложил традицию династических браков, которая весьма и весьма прижалась уже совсем даже в нашу эру и в Европе, и в России, превратившись в удачный дипломатический, с позволения сказать, прием.

История дипломатии в России началась… скажем так: неприятно. Впрочем, когда в 1549 году возник Посольский приказ, ничто не предвещало беды, если не считать того, что в правление Ивана Грозного беду предвещало буквально все. Возглавил Посольский приказ дьяк Иван Михайлович Висковатый, которого можно назвать первым российским дипломатом.

Иван Грозный поначалу всяко привечал Ивана Михайловича и даже доверил ему должность печатника, то есть хранителя печати. Но потом, а именно в 1570 году, Висковатый впал в немилость: его обвинили в том, что он хотел подружиться одновременно и с польским Сигизмундом, и с татарским ханом. Висковатого повесили вверх ногами, после чего Малюта Скуратов отрезал ему ухо, а потом остальные опричники начали отрезать от него куски тела, покуда от первого русского дипломата остался лишь один истекающий кровью скелет. Так началась российская дипломатия.

Но не будем о грустном, то есть о нашей истории. Дипломаты, конечно, сделали очень много полезного — говорю об этом без тени иронии. Мне как человеку, вся жизнь которого связана со словом, кажется очень важным заметить, что благодаря дипломатам выросло само значение, роль слова. Стало ясно, что с помощью слов можно даже историю поворачивать. Ведь, по сути, главное и единственное оружие дипломата – его ум и его язык.

В Древнем Риме были известны риторско-дипломатические школы, в которых обучали правильно говорить речи, ну, чтобы добиться результата. Риторика считалась искусством, которым всенепременно должен овладеть дипломат. Оно и верно. Для дипломата умение говорить столь же необходимо, как слух для певца или отвага для тореадора. Вот, например, какие советы давали в древнеримской школе будущим дипломатам.

Представьте себе, говорили педагоги риторско-дипломатической школы, вы приходите к императору, дабы попросить денег на восстановление города после землетрясения или еще какого стихийного бедствия. Первым делом рекомендовалось с помощью эмоциональных деталей возбудить добрые чувства императора. Затем надо было ненавязчиво напомнить о богоизбранности властителя, дать понять, что надеяться кроме как на Божьего избранника более не на кого. Затем необходимо было постараться, опять же эмоционально, восстановить в памяти правителя облик города, при этом рекомендовалось использовать «риторические контрасты», напоминая, скажем, про Трою – великий город, который в свое время мог вести войну со всей Европой, а потом был совсем разрушен. Особо отмечалось, что сие сравнение укажет повелителю на хрупкость всего сущего. И уже после такой серьезной подготовки можно было перейти к сути – то есть просьбе о материальной помощи. Рекомендовалось при этом пасть на колени с молитвенными ветвями в руках.

Забавно, не так ли? Эти советы давались в 400-е годы до нашей эры, однако кто скажет, что ими и сегодня нельзя воспользоваться, разве что на колени падать не стоит – хотя кто знает…

Дипломатия – это печальная дочь человечества. Она честно старалась быть хорошей и приносить людям максимум пользы. Часто ей это удавалась. Но она не могла переделать людей.

История дипломатии = истории войн. И сегодня человечество может надеяться только на то, что эта формула наконец будет признана устаревшей.

…Удивительное дело: на букву «Е» не нашлось слов для «Многослова», сразу перескакиваем на «Ж» и переходим к слову, которое к дипломатии, увы, – или не увы? – имеет мало отношения.

Итак, поговорим о журналистике.

Ж

Журналистика

То, что мы видим, зависит от того, куда мы смотрим.

Леонид ЛЕОНОВ, писатель

Журналистика – это такая сфера человеческой жизни, про которую рад будет поспорить буквально каждый человек. Именно поспорить, потому что про журналистику не говорят, про нее дискутируют.

Может быть, кому-то трудно себе это представить, однако в реальности существуют такие люди, которые буквально не могут поддержать разговор про футбол! Если сильно постараться, то можно даже отыскать такого уникума, которому будет совершенно нечего сказать про свои болячки и про то, как их лечить! Своими глазами редко, правда, но видел людей, у которых вообще нет ни гражданской, ни личной позиции в отношении диет!

А вот про журналистику: продажную – не продажную; про газеты: желтые – не желтые; про журналистов: талантливых – бездарных; про свободу слова: есть – нет; про публицистику: умерла – не умерла, я уж не говорю про телевидение (которое тоже часть журналистики, но мы про него отдельно поговорим) – с удовольствием подискутирует любой, потому что всякому есть, о чем поспорить. Из чего можно сделать такой незамысловатый вывод: журналистика играет в жизни общества большую роль, чем футбол, медицина и диета. Но меньшую, чем политика. Потому что про политику тоже все всё понимают и тоже дискутируют, даже с большим, признаемся, надрывом. Политику мы, конечно, тоже в стороне не оставим, но ведь до буквы «П» еще добрести надо…

Я занимаюсь журналистикой всю свою, скажем так, сознательную жизнь: с 14 с половиной лет, когда в «Комсомолке» появилась моя первая заметка. То есть можно считать, что мой журналистский стаж составляет более 35 лет! И тем не менее я не убежден, что моя точка зрения на журналистику – правильная и единственно возможная. Потому как, скорее всего, правильной и единственно возможной точки зрения на эту «вторую древнейшую» попросту не существует.

Прежде чем журналистика появилась, надо было очень много чего изобрести. Все эти изобретения использовала, конечно, еще и литература, но о ней мы поговорим в свой черед. Здесь же заметим, что любая глупость, написанная в современной газете или журнале, – есть результат многих открытий, которые делало человечество на протяжении своей истории.

Для начала человечеству необходимо было научиться писать. Человечество в целом (как всякий ребенок в отдельности) сначала научилось разговаривать, а уж потом – записывать слова. Где-то в 3000 году до нашей эры шумеры и некоторые другие народы совершили открытие: они поняли, что слова можно записывать с помощью определенных знаков. Таких знаков у шумеров набралось несколько тысяч! Сходу-сдуру такое количество, конечно, не выучишь. Людей, которые сумели это сделать, среди шумеров отыскивалось немного, и эти терпеливые люди очень ценились. В сущности, шумеры-писатели были одновременно шумерами-читателями. Надо признать, что с изобретением алфавита традиция самим читать то, что написал ты и люди твоего цеха, – исчезла.

Алфавит придумали финикийцы, которые жили в Восточном Средиземноморье и прекрасно себя чувствовали, покуда их не захватил Александр Македонский. Этим самым финикийцам пришла в голову блестящая мысль: можно придумать специальные знаки не для слов, а для звуков! То, что сегодня нам кажется чем-то абсолютно естественным, когда-то было подлинным открытием!

Неприятный парадокс ситуации заключается в том, что все тексты, написанные изобретателями алфавита, исчезли, кроме надгробных надписей. Финикийцы писали на папирусе, а это, как нынче бы сказали, ненадежный носитель информации. Вот и получается: от изобретателей алфавита остались только тексты на могилах. Нехорошая какая-то метафора. Не будем над ней долго размышлять, пойдем дальше.

Однако это еще не было окончательным изобретением письменности. Дело в том, что строка у финикийцев вилась, как змея, без перерыва, и читать ее приходилось слева направо, а потом – справа налево. И только мудрые греки приняли вариант слева направо, который нынче распространен на большей части земного шара.

Для того чтобы журналистика приобрела тот вид, который имеет нынче, надо было изобрести бумагу. Это сделал настоящий китаец по имени Цай Лунь. А знаете ли вы, кем работал изобретатель бумаги? Евнухом. Не надо обладать особой фантазией, чтобы представить, какая должна быть тоскливая жизнь у евнуха: всю жизнь терпеть танталовы муки – видеть воду и не напиться. Я думаю, что именно от тоски Цай Лунь и изобрел бумагу, чтобы потом на этом изобретении тоскующего евнуха и были написаны величайшие книги и доносы, философские произведения, меняющие наши представления о мире, и миллиарды любовных записок, меняющие жизнь людей. Правда, после изобретения бумаги ему были пожалованы титул и богатство.

Бумагу изобрел евнух. Первый алфавит остался только на надгробных плитах. Такие вот символы – метафоры лежат в основе журналистики и литературы.

Есть бумага. Есть письменность. Пора изобретать печатный станок. Правильно: мы называем первопечатником Федорова, они – Гуттенберга. Правда, Гуттенберг напечатал книгу почти на сто лет раньше Федорова, и как могло случиться, что за целый век изобретение Гуттенберга до России не дошло, – не ясно. Ну и не важно: дороги в России плохие, к тому же «мы ленивы и нелюбопытны», поэтому будем считать первопечатником Федорова. Ну, право слово, обидно, что печатный станок изобрели не в нашей книжной и очень духовной России. Так что пусть первым будет Федоров, тем более он памятником стоит, каждый может глянуть при желании.

А вот с изобретением Гуттенберга произошла история весьма, доложу я вам, мистического свойства. История, вкратце, такая: как и большинству гениев, Гуттенбергу всегда не хватало денег. И он их одолжил у человека, которого по некоторым источникам звали доктор Фуст, а по другим – внимание! – доктор Фауст.

Этот самый Фуст (или Фауст) в один не прекрасный момент потребовал деньги обратно. Гуттенберг был слишком занят своим изобретением, и ему пришлось отдать доктору свой станок. Поэтому, строго говоря, первую книгу выпустил не сам Гуттенберг, а доктор Фуст (или Фауст).

Известно, что герой великого произведения Гете – доктор Иоганн Фауст – лицо историческое, то ли шарлатан, то ли естествоиспытатель. Но мог ли Гете не знать о докторе Фаусте, который издал первую книгу? Так ли уж случайно, что человек, который хотел остановить мгновение, носит имя того, кто напечатал первую книгу? Ведь что такое книга, как не остановленное мгновение? Ну разве не мистическая история?

Письменность есть, бумага есть, печатный станок изобрели – надо начинать чего-нибудь издавать. Нет, необходимо еще назвать то, что будем издавать. Газету назвали в честь мелкой монеты «gazzetta» – за нее в Венеции можно было купить первые, еще рукописные, газеты. (Как говорят футбольные комментаторы, «для любителей статистики сообщу», что первая газета появилась именно в Венеции в 1563 году.) Опять же, не хочу сказать ничего дурного или намекнуть на что-нибудь нехорошее, но как не увидеть символа в том, что столь знакомое нам слово «газета» переводится не как… я не знаю… смысл, или гражданская позиция… или, на худой конец, – собрание мнений… Нет, газета – это не что иное, как мелкая, разменная монета.

Правда, с происхождением слова «журнал», которое и породило сам термин «журналистика», все-таки дела обстоят получше. Тоже не особо возвышенно, но зато и не унизительно. Происходит от французского слова «jour», что значит «день». Кстати, слова «дежурный» и «журнал» имеют одно происхождение, что и символично, и приятно.

Теперь поглядим, откуда взялись другие, несомненно важные для журналистики слова. Название самого уважаемого в журналистике жанра – «публицистика» – происходит от того же самого латинского слова «publicus», что и собственно слово «публика». Поэтому можно смело утверждать, что первыми известными истории публицистами были ораторы в Древней Греции и Древнем Риме. Причем, если в Древней Греции публицисты-ораторы все как-то больше философствовали, то в Древнем Риме были вполне такие конкретные ораторы, которые изобличали своих политических врагов, а также объясняли желающим, как жить правильно. То есть публицисты-ораторы Древнего Рима от наших публицистов ничем принципиально не отличались.

Кстати говоря, слово «оратор» происходит вовсе даже не от того глагола, про который вы подумали, а от латинского слова «orare», что означает «говорить, излагать». Однако признаемся, что знатоков латинского языка у нас не так-то и много, и то, что мы убеждены: мол, оратор – это тот, кто орет (а вовсе даже не тот, кто излагает), в нашем разговоре не так уж и неверно. Потому что журналист – это вот именно тот, кто орет, журналист – это тот, кто хочет докричаться до людей.

В начале XVII века начали выходить газеты в Европе. Опять же, через сто лет, в начале века XVIII раскочегарилась и Россия. Петр Великий сначала вместо церковнославянской азбуки ввел так называемый «гражданский» алфавит, который дошел до наших дней с незначительными изменениями. А потом Петр решил, что надо, мол, этими новыми буквами печатать газеты, чтоб все было, как в Европе, которую уже много веков привыкли называть «цивилизованной», вне зависимости от того, что там происходит.

Решил – сделал. 15 декабря 1702 году Петр I издал указ свой абсолютно царский и повелел издавать «Ведомости» для «извещения оными о заграничных и внутренних происшествиях». Газета должна была «продаваться в мир по надлежащей цене». Выясняется, что Петр поставил задачи на века. Нонче какую газету ни возьми – она занимается, в сущности, тем, чем повелел Петр, и ровно так же продается (в хорошем смысле этого слова).

Кстати, Петр был и автором этой газеты. Скажем, именно в «Ведомостях» царь самолично сообщил о победе в Полтавской битве над неприятелем, которого «тотчас с поля сбили и пушек множество взяли». К слову сказать, эта добрая традиция – самому рассказывать о своих победах или внимательно следить, чтобы о них правильно рассказывали другие, – тоже потом прижилась в нашей (и не только в нашей) стране.

Вообще-то газеты создавались для того, чтоб информировать: где там чего случилось, ну и вообще… Но очень скоро выяснилось, что пресса – это мощное оружие. Потому что любой народ – он же подвержен всяким влияниям, причем, всегда. А тут – на тебе! – газета, которая выходить может практически любым тиражом, лишь бы раскупался.

Более того, очень скоро стало ясно, что и новости можно по-разному подавать. То есть буквально, как нравится владельцу газеты – так и подавать. Очень быстро большие и маленькие начальники поняли, что газетой можно прихлопнуть не только муху.

Иногда влияние газеты столь быстро оценивалось властью, что она прямо-таки не успевала пожить. Так случилось, например, с первой американской газетой «Publik Occurrences» («Общественные события»). Интересно, что она вышла почти за сто лет до образования государства США, просуществовала, однако, недолго. Что-то там такое в первом номере не понравилось губернатору штата, и он газету закрыл. Так что тут мы американцев сделали – наши «Ведомости» хоть и позже вышли, но оказались куда долговечней.

С тех пор как газеты стали выходить, они превратились для власти в головную боль. И эта боль с течением веков не затихает. Тут ведь что получается? С одной стороны, без прессы никак нельзя (даже если очень хочется). С другой стороны, не знаешь, чего от нее ждать. Она ведь, пресса, хочет регулярно – желательно каждый день – говорить королю, что он – голый. И, что особенно противно, газеты так и норовят сказать королю, что он голый, даже в том случае, если он одет. А заткни ей рот, тут же все начнут кричать: «Что вы такое творите?! У нас свобода печати! Свобода печати!»

Термин этот, кстати говоря, придумали англичане черт-те когда, аж 13 февраля 1689 года. Тогда они приняли знаменитый «Билль и правах», по которому ни государство, ни церковь не имели права вмешиваться в работу прессы. Только парламент. Представляете, если бы мы пошли на поводу у так называемой цивилизованной Европы и приняли какой-нибудь билль, по которому только наш парламент имел бы право вмешиваться в жизнь прессы? Представляете, что за газеты и журналы были бы у нас тогда?

Но не будем о грустном. Власть всегда хотела, чтобы свобода печати была обязательно… чтобы была!.. и чтобы – обязательно… Но чтобы все-таки какие-то границы там существовали… чуть-чуть… Чтобы – свобода! Обязательно! Но чтобы – границы… Чуть-чуть…

Во Франции бабахнула революция. В 1789 году, напомню, случилось это событие. Все стало можно. Полная свобода всего, в том числе – и печати. Для подтверждения всеобщей свободы разрушили Бастилию и на ее месте установили табличку «Отныне здесь танцуют».

Прошло всего каких-то четыре года после объявления всеобщих свобод и принятия Декларации прав человека и гражданина, а Конвент уже дал право казнить любого, кто будет изобличен в составлении и печатании сочинений, которые провозглашают восстановление королевской власти или роспуск Конвента.

В Америке сказали: свобода печати – это обязательно! Как можно! Это так важно! Первый же конгресс США принял первую поправку к конституции, которая запрещала ограничивать свободу печати. Эту поправку ратифицировали в 1791 году. Прошло всего каких-то семь лет, и в 1798-м конгресс принял, а президент Адамс подписал «Закон о подстрекательстве», в котором было написано, что если, мол, какая сволочь против правительства США или президента выступит, оскорбит их или опорочит, то тех гадов наказать надо штрафом или даже в тюрьму засадить. Закон этот, правда, просуществовал чуть больше десяти лет, потом его отменили.

Так вот все время разнообразная власть нервничала по поводу журналистики. И продолжает нервничать до сих пор.

Журналистику иногда называют «четвертой властью». Четвертой – не четвертой, кто считал? Но сила эта мощная. Отдавать ее на откуп неконкретной свободе не хочется. Что ж это получается? Деньги, понимаешь, даешь, а контролировать нельзя? Куда это годится? Каждому, кто дает деньги, – будь это государство или частный какой магнат, – охота побыть цензором, чтоб вредного в его газете не было, а было только и сугубо полезное с его, издателя, точки зрения.

Борцы за свободу печати очень любят утверждать, что хозяева газет – будь это государство или какие-то магнаты – должны понимать, что без свободы печати нельзя построить гражданское общество. Это да. Это очень правильно. Правда, что такое гражданское общество не очень понятно, ну да ладно – для лозунга вполне годится.

Только задачи хозяев газет, как правило, более конкретны и понятны. И цензуру свою они осуществляют, исходя из этих, конкретных задач. Так что, на мой взгляд, свобода печати – это не когда ты можешь орать, что хочешь, с любой трибуны, а когда ты имеешь возможность найти ту трибуну, с которой позволительно тебе будет орать то, что тебе кажется правильным. Пока такие трибуны есть – существует свобода печати. Исчезло многообразие трибун – значит, наступила диктатура. Верный признак.

Так вот журналистика развивалась себе политически серьезно, а потом на свет появился Уильям Рэндольф Херст. Родился он на свет в весьма обеспеченной семье, правда, умирая, его папа, сенатор Джордж Херст, не оставил сыну наследства, объяснив это тем, что Уильям слишком любит журналистку и вообще не способен заработать ни цента. Старший Херст завещал младшему Херсту газету «Экзаменер».

Этого оказалось достаточным, чтобы Херст-сын сделал огромное состояние. Когда в 1951 году он умер, его газетная империя включала 18 газет, 9 журналов и стоила более 160 миллионов.

Уильяму Рэндольфу Херсту мы обязаны всем тем, что, с одной стороны, так любим в журналистике ругать, а с другой – так любим в журналистике читать. Да, да, да – я о желтой прессе. Кстати, появлению этого термина мы также обязаны Херсту. В своей газете он издавал комиксы, которые так полюбились читателю, именно в желтом цвете.

Принципы Херст проповедовал ужасные. Просто отвратительные. Ему было абсолютно наплевать на то, правдива информация или нет, главное, чтобы она была интересной читателю. Его газеты с восторгом описывали преступления, катастрофы и прочие ужасы. Наконец, он приветствовал приход к власти Гитлера, которого считал «спасительной силой, предназначенной укрепить мир». Что сказать? Желтая пресса, да еще политически ориентированная куда не следует. Кошмар и ужас!

Самую почетную в мире журналистскую премию назвали все-таки не в честь Херста, а в честь его конкурента Джозефа Пулитцера. В редакционном зале газеты «Ивнинг уорлд», которую основал Пулитцер, висел лозунг: «Точность, краткость, ясность». У Херста были иные приоритеты: спорт, секс, сенсация.

Лозунг Пулитцера вызывает, конечно, гораздо больше уважения. Гораздо. Подозреваю, что Пулитцер и журналист был лучше Херста, глубже и серьезней… Существует, однако, одно «но»: тиражами своих глупых, желтых, пошлых изданий неприятный во всех отношениях Херст практически уничтожил своего приятного во всех отношениях конкурента.

Журналистика – это зеркало общество. История журналистики – зеркало человечества. То, что премию назвали в честь Пулитцера, а читать предпочитали издания Херста, свидетельствует о том, что человечество хочет казаться самому себе благородным и умным. Но пока получается не до конца.

Мне почему-то кажется, что люди, которые читают мою книжку, не любят желтую прессу. И я не люблю. Терпеть не могу. Любому папарацци я готов дать в лоб. Сказать ему: «Как тебе, папарацца ты эдакая, не стыдно? Твою профессию назвали по имени фотографа в фильме «Сладкая жизнь», который создал сам Федерико Феллини, а ты как себя ведешь некрасиво?!» Ну а потом, не дожидаясь ответа, – в лоб.

Более того, я готов, как говорится, с большевистской прямотой спросить: журналист – это вообще человек или все человеческое ему чуждо! Если человек, то чего ж тогда журналисты столь часто нарушают очевидные человеческие законы? Показывать умирающего актера в больнице – это по-человечески? Преследовать по всему миру женщину с ее возлюбленным, которая виновата лишь в том, что она – английская принцесса, – это нормально?

Можно кричать. Можно вопрошать. Но как не появится свобода слова в одном, отдельно взятом издании, так и желтая журналистика никогда никуда не денется. Более того, ее тиражи всегда будут значительно выше, нежели тиражи умных, аналитических изданий. Знаете почему? Потому что мы, люди, такие создания, которым сенсация нравится больше аналитики. Кого в этом надо винить? Господа Бога, создавшего нас такими? Родителей, которые нас так воспитали? Самих себя? Но разве стоит винить в этом журналистов?

В Америке охотников за сенсациями называют разгребателями грязи. Что кому-то хочется разгребать грязь – конечно, удивительно, но они за это хоть деньги получают. Куда более удивительно то, что существует масса людей, готовых платить собственные деньги только за то, чтобы увидеть результаты этой весьма сомнительной работы.

Еще в начале прошлого века великий англичанин Гилберт Кийт Честертон заметил: «Дело не в том, что мир стал гораздо хуже, а в том, что освещение событий стало гораздо лучше». Уже тогда было понятно: часто мы воспринимаем мир, исходя из того, как нам о нем рассказывают.

Сегодня, говоря про журналистику, мы, как правило, очень быстро начинаем рассуждать про желтую прессу. Не забыть бы при этом, сколь много полезного в мировой истории сделали журналисты. И продолжают делать сейчас.

Во все времена (и сегодня тоже) люди бросаются именно к журналистам, как к последней надежде на спасение.

Когда человек понимает, что не может достучаться в госучреждения, он идет в газеты или на телевидение.

В страшные застойные времена я работал в «Комсомолке». И вдруг там вышла статья Инны Павловны Руденко про то, как парень вернулся с афганской войны инвалидом и ему никто не хочет помогать обустраивать свою жизнь. После этой статьи изменилось отношение к конкретным афганцам. Таких примеров, когда журналистика реально помогала людям, – миллионы и миллионы.

А разве можно забыть подвиг – другими словами не скажешь – журналистов во время Великой Отечественной войны?

И совсем другой пример: «Уотергейт» тоже ведь сделали журналисты. И то, что, скажем, сегодня никто в мире не хочет жить так, как живут в КНДР, – это тоже заслуга журналистов. Если бы не они, откуда бы мы вообще знали про душную корейскую жизнь?

Вообще, если бы не журналистика, откуда бы знали всё? Сегодня модно говорить о том, что печатные СМИ скоро исчезнут. Не знаю. Может быть, история журналистики продолжится в Интернете, но она продолжится непременно! Без этого занятия человечество прожить уже не сможет.

На мой взгляд, журналистика – одно из самых полезных изобретений человечества. Этот вывод для меня столь очевиден, что я даже не хочу его доказывать!

И если в любой стране мира за любым столом любой человек любой национальности, образования и вероисповедания готов сказать свои пару слов «за журналистику» – это свидетельство ее невероятной живучести.

Я уверен, что, прочитав эту главу, вы скажите, что я написал все неправильно. Что надо было написать по-другому и вы, читатель, знаете как. Вы начнете спор про эту самую журналистику, в истории которой много странных метафор и символов, но которая живет и возбуждает споры. Вы начнете учить меня, что надо говорить про то дело, которому я отдал больше тридцати лет жизни. Вы начнете говорить о ней как о чем-то очень важном.

И это – замечательно. Это – самое главное. Ведь только по-настоящему живое дело может вызывать яростные споры. Журналистика – одно из тех изобретений человечества, которое меняется, но не стареет. И в этом есть, конечно, какой-то элемент чуда.

Пожалуй, безусловно, можно утверждать, размышляя про журналистику: она должна действовать в рамках закона. Вот действует ли она всегда в этих рамках – вопрос другой.

А что такое вообще закон как таковой – вопрос третий. Но важный, правда?

Почему бы нам не поговорить про закон, тем более если так удачно за буквой «Ж» сразу следует «З»?

З

Закон

Справедливый закон – это созданный человеком кодекс, который соответствует моральным законам или закону Бога. Несправедливый закон – это положение, которое идет вразрез с законами нравственности.

Мартин Лютер КИНГ, проповедник, борец за права черных в США

Закон – это то, что надо соблюдать. Причем, обязательно. Если ты не соблюдаешь закон – значит, ты непослушный гражданин, незаконопослушный. А с непослушными что делают? Правильно: наказывают. Вот и сиди теперь в домике с решетками или плати большой штраф, непослушный ты наш.

Мартин Лютер Кинг все красиво, конечно, сформулировал: проповедник как-никак. Для эпиграфа к главе очень даже годится. Можно поместить эти слова на центральной площади всех городов мира: мол, смотрите, люди, как должно быть, к чему, мол, все мы, называющие сами себя цивилизованными людьми, должны стремиться.

Однако в какое бы время и в какой бы стране ты ни жил, твое, человек, понимание нравственности совершенно не волнует тех, кто призван соблюдать закон. И не приведи Господи, человек, начать кричать: этот закон, мол, безнравственный или, например, глупый… Не для того закон дан, чтобы его обсуждать, но для того, чтобы исполнять беспрекословно. Значение слова «беспрекословно» понятно? Вот и хорошо. А твое, человек, частное мнение по поводу закона никого не волнует – запомни это, пожалуйста, самому будет легче жить. Потому как ежели каждый начнет закон с точки зрения нравственности-безнравственности или умности-глупости обсуждать – любая страна развалится.

Закон происходит от старинного слова «кон», что значит – «начало». (От этого же корня, кстати, возникли слова «искони» и «конец».) Ну и каков же результат наших незамысловатых лингвистических изысканий? Закон – это то, что следует за коном, то есть за началом. Начал любое дело, тут же, будь любезен, утверди правила этого дела, законы, иначе ничего у тебя, дружок, не получится.

Закон – это ограничитель. Ежели люди будут жить без правил, то в стране начнутся анархия и беспорядок.

А что, закон ограничивает и свободу?

Да, закон ограничивает и свободу тоже. Дабы не случилось в стране анархии и беспорядка, в ней устанавливаются определенные правила и среди них – будьте любезны – есть и такие, которые разрешают свободу. Чтобы в стране была не какая-то там сомнительная воля, а законная свобода, утвержденная государством.

Булат Окуджава когда-то писал (цитирую по памяти):

Свобода бить посуду, не спать всю ночь свобода,

Свобода выбрать поезд и презирать коней.

С тобой нас наделила иронией природа.

Есть высшая свобода, и мы идем за ней.

Вот высшая свобода – это, пожалуйста. Бить – не бить свою посуду, спать – не спать по ночам – это прерогатива каждого человека. Но как только ты выходишь из двери своей квартиры, твоя свобода ограничивается законами. Не воспитанием твоим, не твоим пониманием нравственности – безнравственности, а именно – законами. Потому как для одного вполне даже нравственно ударить человека иного цвета кожи, а для другого – вполне нормально изнасиловать девушку, потому что она надела слишком короткую юбку и сама спровоцировала.

В принципе, если бы все люди умели жить по Божьим Заповедям, то никакие больше законы были бы не нужны. Но в мире не только очень много людей, но и очень много богов – поэтому государству приходится брать на себя ограничительные функции.

Человечество очень рано поняло, что без законов жизнь станет беззаконной, то есть случится полная труба. Древнейший свод законов был создан шумеро-аккадским царем Ур-Намму так давно, что это даже невозможно себе представить: в 2064 году до нашей эры. Кстати, правил царь немало – целых 18 лет, что лишний раз доказывает: законы выпускать полезно.

Древнейший свод законов российских сочинил князь Ярослав, который именно за это свое деяние и был наречен Мудрым. Назывался свод «Русская правда», и там очень конкретно было расписано, сколько и за какие преступления надо платить. Не в фигуральном смысле платить, а весьма даже конкретно. «Убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или двоюродный брат, или племянник; если не будет никто мстить, то 80 гривен за убитого, если будет княжеский муж или княжеский управитель; если будет русин, или гридь, или купец, или боярский управитель, или мечник, или изгой, или Словении, то 40 гривен за убитого». То есть за убийство большого начальника – больше денег заплати. Кто спорит – мудро. «Если закуп убежит от господина (не расплатившись с ним за ссуду), то становится полным холопом; если же он пойдет искать денег с разрешения господина или побежит к князю и его судьям с жалобой на обиду со стороны своего господина, то за это его нельзя делать холопом, но следует дать ему суд». Ну и так далее. Конкретно и внятно.

Получается, что первый свод законов российских был, по сути, уголовным кодексом. Законодательство нашей страны началось не с конституции, которая, как мы уже говорили в главе «Государство», довольно общими словами расписывает всеобщие права и обязанности, а с очень конкретных слов: сколько и за какое преступление положено в гривнах. Такая вот «Русская правда».

Хотя ирония, на самом деле, не уместна: «Русская правда» принесла массу пользы. Уничтожила, скажем, кровную месть (об этом Ярослав отдельный параграф написал) и вообще закончила хаос. Для уничтожения хаоса уголовный кодекс, быть может, более важен, чем конституция.

По сути, закон – это свидетельство абсолютной зависимости человека от государства. Закон не приемлет вопроса: «Почему так?» «Потому что так решило государство» – вот и весь ответ. В первых государствах мира, скажем, в Древнем Египте, строй назывался просто и доходчиво – деспотия. Во главе страны стоял фараон – он же сын Бога – и потому все, что он сказал, то и закон. Не обсуждается.

С тех пор на долгие века так и повелось: слово государево – закон. Даже если законы драконовские. Кстати, драконовские законы придумал не какой-то там мифически-мистический дракон, а вполне даже конкретный древнегреческий правитель, которого мама (или папа) назвали Дракон. (Правда, в некоторых книгах его величают более красиво и по-иностранному – Драконт.) В 621 году до нашей эры он издал очень жесткий и строгий свод законов, про который афинский оратор Демад заметил: мол, законы Дракона написаны кровью, а не чернилами. Пока драконовские законы не отменили, они считались справедливыми. А уж как отменили – они тут же и стали символом законов несправедливо жестоких.

Так уж повелось, что справедливым считается не тот закон, который объективно справедлив, а тот, который считается справедливым в данной стране и в данное время.

Английский политолог и историк Дэвид Грин заметил, что закон представляет совокупность таких нравственных правил поведения, соблюдение которых обеспечивается угрозой наказания.

Замечательные слова! Позволю себе добавить к ним только одну ремарку: у каждой эпохи собственное понимание нравственности-безнравственности. В реальности получается так, что закон диктует обществу, что нравственно, а что не очень.

В 1415 году во Франции вышел закон, по которому проституткам запрещалось носить украшения из золота и серебра, а также – кожаную одежду и некоторые виды мехов. А ежели какая неприличная женщина ослушается, то сажали ее голышом верхом на осла, лицом к хвосту, и возили по городу, а каждые четверть часа секли розгами. Что, понятно, особенно радовало собравшуюся публику. Прошло неполных шесть веков, и публика, правда, с чуть меньшим интересом, наблюдает за тем, как проститутки борются за свои гражданские права.

В 1724 году Петр I издал указ с удивительным названием, вчитайтесь: «О вырывании ноздрей у каторжных и колодников». В указе подробным образом объяснялось, что вырывать ноздри надо до кости, дабы, ежели сбегут каторжные, их легко можно было распознать среди людей приличных… Ну, разве ж сей указ позволит нам перестать называть Петра Великим? Никоим образом. Мы скажем: что поделать? Время такое было. Законы – характеристика времени. С этим утверждением тоже трудно спорить.

В Византии девочка 12 лет запросто могла – законно! – выйти замуж, и никто не кричал: «Она же молодая! Какой ужас! Как это безнравственно!» Закон сказал, что это нравственно, – значит, ша! Действовать по закону!

А в Древней Индии мужчина покупал себе жену, и она становилась его собственностью со всеми вытекающими печальными для женщины последствиями, и никто не орал: «Какая безнравственность!»

Да что там Древняя Индия! Только с 1907 года французская замужняя женщина получила право иметь собственные сбережения, а до этого все, что было у женщины, принадлежало мужчине на законных, замечу, основаниях. Даже во времена Великой французской революции, когда – казалось бы! – отменялись все законы, этот остался. Французские революционеры все как один были мужики – чего ж им такое чудесное правило упразднять?

Кстати говоря, подобное, по сути, абсолютно крепостное положение женщины вовсе не мешало называть Францию демократической страной. Но это так, к слову.

Великого Томмазо Кампанеллу за что в 1596 году инквизиция в тюрьму засадила? Материалов против гения не было, а свободы лишить его очень хотелось. И Кампанеллу объявили «сильно заподозренным в ереси». Как вам формулировочка? Если бы сегодня сажали всякого, кто «сильно заподозрен» (например в том, что взятки берет), – автомобильные пробки, боюсь, исчезли бы вовсе в связи с уменьшением количества людей.

В 1484 году римский папа Иннокентий VIII издал буллу с красивым латинским названием «Summis Desiderantis», и началась абсолютно законная «охота на ведьм». И любого человека стало возможным признать слугой дьявола, пытать и убивать. На абсолютно законных, замечу, основаниях.

Казалось бы, уж папа-то римский должен понимать, что существует Закон Божий, – зачем еще лишнее-то городить? Ан нет. В Законе Божьем ведь про охоту на ведьм ничего не написано? То-то. А чтоб поставить это дело на конвейер, нужны законные основания. Правда, Иннокентий был тот еще папа… Когда он умирал, велел убить трех мальчиков и выпил их кровь, в надежде спастись. В результате умерли и папа, и мальчики.

Очень четко разницу между государственным и религиозным понятиями о справедливости сформулировал император Александр П. Когда после неудачного покушения на него, Дмитрий Каракозов просил у царя помилования как христианин у христианина и как человек у человека, Александр передал незадачливому цареубийце, что прощает его как христианин, но как государь простить не может. Как сказали бы нынче – почувствуйте разницу: у христианина своя правда, у государя огромной империи – своя. Каракозов был повешен. Через 15 лет после этого террористы-народники убили Александра П.

И тогда знаменитый русский философ Владимир Соловьев призвал нового императора Александра III помиловать убийц Александра П. Мол, Бог призывал: «Не убий!» Поверьте Богу, простите убийц. И чего? Соловьева выслали из столицы, убийц-народовольцев повесили на Семеновском плацу. Богу, как говорится, – Богово, а кесарю – сами знаете что.

Закон Божий – он навсегда. Законы государственные умирают вместе с государством, но именно ими выстраивается ежедневная жизнь людей. То, что еще вчера казалось справедливым, скажем, сразу после революции вдруг оказывается мерзким, отвратительным и требующим немедленного изменения.

Революционные законы всегда жестоки. Любые революционеры – любые! во все времени и во всех странах – они что говорят? Вчера, говорят революционеры, было плохо, сегодня поэтому тяжело, но вот завтра – все будет здорово. А иначе для чего ж мы наяривали всю эту революцию? Так что вы уж сегодня потерпите ради прекрасного завтра, а мы пока начнем убивать тех гадов, которые мешают нам двигаться к прекрасному. Убивать будем много и быстро. И не просто лишь бы как уничтожать людей, а по революционным законам – суровым, но справедливым.

Великая французская революция… В 1794 году Конвент по требованию Робеспьера принял закон, по которому запрещались какие бы то ни было апелляции и предварительные допросы обвиняемых. Достаточным основанием для вынесения приговора о смертной казни признавалась нравственная убежденность присяжных в виновности подсудимого. Собирались, значит, граждане и говорили: ну, мы чуем, что он виноват. Чуем мы! Прекрасно. На гильотину.

Не далеко ушли от Робеспьера и советские революционеры. После убийства Кирова в 1934 году в СССР было введено так называемое «сокращенное судопроизводство». На расследование дел, которые были сочтены «террористическими», отводилось не более десяти дней, в судах они рассматривались без государственного обвинителя и защиты. И в революционной Франции, и в нашем социалистическом государстве, по сути, происходило узаконенное убийство людей. Подчеркну: узаконенное.

Развалился СССР – и были отменены многие законы. Если бы в сегодняшней России действовал советский закон о борьбе со спекуляцией, список «Форбса» не досчитался бы многих миллионеров. В 1934 году по инициативе Сталина в Уголовный кодекс была внесена знаменитая статья 121, рассматривающая гомосексуализм как уголовное преступление. Если бы она действовала и сейчас, российское эстрадное, театральное и киноискусство не досчиталось бы многих творцов.

Любой человек вынужден жить по тем законам, которые считаются справедливыми, нравственными, нужными и проч. в данное время, в данной стране. Приятно это или неприятно – вопрос отдельный, но это – единственный способ сохранить в стране порядок.

Любой правитель – деспот он или демократ, значения не имеет – убежден, что законы, которые принимает он, правильные.

В IX–XI веках в Англии вся власть была сосредоточена в руках короля и знати, они образовывали то, что называлось очень некрасивым словом «уантагемот». Этот самый «уантагемот» и принимал законы. А знаете, как переводится сие некрасивое словцо? «Совет мудрых» – и никак иначе!

Во все времена, во всех странах те, кто принимает законы, убеждены: совет мудрых – это про них. Самые (как потом выясняется) мерзкие, ужасные, несправедливые и проч., и проч. законы всегда принимаются примерно с такими словами: именно этот закон, именно сегодня нашей стране особенно необходим для всеобщего счастья.

Но дальше – во все времена и во всех странах – этот закон попадает в народ. А у народа свое чувство справедливости, и иногда оно не совпадает с чувством справедливости правителя. Или народу просто неохота его исполнять. Или народ понимает, что ежели вдруг начать этот закон исполнять, то жить станет невозможно. Тогда-то и возникает ситуация, про которую кто-то из великих сказал, что строгость российских законов с лихвой компенсируется необязательностью их исполнения.

Хотя на самом деле, думаю, вывод сей не только к российским законам относится. Вот, скажем, еще персидский царь Дарий под номером I – к слову сказать, очень почитаемый и даже названный Великим – был очень жесток к судьям, которые нарушали закон. Он сдирал с них заживо кожу и обтягивал ею судейские стулья, чтоб другим неповадно было. То есть боролся с нарушителями закона, как умел. Значит, несоблюдение законов теми, кто как раз должен их блюсти, – Бог знает когда началось.

Не так давно был проведен эксперимент: решили посчитать незарегистрированную (то есть существующую противозаконно) недвижимость в некоторых странах Третьего мира. Оказалось, что в этих бедных странах недвижимости на 11 триллионов долларов. Эта огромная сумма сильно превышает всю ту экономическую помощь, которая была оказана этим странам за 50 лет! Но помощь оказывалась законно, а эта недвижимость незаконно стоит, словно бы и нет ее.

В трудном деле соблюдения законов народ во все времена и во всех государствах берет пример с начальников. Соблюдают начальники закон – и народ старается. А ежели видит народ, что всяк начальник норовит свое начальственное положение использовать для нарушения общих регламентов, – тут уж законопослушных людей не ищи. Если начальник призывает к соблюдению закона, а сам при этом живет по своим, начальственным правилам – его призывы бессмысленны.

Этот вывод мне кажется важным: если в государстве не уважают закон, то дело не в том, что народ в этой стране такой специально незаконопослушный, а просто чиновники с законом не дружат. Потому что правила жизни в обществе всегда устанавливают верха, низы – повторим – берут пример.

Знаете ли вы, что у нас в нашей с вами стране есть такой закон – «О государственной гражданской службе Российской Федерации»? Известно ли вам, что есть в этом законе статья под номером 4, которая называется «Принципы гражданской службы»? В курсе ли вы, что первый пункт этой статьи гласит: «Приоритет прав и свобод человека и гражданина»? Понимаете ли вы, что, придя в любое государственное учреждение – от ДЭЗа до министерства, от СОБЕСа до почты, – вы имеете право требовать соблюдения главного принципа гражданской службы, а именно – безусловного уважения ваших личных прав и свобод? Понимаете ли? – спрашиваю. Чего-то радостного крика: «Понимаем! Так и делаем!» – не слышу.

В любой стране мира законы часто не соблюдаются потому, что их не знают. Часто жизнь бывает хуже, чем законы, которые ее регламентируют, только потому, что законы эти неизвестны. Это проблема, как мне кажется, не российская, а всеобщая. Потому что система принятия законов есть в любой стране. А системы ознакомления народа с этими правилами – нет.

Есть еще одна интересная, отчасти даже мистическая закономерность, связанная с законом: не бывает так, чтобы в мелочах закон нарушался, а в крупном – соблюдался. Тут уж или везде, или – нигде. Эта закономерность, кстати говоря, дает возможность расцветать коррупции: и тут уже не разберешь, кто первым начал нарушать правила – чиновники по-крупному или народ по-мелкому. Но если начали нарушать, уже очень трудно остановиться.

Впрочем, про коррупцию мы еще поговорим в свой черед. Между буквами «3» и «К» есть буква «И», на которую пришлось немало важных слов.

И первое из них – идеология.

И

Идеология

Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.

Фрэнсис БЭКОН, английский мыслитель и государственный деятель

Как и многие умные, политически значимые, важные, часто произносимые, но не до конца понятные слова, «идеология» – тоже слово греческое. Греки, как известно, очень любили складывать одно слово из нескольких: возьмут, бывало, парочку слов, да и сложат. А мы потом мучаемся веками, разбираясь в смысле того, что получилось в результате сложения.

С идеологией ровно так и вышло. Впрочем, судите сами.

Взяли древние греки два слова: «logos» (учение) и «idea» (идея), да и сложили. И чего получилось? Получилось, что идеология есть учение об идеях. Нормально, да? Идеология – это учение, то есть – наука. Не что-то там другое, как мы могли подумать, именно – наука.

Спокойно. Вначале идеология и вправду была наукой. Именно так ее и задумал вовсе даже не грек, а самый настоящий француз, носивший, я бы сказал, по-африкански длинное имя: Дестют де Трасси Антуан Луи Клод. Исследователи и историки, которым, конечно, лень писать столько букв сразу, называют его коротенько: Антуан де Трасси.

Этот самый де Трасси впервые и ввел в обиход слово «идеология», подразумевая под ним науку об идеях. Конечно, бывало, думал де Трасси, идеи движут миром. И об этом тоже можно подумать, но гораздо интересней иное. В головах людей идеи рождаются? Очень хорошо. Вот пусть идеология сей процесс и исследует.

Занятный был, видимо, человек этот де Трасси: изучал, как рождаются новые идеи. И выяснил в частности: новую идею формируют чувства, память, способность суждения и воля.

Итак, любой человек, который хочет придумать что-то новенькое, должен понимать, что для этого необходимы эмоции – без них, оказывается, невозможно совершить даже самое маленькое открытие. Надо помнить о старых идеях, иначе очень легко опростоволоситься, другими словами: если нет у тебя знаний о прошлом, в будущее нечего даже соваться. Еще нужно уметь судить, то есть оценивать окружающий мир. И опять же, бессмысленно соваться в это самое будущее, ежели у тебя нет воли.

Не могу не заметить, что эти рекомендации легко и непринужденно может использовать любой человек, который вдруг захочет эдаким чёртом родить какую-нибудь новую идею. Мне кажется, рекомендации чудесные.

Как всякий человек, придумавший новую науку, де Трасси был убежден, что она перевернет мир. И потому создал организацию, объединяющую идеологов, то есть – повторю – ученых, желающих изучать рождение и жизнь идей. Ну и не ученых тоже, если им интересно было думать про мысли. В эту организацию, не подумав как следует, приняли Наполеона, который, как известно, тоже ставил своей целью перевернуть мир, но не абстрактно-философски, а вполне даже конкретно, по-военному.

Когда у Наполеона начались неприятности (а они у него возникали периодически), он все свои ошибки списал на идеологов: не тому учили, не туда вели. Наполеон слово «идеолог» произносил иронически: мол, это как бы ученые, которые до добра не доведут, они, идеологи, все двигают политиков, но все не туда, куда надо. Идеологи в ответ, разумеется, начали критиковать Бонапарта: мол, не те у него мысли рождаются, не так рождаются, и вообще он идет неизвестно куда. Так, с помощью одного из крупнейших политиков XIX века идеология накрепко слилась с политикой.

В основном благодаря Наполеону люди уверовали в то, что идеологи – это не ученые, изучающие возникновение идей, а те, кто направляет политиков.

Однако если мы посмотрим словарь Брокгауза и Ефрона (издан в Санкт-Петербурге в 1907 году), то там дается такое основное определение идеологии: «Идеология – учение об идеях, наука о познании». И лишь потом: «Идеология – теория какого-либо социального, экономического или политического явления».

Кстати, в этом же абсолютно авторитетном словаре так определяют слово «идеолог»: «Теоретик, мечтатель в политике, название, в насмешку данное Наполеоном I ученым, критиковавшим его систему управления».

Чем же стала идеология сегодня для нас? Вопрос, на который так просто не ответишь. Мы понимаем, что это что-то очень важное, определяющее жизнь страны, но, как поется в одной песне: «…что конкретно мы имеем в виду?»

Понятно, что идеология – это не наука, поскольку не только не изучает возникновение новых идей, но вообще ничего не изучает. Хорошо, не наука. А что? Как говорится: возможны варианты.

Вообще как только выяснилось, что идеология – это не просто так себе наука, а нечто, имеющее отношение к политике, про нее сразу начали истово спорить: во все времена люди обожали (и обожают) вести дискуссии именно про политику, наверное, им казалось, что таким образом они практически участвуют в управлении страной. Некоторые ученые с хрипотой в горле доказывают, что идеология – это есть разновидность корпоративного сознания. У других ученых тут же возникает интересный вопрос: а сознание вообще может быть корпоративным? То есть когда люди собираются все вместе, разве они могут что-нибудь осознавать?. Может быть, идеология – это как раз разновидность корпоративного бессознательного?

У Леонида Филатова есть замечательные строки про фашистскую Германию:

Не поймет ни враг ваш, ни друг,

Как же это сразу и вдруг

Населенье целой страны

Выродилось в бешеных сук!..

Если вдруг чума, то дома

Все-таки на прежних местах,

Если люди сходят с ума,

Все-таки не все и не так!..

Вдруг население целой страны начинает верить идеологии фашизма или, скажем, коммунизма. Разве это происходит осознанно? Вера вообще лежит в области чувств, а не знаний, поэтому вряд ли тут можно говорить о какой-то осознанности…

Так вот, как говорят ученые и политики – «исходя из вышесказанного», – мне лично ближе всего взгляд на идеологию Макса Вебера. Знаменитый философ, социолог, историк считал, что идеология – это вера.

Если, предположим, человек верит в абсолютную ценность человеческой жизни, в то, что государство должно строить отношения с человеком только на договорной основе – значит, это сторонник либеральной идеологии. Верит в то, что государственная власть не нужна и что приход такой «негосударственной» жизни возможен только революционным путем, – последователь идеологии анархизма. Верит в то, что глобализация – плохо, а антиглобализация – хорошо, значит, антиглобалист.

Всего же, как подсчитали ученые, на сегодняшний день существует порядка 20 идеологических систем. И сторонники авторитаризма, анархизма, демократии, консерватизма, милитаризма, национализма, нацизма, пацифизма, самодержавия, социализма, плутократии, либерализма, марксизма и так далее, и так далее, и далее, далее, далее, – утверждают, что если в стране утвердится их идеология, то все будет хорошо, чудесно, и дождички пойдут по четвергам, и счастье зайдет в страну и в ней останется. Верьте нам, люди! – кричат все идеологи. Верьте нашей идеологии, и будет жизнь ваша прекрасна, чудесна и изумительна!

Потому мне так нравится определение Вебера, что в нем есть слово «вера». Мне кажется, что идеология – это всеобщая вера в то, во что верить велено. И чем больше людей верит в то, во что им велело верить начальство, то есть, чем крепче идеология, – тем народ сплоченнее. Собственно, главная задача идеологии и состоит в том, чтобы сплотить народ.

Идеология не просто влияет на сознание людей, она его формирует. Идеология – это своего рода фильтр, который как бы стоит над умами и душами граждан страны и отсевает все то, что «вдохновители фильтра» считают лишним.

Идеологи прекрасно понимают: люди устроены так интересно, что им верить в некое «прекрасное далёко» гораздо приятнее, а значит, проще, чем в реальность. И нас, людей, в принципе, можно понять: реальность же бывает разной, а то самое далёко – оно всегда прекрасно. Поэтому идеология, как правило, строится на том, что идеологи утверждают: если нашему политику дадут волю делать то, что он хочет, – вы заживете наконец хорошо.

Идеология как строится, если попросту? Политик кричит: счастье – там, вперед! А рядом с политиком стоит идеолог и орет: идите за ним потому, что там – добро, истина и порядок! При этом идеолог, как правило, помнит принцип, очень четко сформулированный Талейраном: «В политике то, во что люди верят, важнее того, что является правдой».

То есть если совсем попросту говорить: задача идеологов состоит в том, чтобы объяснить народу, почему поддержка той или иной политики приведет его, народ, к прекрасной жизни.

Многие читатели этой книги, думаю, успели пожить в государстве с названием Союз Советских Социалистических Республик. Ну а кто не успел – про государство такое, думаю, слышали. Идеология и ее младшая сестра пропаганда были крепким фундаментом СССР. О пропаганде подробно мы еще поговорим в свой черед, пока же заметим, что она занимается тем, что всевозможными способами внедряет идеи идеологии в народные массы.

Советским идеологии и пропаганде удалось то, что на протяжении мировой истории мало кому удавалось: они служили государству, само название которого, в сущности, не имело никакого смыла, однако об этом мало кто задумывался.

Как так не имело смысла? А вот так. Давайте вдумаемся. Итак. Союз? Но ведь союз – это некоторое добровольное объединение, каковым СССР не являлся: вспомните хотя бы, как активно сопротивлялись азиатские республики или как были присоединены республики Прибалтики. Да и потом, был бы союз подлинным – вряд ли бы он распался столь быстро, радостно и однозначно. Советских? Но разве Советы народных депутатов реально руководили страной? Нет, конечно. Они играли роль некоей идеологической ширмы, в то время как руководило государством Политбюро ЦК КПСС. Социалистических? Очевидно – нет. Республик? Но республиканский строй подразумевает выборы руководителей, а в СССР никаких реальных выборов не было.

Мы жили в этом государстве, совершенно не думая о том, каково оно на самом деле. У нас была коммунистическая идеология – то есть мы строили некое «прекрасное далёко», в которое многие верили. В многомиллионной стране людей, которые активно боролись с этим «странным» строем, – их называли диссиденты, – было настолько мало, что их всех знали по именам. Экономика СССР практически погибла гораздо раньше, чем идеология. У нас был жуткий, унизительный дефицит, а государство, которым гордились его граждане, продолжало существовать. Можем еще раз сказать то, о чем совсем недавно мы говорили в главе про диктатуру: крепкая идеология вполне заменяет людям хлеб насущный.

Основной вопрос идеологии можно сформулировать так: что такое хорошо и что такое плохо в жизни государства? На него либерализм, скажем, отвечает: отстаивать общечеловеческие ценности хорошо, а не выстраивать с государством правовые отношения плохо. Консерватизм утверждает: менять сложившиеся формы государственной и общественной жизни – плохо, отстаивать их – хорошо. И так далее.

И если государство не предлагает народу какой-то однозначный ответ на этот вопрос, люди отыскивают его сами. Идеология ведь сама по себе ничего не создает, но зато она на все влияет. Если цемент не скрепляет кирпичи – дом развалится. Если идеология не скрепляет людей – разваливается государство.

То есть если существует некое государство как общность людей, значит, они сплочены идеологией – вне зависимости от того, декларируется она или нет. Идеология эта всегда влияет на мировоззрение людей и в конечном итоге на их жизнь.

Например, в некотором условном государстве все занимаются поисками идеологии, национальной идеи и так далее. Декларируемой идеологии нет. Тогда люди берутся сами выяснять, что хорошо для жизни в государстве, а что – плохо. И начинают, скажем, всерьез верить в то, что иметь много денег – это хорошо, потому что, где деньги – там счастье. И тогда эта вера становится их идеологией, которая будет формировать граждан этой условной страны.

Конечно, как и любой идеологии, этой будут придерживаться не все, однако формировать взгляды большинства людей будет именно она.

А если, например, довольно большое количество людей по-разному решают вопрос, что хорошо и что плохо в жизни страны, – тогда в государстве начинается раздрай. Тогда каждый начинает жить сам по себе, понимая, что общего цемента для всех нет.

Поэтому, если мы хотим понять государство – собственное или чужое, мы должны понять его идеологию. Мы должны выяснить: есть ли в стране общий ответ на вопрос, что хорошо и что плохо для жизни этой страны.

И когда граждане демократической страны смотрят на инаугурацию нового президента, первое, о чем они должны бы думать: соответствует ли идеология нового лидера их собственной идеологии?

Впрочем, инаугурация – такое странное мероприятие. На нем о чем только не думают…

Ну что ж, пришло время поговорить об инаугурации.

Инаугурация

Велик почет не живет без хлопот.

Русская народная пословица из собрания В.И. Даля

Инаугурация происходит от латинского «inauguro», что значит «посвящение».

Само то, что человека посвящают в должность, а не, скажем, назначают, придает всей церемонии некий возвышенный, едва ли не сакральный смысл. Неслучайно первыми «инаугурируемыми» были авгуры – жрецы, которым разрешалось гадать не лишь бы кому, а самим императорам. Интересно, что поначалу авгур – это была выборная должность жреца (впоследствии, конечно, императоры взяли это дело в свои руки и гадальщиков стали назначать себе сами, рассудив, видимо, что выбранный пророк еще незнамо чего напророчить может, а назначенный настроение не испортит). Выбрали из жрецов авгура – будь любезен пройти инаугурацию.

Ну, про авгуров уже мало кто помнит, зато все мы сегодня знаем, что такое инаугурация. Президенты и даже губернаторы всенепременно через эту церемонию проходят – уж будьте любезны. Клятва там, торжественная речь – все как положено.

Но вот что меня заинтересовало: почему торжества проходят в начале правления человека, когда явно логичнее проводить их в конце, когда видны результаты работы и человека можно приветствовать за дело?

И я решил узнать: с чего, собственно, эта самая инаугурация началась? Когда и кто придумал, что людей надо торжественно приветствовать, именно когда они вступили в свою должность, а не когда уходят, добившись на ней успехов?

Нынешняя традиция инаугурации зародилась в городе Нью-Йорке в 1789 году. Нью-Йорк тогда был столицей США, а нынешней столицы – Вашингтона – еще и вовсе не существовало.

Итак, первая инаугурация, в нашем сегодняшнем понимании этого слова, состоялась 30 апреля 1789 года. Напомню, что взятие Бастилии, которое ознаменует собой начало уничтожения монархий в Европе, случится только через три месяца – 14 июля. Монархические традиции в то время были столь сильны, что первый вице-президент США Джон Адамс на полном серьезе предлагал обращаться к президенту страны с такими словами: «Ваше Всемилостивейшее Величество». Правда, конгресс его не поддержал, и с тех пор к президенту США обращаются просто и незатейливо: «Президент Соединенных Штатов».

Что символизировала первая инаугурация? Во-первых, возникновение нового государства, в котором все будет непривычно, демократично и по-новому. Кроме того, она должна была зародить новую, немонархическую традицию прихода к власти человека, выбранного демократическим путем. Собственно, победа Джорджа Вашингтона в череде этих событий не то чтобы уходила на второй план, но как-то, согласитесь, немного терялась.

В общем, поводов для пышной радости хватало! Джордж Вашингтон вошел в здание, где заседал конгресс, под артиллерийские залпы и звон церковных колоколов. Положил руку на Библию, дал клятву честно выполнять обязанности президента США и делать все, что в его силах, дабы защищать конституцию страны. Потом добавил: «Да поможет мне Бог». Затем произнес президентскую речь. Интересно, что она состояла всего из 135 слов и до сих пор является самой короткой в истории США.

С той далекой поры все вновь избранные начальники во всем мире, в сущности, повторяют (с деталями) этот ритуал.

Но повторим еще раз: радостная торжественность первой инаугурации имеет свое абсолютное историческое обоснование. Инаугурация Джорджа Вашингтона была итогом огромной, кровопролитной работы по созданию нового государства.

Когда в Европе начальников стали выбирать, вновь выбранным пришлось брать пример с США, потому что они хотели продемонстрировать то же самое, что Вашингтон: что они выбраны, а не назначены; и что, конечно, их государство не является в полном смысле новым, впрочем, и прежним его уже тоже нельзя назвать.

Однако сегодня сам ритуал инаугурации мне кажется довольно парадоксальным.

Тех чудесных поводов, которые были у Вашингтона, уже, конечно, нет, и по сути инаугурация – это начало работы нового руководителя страны (или региона). Ну и чего празднуем? Чему восторгаемся, собственно говоря? Мы радуемся тому, что он победил?

Но ведь цель – не победа на выборах, цель – улучшение жизни граждан. А вот достиг ли новый руководитель этой главной цели, станет понятно только после того, как он с поста уйдет.

Есть какой-то странный, не до конца мне понятный смысл в том, что во всех странах мира президент вступает в должность радостно-торжественно, а уходит с нее, как правило, незаметно. Хотя логичней, на мой взгляд, если бы все происходило ровно наоборот.

Во всем мире существует такое понятие – «президентская гонка». Это значит, что несколько кандидатов бросаются в погоню друг за другом, приз в погоне – руководство страной. Как-то уже так повелось, что инаугурация – это словно бы чествование победителя в гонке, прославление гонщика. Чествование политика, изменившего жизнь, должно бы происходить в конце срока его правления.

Уж ежели человек изменил жизнь страны к лучшему, то его проводы должны быть исполнены яркой благодарности и восторга, чуть окрашенного печалью ухода.

Я понимаю, что пишущий человек не в силах изменить вековые традиции, но, может быть, подумать над этим стоит? Скромная – безо всяких артиллерийских выстрелов и колоколов – инаугурация и торжественные проводы (если, конечно, заслужил).

Ритуалы – они ведь имеют огромный смысл. И иногда, изменив ритуал, можно повлиять на жизнь…

Но, с другой стороны, резко ритуалы менять тоже не всегда полезно. Короче говоря, не знаю, нужны ли инновации для инаугурации, но разговор об этой самой инновации нужен точно.

Так диктует логика алфавита.

Инновация

Все великое, произведенное человечеством, всегда возникало из индивидуума.

Иоганн Вольфганг ГЁТЕ, немецкий поэт и философ

Мы, в смысле люди, ну, типа человечество, ужасно любим изобретать умные слова. Придумаем какое новое слово и начинаем его произносить – и сразу кажемся себе такими умными.

Вот придумали слово «инновация». И сразу рождается ощущение, что введение в обиход слова «инновация» есть сама по себе инновация в русском языке.

Понятно? Не до конца? Правильно. Я сам, признаться, малёк офигел от этого слова, потому что куда ни глянь: все инновация да инновация. Без нее вообще, мол, погибнем, ежели с ней – заживем жизнью чудесной и распрекрасной.

А тут еще выяснялось, что отец мирового менеджмента, обладатель аж 19 (!!!) докторских степеней в лучших университетах мира Питер Друкер (к его книгам мы обращались, обращаемся и будем обращаться), заметил, видишь ли, что у бизнеса всего (и только!) две основные функции – маркетинг и инновации. Именно они приносят результат, а от всего остального в бизнесе – одни издержки.

Слова «маркетинг» и «инновации» звучат красиво, по-иностранному, то есть не до конца понятно. Будем разбираться по алфавиту – начнем с инновации.

Признаемся с болью в сердце: все-таки большинство нашего населения – не бизнесмены. Поэтому слово «инновация» большинству нашего не до конца экономически образованного населения представляется чем-то чужим и далеким, типа: не наша эта функция – инновация, вот и все.

А я глубоко убежден, что инновация – это то, что касается буквально каждого из нас. Понятно?

Не понятно.

Хорошо. Будем разбираться.

Слово это действительно иностранное, происходит от английского «innovation», что значит «обновление», «нововведение». Вот, собственно, и все.

Если вдуматься, то выяснится следующее обстоятельство: все, что нас окружает, – есть результат инноваций, то есть обновления. Даже человека, в сущности, можно считать довольно серьезным нововведением Бога. Нет, вы представьте: есть природа и животный мир, а потом – раз! – человек появляется. Серьезная инновация, согласитесь.

И сам человек – инновация. И все, что он потом сделал или натворил, – тоже обновление. Ведь раньше ничего не было. В сущности, вся история человечества – есть не что иное, как постоянное обновление, инновация, другими словами. Вот буквально что ни возьми – этого когда-то не было, то есть когда-то кто-то его придумал.

Вот, скажем, однажды некоему Чарльзу Рудольфу Уолгрину пришло в голову такое вот нововведение: лекарства, подумал он, надо продавать отдельно от других товаров. Случилось это, кстати, не так давно – всего лишь в 1873 году. Владельцы магазинов сначала на него обижались, а потом привыкли. Уолгрин изобрел аптеку, совершив не просто инновацию, а переворот в торговле.

Через какие-то там 15 лет, в 1888 году, случилась еще одна инновация, типа открытие. Некоему ветеринару по имени Джон Бойд Данлоп показалось, что его сыну неудобно ездить на своем трехколесном велосипеде, и он поставил на него покрышки, сделанные из наполненного водой садового шланга. А потом знакомый посоветовал ему вместо воды использовать воздух: так, собственно говоря, были изобретены пневматические шины, которыми мы пользуемся до сих пор. Эта история вселяет в меня лично огромный оптимизм, потому что зримо доказывает: чтобы изобрести нечто, чем будут пользоваться веками, можно и не быть специалистом! Иногда для этого достаточно любить своего ребенка и быть сообразительным.

Слышу, слышу стройный хор специалистов в экономике, который уже кричит на меня, что, мол, все я путаю – тля я необразованная. Потому что инновации – это инновации, а изобретения – это совсем другая клюква. Изобретение – это когда чего-то не было, а потом какая-нибудь умная голова это придумала. А инновации – это когда, например, в некое производство внедрили нечто, отчего прибыль от производства выросла.

И тут же, конечно, специалист приведет доходчивые примеры. Скажем, руководители фирмы Toyota утверждают, что в год компания получает от каждого сотрудника в среднем 35 предложений по усовершенствованию работы. Вот это подлинные инновации – спасибо трудолюбивой Японии.

Или, скажем, пример исторический. Иван Сытин. Ну, Сытин Иван Дмитриевич – знаменитый русский книгоиздатель. Был наш Иван, между прочим, не так чтобы сильно образованным крестьянином, но понимал тем не менее, что инновации необходимы. (Хотя чисто конкретно такого слова тогда не существовало, однако Сытин необходимость его всяко чуял, что делает честь его интуиции.) И вот когда получил он три тысячи рублей приданного да еще взял в долг четыре тысячи, то не пропил-проел все это богатство, а купил самый современный в то время французский литографический станок, на котором оттиски получались и лучше, и дешевле, чем у других печатников. И пошло дело: типография Сытина начала развиваться! Вот это пример инновации.

А открытия – это другое, скажет специалист. Эдисон там, да Винчи и прочие гении.

Хорошо. А вот, например, некая знатная дама по имени Мэри Фэлпс Джейкоп решила однажды поехать на бал и как-то вдруг затосковала, что придется ей всю ночь танцевать в тяжелом корсете из китового уса. Дело, замечу, происходило в 1914 году – тогда дамы в корсетах любили ходить, надеясь, что это их красит. И вот эта самая Мэри попросила свою служанку сшить нечто из двух носовых платков, лент и шнура. Так был изобретен бюстгальтер. Изобретение? Несомненно. Но разве не инновация в деле производства женского белья, ведь благодаря этому изобретению потребовались серьезные изменения в этом приятном производстве.

Или, скажем, в 1948 году некто Жорж де Местраль прогуливался себе в швейцарских Альпах. Его прогулке ужасно мешали семена растений, которые буквально липли к одежде. Ученый – это такой удивительный человек, который, ежели на что вдруг злится, начинает эту гадость вредную изучать. И вот Жорж стал рассматривать колючки под микроскопом и понял, что все они покрыты мельчайшими шипами. Так была изобретена застежка-липучка. Изобретение? Yes. Но разве не инновация в деле пошива одежды?

Или вот еще пример, в котором инновация и изобретение сливаются так плотно, что не разорвешь. Дело происходило в 1902 году. Работники некоей типографии заметили, что бумага сильно разбухает от сырости и становится непригодной для дела. Раньше все как-то нормально происходило, а вот почему-то именно в 1902 году – ну невозможно стало работать с мокрой бумагой, и все тут! Тогда молодой ученый Уиллис Хэвилэнд Кэрриер придумал, что воздух будет охлаждаться, проходя через змеевик с холодной водой. Инновация? Несомненно. Но ведь именно так был изобретен кондиционер.

Внедрение вазелина в медицину – такая инновация в медицину, просто переворот! Но ведь он тоже был изобретен, причем, случайно. Дело было так. Некий Роберт Огастес Чезборо, как и многие из тех, кто хочет разбогатеть, занимался добычей нефти и не помышлял ни о каких инновациях и открытиях: чего париться, когда и так все хорошо? Но вот однажды, в 1859 году, он посетил свое нефтяное месторождение и его заинтересовала парафиновая пробка, образующаяся на шлангах при добыче нефти. Рабочие утверждали, что пробка эта лечит раны и порезы. Чезборо оказался человеком любопытным, принес вещество в лабораторию, очистил его, затем сам себя порезал, поранил, а потом им помазался. Помогло! Так было изобретено вещество, которое назвали «вазелин». Для особо любопытных сообщаю, что название сие происходит от немецкого «wasser» (вода) и греческого «claion» (оливковое масло).

Почему соединили немецкое и греческое слово, мне не ведомо, однако известно другое: вышеупомянутый Чезборо прожил более века и свое долголетие объяснял тем, что каждый день съедал столовую ложку вазелина. А когда однажды у него развился плеврит, вымазался вазелином с головы до ног и, что самое удивительное, выздоровел! Советовать кому бы то ни было повторять опыты Чезборо не возьмусь, однако все описанное мной – факты, причем, исторические.

С одной стороны, если придумали слово «инновация» – значит, это кому-нибудь нужно. Но, по-моему, что инновация, что изобретение – клюква все-таки одна и та же. По сути, и инновация, и открытие – это то, чего раньше не было, а оно появилось и непременно улучшило производство. Мне кажется, если поподробней расспросить рабочих со знаменитого японского машинного концерна, чего они там предлагают, – они с моим выводом согласятся.

Этот вывод очень оптимистичен. Вообще инновация – даром, что английское слово, по сути все-таки очень близкое, практически родное, как это ни покажется странным. Например, каждая домохозяйка, оборудуя свое рабочее место на кухне, – занимается инновациями, то есть оснащает его так, чтобы ее «производство» было максимально эффективным и быстрым. При этом она нередко совершает маленькие личные открытия.

Вообще мне думается, вы не найдете ни одного человека, который бы никогда не внедрял инновации в собственную жизнь. Часто мы делаем свои личные открытия, не акцентируя на этом внимания. И кто вообще сказал, что большие открытия, подлинные, научные должны быть связаны лишь с экономикой, нанотехнологиями и прочими сложностями?

Вот, например, в конце XIX века жил да был такой человек – Джон Т. Дорранс, американской национальности. Съездил он на досуге в Европу и, понимаете ли, ужасно ему там понравилось кушать суп. Возвернулся он в свою Америку, а там а ту пору как-то не очень супы любили. Да и продавались они в огромных тяжелых консервных банках, большую часть которых составляла вода. Подумал Дорранс, подумал, да и стал изготовлять консервированные супы. Неконсервированный стоил 35 центов, а его, сухой, – 10, к тому же его удобно было перевозить. Когда Дорранс скончался, его состояние оценивалось в 115 миллионов – сумасшедшие деньги по тем временам. А сделал-то он это состояние, по сути, на супах!

Так что я убежден: инновации доступны всем сообразительным людям! Желание улучшать и обновлять – у нас в крови! Пока еще человечество не знало такой эпохи, когда бы уже все было изобретено. И не узнает. Потому что, если кончатся открытия (ну, если кому больше нравится – инновации), – человечество тут же ляжет и умрет в полном составе. Ведь если впереди не ждет ничего нового – зачем и жить-то, что отдельному человеку, что всему человечеству в целом?

Но если вы решили чего-нибудь такое изобрести даже, положим, в масштабах собственной квартиры, стоит помнить о двух проблемах, которые вас будут ожидать непременно.

Другим людям необходимо время, чтобы привыкнуть к вашим инновациям. Причем, чем интересней и своеобразней изобретение – тем сложнее происходит привыкание. Скажем, когда была изобретена шариковая ручка, многие банки отказывались принимать счета, заполненные ею. Ну не вызывала она доверия у подозрительных банкиров. Однако потом, как мы знаем, привыкли.

Любая инновация поначалу вызывает протест. Человек – существо недоверчивое и консервативное. И это надо помнить. Когда Генри Форд придумал конвейер, знаете, что более всего возмущало рабочих? Не то даже, что часть из них уволили за ненадобностью, а то, что на конвейере им было трудно работать. Хотя зарплата их увеличилась вдвое, а по субботам они стали отдыхать.

Когда сегодня все кричат о необходимости инноваций в нашей стране, что имеется в виду: изобретения или усовершенствования? Тут не вдруг границу прочертишь. Главное понять: никакая экономика не может развиваться без новых идей. Мы, как все, развитие экономики больше связываем с вливанием денег: кто спорит, это, конечно, важно. Однако без идей, без инноваций — тоже кердык.

Но если вы еще когда услышите слово «инновация» – а услышите наверняка, имейте в виду, что оно имеет к вам самое прямое отношение. Надо просто хорошенько посмотреть по сторонам, раскинуть мозгами и…

Не бывает такой эпохи, когда все открытия были бы уже сделаны. Вперед!

Но, с другой стороны, многим из нас кажется, что инновация – это удел интеллигенции, «головастиков» то есть. А как же японские рабочие? Или японские рабочие – интеллигенты?

Нет, пора с этой интеллигенцией разобраться. Ну, чисто теоретически, конечно.

В следующей главе этим и займемся.

Интеллигенция

У буржуа – почва под ногами определенная, как у свиньи – навоз: семья, капитал, служебное положение, орден, чин, Бог на иконе, царь на троне. Вытащи это – и все полетит вверх тормашками. У интеллигента, как он всегда хвалился, такой почвы никогда не было. Его ценности невещественны. Его царя можно отнять только с головой вместе. Умение, знание, методы, навыки, таланты – имущество кочевое и крылатое. Мы бездомны, бессемейны, нищи – что же нам терять?

Александр БЛОК, русский поэт

Жил да был на Руси такой писатель Петр Дмитриевич Боборыкин. Долго жил да был: родился в XIX веке, в 1836 году, а умер уже после Октябрьской революции, в 1921-м. 85 лет прожил! Понаписал всего – уйму. 18 романов (в среднем по 25 листов в каждом), 19 пьес, очерки, статьи. Если все вместе собрать, томов 70 получилось бы. Это ж сосчитать не получится количество слов во всех этих произведениях!

Наверное, Петр Дмитриевич очень бы сильно расстроился, если бы узнал, что в историю он вошел тем, что придумал всего лишь одно слово. Впрочем, кто их, гениев, разберет, может, наоборот обрадовался бы плодовитый писатель, потому как романами да пьесами вон сколько классиков в историю вошли, а вот чтобы одним придуманным словом – немногие.

Петр Дмитриевич Боборыкин придумал и сам стал активно употреблять слово «интеллигенция». Писатель объявил, что заимствовал этот термин из немецкой культуры. Правда, немцы использовали это слово для обозначения того слоя общества, представители которого занимаются интеллектуальной деятельностью. Боборыкин же настаивал на особом смысле, вложенном им в этот термин: он определял интеллигенцию как лиц «высокой умственной и этической культуры», а не просто как «работников умственного труда». По его мнению, интеллигенция в России – это чисто русский феномен.

Интересно, что слово это вернулось обратно на Запад именно с этим, особым «боборыкинским» смыслом. Нынче оно считается специфически русским термином.

Что ж такое эта самая интеллигенция? И кто таков этот самый интеллигент?

Все Ваше окружение – да, да, дорогой читатель, Ваше, как, впрочем, и мое, и любого иного человека, – можно разделить на тех, кто уважает интеллигентов, и тех, кто их презирает. Третьего, как правило, не дано.

Те, кто презирает интеллигенцию, обычно считают интеллигентов людьми рассеянными, часто пьющими, странными, не способными на какие-то решительные поступки. Не любители интеллигентов еще иногда оставляют за ними право заниматься искусством или литературой, но соваться в социальную жизнь – ни-ни.

Историки с удовольствием предлагают нам примеры странностей разных великих интеллигентов. Куприна жена закрывала в кабинете, чтобы он писал. Гюго отрезал себе полбороды и выбрасывал ножницы в окно, чтобы таким образом самого себя запереть дома и заставить работать. Философ Владимир Соловьев по забывчивости выходил на улицу в одеяле, которым укрывался ночью. Ньютон говорил друзьям, что отправился в подвал за вином, а сам шел в свой кабинет и работал, совершенно забыв, что его ждут.

Однако и любители, и не любители интеллигенции сходятся на том, что интеллигент всегда независим. Может быть, странно независим – как Соловьев. Или в высоком смысле, но – свободен.

Вот, например, что пишет человек, который для нас является и символом, и примером, и образцом, и исследователем интеллигенции. Понятно, что я имею в виду Дмитрия Сергеевича Лихачева. «Если по своим убеждениям интеллигент входит в партию, требующую от него безусловной дисциплины, действий, не согласованных с его личным мнением, – считает Лихачев, – то добровольная продажа себя в рабство лишает его возможности причислить себя к интеллигенции. Это очень важное утверждение».

Замечательные слова! Только тут вот ведь какое дело: редко встретишь такую партию, которая бы не требовала от человека безусловной дисциплины. Это что же получается: интеллигент вообще в партию вступать не должен? А если того требуют его убеждения?

Большинству из нас вообще привычней считать, что интеллигент должен быть над схваткой. Любители интеллигенции считают, что интеллигенты – мудрецы, которые глядят на события и умеют умно проанализировать их. Не любители считают, что интеллигенты – это трепачи, не способные на реальное дело.

И те и другие – правы в главном: интеллигент – это человек, который «над». В стаю не собрать. Объединить практически невозможно. Зато и не заметить нельзя. Он всегда неравнодушен и по любому поводу имеет свою точку зрения. Подчеркнем это слово: свою. Опять же: у одних это вызывает уважение, других раздражает. Знаменитая фраза: «Куда ты лезешь? Тебе что, больше всех надо?» – как правило, относится именно к интеллигенту.

Если угодно, метафора, объясняющая трагическое место интеллигенции в мире, – это знаменитый сборник «Вехи», вышедший между двумя русскими революциями в 1909 году. Его авторы – величайшие русские философы: Бердяев, Булгаков, Гершензон, Кистяковский, Струве, Франк, Изгоев. Цвет русской интеллигенции.

В сущности, «Вехи» – это крик. Надо что-то делать! Так нельзя! Интеллигенция ведет себя неправильно! Она упустит Россию!

Думаю, что в мировой культуре нет книги, в которой бы более четко, интересно, умно (можете использовать любые превосходные эпитеты) объяснялась роль интеллигенции в трагические для страны времена. Статьи сборника и сегодня читаешь как великие произведения русской философии.

Ну и чем дело кончилось? Другая интеллигенция – радикальная, то есть убежденная в том, что сила слов непременно должна подкрепляться силой оружия, – обратилась к народу не с философскими рассуждениями, а с конкретным призывом: к оружию! Она придумала гениальный в своем цинизме лозунг: «Грабь награбленное!» И пока философствующая интеллигенция в очередной раз (не в последний) в российской истории кричала: так жить нельзя! – народ, вдохновленный идеей о том, что грабеж – это практически святое дело, смел на фиг всю эту старую жизнь.

Бердяев, Булгаков, Изгоев, Струве вынуждены были эмигрировать и свои рассуждения о судьбе русского народа продолжать за границей. Гершензон и Кистяковский умерли вскоре после Октябрьской революции.

Интеллигенты часто говорят умные, правильные, мудрые слова. Но при этом лучше всех слышат эти слова они же сами.

Однако существует и иная метафора, объясняющая роль интеллигенции. И она мне представляется куда как более симпатичной.

Конечно, когда известный социальный психолог из Гарвардского университета Эллен Лангер проводила свой эксперимент, она и думать не думала ни про какую интеллигенцию. Лангер просто решила выяснить: как нужно добиваться того, чтобы люди выполняли обычные житейские просьбы?

Она и ее сотрудники подходили к тем, кто делал копии на ксероксе, и спрашивали: «Можно мне воспользоваться ксероксом?» Результаты были разными: кто-то разрешал, кто-то – нет. Тогда Лангер и ее товарищи решили изменить тактику: они стали указывать причину, по которой им необходимо воспользоваться ксероксом. И отказов практически не стало.

Забавно, что причина могла быть любой, даже самой бессмысленной. Человека, который умолял: «Мне надо воспользоваться ксероксом», – отгоняли. Если же он произносил: «Мне надо воспользоваться ксероксом, потому что мне нужно сделать копии», – его пускали без очереди! Люди, оказывается, готовы помочь тому, кто хоть как-то объяснит причину, по которой надо эту помощь оказать.

– Ну и при чем тут интеллигенция? – спросит читатель.

– Как?! – удивится автор. – Вы не поняли?

Разве интеллигенты – это не те люди, которые объясняли, объясняют и будут объяснять причины разных действий – революций, войн, кризисов и так далее? Интеллигент – это тот, кто может объяснить причину. При этом, заметим, вовсе не важно, чтобы эти причины были логически обоснованными.

Ленин, написав знаменитую фразу про то, что декабристы разбудили Герцена, определил, по сути, главную задачу интеллигентов, во всяком случае в России, – будить. Объяснение причин плохой жизни, равно как и объяснение способов эту жизнь уничтожить, – все это весьма хорошие будильники. Во всяком случае, опять же, в нашей стране.

Правда, Ленину, как известно, замечательно ответил поэт Наум Коржавин:

Все обойтись могло с теченьем времени.

В порядок мог втянуться русский быт…

Какая сука разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребенок спит?

. . . . . .

Мы спать хотим… И никуда не деться нам

От жажды сна и жажды всех судить…

Ах, декабристы, не будите Герцена!..

Нельзя в России никого будить.

Можно ли – нельзя ли работать в России «будильником»? – вопрос замечательный. Ответ на него стоит искать бесконечно и по ходу поисков можно прийти к разным интересным выводам. Однако интеллигенция всегда была уверена: можно. Именно интеллигенция в начале XX века разбудила спящие в народе силы, в результате чего мы получили кошмар 1917 года, который длился 80 лет.

Но именно интеллигенция в застойные времена будила в нас остатки человеческого, остатки разума и остатки оптимизма. В том, что в нашей стране в 80–90-е годы прошлого века столь быстро стали происходить демократические перемены, – огромная заслуга интеллигенции: к переменам нас подготовила именно она.

А с другой стороны, куда девать мысль Бердяева: «Интеллигенция всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства»? Кто может с уверенностью сказать, что эта цитата не имеет, скажем, отношения к сегодняшней российской интеллигенции? Впрочем, и не только российской..

Тем, кто интеллигенцию уважает, очень хочется, чтобы само это слово «интеллигент» означало не просто «умный человек», не просто «объясняльщик причин», а являлось неким званием. У нас ведь ни бояр, ни графьёв каких-нибудь или донов – нет. Так будьте любезны, оставьте нам хоть интеллигентов.

Интересно, что интеллигенцию, как правило, отрывают от народа: вот, мол, есть народ, а есть – интеллигенция. При этом, опять же как правило, интеллигенцию можно оценивать, критиковать, ругать, народ же всегда – вне критики и вне подозрений. То есть народ – всегда хорош, а про интеллигенцию надо еще подумать.

На самом деле в данный момент на данной территории никого кроме народа-то и нет. Как ни покажется кому-то парадоксальным, однако интеллигент – это тоже часть народа. Как писала Анна Андреевна Ахматова – великая русская интеллигентка: «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был».

Придуманное большевиками словосочетание «народная интеллигенция» – на самом деле бредово по сути. Интеллигенция всегда народная, потому что она – часть народа. Вы же не можете сказать: «Я пожал его человеческую руку», потому что рука – это часть человека.

Лучшая или не лучшая часть народа интеллигенция – вопрос обсуждаемый. Но то, что часть – безусловно. И поэтому требовать, чтобы часть принципиально отличалась от целого, – нелепо и глупо. Так же как нелепо и глупо оценивать эту часть в отрыве от целого.

Критикам интеллигенции хотелось бы объяснить следующее: если вы считаете, что интеллигенция – лучшая часть народа, тогда на ней действительно лежит определенная часть вины за то, что происходило с моей страной в XX веке: не предупредила, не объяснила, объяснила не то, вела не туда. Если же, с вашей точки зрения, она – худшая часть народа, то тогда почему вы от нее постоянно чего-то требуете? Действительно, у нас очень любят интеллигенцию ругать, не забывая при этом от нее что-нибудь потребовать.

Для меня лучшее определение интеллигентности дал все тот же Дмитрий Сергеевич Лихачев, который считал, что интеллигентность – это способность к пониманию, восприятию, это терпимое отношение к миру и людям. Кстати замечу, что Лихачев был убежден: для долголетия необходима тренировка не только физических, но и духовных сил. Душевная слабость ведет к физической слабости, утверждал академик, который умер, не дожив лишь двух месяцев до своего 93-летия. Это при том, замечу, что у него была немыслимо тяжелая жизнь – не дай Бог кому.

Кстати, определение выдающегося академика свидетельствует о том, что интеллигентность определяется не уровнем образования, а определенным пониманием жизни. Поэтому какой-нибудь, условно говоря, видный ученый может быть вполне даже и не интеллигентом, а полуграмотная бабушка из деревни относиться к миру и к жизни как подлинный интеллигент.

И последнее. Пожалуй, в этой книге не найдешь главы, в которой бы одно слово столь часто повторялось. Я понимаю, сколь часто употреблял здесь слова «интеллигентность», «интеллигент». Но что поделать: нет у этих слов синонимов. Вот практически у всех других имеются, а у этих – нет.

Быть может, в разговоре об интеллигенции – это и есть самый главный вывод, а?

…В восприятии большинства людей слова «интеллигентность» и «искусство» находятся где-то рядом. Пожалуйста. В «Многослове» они идут один за другим.

Поговорим, как говорится, за искусство.

Искусство

Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины.

Фридрих НИЦШЕ, немецкий философ

Искусство… Искушение… Искусственный… Искусство – это искушение искусственным, так что ли получается?

В общем, так. И в первом «Многослове» именно такое определение и есть. Ведь любое произведение искусства (как и литературы, впрочем) рассказывает о том, чего на самом деле не существует; о тех людях, которые никогда на этом свете не жили.

В этом смысле Анна Каренина ничем принципиально не отличается от Колобка, а Раскольников – от собаки Баскервилей. Мы привычно вздыхаем: балет, мол, условное искусство. А драматический театр – безусловное, что ли? Когда Иван Иванович Иванов утверждает, что он – принц датский по имени Гамлет, тут как с условностью? Когда влюбленные на сцене долго поют (называется – опера) вместо того, чтобы попросту сказать: «Я тебя люблю» и отправиться на сеновал, – разве это не условное искусство, чтоб не сказать – искусственное? А ежели на драматическую сцену, обливаясь по́том, вываливаются люди в шубах, при этом дрожа и вздыхая: «Холодно здесь, не топлено», – это, что ли, не условно?

Один известный российский режиссер рассказывал мне, как ставил спектакль в Японии. В одной из сцен надо было пить водку. Режиссер попросил принести бутылку, наполненную водой. «Зачем?» – удивился актер. «У нас вода будет играть роль водки», – объяснил режиссер. «Но ведь, если водки нет, значит, есть условность, – продолжал удивляться актер. – Вы ведь все равно приглашаете зрителя играть в некую игру. Почему вам кажется, что, если из бутылки наливать воду, – зритель поверит, что это водка, а если просто сделать жест, будто вы наливаете что-то в стакан, – не поверит? Почему вы так не доверяете зрителю?» Режиссер не знал, что ответить, но понял, что степень условности бывает разной.

Художник ли, писатель ли, режиссер ли, актер ли всегда создает свою, не существующую на самом деле реальность и помещает в нее не существующих на самом деле персонажей. Разница лишь в степени условности: нам проще поверить в реальность Анны Карениной, нежели в «настоящесть» Колобка. Актриса, нацепившая на нос клюв, нам больше напоминает гадкого утенка, чем балерина в пачке – лебедя.

Искусство – это всегда авторский, то есть субъективный взгляд на мир. Даже пейзаж – абсолютно, казалось бы, документальный жанр живописи… Да что там – живопись! Даже по-настоящему художественная фотография – это мир, увиденный глазами фотохудожника, то есть созданный им.

Художник – в самом широком смысле этого слова – всегда интерпретатор мира, он сам создает картину жизни и приглашает нас туда: искушает.

Кстати, слово «искусство» имеет древнеславянские корни и происходит от слова «икус» – «испытание соблазном».

Искусство – это соблазнение иной, придуманной, ненастоящей жизнью.

Надо сказать, что подобный взгляд выработался у человечества не сразу. Поначалу искусство имело чисто практические цели.

Конечно, невозможно с уверенностью говорить о том, зачем первобытный художник высекал на камне изображение животных. И спросить, главное, не у кого. Однако большинство ученых предполагают, что не ради эстетического удовольствия наш дальний предок, отвлекаясь от охоты, начинал чего-то там высекать. Эти изображения имели хоть и магический, однако вполне определенный смысл. Первобытный человек был убежден: ежели он убьет нарисованное животное, то потом также легко уничтожит и настоящее. Нарисованное животное просто так ведь не победишь – тут тебе непременно необходим рисунок, но и этого мало! Нужны еще песни и танцы, то есть, простите, заклинания и ритуальные телодвижения. Значит, поначалу искусство являлось вовсе даже никаким не уходом от жизни, а попыткой на эту самую жизнь повлиять.

В Древнем Египте, думаю, вряд ли знали слово «самовыражение». И про искушение иной реальностью древнеегипетские критики тоже навряд рассуждали. Труд художника считался едва ли не священным, потому что перед ним ставилась конкретная задача: дарить бессмертие. Например, зодчий Хемиун – племянник царя Хеопса, руководил постройкой одноименных пирамид. Такой вот художник.

А попроще пирамид у египтян не было что ли произведений искусства? Были, разумеется. Но задача оставалась той же. Если вы посмотрите на портреты, выполненные египетскими художниками, заметите, что, с одной стороны, они очень здорово передают индивидуальные черты лица, а с другой – работы эти абсолютно бесстрастны. Это происходило не из-за неумелости художников, а потому, что на египетских портретах изображался человек, живущий не во времени, но идущий в вечность. А когда шествуешь в вечность – тут уж не до эмоций, разумеется. Египетские художники как бы помогали человеку обрести вечную жизнь. Причем, не в метафорическом смысле, как это произошло позже: типа художник обессмертил свою модель. А вполне, понимаешь, буквально.

С веками отношение к искусству изменилось, я бы сказал – кардинально. Но люди продолжали спорить: что все-таки в нем главное – польза или удовольствие?

Есть в Испании такой город – Таранто. В городе этом водятся неприятные создания – тарантулы, мохнатые пауки, которые кусают больно и ядовито. Жители Таранто были убеждены, что если танцевать безумный, страстный, быстрый танец, то яд тарантула выйдет из организма. Они были не так уж и наивны, как может показаться: ведь известно, что вместе с по́том яд может выйти из человеческого тела. Танец, смысл которого – вывести из организма яд, назвали, разумеется, тарантелла, и он весьма популярен до сих пор.

Вот нам всем хочется, чтобы искусство действовало на нас, как тарантелла. Посмотрели картину в музее или фильм, музыку послушали, и – опа! – всякая гадость, которую в нас нанесла жизнь, из нас вышла.

Древние греки вообще относились к искусству чрезвычайно серьезно: они придумали слово «катарсис», что по-русски означает «очищение». В принципе, логика тут та же, что и у тарантеллы: искусство может очищать человека, делать его другим, лучшим. Очищались ли, становились ли другими древние греки, посмотрев, скажем, трагедию Эсхила или Еврипида, – сказать не могу, свидетелей не осталось. Но раз придумали такое слово – «катарсис», значит, оно какой-то смысл для них имело.

Имеет ли оно смысл для нашего сегодняшнего зрителя? Как говорится в одной старой песне: «…и не то, чтобы да; и не то, чтобы нет». Конечно, искусство влияет на зрителя. Но так, чтобы ты очистился в древнегреческом понимании этого слова… Чтобы стал другим… Ну, бывает, конечно.

Во всяком случае, на вопрос: «Зачем художник искушает нас искусственной жизнью?» – всем хочется ответить: «Для пользы. Искусство, мол, очищает, отвечает на главные вопросы жизни. И все такое…»

Нам очень хочется, чтобы искусство было действенным. Чтобы посмотрел фильм или спектакль, и стал воистину иным.

Еще раз скажу оптимистично: так случается подчас. Иногда даже произведение искусства влияет на ход истории. Как случилось в Бельгии в 1830 году. Именно в этом году в Брюссельской опере была представлена опера французского композитора Даниэля Франсуа Эспри Обера «Фенелла» («Немая из Портичи»). Опера эдакого политического свойства. В ней рассказывалось о восстании неаполитанских рыбаков против испанского владычества. Опера так возбудила народ, что люди вышли на площади и устроили революцию, в результате которой Бельгия отделилась от Голландии. Однако надо признать, что произведения искусства с такой силой на народ все же влияют редко.

Искусство, как и литература, отвечает только на те вопросы, которые уже есть в человеке. Известно, например, что Владимир Путин решил стать разведчиком, посмотрев фильм «Мертвый сезон». Я тоже смотрел этот фильм, обожал его, однако мысли пойти работать в КГБ у меня не возникло. Ответы на свои вопросы я находил в спектаклях Захарова или Товстоногова: они убеждали меня в том, что занятие театром – одно из самых интересных на земле. После чего я поставил немало спектаклей.

Однажды матросы противолодочного корабля «Сторожевой» посмотрели фильм «Броненосец "Потемкин"». На капитана корабля Валерия Саблина и команду «Сторожевого» фильм произвел такое мощное впечатление, что Саблин решил устроить бунт. Дело, хочу вам сказать, происходило в 1976 году – в самый разгар советской власти. Саблин вывел корабль из Рижского порта и направился в Ленинград, чтобы встать рядом с «Авророй» и объявить свои требования о коренной реформе государственной власти. Естественно, мятежный корабль был остановлен, Саблин арестован, а впоследствии расстрелян. Если бы капитана третьего ранга Валерия Саблина (увы, несправедливо нами забытого) не возмущало то, что творится в СССР, фильм Эйзенштейна не произвел бы на него столь сильного впечатления. По отношению к жизни в СССР у Саблина были вопросы, один из которых вечный: «Что делать?» Картина «Броненосец "Потемкин"» дала ответ: бунтовать.

Человек устроен столь парадоксально, что чем старше он становится, тем меньше (а не больше) возникает у него вопросов к жизни. Как правило, с течением лет он убеждает себя в том, что жизнь – понятна, законы взаимоотношения с ней – ясны. Старость – это ведь вообще вычитание удивлений. (Те, кто рассуждает иначе, становятся философами, которых на протяжении всей человеческой истории – считанные единицы.) Поэтому именно в детстве и юности произведение искусства может оказать на человека едва ли не решающее действие.

Как-то наш знаменитый актер Олег Басилашвили, размышляя об одном современном спектакле, сказал мне: «Нормальный спектакль, вполне профессиональный. Но если бы в детстве я посмотрел его, а не «Синюю птицу» во МХАТе, я бы не стал актером». Вот ведь как! Ребенок посмотрел спектакль и понял, какую профессию ему надо выбрать!

Когда речь идет о произведении искусства или о прочитанной книге, зрители или читатели (а критики – так непременно) ставят вопрос: «А, собственно, о чем этот спектакль, книга или фильм?» Дорогой читатель-друг, если – вдруг? – подобный вопрос стоял или стоит перед Вами, я на него отвечу неким универсальным образом: любое произведение искусства, которое Вам нравится, – о Вас. А которое не нравится – не о Вас. Поэтому-то в оценке произведений искусства нет никак объективных критериев: кто-то видит в фильме или спектакле себя, свои проблемы, свои вопросы, а кто-то – ничего такого не замечает.

Тот самый древнегреческий катарсис возникает тогда лишь, когда произведение искусства рассказывает Вам о Вас такое, чего Вы либо вовсе не знали, либо знали, но боялись сами себе признаться в этом знании.

Получается, что все-таки главное в искусстве – польза, а не удовольствие? Как-то все очень по-русски серьезно. Развлекать что ли не надо?

Надо! И еще как! Во все времена существовало искусство, которое ставит самые важные вопросы бытия. И рядом – непременно! – чего попроще. Скажем, в средние века во Франции были очень популярны жонглеры, в Германии они назывались шпильманы, в Италии – гальярды, в России – скоморохи. Эти как раз развлекали. Иногда, правда, говорили и о серьезном: вспомните скомороха, гениально сыгранного Роланом Быковым в картине Тарковского «Андрей Рублев». Но это, скорей, российская традиция: у нас всегда смех сквозь слезы. В целом же задача жонглеров была одна – развлекать.

А рядом с этой развлекаловкой существовала церковная драма – она говорила как раз про сущностное, про главное, старалась, как могла, вызвать у зрителя катарсис.

Искусство для развлечения всегда раздражало и продолжает раздражать – тех, кто (условно говоря) уверен, что всех этих скоморохов-жонглеров-шпильманов быть не должно, а должна быть одна такая вечная церковная драма.

«Наше искусство, поставившее себе целью поставку потех для богатых классов, не только похоже на проституцию, но есть не что иное, как проституция». Знаете, кому принадлежат эти более чем современные слова? Льву Николаевичу Толстому.

Повторю еще раз: в России с искусством развлечения вообще всегда была напряженка. Неслучайно у нас в стране практически нет юмористов – все сатирики. Наши писатели пишут так смешно, что хочется плакать.

И когда сегодня мы с каким-то плохо скрытым восторгом говорим о резком падении уровня юмора, о том, что юмор стал пошлым, – надо, мне кажется, помнить два обстоятельства. Во-первых, пошлость – понятие относительное. А второе и, может быть, самое главное: у нас в стране вовсе нет традиции юмора – от любой шутки мы ждем не развлечения, а смысла.

Однако если представить себе, что искусство вообще перестанет нас развлекать, – подумайте, какая скучная жизнь начнется!

И то искусство, которое стремится привести нас к катарсису, и то, которое ставит своей задачей нас развлечь, – делают это с помощью создания искусственной реальности. Чем же отличается та искусственная реальность, которой искушает нас художник, от того мира, который окружает нас в реальности? Созданная художником – более гармонична. Реальный мир всегда не гармоничен, вот человек и стремится к искусственному в поиске гармонии.

Придуманный мир всегда гармоничней реального. Поэтому сам факт, что искусство существует, свидетельствует о том, что человек устремлен к гармонии.

В искусстве может меняться что угодно, однако, если оно перестанет быть гармоничным, оно перестанет быть искусством. Стремление создать гармонию – может быть, единственное, что остается в искусстве неизменным. Великий Леонардо да Винчи считал: «Наибольшей похвалы достойна та картина, которая имеет наибольшее сходство с изображаемым предметом». Интересно, что бы он сказал, увидев картины Дали? Но ведь даже в самых абстрактных произведениях тоже существует своя гармония. Лишь тот, кто ее видит, станет ею наслаждаться.

Мне кажется, что душа человека так создана, что она устает от дисгармонии окружающего мира, и поэтому искусство – лекарство. Искусствоведы обожают словосочетание «подлинное искусство», часто забывая об абсолютной субъективности этого понятия. Подлинным человек называет то искусство, которое влияет на его собственную душу. Вот и все.

Неслучайно деспоты всех времен и народов никогда не оставляли искусство в покое и настойчиво и страстно занимались им. Искусство всегда являлось для них не только, а может быть, даже и не столько элементом пропаганды. Властители всех веков и народов убеждены: искусство поможет создать ту гармонию, в которой, во-первых, отдохнет их собственная душа и которая, во-вторых, столь необходима народу.

Почему абстракционизм не мог прижиться в России ни при одном лидере КПСС от Ленина до Черненко? Только потому, что абстрактные картины мало прославляли деятельность КПСС? Но реалистические пейзажи тоже ничего и никого не прославляли, однако их разрешали с удовольствием. Мне кажется, это происходило потому, что любой тиран тянется к тому, что он лично считает гармонией. Гармонию разрывающегося мира, которая, без сомнения, существует в работах абстракционистов, эти деятели воспринять не могли, а потому запрещали.

И последнее. Помните, откуда в Древней Греции взялись девять муз, покровительниц искусства? Напомню: однажды Зевс провел девять ночей у дамы, после чего музы и родились. У греков как-то все споро делалось: каждую ночь строгали по музе. А кем же была дама? Мнемозина – богиня памяти.

Греки были настоящими мудрецами. Искусство и память всегда идут рядом. В самом широком смысле искусство – это эмоциональная память человечества. Оно беспристрастно свидетельствует о том, что в то или иное время, в той или иной стране считалось гармоничном. Эта гармония прошлого помогает нам понять наших предков куда лучше, нежели многие исторические трактаты.

Искусство – эмоциональная память человечества. Искусство – пример гармонии, который нам необходим, чтобы оставаться людьми. Искусство может отвечать на вопросы, если они есть в человеке, и даже порождать в зрителе катарсис. Наконец, искусство может развлекать…

Как все-таки хорошо, что древние люди начали рисовать на скалах! Они не знали, конечно, как далеко уйдет человечество от этих рисунков! Но они изобрели искусство, без которого – слава Богу! – человечество жить не может.

То, что древние люди рисовали на скалах, – это факт. А вот зачем они это делали, как я уже сказал, до конца не известно.

Вообще в мировой истории очень много всякого, что до конца не известно.

Короче говоря, пришла пора поговорить про историю.

История

История есть марш Бога через мир.

Георг Вильгельм Фридрих ГЕГЕЛЬ, немецкий философ

Как ни печально звучит, однако история – это то, чего нет.

Как так?! Что вы несете?! Какое право вы имеете ТАКОЕ говорить?! Вы – неуч! Есть великие историки, есть великие исторические исследования! А истории, получается, нет, что ли? Да кто вы такой, чтобы говорить так? Чтобы так говорить, кто такой вы? Кто вы такой вообще? И в частности – кто вы такой?

Спокойно. Давайте попробуем разобраться без придыхания.

Великие историки, конечно, были, есть и будут. Теперь только осталось выяснить, кто такие эти самые историки? Люди, которые знают абсолютную правду о прошлом? Нет конечно, ее никто не знает. Историки – это исследователи прошлого.

Ведь и само слово «история» заимствовано нами из греческого языка. По-гречески оно прямо так и звучало – «historia», и означало «исследование». Исследовать прошедшее время можно и нужно. И хотя Гегель утверждал, что история учит лишь тому, что она никогда ничему не научила ни один народ, все-таки при желании из истории можно извлекать уроки. К тому же, некоторые исторические исследования ужасно интересно читать.

Самое главное, читая исторические книги, не задаваться вопросом: «Как оно все было на самом деле?» Поскольку даже сами участники исторических событий на сей вопрос ответят по-разному, не говоря уж о последующих исследователях.

История – это исследование прошлого с субъективной точки зрения. В этом смысле она, безусловно, существует.

Кто был первым великим историком? Правильно: Геродот. Жил он в Греции и был не просто так себе Геродот, а – отец истории. И вот свою первую книгу этот отец начинает такими словами: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров, не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом».

Варварам не повезло: у них своего Геродота не нашлось. А ведь очевидно: то, что греческому Геродоту представлялось деяниями «великими и удивления достойными», какому-нибудь варварскому Геродоту показалось бы чем-нибудь совершенно иным. И если греческий Геродот на вопрос: почему велись войны? – отвечает так-то и так-то, то варварский бы непременно отвечал – сяк-то и сяк-то. Ну и как выяснить, кто из них прав? Кому, блин, верить? И как отыскать историческую правду, если известен афоризм «История пишется победителями»? Ведь по-другому эти красивые слова можно и так интерпретировать: история – это всегда вранье.

Как вы можете?! Что такое?!

Хорошо. Скажем мягче: односторонняя правда.

Абсолютно точно сказал об этом английский кинорежиссер Кен Лох: «Важно, чтобы история писалась нами, потому что тот, кто пишет историю, контролирует настоящее». Может быть, этот эпиграф предпослать всем историческим исследованиям?

Мой старший сын обучался в Бельгии, в обычной такой школе города Брюсселя. Так вот его учили, что один из главных результатов Второй мировой войны состоит в том, что американцам и западноевропейцам удалось предотвратить повальное продвижение коммунизма в Европу. Для меня, сына партизана Великой Отечественной, эта сентенция (употреблю обидное слово) звучит по меньшей мере странно. Но если вдруг положить руку на сердце, не возьмусь утверждать, что бельгийские педагоги прямо-таки совсем не правы… Во всяком случае, в этом выводе, согласитесь, есть определенный резон.

Пусть ученые мучаются в поисках точного и научного определения слова «история». Мне метафоры как-то ближе. Метафору, позволяющую, как мне кажется, понять суть истории, можно отыскать, разумеется, в Древней Греции.

Как-то на досуге великий Платон написал два довольно скромных, однако научных труда – «Тимея» и «Крития», в которых поведал о невероятном континенте Атлантиде.

И – понеслась! С тех давних пор историки всего мира со страстью спорят: был такой континент на самом деле или же его не существовало вовсе? Выдвигаются гипотезы одна другой невероятней! Некоторые доказывают, что материк был да сплыл – в прямом смысле этого слова. С тех пор разные ученые начали предполагать про Атлантиду разное: кто-то считал, что Платон под Атлантидой имел в виду Америку, кто-то предлагал искать следы исчезнувшего континента в Южной Америке, кто-то – в Северной.

Для меня Атлантида – и есть метафора истории. Конечно, что-то такое было, происходило, случалось. Но как происходило? По каким причинам? К чему привело? Ответа на вопросы нет.

Про некоторые события хотя бы можно, без сомнения, сказать, что они происходили, а про иные, замечу – исторические, даже этого нельзя утверждать.

Все знают, кто такой Иван Сусанин и чего он сделал: поляков завел в болото. Когда подвиг случился? В марте 1613 года. Где? В костромских лесах. Так. Секунду. Откуда в это время в костромских лесах взялись поляки?

Оказывается, в этом самом году Земский собор избрал на царствие 16-летнего Михаила Романова, который жил себе тихонечко в Ипатьевском монастыре, именно в Костроме. И поляки – по сути, террористический отряд – примчались в Кострому, чтобы Романова убить.

Сомнительная какая-то история… В ней многие сомневались, и даже великий историк Николай Костомаров. Очень уж много неясностей. Как поляки столь быстро узнали о новом царе и успели прибыть в Кострому даже стремительней, чем делегация Земского собора? Зачем понадобилось им убивать Романова? Хотели поставить на царствие своего королевича Владислава? Вряд ли… Польского короля Владислава IV за три года до этого, в 1610 году, семибоярщина признала московским царем, но с одним условием: принять православие. За три года Владислав в Москву не приехал, православие не принял, на царство венчан не был… И, наконец: как Сусанин умудрился утопить поляков в болоте в начале марта? Найти в это время в лесах незамерзшие, непроходимые болота очень тяжело, даже Сусанину.

Однако все это не имеет ровно никакого значения. Иван Осипович Сусанин – нам пример патриотизма и героизма. Он – легенда. А легенды и есть правда истории.

Какого, извините, рожна брали Бастилию? Ответ представляется очевидным: тюрьма ведь. Символ. Берем тюрьму, освобождаем наших братьев-революционеров – хорошее начало для революции. Теперь считаем, скольких освободили в результате штурма. Семерых. Кто да кто? Двое сумасшедших, которых тут же отправили в психушку, четверо фальшивомонетчиков да некий граф, посаженный за страшный грех кровосмесительной связи. Ну, буквально ни одного революционера! Ладно мы, но ведь и французский народ как взял Бастилию, так и убежден до сих пор, что захватил символ их, французского, самодержавия. День взятия Бастилии – по сути, день освобождения сумасшедших, фальшивомонетчиков и кровосмесителя – главный национальный праздник. И правильно! Потому что легенда всегда интересней правды, а потому – сильней.

В 1814 году Вальтер Скотт написал исторический роман «Уэверли». Это не просто так себе книжка, а первый исторический роман. С тех пор в прошлом вообще стало невозможно разобраться. Как мы, простые обыватели, изучаем прошлое? По книжкам да фильмам, не так ли?

Или вот еще – по картинам. Они ведь наглядней. Все знают картину Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Помните, как Грозный-то наш любимый все это проделал на картине? Бац, извините, по башке, – и все дела! Однако большинство историков убеждены: Грозный избил своего сына Ивана, и тот умер лишь через десять дней после этого. Десять дней отец ждал: умрет избитый им сын или выживет? Можно ли после такого не сойти с ума? Но мы об этом не думаем: картина Репина – вот самый главный для нас документ эпохи. А то, что между написанием картины и собственно убийством прошло 300 лет, – детали…

Я писал повесть о последних днях жизни Моцарта и, естественно, занимался вопросом: как же он все-таки погиб? Выяснилось много интересного. Например, что Моцарт вовсе даже не был катастрофически беден, во всяком случае, деньги на похороны у его семьи были, поэтому совершенно не ясно, почему его спешно похоронили в общей могиле, – ощущение такое складывается нехорошее, будто кто-то заметал следы. Оказывается, семейная жизнь Моцарта вовсе не была такой расчудесной, как мы привыкли думать, и жена Моцарта довольно скоро после смерти мужа вышла замуж за его ученика. И, наконец, ни один серьезный исследователь даже не обсуждает версию о том, что Моцарта убил Сальери, потому что, по большому счету, никаких оснований для такого жуткого поступка у Сальери не было. Но кого это все волнует после великого произведения Пушкина, замечательной пьесы Шеффера и потрясающего фильма Формана? Такая красивая история, такая чудесная легенда. Моя повесть выдержала несколько изданий, и некоторые рецензенты возмущались моим, как они писали, вольным обращением с историей. Они всерьез были убеждены, что история – это то, что написано у Александра Сергеевича…

«Сделайте нам красиво!» – по сути, это не высказанный призыв любого обывателя, который познает людей и события прошлых лет.

Марк Блок, знаменитый французский историк, утверждал: история – это наука о людях во все времена. Несмотря на безусловное уважение к этому достойному человеку – участнику французского Сопротивления, расстрелянному фашистами в 1944 году, – согласиться с ним не могу. Для меня, человека гуманитарного, наука – это то, что оперирует некими несомненными, безусловными фактами.

Если правда истории – это легенды, то мы имеем дело не с живыми людьми, а с героями легенд: с образами, если угодно – с символами. Причем, если это положительный символ, мы не обращаем внимания на те гадости, которые он сделал. Если отрицательный – не помним хорошего.

Сейчас мало кто знает, что знаменитый «народный автомобиль» «Фольцваген» был внедрен благодаря Адольфу Гитлеру, которому понравилась идея инженера-самоучки Фердинанда Порше. Именно Гитлер заложил первый завод по созданию машины. В 1972 году с конвейера сошел 15007034-й автомобиль «Фольцваген-жук», подтвердив, что этот автомобиль является самым массовым в мире. Но кто сейчас будет благодарить за это самого кровавого диктатора мировой истории?

Император российский Александр I вошел в историю как выдающийся реформатор, царь, при котором Россия достигла наивысшего могущества, победитель французов. Народ называл его Благословенным. А то, что он взошел на трон в результате переворота, когда был убит его отец – Павел I, так об этом что вспоминать? Тем более историки всегда с удовольствием напишут, что Александр смерти родного отца вовсе не желал и очень страдал, что так неловко все получилось… Кто же будет называть Александра I отцеубийцей? Он – реформатор, да и лично не душил…

Кто сейчас вспомнит, что Петр III – муж Екатерины Великой, уничтоженный ею, за недолгое свое правление успел закрыть Тайную канцелярию, которая открылась лишь при Бенкендорфе? Петр, по сути, на десятки лет истребил институт доносительства в России. Но история писалась победителями, то есть действительно Екатериной, и Петр остался в этой самой истории сумасшедшим, неприятным, совершенно пустым человеком. Потому что если он был иным, то как тогда оправдать переворот, в результате которого Екатерина взошла на трон?

Кто такой Жорж Дантес? Правильно: убийца Пушкина. Но нашего великого поэта он убил в 25 лет, а потом прожил еще 58, умер, когда ему было 83 года! Жорж Шарль де Геккерн дАнтес был серьезным политиком, Наполеон III назначил его сенатором. Но кого это все волнует? Историческая жизнь Дантеса закончилась в 1837 году на Черной речке.

Кто проиграл при Ватерлоо? На этот вопрос ответит любой человек: конечно, Наполеон. А кто его разгромил? Как имя того героя, который уничтожил величайшего полководца? А? Дорогой читатель? Молчите? Как же так! Проигравшего знают все, победителя – только знатоки?

Имя победителя – Артур Уэлсли Веллингтон. Выдающийся, кстати говоря, английский политик и полководец. Как и Дантес, он прожил 83 года, тоже занимался политикой, был даже премьер-министром. Однако имя это известно куда меньше, чем высокое имя Наполеона. А все потому, что хотя Артуру Уэлсли Веллингтону удалось разгромить Бонапарта, но у него не получилось главного: он не смог стать легендой истории.

Поскольку история – это легенды, то их просто необходимо использовать любым правителям для каких-нибудь своих нужд. Ничто так не помогает правителям, как адаптированная под их нужды, несчастная бессловесная история.

Скоро в российских школах появится учебник, который должен поведать нашим детям всю правду о самой новейшей истории 1945–2007 годов. Об этом учебнике много писали и спорили. В интервью журналу «Итоги» (28 июля 2008 года) соредактор книги, зав. кафедрой истории Московского педагогического университета Александр Данилов говорит такие вот слова: «…(в написании учебника) победила концепция Александра Филиппова, в основе которой лежала идея написания истории, которая могла бы воспитать школьников патриотами и гражданами… То есть на дилемму – учить ребенка на победах или на правде – ответ был однозначным: на победах, но не искажая исторической истины».

Слова практически крылатые! Ученый-историк прямо так и заявляет резко и нелицеприятно: мол, история – это не какая-нибудь там правда, а то, что должно воспитывать «патриота и гражданина». И, в сущности, он прав: если правда истории – это легенды, то пусть тогда уж эти легенды служат, чему надо, а не лишь бы чему…

Существуют ли в истории закономерности – вопрос сложный и очень-очень научный. Безусловным остается тот факт, что, как правило, закономерности того или иного события выявляются не до, а после того, как оно произошло. Я помню, как в 90-х годах прошлого века все вокруг орали, что налицо все признаки революции и логика исторических событий неминуемо ведет к тому, что случится переворот и гражданская война. Не случилось. В 1917 году мало кто предрекал революцию и тем более победу большевиков. Случилось.

И уж совсем нет никаких закономерностей в том, кто именно попадает в историю и чье имя переживает века. Ладно бы в нее попадали только те, кто делает что-нибудь великое – великое хорошее или даже пусть великое плохое. Так нет же! Иногда становятся бессмертными имена тех, кто, казалось бы, ничего стоящего не сотворил.

Жил да был в Англии в XVIII веке некий граф. Ничего особенного собой не представлял да еще и боролся изо всех своих графских сил с американскими революционерами. А в перерывах между битвами обожал развратничать да в карты играть. И вот однажды сидел он за карточным столом целые сутки! Есть захотелось, естественно. Приказал слугам принести два куска поджаренного хлеба, а между ними – холодное мясо. Граф носил имя Сэндвич. Его имя присвоено бутерброду под названием «сэндвич». (Собственно, в переводе с английского «сэндвич» и «бутерброд» – буквально одно и то же.) Произнося это слово, мы не знаем, что называем имя графа. Однако согласимся: мало в истории найдется имен, которые упоминались бы нами столь часто, как имя этого развратника и картежника.

А с другой стороны… Весь мир видел, как на Параде Победы 9 мая 1945 года советские солдаты бросали фашистские знамена к Мавзолею, а между тем, человек, который это придумал, в историю не вошел. То есть он знаменит как историк, но мало кто знает, что одна из главных в XX веке не только пропагандистских, но и режиссерских находок принадлежит Евгению Тарле.

И самое последнее. Не мои слова. Слова политика и философа Александра Николаевича Яковлева. Я знаю, что к этому человеку относятся по-разному (я лично с огромным уважением), но дело не в этом. Как бы к нему ни относиться, эти его слова безусловны и очень важны: «У истории судей нет».

Запомнить бы… Я понимаю: есть или нет подлинная история – вопрос спорный. Отлично. Подумаем. Поспорим.

А сейчас перейдем к новой букве и поговорим о том, чье существование безусловно и ни у кого никаких сомнений не вызывает.

Поговорим-ка, друзья мои, о коррупции.

К

Конституция

См. главу «Государство».

Коррупция

Дабы впредь плутам… невозможно было никакого оправдания сыскать, того ради запрещается всем чинам, которые у дел приставлены великих и малых, духовных, военных, гражданских, политических, купецких, художественных и прочих… требовать никаких посулов казенных и с народа собираемых денег брать… А кто рискнет это учинить, тот весьма жестоко на теле наказан, всего имущества лишен… и из числа добрых людей извержен или и смертию казнен будет… И дабы неведением никто не отговаривался, велеть всем стоящим у дел расписаться.

ПЕТР I, первый Российский император. Из Указа «О воспрещении взяток и посулов и о наказании за оное» 24 декабря 1714 года

Коррупция…

Вот оно – до боли родное, хоть и латинское слово! Как уже повелось в этой книжке, для начала сообщу о его происхождении, хотя ничего интересного в нем нет. Ну да, происходит от латинского «corrupto», что означает «подкуп». А от чего еще, собственно, должна «коррупция» происходить, от слова «счастье», что ли?

Коррупция вообще-то была всегда. По поводу первобытнообщинного строя фактов не сохранилось, но как государства возникли – тут уж, пожалуйста: расцвела. Историки даже знают имя первого борца с этим вечным злом, правда, выговоришь эдакое имечко не вдруг: Уруинимгина, царь Лагаша. Правил он – внимание! – в 2319–2311 годах до нашей эры. Так… Значит, запишем: начало битвы с коррупцией – 2310 год до нашей эры, конец битвы с этим всемирным злом… Пока не виден.

Этот самый Уруинимгина предпринял массу реформ, чтобы покарать взяточничество. Он вообще был любим народом и считался очень справедливым царем, а потому правил недолго. После семи лет правления его государство завоевал царь с еще более тяжким для произношения именем – Лугальзаггиси. Короче говоря, период правления первого в истории законодателя и борца с коррупцией был хоть и справедливым, но весьма кратким.

Как и во всем мире, в нашей стране всегда существовали взятки, с которыми всегда боролись. Думаю, что на протяжении истории России борьба со взятками – лозунг беспроигрышный в смысле своей универсальности.

Иван Грозный, например, ввел смертную казнь за чрезмерность во взятках, не за взятки, замечу, а за их чрезмерность. Петр I сильно эти самые подкупы не любил. Вот, например, при всем честном народе повесил именно за мздоимство сибирского губернатора Гагарина.

Гагарина изобличил некто Нестеров, которого за это сильно хвалил первый русский император. Петр-то как раз повелел, чтобы в стране были фискалы, ну и бывший крестьянин Алексей Нестеров очень старался на фискальной должности. Император его за это сильно любил. Но недолго – пришлось Нестерова четвертовать. Как думаете, за что? Правильно: за взяточничество. Так Петр с коррупцией боролся.

Между тем, рядом с Петром трудился не покладая рук Александр Меньшиков – ближайший соратник. Так вот Александр Данилович перевел в английские банки аж 5 миллионов рублей. Если учесть, что к концу правления Петра весь бюджет России составлял 10 миллионов, то становится очевидным: Меньшиков работать действительно любил.

Пришли большевики, все изменили в стране, даже веру попытались поменять, чтобы народ не в Бога верил, но в коммунизм. А вот коррупция как была, так и осталась.

Один из первых большевистских указов от 8 мая 1918 года назывался «О взяточничестве». Представляете? Гражданская война, разруха, ни денег, ни еды, ни нормальной жизни… И тем не менее взятки так новых правителей, извините, достали, что просто надо немедленно бороться с ними.

А ежели кто спросит патриотично: а чего, только в России воруют? – тех успокою: нет, конечно. Коррупция – проблема всемирная.

Скажем, когда в США принимали первую конституцию 1787 года, то решили, что президента и иных больших руководителей можно отлучить от должности, если они берут взятки. Так и записали в основном законе нового государства: «Президент, вице-президент и все гражданские должностные лица Соединенных Штатов могут быть отстранены от должности по импичменту за государственную измену, взяточничество либо за другие серьезные преступления и правонарушения». Более всего пугало создателей государства, чтобы измены не случилось и чтобы взяток не брали начальники. Про измены ясно откуда: только война закончилось, а война – это время, когда преданность особенно ценится. А вот откуда взялось это отдельное внимание к взяткам? Видно, опыт подсказал – откуда же еще?

Людовик XIV как-то раз обиделся на своего знаменитого министра Фуке за то, что тот попытался увести у короля любовницу (чисто французская история: cherhes la famme), и велел конфисковать его имущество. Конфисковали, посчитали, прослезились: имущество было оценено в 100 миллионов ливров. Для справки: годовой бюджет Франции а ту пору был чуть поменьше – 84 миллиона. (Вспомним историю про Меньшикова и с радостью убедимся, что французы воровали круче.)

Уже в наше время, когда итальянцы провели операцию «чистые руки», направленную против коррупции, госзатраты на строительство дорог сократились на 20 %.

В общем, так получается, что со времен Уруинимгина начальники всего мира борются с этой самой коррупцией, а поделать не могут ничего. Ведь сколько всего победили за это время! Болезни, голод, нищету, невежество… А коррупция – такая непобедимая крепость. Или, может, она – тот самый ковбой Джон, которого никто не может поймать потому, что никто не ловит?

Мне кажется, что существуют как бы две коррупции.

С одной борются во всех странах на протяжении всей мировой истории буквально все руководители. Создаются комиссии, комитеты, пишутся указы, правители всех времен и народов, строго глядя на сограждан, обещают: «Искореним проклятую!» Взаимоотношение с этой коррупцией – война, в которой периодически случаются мелкие или крупные победы, когда коррупционеров время от времени хватают за руки, привлекают, а то и – в зависимости от эпохи – даже казнят.

Другая (точнее та же самая, но рассмотренная с иной точки зрения) помогает жить государству и решает множество проблем. Когда я услышал, как Михаил Жванецкий в нашей программе «Дежурный по стране» сказал: «Пока есть коррупция, мы хоть понимаем, как решать вопросы», то подумал: в этой шутке есть только доля шутки. Взаимоотношение с подобной коррупцией – штиль. Ее не замечают, к ней привыкают, постепенно начинают относиться к ней как к чему-то нормальному и естественному.

Если читателю кажется, что я описываю ситуацию в нашей стране, – это ваше право и ваш взгляд. Но подобные как бы две коррупции в мировой истории встречались и встречаются не раз и не два.

Что, Людовик, до того как не поделил женщину с Фуке, не замечал, как живет его министр? Или Петр не видел, как богатеет Меньшиков? Или сегодня во многих странах мира – в том числе, увы, и в России – государство не замечает, в каких домах живут чиновники и на каких машинах ездят? Но так выходит, что и Фуке (до поры), и Меньшиков, и современные чиновники нужны государству больше, чем НЕ нужна коррупция. Иными словами: расцвет коррупции, как правило, означает, что начальникам выгоднее иметь коррумпированных чиновников, чем бороться с ними.

Ведь помимо всего прочего коррумпированный чиновник выгоден начальству еще и тем, что его очень удобно «держать под колпаком» и в любой момент можно прихлопнуть. Видя, как чиновник нарушает закон, государство как бы стоит в засаде и в нужный момент возникает со своими, абсолютно законными претензиями.

Во все времена для человека существовало два варианта решения проблемы, в которой может помочь государство: по закону и скажем так – «по понятиям». Еще такого, извините за тавтологию, понятия «по понятиям» не существовало, а проблемы уже решались подобным образом. (Министр Фуке в XVII веке, как и наш Меньшиков, свои состояния явно не на внедрении изобретений заработали, а Иван Грозный на взяточников тоже не от плохого характера столь сильно осерчал.)

Во все времена и во всех странах возникали ситуации, когда по закону решать проблему было сложней и хлопотней, чем «по понятиям».

Социологические исследования показывают: 98 % российских водителей хоть раз в жизни давали взятку инспектору ГАИ. (Я так думаю, что 2 % – это те шоферы, которые всю жизнь ездят со спецсигналами.) И что, вы скажете – сию проблему невозможно решить? Не в смысле перевоспитать работников автоинспекции, а создать такие условия, при которых заплатить штраф будет быстрее и удобнее, чем взятку давать? В космос можно полететь, а проблема поборов на дороге – не решаема?

Думаю, дело не в этом. Просто ситуация со взятками на дорогах, в сущности, устраивает всех: и государство, и водителей. Так быстрей, удобней, а чаще – и дешевле. Государство же может особо не волноваться о повышении заработка работникам ГИБДД. Кому плохо?

Когда у человека появляется выбор – решать свои проблемы по закону или «по понятиям», тогда-то и возникает коррупция. Не тогда, когда он протягивает взятку, а когда понимает: со взяткой – проще.

А когда у него появляется такой выбор? Когда он видит, что государство либо просто не борется с коррупцией, либо борется с ней весьма вяло. Оно устраивает показательные порки коррупционеров, которые нередко в чем-то провинились, помимо коррупции, но по-настоящему бороться с ними не желает.

Вторая коррупция, взаимоотношения с которой – штиль, становится формой существования государства. И в истории, и в современности известны государства, в которых полное уничтожение коррупции означало бы практически их гибель. То есть прилетел бы волшебник в голубом вертолете, уничтожил бы коррупцию, и страна могла бы развалиться, потому что государство перестало бы понимать, как ему существовать, а граждане – каким образом добиваться желаемого результата во взаимоотношениях с госструктурами.

Если дело зашло далеко и коррупция стала формой существования государства, то победить ее – не значит принять новые законы по борьбе с коррупцией и даже не значит поймать десять или сто коррупционеров… Главное в этом случае – изменить форму существования данного государства.

Задача действительно очень сложная. Она предполагает изменение всей системы взаимоотношений чиновников и граждан. Понимаете? Система должна быть такой, при которой гражданину решать свои проблемы по закону будет удобнее, проще, легче, быстрее, чем «по понятиям».

Надо ли в этом случае увеличивать наказание за взятки? Надо. Хуже точно не будет. Однако необходимо осознавать, что саму по себе эту проблему не решить.

А может ли помочь в борьбе с коррупцией – культура?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо для начала понять, что такое культура, а там уж – можете над этим вопросом поразмышлять, если хочется.

Итак, поговорим о культуре.

Культура

В главном – единство, в спорном – свобода, во всем – любовь.

Блаженный АВГУСТИН

А может быть, эти слова Блаженного Августина и определяют то, что такое эта таинственная и непонятная культура?

Таинственная? Непонятная? Да нет слова проще…

Ага. А вот вы попробуйте проделать такой незамысловатый эксперимент: спросите любого человека, что такое, собственно говоря, культура? Ответит каждый. Ну если, конечно, ради такого случая остановит свой бесконечный бег по жизни.

У всякого человека есть мнение по поводу того, что такое культура. Но мнения – разные. Выяснится, что один понимает под этим словом одно, другой – другое, третий так и вообще – название канала… А четвертый может запросто ответить грубо: «Что за глупости спрашиваете? При чем тут я и культура? Где, типа, культура и где вообще я чисто конкретно?»

Вот этот, четвертый, особенно мне и интересен. Этот четвертый, наверное, очень бы удивился, если б узнал, что культура – это то, что создает каждый человек. Буквально. Причем, творит не только культуру собственной жизни или собственного дома, но и культуру своего времени и своей страны.

Внимательно прочитали последнюю фразу. На всякий случай повторяю еще раз и выделяю особенно: культуру своего времени и своей страны творит буквально каждый человек.

Многим ведь кажется, что само слово «культура» к ним вовсе никакого отношения не имеет. А оно относится ко всем – вот что интересно.

Как такое может быть?

Разберемся.

Что ж такое культура? Бросаемся к истокам, дабы по привычке выяснить происхождение слова. С происхождением слов никогда проблем не было. А тут – есть.

С одной стороны, вроде как – красиво: слово это происходит от латинского «colere» – «возделывать». Приятный перевод, словно из глубины веков поддерживающий возвышенность самого понятия «культура», порождающий массу благородных ассоциаций, заставляющий высоко поднять голову всех тех, кто сделал культуру своей профессией.

Но, с другой стороны, у некстати пытливого человека тотчас возникает вопрос: «Почему это слова «культура» и «культ» имеют один корень?» А все потому, что есть еще один вариант происхождения, от слова «cultus» – «поклонение, почитание, культ». И тут уж ассоциации возникают не возвышенные вовсе, и голова опускается сама по себе.

Это что ж такое получается! С одной стороны – возделывать. С другой – поклоняться. Не просто разные слова, но с противоположным смыслом!

Дальше – больше. Но хуже. Что ни время, что ни философ – то свое определение предлагает.

Скажем, английский поэт и критик XIX века Мэтью Арнольд считал, что культура – это все лучшее в мире, что было создано и сказано. А все, что не лучшее, – то хаос и анархия. Здорово! Одно не ясно: а кто, собственно, будет определять, что лучшее, а что – нет? Получается, что культура – это что-то очень субъективное, что ли?

Немецкий философ Иоганн Гердер был убежден, что культура есть способ реализации человеческого гения. Оно и понятно – Гердер сам был писателем, весьма, кстати, известным в XVIII веке, и, как большинство писателей, наверняка считал себя гением. Определение он дал, бесспорно, красивое, но вряд ли точное и какое-то уж больно узкое. Да и опять же: как и кто может определить – гений или нет? Мне лично гораздо больше нравится фраза Гердера совсем про иное: «В ошибке любой женщины есть вина мужчины». Впрочем, мы, как всегда, отвлеклись и, как всегда, на женщин.

Продолжим про культуру.

Выдающийся филолог Юрий Лотман написал, как отрубил: «Культура – это память». И дальше – замечательные слова: «Вечное всегда носит одежду времени, и одежда эта так срастается с людьми, что порой под историческим мы не узнаем сегодняшнего, нашего, то есть, в каком-то смысле, мы не узнаем и не понимаем самих себя».

Другими словами, но, по сути, про то же самое говорят авторы современной книги «Культурология» (изд-во «Питер», 2008 г.): «Культура – это мир смыслов, которые человек вкладывает в свои творения и действия». Сказано красиво. Всё, во что человек вкладывает смысл, – то и есть культура. Но тогда что ж получается, простите: война – тоже культура? Ведь в нее человек смысл вкладывает всенепременно. И действия террористов – культура? В общем, так выходит, что культура – это всё, кроме действия маньяков. Потому что во все свои творения и действия человек какой-нибудь смысл да вкладывает.

Тогда приходится признать, что культура есть мир артефактов. Страшного слова «артефакт» бояться не надо, поскольку обозначает оно все то, что создал человек. Дорога, по которой прошло человечество, – это дорога культуры, дорога артефактов, дорога смыслов.

Господь Бог создал человека и природу. Все остальное – дело рук человечества, и это все остальное – и есть культура. Вы представляете, как получается? Есть то, что создано Господом, а все остальное – культура.

Поэтому культура – это познание как одного человека, так и человечества в целом. «Скажи мне, какова твоя культура, и я скажу – кто ты». Эти слова можно обратить как к отдельному человеку, так и к государству, и к эпохе.

Поняв культуру времени, мы можем понять и само время.

Если в XIX веке человек говорил про некую даму: «Она противная секретарша», то собеседнику не пришло бы на ум воскликнуть: «Чья?» Потому что в XIX веке женщины не служили и их нередко называли по должностям мужчин: «генеральша», «бригадирша», «секретарша».

В XVIII веке идеалом красоты считалась женщина полная, 90–60–90 – эти нынче модные размеры никого не привлекали. Вот и Екатерину Великую мы представляем себе женщиной дородной, не думая о том, что она просила портретистов – впрочем, просьба царицы – приказ! – прибавить ей дородности, ну, чтобы соответствовать эталонам красоты эпохи. Кстати, среди женских портретов того времени вы не вдруг отыщете худую даму, а все потому, что портретисты хотели угодить заказчикам и заказчицам.

Когда та же Екатерина отменила обращение: «Вашего Императорского Величества всепокорнейший раб» – не нравилось ей слово «раб», это воспринималось как признак европейской культуры императрицы. А то, что в это же самое время в России существовали крепостнические гаремы – о них очень интересно написано в книге Ю.М. Лотмана «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века), – никого не возмущало, поскольку гаремы эти лежали в рамках культурных традиций того времени.

Поэтому мне лично очень нравится то определение культуры, который дал наш великий ученый, кстати, в области культуры авторитет непререкаемый – Дмитрий Сергеевич Лихачев: «Культура человечества – это активная память человечества, активно же введенная в современность».

Относится это определение, замечу, не только ко всему человечеству в целом, но и к каждому его представителю в отдельности. Можно сказать, что культура отдельного человека – это активная память о нем его близких, активно введенная в их нынешнюю жизнь.

Все мы создаем не только общую культуру своего времени, но и свою частную культуру. Звучит, наверное, странно и непривычно, но факт: каждый человек есть носитель культуры. Может быть, наша жизни была бы чуть иной, если бы мы именно так к ней и относились. Представляете, каждый человек – каждый! – имеет шанс создать памятник культуры своей эпохи.

Любой… Я не знаю… Скворечник… Рисунок… Я уж не говорю о личном дневнике… Короче, все, что создано нами, лет через 200–300, а то и раньше может оказаться памятником культуры! Когда не так давно в Москве сгорел Манеж, на месте пожарища начались раскопки, и, в частности, был найден стальной меч XIV века. Вряд ли тот, кто ковал его, думал, что создает памятник культуры, а вот ведь как вышло!

Если мы договоримся, что культура – это дорога, по которой шагает человечество, то мы все не просто идем по ней, мы ее торим. Мы – творцы этой дороги, без нас бы ее просто не существовало. Мы оставляем те артефакты, по которым потомки будут судить о нашем времени.

Очень часто под понятием «культура» мы на самом деле имеем в виду «искусство» и успокаиваем себя тем, что такое возвышенно-специфическое слово к нам не имеет никакого отношения. Однако каждый, подчеркиваю – каждый человек создает вокруг себя некоторое культурное пространство. Даже если оно, по сути, безкультурно, это дела не меняет: значит, такое получается культурное пространство – безкультурное. В этом смысле мы все – если не деятели культуры, то уж, во всяком случае, делатели ее.

Вот деятелей культуры помнят по их шедеврам. Если деятель культуры – и здесь уже с полным правом можно сказать: или искусства – создал нечто гениальное, в памяти людей этот шедевр и остается. Культура как синоним искусства оставляет в памяти человечества лишь самое главное.

Скажем, нам глубоко плевать, что некоторые музыковеды до сих пор обвиняют Моцарта в плагиате, считая, что он использовал мелодии ныне забытого итальянского композитора Паскуале Анфосси. Несмотря на то, что весь мир борется нынче с курением, мы не станем любить меньше баснописца Крылова за то, что он выкуривал до 50 (!!!) сигарет в день. Нетрадиционная ориентация Чайковского никак не влияет на восприятие его произведений.

Нам не важно, что Гоголь был ужасным неряхой, ненавидел мыть руки и нередко ходил в запачканном платье и грязном белье.

Разве имеет для нас значение, что большинство исследователей считают: Льюис Кэрролл умер девственником, хотя всю жизнь любил проводить время с маленькими девочками и однажды даже записал в своем дневнике: «Я люблю детей (только не мальчиков)»? В историю культуры Кэрролл вошел как автор «Алисы», все остальное – несущественные детали.

Вы знаете, кто такой Франсуа-Мари Аруэ? Не ройтесь в памяти – не вспомните все равно. А кто такой Вольтер, вам известно? Разумеется. Так вот хочу сообщить вам полное имя Вольтера: Вольтер де Франсуа-Мари Аруэ. Это аристократическое «де Вольтер» 24-летний писатель самолично прибавил к своему имени после шумного успеха его трагедии «Эдип» на сцене «Комеди Франсез». Подумал Аруэ: «Я такой талантливый, надо бы назваться аристократом», и назвался. Не до конца скромный поступок. И что? Имя Вольтера прославлено в веках!

Это все гении, оставившие свой след в искусстве. А вот дорогу культуры мы торим все вместе. Даже не отдавая себе в этом отчета. В мозаике нашего времени у каждого из нас есть собственный узор.

Однако делатели культуры могут взять пример у деятелей культуры – знаете, в чем?

Если мы создадим «шедевр» в жизни ли собственной семьи, в общении ли со своими друзьями или коллегами – нас запомнят именно по нему. Человек запоминается по чему-то самому главному, самому значительному – идет ли речь об истории человечества или отдельного человека.

Если любой из вас, дорогой читатель, вспомнит ушедшего близкого человека, то, может быть, даже с некоторым удивлением обнаружит: вспоминается самое главное, самое существенное. Память умеет отсеивать шелуху – идет ли речь о гениях, скажем, искусства или обо всех других людях, которые торят дорогу культуры.

Итак, можно бесконечно искать определение «культуры» – того слова, чье происхождение до конца не ясно. Однако самое главное помнить: культуру творит любой из нас. И тут уже выбор каждого: либо надеяться на то, что сколоченный тобой скворечник найдут через века, как странный артефакт начала XXI века, либо создавать эту культуру осознанно.

Но помнить – или хотя бы вспомнить иногда – о том, что все мы живем в пространстве, которое неслучайно называется культурным, по-моему, имеет смысл всем.

В культуре, как и везде, есть люди, которые просто себе идут по культурному пространству и идут. А есть лидеры.

Вот сейчас на другую букву перейдем и сразу о лидере поговорим.

Л

Лидер

На следующей неделе не может быть никакого кризиса. Календарь моих встреч уже целиком заполнен.

Генри Киссинджер, американский политический деятель

Вот он – взгляд подлинного лидера: мир у моих ног. Лидер – это человек, который убежден: не он подчиняется обстоятельствам, а они всенепременно ему подчинятся.

Английское слово «leader» означает – «ведущий, руководитель». «Руководитель» – тоже забавное слово, не так ли? Водитель чужих рук…

До сих пор в нашей стране стоит немало памятников Ленину, который указывает всем направление пути. Придерживая одной рукой лацкан пальто, – видать, чтоб не сорвал ветер вечных перемен, другой рукой Ильич конкретно указывает: шагать, мол, надо туда. Вопроса: почему именно туда? – задавать не надо. Потому что куда указывает лидер, туда и надо двигаться. Вот и весь ответ.

Подобные памятники – не просто символы эпохи и даже не просто дань памяти одному человеку. На самом деле это символ любого политического лидера: куда он укажет, туда и надо идти, ни о чем не спрашивая и не задавая лишних вопросов.

Лидер – это человек, за которым идут люди. Он им покажет, в каком направлении счастье, – они туда и ринутся. Если человек орет по всем телевизионным каналам: «Я – лидер!», но по знаку его руки начинают движение лишь жена, дети да любимая кошка, – ему надо напомнить английскую поговорку: «Тот, кто считает себя лидером, но не имеет последователей, просто прогуливается». Пусть себе прогуливается по экранам – не стоит обращать на него внимания.

Кто же становится лидером?

Знаменитый американский бизнесмен Генри Форд ответил на этот вопрос не конкретно, но здорово: «Кто становится лидером? Спрашивать так – это все равно что интересоваться, кто должен петь тенором в квартете. Очевидно, человек, который может петь тенором».

Лидером нельзя стать – им можно только быть. Бог наделяет человека такими качествами, что он умеет увлечь за собой людей. Или не наделяет.

Другой вопрос: случатся или нет обстоятельства, которые помогут эти качества раскрыть? Но ведь самое главное, чтобы было, что раскрывать, не так ли?

Мой отец, поэт Марк Максимов, почти всю войну прошел в партизанском соединении имени «Тринадцати» – были такие герои гражданской войны, о которых в свое время Михаил Ромм снял знаменитую картину. А соединение, между прочим, – это огромное воинское формирование. Из пяти человек создал это многотысячное партизанское войско и командовал им обычный сельский учитель Сергей Владимирович Гришин. Почти четыре года несколько тысяч человек ходили по немецким тылам, громя фашистов. Фашисты много раз пытались уничтожить соединение, даже бросали против него несколько армий. Ничего не вышло! В конце войны Гришину было присвоено звание Герой Советского Союза.

Если бы не война, Сергей Гришин, может быть, всю жизнь проработал бы школьным учителем в селе, лишь трагические обстоятельства вынудили его стать лидером. Но ведь именно его вынудили, а не кого-то другого. Ему верили и когда партизан было пятеро, и сто, и тысяча, и несколько тысяч человек. Именно за ним шли – не в метафорическом, а в буквальном смысле – в огонь и воду.

Лидером человек становится не потому, что он занимает какую-то должность, а потому что Господь Бог создал его личностью, за которой идут люди. Тем же, кого Создатель лидерами не сотворил, имеет смысл успокоиться и не махать руками понапрасну: за ними никто никуда не пойдет. И не потому, что они – глупые или машут руками не в ту сторону. Просто – они не лидеры. Потому что вожаками действительно не становятся, а рождаются. Становятся-то как раз начальниками.

Впрочем, если бы не война, Гришин, наверное, возглавил школу, а то и район, или области, или… В общем, что-нибудь бы всяко возглавлял. Потому что лидер – он всегда виден. Лидерство в человеке ощущается.

Мне довелось несколько раз брать интервью у первого президента России Бориса Николаевича Ельцина. Однажды он рассказывал про свою юношескую компанию, в которой ему посчастливилось познакомиться со своей будущей супругой. «А вы в той компании кем были?» – задал я, как теперь понимаю, нелепый вопрос. «Командиром, разумеется», – даже как будто немного обиделся Борис Николаевич: он и представить себе не мог, что когда-то и где-то находился бы в чьем-то подчинении.

Ельцина часто называют «харизматичным лидером». Сочетание, на мой взгляд, еще более нелепое, чем «мокрая вода». Напомню, кто позабыл, что слово «харизма» происходит от греческого «charisma» – «милость, Божественный дар». Ну и что за лидер без Божественного дара? Есть у человека харизма – становится лидером. Нет – отойди в сторону и займись своими делами, не беспокой людей понапрасну: не маши руками и речи не произноси – не сможешь ты их объединить.

За кем же идут люди?

Ответ, казалось бы, очевиден: за тем человеком, за тем лидером, который делом докажет, что за ним стоит идти. Американский ученый Джон Максвелл, сделавший себе карьеру именно на теоретизировании по поводу лидерства, прямо так и пишет безапелляционно: «Люди пойдут за вами, потому что вы много сделали для них».

Эх, Джон, Джон… Эх, Максвелл, Максвелл, может, у вас в Америке оно все так и обстоит, хотя и у вас, думаю, этот вывод касается, скорей, бизнеса, чем политики. Ну а у нас в России слово поважнее дела будет. Мы – страна соборная. Нам непременно надо собраться всем вместе, побазарить от всей нашей загадочной русской души, да и разойтись с чувством выполненного долга. Неслучайно в словаре Брокгауза и Ефрона слово «лидер» определяется так: «главный оратор и вождь политической партии». Оратор в нашем русском словаре стоит, замечу, на первом месте…

Впрочем, думаю, и в других странах люди с удовольствием пойдут за лидером, который умеет хорошо и красиво говорить. И могут проигнорировать того, кто, может быть, и хорошо работает, но вдохновить других людей не умеет.

В форс-мажорной ситуации – например на войне – лидером, конечно, становится тот, кто умеет делать то, что не умеют делать другие. Лидер – это человек, у которого есть новые идеи и есть воля – донести эти идеи до других людей.

Или, скажем, когда происходит пожар и толпа любопытных наблюдает за ним – вдруг находится человек, который бросается его тушить или кого-то спасать. Своим поступком он может увлечь за собой других.

Если же человек хочет стать лидером в ситуациях более спокойных, для него принципиально важным становится умение говорить так, чтобы у людей не оставалось сомнений: перед ними их вождь. Это относится и к политике, и к экономике, и к общественной жизни. И к нашей стране, и к не нашим странам.

Если человек не умеет говорить – он никогда не станет лидером. Если умеет только говорить, то он может быть лидером так долго, сколько потребуется людям, чтобы понять: дальше разговоров дело не идет.

Возможно, этот вывод кому-то покажется неприятным, но он – реален. Очень часто, рассуждая о лидерстве, мы недооцениваем это обязательное умение – увлекать людей словами.

Есть такое обидное, едва ли не оскорбительное слово – «демагог». Что значит сие оскорбление? Расшифровываем. Слово греческое, происходит от двух слов, буквально таких же греческих: «demos», что значит «народ» и «agogos» – «ведущий». Демагог, таким образом, – это тот, кто ведет народ. И лидер (помните «водителя чужих рук»?) тоже тот, кто ведет народ.

Вряд ли случайно, согласитесь, что слова «лидер» и «демагог» определяются одинаково? В любом случае, в этом можно увидеть весьма занятную метафору, не так ли?

Люди никогда не пойдут за тем человеком, который нагло и беззастенчиво врет.

Но они никогда и не пойдут за тем, кто говорит только и сугубо правду, особенно если она неприятна. Вождь любого масштаба должен уметь чередовать правду и… скажем мягко… фантазию, помня постулат великого датского философа Сёрена Кьеркегора: мир хочет быть обманутым.

Поскольку жизнь в России – это почти всегда борьба с трудностями, то у нас в стране никому не интересен тот, кто в очередной раз тыкнет всех нас лицом в болото. Уважаем и любим тот лидер, который темпераментно и страстно расскажет нам про выход из болота на твердую почву радужных перемен. Мы радостно и целеустремленно идем за теми людьми, которые могут убедить нас в том, что наши трудности – временны, а жизнь впереди прекрасна. Собственно, эта вера в прекрасное завтра во многом, как мне кажется, и позволила сохраниться русскому народу вопреки всем тем трагедиям, которые не выпадали на долю, пожалуй, ни одного народа мира.

Почти сто лет коммунистические лидеры умудрялись убеждать нищую страну, что она уже начала жить прекрасно, а вот-вот заживет просто сказочно. «Будущее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» – утверждал лидер державы, где все необходимые товары являлись дефицитом. И большинство ему верили! Кое-кто смеялся, конечно, единицы – единицы! – протестовали открыто, но большинство верили.

Коммунистические лидеры умели так красиво, не понятно, но обнадеживающе говорить, что этому умению должны бы у них поучиться лидеры всех стран. Иосиф Сталин – человек, который вел многолетнюю войну против собственного народа и уничтожил в своих лагерях людей едва ли не больше, чем гитлеровцы на полях сражений, – был настоящим лидером нации. Его смерть вызвала подлинные слезы отчаяния у подавляющего большинства населения.

А как Сталин говорил! Вот, например, в 1929 году: «Едва ли можно сомневаться, что одним из самых важных фактов нашего строительства за последний год является тот факт, что нам удалось добиться решительного перелома в области производительности труда. Перелом этот выразился в развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства».

Ежели вдуматься – ничего не понятно. Разве может творческая инициатива разворачиваться? Творчество – уникально и разворачиваться не умеет. Что такое «трудовой подъем», чем он характеризуется конкретно? Наконец, что такое «фронт строительства» – излюбленная формулировка советских времен? Фронт подразумевает войну, строительство подразумевает строительство. Как они могут совместиться?

Но в том-то и состоит искусство речи подлинного лидера, что вдумываться в нее не надо. Речь лидера – это всегда слова о мечте, которая исполнится вот-вот, и слова о таком настоящем, которое только и делает, что подготавливает почву для скорейшего наступления прекрасной мечты.

Политический лидер – это человек, который должен уметь увлекать словами.

А как же дела?

Про них тоже необходимо уметь хорошо говорить. В политике любой страны проще увлечь словами: «Давайте делать дело!», нежели самими делами, потому что, едва начнешь дело делать, тут же появятся ошибки, неточности, промахи… Иное дело: слова. Они бывают так красивы, а главное, оптимистичны, что не полюбить человека, их произносящего, просто невозможно.

Некоторые историки считают, что Христофор Колумб не был хорошим мореплавателем. Но все сходятся в том, что он умел здорово говорить! Например, будучи сыном простого торговца сыром, Колумб сумел убедить всех, что его род восходит к полумифическому графу Коломбо ди Кастель ди Куккаро. Как никто, Христофор умел убеждать богатых мира сего, чтобы ему дали деньги на новые экспедиции. Ему удалось так «заболтать» королевского министра финансов, что тот выдал ему на экспедицию 1 400 000 золотых монет из средств монашеского братства и еще добавил 350 000 из собственных запасов. Конечно, Колумб обладал и подлинным качеством лидера – умел собрать вокруг себя команду, рядом с которой было не страшно путешествовать. И все-таки в том, что он открыл Америку случайно, по сути, сбившись с курса, – есть какая-то великая мудрая усмешка истории.

Умение хорошо говорить необходимо не только политикам. Это вообще очень важное умение для лидера любого уровня. В Великобритании исследовали работу менеджеров и выясняли, что устное общение – попросту говоря, разговоры, занимают у менеджеров от 66 до 80 % времени.

Одно дело стать лидером – тут невозможно обойтись без умения увлекать людей словами.

Другое дело: остаться лидером. Говорим ли мы о лидере крупной державы или маленького предприятия, надо иметь в виду: когда человек совершает серьезные поступки, даже если это реформы, о которых потомки будут вспоминать с почтением, или даже военные победы, – такой лидер неминуемо порождает множество недовольных. Лидеру, который меняет существующее положение вещей, – в стране ли, на производстве, в любой конторе, – бывает нелегко сохранить свое лидерство.

Автор «немецкого чуда» – канцлер Аденауэр сам ушел на покой в зените славы: немцы до сих пор с благоговеньем произносят имя человека, под чьим руководством удалось восстановить послевоенную Германию. А вот Шарль де Голль всего лишь через полгода после войны вынужден был уйти с поста главы правительства. Уинстон Черчилль, которого сегодня англичане считают самым популярным политиком за всю историю Великобритании, проиграл первые послевоенные выборы в 1945 году!

Вообще быть лидером трудно, неслучайно Индира Ганди заметила, что на строительство завода нужно потратить меньше времени, чем на обучение людей им управлять.

Если суммировать, то какие все-таки главные качества лидера?

Для начала расскажу одну историю. Она же – наша очередная метафора.

Однажды один папа пошел с двумя своими маленькими дочками в парк. Еще издали он заметил потрясающе красивую карусель: яркие, цветные лошадки мчались галопом под красивую музыку. Когда же папа с детьми подошел поближе, то с печалью обнаружил, что вся эта красота – не более чем обман зрения. Лошадки оказались очень старыми, краска на них – обшарпанной. В эту самую минуту молодой отец решил создать такой парк развлечений, где все будет по-настоящему красиво и ярко. Звали этого человека Уолт Дисней. Так был придуман знаменитый «Диснейленд».

Лидер – это человек, который в обшарпанных лошадках может разглядеть прекрасный парк развлечений. У него, у лидера, должно быть, в сущности, два главных качества: умение видеть будущее прекрасным и умение убедить в этом остальных людей.

Если человек обладает этими качествами, у него есть шанс лидером стать.

Дальше начинается серьезная работа. Лидер должен обладать упорством в достижении своей цели, помня при этом, что это самое упорство очень часто не прощается современниками, но восхваляется потомками.

Он должен найти такие идеи, которые помогут улучшить дело. У него должны отыскаться знания и умения, позволяющие построить чудесное будущее – в стране ли, в цехе ли, да где угодно.

Он должен уметь разбираться в людях, чтобы суметь создать хорошую команду.

И так далее. И так далее. И прочее. Если кого интересуют подробности – в любом магазине полки просто завалены книгами про лидеров и их качества. Некоторые исследователи даже оптимистично считают, что лидером может стать буквально любой человек. Как я уже говорил: не разделяю их оптимизма.

Однако…

Существование диктатур, в частности коммунистических, доказывает: если в стране диктатура, лидеру достаточно ее поддерживать и уметь хорошо говорить. Всё. История показывает: если вождь относится к своей диктатуре, как хороший садовник к саду, и умеет разговаривать с людьми – его лидерство будет крепким на долгие годы.

Этот вывод отнюдь не относится только к политике. По таким законам может существовать любое учреждение, в котором осуществляется начальственный диктат.

…Во многих сферах жизни определить лидера не составляет труда. А вот в литературе с этим всегда проблемы.

Например, в прошлом веке ходили в Литературный институт всякие писатели-педагоги, они считались лидерами литературного процесса. Они проходили мимо дворника, который мел листву. Имена многих «лидеров» сегодня позабылись. А имя дворника – Андрея Платонова – почитается как имя одного из величайших русских писателей ХХ века.

Поговорим про литературу?

Литература

Самое большое несчастье, которое постигло человека, – это изобретение печатного станка.

Бенджамин ДИЗРАЭЛИ, английский писатель и политический деятель

Поэт в России больше, чем поэт… Прозаик больше, чем прозаик… Литература больше, чем литература… Ставка больше, чем жизнь. Ой, извините, это про другое.

Не, ну правда. Мы очень серьезно относимся к литературе. Это так испокон веку у нас повелось. В памятнике древнерусской литературы «Изборник 1076 года» есть произведение, которое называется «Слово некоего инока о чтении книг». Вот что говорит сей некий инок: «Конь управляется и удерживается уздою, праведник же – книгами. Не собрать корабля без гвоздей, не будет праведника без чтения книжного… Поучимся и другим книжным словам, будем творить волю их, как они велят, тогда и вечной жизни удостоимся на веки» (выделено мной. – А. М.).

Речь, понятно, идет о святых книгах – иных попросту не было в ту пору. Но мы, в принципе, относимся к книгам как к учебнику жизни, как к чему-то такому, без чего человек – в высоком смысле этого слова! – сформироваться не может. Книга в России – понятие практически сакральное.

Вот два русских писателя произносят нобелевские речи. И один из них говорит: «Одна из заслуг литературы и состоит в том, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почетным названием "жертвы истории"».

А другой Нобелевский лауреат ему как бы вторит: «Искусство обладает могучей силой воздействия на ум и сердце человека. Думаю, что художником имеет право называться тот, кто направляет эту силу на созидание прекрасного в душах людей, на благо человечества».

Первого зовут Иосиф Бродский. Второго – Михаил Шолохов. Более разных писателей, пожалуй, трудно представить. Убежден, что, пожалуй, на все в этом мире они смотрели по-разному. Однако оба были убеждены в высоком предназначении литературы. И тот, кто стал символом неприятия советского строя; и тот, кто был символом абсолютной и единственной верности этому строю. Два столь разных писателя понимали: книга – это не просто так сброшюрованные листочки, а нечто, обладающее огромным воздействием на умы и сердца.

Незадолго перед смертью великий русский писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин писал сыну: «Паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому». Между прочим, Михаил Евграфович сам сделал недурную чиновничью карьеру: управлял как-никак губернскими казенными палатами, а вот ведь сыну завещал не карьеру делать, а литературу любить.

В 20-е годы прошлого века Валерий Брюсов издавал в революционном Петрограде «Народную поэтическую библиотеку». Представляете? В те страшные годы ему, купеческому сыну, казалось важным – поэзией воспитывать души людей. К слову сказать, не это ли называется «святой простотой»?

У Марины Цветаевой есть такие замечательные строки:

Христос и Бог! Я жажду чуда

Теперь, сейчас, в начале дня!

О, дай мне умереть, покуда

Вся жизнь как книга для меня.

Стоящие рядом «книга» и «жизнь» – это очень по-русски. Может, конечно, фраза «ставка больше, чем жизнь» – из другой оперы. Но то, что в России «книга больше, чем жизнь» – это уж не извольте сомневаться.

Великая русская литература не подарила миру своего Александра Дюма или Майн Рида – авантюрная литература у нас не в чести. Нет у нас и отечественных Агаты Кристи или Конан Дойля. Главный детектив нашей литературы – это, пожалуй, «Преступление и наказание» Достоевского: тот еще детектив, если честно. С юмором, как мы уже говорили в этой книге, тоже – напряг: мы любим если и не смех сквозь слезы, то уж точно – слезы сквозь смех. Одна из самых веселых в мировой литературе повестей «О том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Н.В. Гоголя заканчивается трагическим вздохом: «Скучно на этом свете, господа…»

В русской литературе вообще не вдруг отыщешь книгу с героем-победителем. Персонажи наших классиков все как-то больше не обстоятельства побеждают, а сами с собой борются: с комплексами собственными, пессимизмом.

Герои произведений западных писателей борются с окружающим миром, герои наших писателей никак не могут договориться сами с собой. Большинство русских классиков относятся к героем своих произведений скорей с жалостью, чем с гордостью; скорее, даже с некоторым пренебрежением, чем с восторгом.

Вот мы и привыкли: герои книг должны возбуждать мысли и чувства, воспитывать, понимаешь, должны. А вот развлекать – это нет. Если книга несет духовность, то о каких же развлечениях, простите, может идти речь?

Однако как войдешь сегодня в книжный магазин, где литература буквально чуть ли не вытесняет людей, так и подумаешь: вот это вот все, что тут находится, – оно что ли больше, чем жизнь? Оно, что ли, воспитатель? Полистаешь большинство изданий и скажешь сам себе: «Если эти книги – носители духовности, то лучше уж я буду бездуховным…»

«В последнее время размножение книг приняло чрезвычайные размеры… увеличиваясь количественно, книги понижаются качественно». Это вчера сказано? Нет, отнюдь. Это сказано аж в 18 79 году знаменитым философом, основоположником русского космизма Николаем Федоровичем Федоровым.

И вот тут-то и возникает вопрос о предмете нашего разговора. Мы, читатели дорогие, о чем, собственно говоря, ведем речь? Какой смысл мы вкладываем в это до боли знакомое слово – «литература»? Литература – это, собственно говоря, что?

Любые сброшюрованные листочки с буковками? А «Справочник для поступающих в вузы»? Нет? А «Поваренная книга»? Тоже – нет? А вот Игорь Губерман вместе с соавторами написали «Книгу о вкусной и здоровой жизни». С одной стороны, в ней полно рецептов, с другой – она написана лучше иного детектива, который – формально говоря – имеет, вроде бы, все признаки литературы.

Не, ну должен же быть какой-нибудь критерий, отличающий литературу от не литературы?

Вот, например, в 1924 году один малоизвестный а ту пору политик попал в тюрьму. Там он написал книгу, которая вскоре была выпущена в свет и стала очень популярной: уже к 1939 году ее общий тираж на 11 языках составил более пяти миллионов экземпляров. Правда, к тому времени политик стал очень знаменит. Звали его Адольф Гитлер, а книга называется «Майн кампф». «Майн кампф» – это литература? Надо с изрядной долей печали признать, что книга Гитлера повлияла на миллионы людей, но как-то ужасно обидно причислять ее к литературе.

А то что ж это выходит? И Библия, и Толстой, и Гитлер, и любовные романы, и «Слово о полку Игореве» – это все литература? И Шолохов, и Бродский, и Донцова, и авторы бесконечных пародий на Гарри Поттера – литература?

Бросаюсь к своим любимым Брокгаузу и Ефрону. Они говорят: успокойтесь. В общем смысле литература – это то же самое, что письменность, то есть «совокупность всех письменами начертанных на камнях, папирусе, коже, бумаге и прочих произведений человеческого творчества, в которых отразились быт, идеи, чувства, стремления и борьба людей, вообще вся историческая жизнь человечества».

Успокоили, называется. Получается, что не только книга Гитлера, но даже наскальные надписи – литература? Вот, например, как мы уже говорили в главе «Журналистика», – от изобретателей алфавита финикийцев книг не осталось, но зато сохранились надписи на могилах. Эти надписи – тоже литература? Та самая, что «больше, чем жизнь»?

«Успокойтесь!» – как бы снова повторяют Брокгауз и Ефрон и разъясняют: «В более тесном смысле под литературой разумеются лишь произведения изящной словесности». Ага, значит, так. Но все равно ведь непонятно: а как, собственно говоря, определить: изящна словесность или не очень? И кто это должен определять?

Писатель Александр Кабаков в эфире моей программы «Ночной полёт» сказал, что произведение литературы отличается от «нелитературы» тем, что в нем есть свой мир. Вот если создает писатель свой мир, значит, это литература, не создает – фигня.

Поэтому – продолжая наш пример – «Поваренная книга», если она написана Губерманом, вполне может быть литературой. А детектив, в котором нет никакого своего мира, литературой вовсе даже может и не оказаться.

Мне точка зрения Кабакова близка. Однако с одной оговоркой: существует ли собственный мир в книге или нет его – каждый читатель определяет для себя сам.

Ведь создание мира литературного произведения – это не индивидуальный акт писателя, а совместный процесс того, кто написал, и того, кто читает.

Рукописи, конечно, не горят. Но жить своей подлинной жизнью они начинают только тогда, когда у них появляется читатель. Мы часто и привычно говорим о волшебстве писателя. На самом деле главный волшебник – читатель: это только благодаря ему в сброшюрованных листках бумаги может родиться живой мир и вспыхнуть живая жизнь.

И тогда получается, что даже классическая литература – не для любого является литературой. Отнюдь не в каждом классическом произведении современный читатель может «зажечь» тот самый живой мир и ту самую живую жизнь. Грустно, конечно, но факт: то, что мы называем «великими книгами», имеет свойство умирать, то есть превращаться в памятники. Согласитесь, что вряд ли сегодня кого-нибудь могут заставить плакать строки поэм Гомера или смеяться – пьесы Аристофана. Да и много ли – прошу прощения – найдется среди ваших знакомых тех, кто, отринув сегодняшнюю суетливую жизнь, может эдак сесть, да и прочитать четыре тома «Войны и мира»?

Восприятие литературы – процесс глубоко субъективный. На вопрос: «Что есть литература?» – каждый отвечает для себя сам. Один читатель с восторгом погружается в мир Достоевского, а другой – в мир детектива. Один черпает для себя что-то важное из Пушкина, а другой, простите, – из любовного романа. Увы, нельзя не признать, что одних наших сограждан развлекает и воспитывает то, что для других наших сограждан кажется синонимом пошлости и бессмысленности. А то, в чем вторые видят живой мир, первым представляется скукой и, простите, отстоем.

И это – нормальное положение вещей. Нет и не может быть такого произведения литературы, которое было бы живым и необходимым для всех. Сейчас невозможно себе представить, что не принимали даже великого Шекспира! Его постоянно ругали за нарушение заповедей Аристотеля о единствах времени, действия и места. Вы можете себе представить, что некоторые его пьесы – например «Король Лир» и «Антоний и Клеопатра» – даже переписывали, чтобы не были они так трагичны.

Конечно, книги влияют на людей. Иначе бы их не запрещали, не сжигали на площадях. Скажем, лишь в 1966 году Ватиканский собор отменил «Index Librorum Prohibitorum» – список запрещенных книг, просуществовавший чуть более – внимание! – четырех веков. Первый список вышел в 1559 году, после чего регулярно пополнялся. Ватикан запрещал таких писателей, как Спиноза, Вольтер, Бальзак, Декарт, Золя, Лафонтен…

Во Франции книги маркиза де Сада были под запретом в течение 150 лет! Сейчас молодым людям трудно поверить, что в СССР долгое время не издавались не только книги писателей-эмигрантов, но и, скажем, стихи Есенина и романы Ильфа и Петрова. А как мы, россияне, обошлись с теми русскими писателями, кто получил Нобелевскую премию? Во всем мире гордятся сочинителями, получившими эту высшую литературную премию.

А у нас – что? Бунин и Бродский были просто запрещены, вычеркнуты из советской жизни. Пастернак унижен, а его роман «Доктор Живаго» долгое время находился под запретом. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына мое поколение читало под подушкой в зарубежном издании. Из всех нобелевских лауреатов по литературе мы гордились лишь Шолоховым, впрочем, не переставая спорить: а он ли, собственно, написал тот роман, за который получил Нобелевскую премию?

Коль скоро во все времена запрещают книги – значит, они на людей влияют. Правильно?

Правильно. Но все равно остается вопрос: не преувеличиваем ли мы значение литературы?

По опросу ВЦИОМ, 40 % наших сограждан не могут обойтись без телевидения и лишь 21–22 % – без книг. Столько же, к слову, не мыслят своей жизни без курения и вкусной еды. Что же читают наши сограждане? 23 % предпочитают детективы и фантастику, 11 % – научно-популярную и мемуарную литературу, 10 % – русскую классику и лишь 2–3 % – книги на религиозные и философские темы.

Очевидно, что нынче упал интерес к «изящной словесности». Из того же опроса следует, что наедине с книгой проводят свой досуг 27 % россиян, а чтению газет и журналов отдают свободное время – 42 %.

Наверное, можно сказать, что сегодня литературой стали кино и телевидение. Это плохо лишь в том смысле, что книга предполагает гораздо большее сотворчество, если угодно – соавторство, нежели, скажем, кино. Любой читатель как бы становится режиссером той книги, которую читает, с помощью писателя создает тот самый мир, о котором говорил Александр Кабаков. Кино этот мир показывает очень зримо и явно. Тут уж не до соавторства, просто – иди и смотри. Переживай, страдай, плачь и проч. и проч. От тебя требуется включение эмоций, фантазия при этом может оставаться выключенной.

Не устану повторять, что и произведения искусства, и произведения литературы дают ответы только тому человеку, в душе которого есть вопросы. Если у человека, условно говоря, есть вопросы к Достоевскому – он найдет у великого писателя ответы. Если нет – не стоит их и искать.

Конечно, литература должна воздействовать и воспитывать. Кто спорит? Но не стоит забывать и еще одну, тоже очень важную задачу литературы (как, впрочем, и искусства): облегчать людям жизнь. А то ведь как посмотришь «с холодным вниманием» на человеческую историю, так убедишься легко: людям всегда было жить тяжело. Всегда. Во все времена и во все эпохи. Литература и искусство – то, что всегда им помогало. И не всегда отвечая на важные и сущностные вопросы. Иногда и просто развлекая – что тут стыдного?

Кстати, само слово «роман» – самый главный жанр литературы, знаете, откуда взялось? История такая. В V веке германские племена вторглись в западные провинции Римской империи. Они отказались от своего родного языка в пользу латыни. Ну что значит, отказались? Говорили на латыни, но разбавляли ее словами из родной речи. Так возникла группа романских языков, главные среди которых – испанский, итальянский и французский. Важные ученые мужи продолжали писать на латыни, а для плебса сочиняли на романских языках всякие невероятные истории про драконов, рыцарей и любовные похождения. Их-то и стали называть «романы». То есть романы – это то, что изначально писалось для развлечения простых людей. Это тоже неплохо помнить, когда мы с маниакальной настойчивостью говорим о том, что литература-де непременно должна серьезно, я бы сказал, судьбаобразующе влиять на людей.

Впрочем, не исчезает ли книга (в том числе и роман) в своем классическом виде? На Франкфуртской книжной ярмарке 2008 года менее половины книг были представлены в привычном печатном варианте. Остальные – в электронном. Так, может быть, вообще эти самые сброшюрованные листочки умрут?

Не исключено.

Замечу, к слову, большую часть своей истории человечество жило без печатных книг и, надо сказать, неплохо себя чувствовало. А что до понимания добра и зла, то, пожалуй, даже самый закоренелый оптимист не скажет, что человечество после появления печатных книг подобрело. О том, что происходит, скажем, с моралью, мы поговорим в свой черед, однако есть ощущение, что, вопреки всеобщей грамотности, и в Европе, и в Америке, и у нас в стране мораль не сказать, чтобы выросла.

– Вы что, автор, против литературы?

– Да вы что, читатель, как можно, если я сам ею занимаюсь всю жизнь!

Мне лично – никому не навязываю – не нравится «сакральное» отношение к книге. Восприятие литературы – дело глубоко субъективное и индивидуальное. Тут ничто не стыдно. Не стыдно даже вовсе не читать. Нечитающий человек просто лишает себя одного из занятий, которое нам – людям читающим – представляется замечательным. Вот и все, собственно.

Мне кажется, что, когда дело касается литературы, каждый сам вправе решать: хочет ли он лечь с книжкой вечерком под теплый пледик и перелистывать странички или ему приятней читать ее на экране компьютера? Ровно так же каждый сам для себя решает: хочет ли он просто развлекаться подобно римскому плебсу или все-таки для него «книга – больше, чем жизнь».

Интересно, что происхождение таких разных, казалось бы, слов – русского «книга» и английского «book» на самом деле очень похоже. Английское происходит от «beech» в переводе – «береза». Люди раньше писали на березовой коре, потом кусочки склеивали, и получался свиток. А русское слово «книга» заимствовано из древнетюркского, где «kuinig», собственно, и означает «свиток».

Вот оно как! Книги объединяют, книги воспитывают, книги развлекают. И пока есть люди-читатели, для которых это так, книги будут жить.

Мне почему-то кажется, что такие люди будут всегда. Это, конечно, не знание, а вера – но вера довольно твердая. Почему-то…

Дэн Лейси, управляющий директор Совета американских книгоиздателей, заметил: как колесо, которое мы научились делать более прочным, но которое остается неизменным в принципе, так и книга, смеем надеяться, – уникальное и долговечное изобретение. Он сказал эти слова в 1960 году, но ужасно хочется верить, что они и не устарели и не устареют.

Да, кстати, как вы думаете, почему Дизраэли сказал те слова, что стоят эпиграфом к главе? Что за шутки? Я так и не понял до конца. А вы?

Сегодня книгоиздательство стало бизнесом. Я знаю некоторых издателей, которые даже проводят маркетинговые исследования, дабы понять: будет та или иная книга пользоваться спросом или нет?

Мне-то всегда наивно казалось, что книги пишут по велению души, а не издателя. Но, наверное, всяко бывает. Кто сказал, что по заказу не может быть сочинено ничего гениального?

Чем размышлять об этом, не лучше ли поговорить о том, что такое этот самый маркетинг?

Вот про это и побеседуем в следующей главе и в следующей букве.

М

Маркетинг

Да, успех всегда создает новую реальность, но сначала – новые проблемы.

Питер Фердинанд ДРУКЕР, американский ученый-экономист, отец современного менеджмента

Что такое маркетинг? Все слышали, но не все понимают. Проблем нет – в поисках определения открываем разные книжки. И тут некстати выясняется, что, оказывается, известно более 2000 (двух тысяч!!!) определений маркетинга.

Узнав эту новость, хочется снять шляпу, поклониться, выговорить: «Всем всего доброго» – и скромно отвалить, поскольку разобраться во всем этом невозможно. Продолжать офигевать – это запросто, а вот разобраться…

Но ведь слово-то – важное, как же без него-то?

Чтобы окончательно не сойти с ума, кидаюсь к словарю, следуя своей привычке – узнать происхождение слова: авось поможет.

Выясняется, что ставшее уже вполне даже русским слово «маркетинг» происходит от чисто английского «market» – «рынок». Хорошо. Стало хоть чуть-чуть, но понятней.

Когда речь идет о рынке, главное его с базаром не перепутать. Разница в чем? На базаре, чтобы чувствовать себя комфортно, надо криком отстаивать свои права, а рынок, чтоб тебя на нем не загрызли, необходимо изучать.

Вот маркетинг этим и занимается. Это если вкратце. А не вкратце – будьте любезны 2000 определений.

Раньше-то оно все как было? Товара мало, народу много – дефицит был товара. А нынче чего? Нынче дефицит нас, потребителей. Некоторые исследователи прям так и рубят правду-матку: мы, пишут, живем в эпоху дефицита потребителей. До того мы, понимаешь, дожили, что товаров и услуг нам могут предоставить больше, чем мы в состоянии потребить. Вот ведь оно как жизнь-то складывается!

Можете себе представить: 80 % новых предложений на потребительском рынке терпит крах. Понятно, что при такой ситуации наши с вами – потребителей то есть – потребности надо изучать. Вот тебе, пожалуйста, – маркетинг.

Маркетинг – наука, родившаяся в ХХ веке. В 1902 году первая лекция на эту всегда животрепещущую тему была прочитана в некоторых университетах США.

Мы тут отстали от цивилизованного мира чуть меньше, чем на век. Собственно, это и понятно: ведь у нас не было никакого рынка, а был лишь социалистический базар, который прекрасно обходился без этого импортного маркетинга. Хотя, если бы, например, у Никиты Сергеевича Хрущева в ЦК КПСС трудились маркетологи, не возникла бы, скажем, вся эта бодяга с кукурузой…

Среди двух тысяч определений «маркетинга» большинство так или иначе связано со словом «философия». Это, кстати, тоже в немалой степени объясняет обилие определений: когда речь идет о философии, так вот все однозначно и не скажешь, не так ли?

А вообще видите, что получается? Маркетинг – это не просто изучение рынка, а философия, рассматривающая определенные отношения между людьми.

Весьма условно – все-таки 2000 определений! – и отчасти упрощенно принцип этой философии можно сформулировать так: узнай, что необходимо другому, утоли его желания, и твоя жизнь от этого улучшится.

Весь цивилизованный мир – это рынок, ничего лучше наука экономика не изобрела. Во всяком случае – пока. Поэтому так получается, что весь мир живет по философии маркетинга.

Помните, мы с вами выясняли, что цель бизнеса – это создание потребителя и через него – обогащение? Маркетинг как бы говорит: ты можешь любить или не любить другого человека – это твое личное дело. Но помни: он всегда может стать тем самым потребителем, с помощью которого ты разбогатеешь.

Утоли потребности другого не потому, что это нравственно, а потому, что это – выгодно, – вот что такое философия маркетинга. К ней относиться можно как угодно, но она понятна и разумна. Нравится нам это или нет, но последние сто лет мир именно по этой философии и живет.

Нам, воспитанным на Достоевском, в такой философии чудится что-то нехорошее. Не берусь судить. Но лично мне кажется, что само понятие «маркетинг» возвеличивает человека. В нас, потребителях, нуждаются. Причем, нуждаются вне зависимости от наполненности наших карманов. Если в вашем лично кармане есть хотя бы три копейки на покупку – это значит, что в вас лично заинтересован производитель чего-то, что стоит три копейки. Я, конечно, не знаю, но, по-моему, такая философия является по-настоящему гуманистической.

Каждый из нас, вне зависимости от степени наполнения его кошелька, необходим на рынке. Может быть, этот вывод хоть в какой-то мере поможет всем нам изменить свою психологию: мы не просители на этом рынке, мы – те, в ком нуждаются. Все богатые люди разбогатели только потому, что мы – люди не богатые – потребляем их товары и услуги.

Очень бы хотелось, чтобы и богатые об этом помнили. Но у них с памятью вообще тяжело… Богатым даже как-то неловко вспоминать, что они таковыми были не всегда. Ну да Бог с ними…

Конечно, маркетинг как явление возник гораздо раньше, нежели маркетинг как философия. Еще не было слова «market» (в смысле рынок, а не базар), а маркетинг уже был. Много веков бродил он неназванный: слова не существовало, а явление было. Один из крупнейших специалистов мира в области маркетинга Филип Котлер вообще считает: первым маркетологом в мировой истории был змей, который сумел уговорить Еву предложить Адаму запретный плод.

Шутки шутками, но задолго до того, как маркетинг начали изучать, он уже действовал.

Например?

Пожалуйста. В 1829 году некий эмигрант приехал в Сан-Франциско. Что хочет эмигрант, приехавший в Сан-Франциско? Посетить исторические места? Не может быть. Он хочет разбогатеть. Для чего эмигрант и привез некоторый запас парусины, надеясь снабжать растущий флот парусами. Однако жизнь заставила его провести собственное маркетинговое исследование, и он довольно быстро сообразил, что паруса изготавливает масса народу, а вот брюки, которые эмигрант сшил из прочной парусины, шьет он один. К тому же быстро выяснилось, что брюки эти ужасно нравятся горнорабочим, которых в Сан-Франциско было немало. Звали эмигранта Леви Страус. Так были изобретены джинсы.

Через четыре года, в 1833 году, промышленник Гейл Борден оказался в другом месте Америки, в штате Техас. Походил он по штату, побродил и увидел, как трудно живут тут переселенцы, вынужденные перевозить огромные запасы провизии. Так были изобретены концентрированные продукты. Изобретение Бордена настолько прижилось, что за него автор даже получил премию и отправился из Америки в Лондон за наградой. Походил по Лондону, побродил и увидел тяжелую жизнь эмигрантских детей. Детям этим не хватало всего, в частности молока. Так была изобретена знаменитая нынче сгущенка.

Так вот получается, что маркетинг действовал, хотя его как бы и не было. Должны же были люди в конце концов догадаться, что маркетинг – очень важен как наука. Вот они и догадались. Изучали его, изучали полвека, а в 1952 году в маркетинге произошла революция. Не, не, не – тут все обошлось без крови и без жертв. Революция 1952-го, собственно говоря, сделала маркетинг таковым, каков он есть сейчас во всей красе. Совершила революцию фирма General Electric. Чего она сделала? Она поставила маркетинг – то есть изучение рынка – не в конец производственного цикла, а в начало.

Ощущаете ли вы революционность сделанного? Не до конца?

Объясняю. Раньше-то как рассуждали, до революции маркетинговой? Сначала сделаем товар, а потом ка-а-к начнем его продавать.

В свое время опрометчиво поступила другая знаменитая автомобильная компания «Форд»: она начала выпускать автомобили с ремнями безопасности. Хорошее, вроде, дело – безопасность пассажиров! А продажи машин стали резко падать: водители а ту пору еще не озаботились как следует своей безопасностью. Пришлось «Форду» отказаться от своей затеи до лучших времен. А если бы они до того, как начать ремни делать, провели маркетинговое исследование – конфуза бы удалось избежать.

Вот General Electric и говорит: дураки! Не «Форду» конкретно говорит, а вообще – всем, потому что – революционеры. Вы сначала выясните, нужен ваш товар или нет, а уж потом его производите. Сколько повторять вам: дефицит потребителя нонче, а не товара. Мудро, не так ли? И революционно одновременно. Редкий случай, когда мудрость и революционность совпадают.

Пока маркетинга не было, все эти Леви Страусы и Гейлы Бордены вынуждены были сами себе служить маркетологами. Ну а уж нынче маркетолог – это такая отдельно взятая профессия. Маркетолог — он чего делает? Он выясняет, что именно необходимо потребителю, чтобы производитель именно это и производил. Так работает рынок. Потребитель, гад такой, потребляет не то, что производится, а только то, что ему необходимо. Поэтому маркетолог не задает себе вопрос: «Чего мне лично охота?», у него иная проблема: «Что необходимо другим?»

Здорово, да? Представляете, если так будет поступать каждый из нас, вне зависимости от того, чем именно он занимается? Если каждый из нас вектор своего интереса повернет от реализации собственных желаний к утолению потребностей других людей – какая жизнь начнется! Вот такая философия…

Кто сказал, что я морализаторствую и нужу? Я ж мечтаю!

Нет, правда: как узнаешь, сколь преуспели в истории люди, которые замечали потребности других и научились их утолять, так сразу начинаешь мечтать: а может, действительно стоит брать с них пример? Может быть, маркетинг как философия придуман еще и для того, чтобы каждый из нас стал маркетологом своей жизни?

Рассказываю о том, как преуспели те, кто умел замечать, что необходимо другим людям.

В 1937 году в стране Америке два брата открыли придорожное кафе, примечательное разве тем, что было оно шикарным. Официантки подавали еду в фаянсовых тарелках, напитки – в стеклянных стаканах, а в толстом меню перечислялись многочисленные шикарные блюда. Сидеть бы братьям и радоваться на красоту рукотворную. Но в 1948 году они сообразили: времена меняются, все начинают спешить, и найдется масса людей, которые захотят поесть быстро и дешево. Братья выгнали официанток, сократили ассортимент, поменяли шикарную посуду на одноразовую – это, понятно, позволило значительно снизить цены. Потом они придумали технологию быстрого обслуживания, поставив целью сократить выполнение заказов до тридцати секунд.

Если кто еще не догадался, фамилия братьев была Макдональд. Они не просто изобрели знаменитый ресторан, который нынче есть практически в каждом мало-мальски крупном городе, они придумали фаст-фуд. Мы, толстячки, можем быть на них за это в обиде, диетологи и врачи могут их ненавидеть, но вот вам факт. В 2001 году американцы потратили на фаст-фуд 110 миллиардов долларов. Это больше, чем на книги, фильмы, журналы, видео и музыку вместе взятые.

Уильям Ригли-младший – король жевательной резинки – с чего начал свои королевские дела? С собственного маркетингового исследования. Впрочем, когда Ригли, продавая пекарский порошок, в качестве подарка вручал покупателям жвачку, – он ни о каком маркетинге и не думал. Однако парень, видать, был головастый и наблюдательный. Заметил, что покупатели подарок берут охотнее, чем основной товар. Тогда, наплевав на пекарский порошок, он решил жвачкой заняться всерьез. Решение это пришло к нему в 1920 году, а уже через 12 лет он рекламировал свой товар на 30 языках и ежегодно от продажи резинки получал – внимание! – 75 миллионов.

Вы, может быть, будете удивлены, но маркетинг – это то, чем в жизни занимаемся мы все. Ведь каждый из нас хочет понять, что от него надо окружающим. Вопрос в том, что он потом делает с этими знаниями. Он хочет окружающих обмануть? Или он жаждет удовлетворить их желания пусть даже из эгоистических целей, понимая, что в этом случае его собственная жизнь изменится к лучшему?

Зачем мы изучаем людей? Чтобы их использовать? Или чтобы понять их потребности, научиться их удовлетворять и тем самым стать для окружающих необходимым человеком?

Маркетинг – это философия цивилизованного мира, который мы изо всех сил нынче строим. Помоги другому, и тебе самому станет лучше – вот его принцип. Кто против? То-то же. Что мешает так жить? Или ничто не мешает? А чего ж тогда…

У японской фирмы Sony есть лозунг, который считается одним из главных принципов бизнеса: «Прежде чем начать выпускать товар, надо узнать людей». Маркетинговое правило, без сомнения. Только хочется спросить мудрых японцев: а существует ли в мире что-нибудь такое, что можно начать, не узнав предварительно людей? А? Ну вот…

А вы говорите: 2000 значений слова…

Хотя, конечно, с маркетингом этим нам еще разбираться и разбираться – все-таки совсем новое слово.

А есть еще одно – новое: менеджер.

Попробуем разобраться с ним?

Менеджер

Людьми легче управлять, воздействуя на их пороки, чем взывая к их добродетелям.

Наполеон I Бонапарт, французский император

Нельзя сказать, чтобы это был девиз менеджеров, но что-то такое, явно имеющее отношение к современным менеджерам, все-таки есть в словах Бонапарта.

Впрочем, в нашей стране менеджер – это вовсе даже не обязательно тот, кто управляет. У нас любого человека с неясными функциями называют этим красивым иностранным словом.

Кому, например, сегодня охота быть продавцом? Продавец – он на базаре. В эпоху рынка словосочетание «менеджер по продажам» звучит куда солиднее. Не так давно я попал в небольшой городок и своими глазами на магазине с удивительным названием «Мини-супермаркет» видел написанную от руки табличку: «Мини-супермаркету требуется менеджер».

Оно, конечно: если для собственного величия хочется называться менеджером – проблем нет. Если вместо таблички «продавец» повесить «менеджер по продажам» – это вовсе никак не отразится ни на чем. Вообще.

Однако ежели в экономике не будет настоящих менеджеров – тогда рынок точно превратится в базар. Потому что рыночной экономики без настоящих менеджеров не бывает. Спекуляция бывает, воровство, государственный диктат – это сколько угодно. А вот рыночной экономики – увы…

Что ж это за профессия такая, красиво звучащая?

Слово это происходит от английского «manage», что переводится просто и понятно: «управлять». То есть получается, что менеджер – это управленец? Предположим. А управленец кто такой есть? Тот, кто умеет хорошо управлять. О`кей – как говорят не здесь. Теперь остается выяснить, что значит – хорошо управлять?

Мир уже давно нашел ответы на эти вопросы. И не то, чтобы мы должны прямо-таки верить миру всегда, но прислушаться все-таки стоит. Даже если захотим спорить, все-таки хотелось бы понимать, с чем именно.

Мы как-то очень быстро забыли, что почти целый век моя Родина жила за железным занавесом, вход сквозь который был закрыт не только людям, но и идеям, казавшимся ненужными нашим руководителям. Поэтому, когда занавес рухнул и нам всем тут разрешили зарабатывать, мы были убеждены, что бизнес – это и есть умение зарабатывать. И всё. И в этом удивительном, открывшемся нам развлечении – зарабатывании денег – как-то недосуг моим согражданам было задуматься о том, что бизнес – это еще и наука, которая так и называется «теория бизнеса».

Сегодня положение меняется. Причем, к лучшему. Сегодня уже появилось немало вузов, которые учат бизнесу как науке. Но все-таки быстро преодолеть отставание примерно в один век, согласитесь, довольно затруднительно.

Жил да был такой человек Питер Фердинанд Друкер. (Мы о нем уже не раз вспоминали.) Причем, совсем недавно жил да был: умер в 2005 году, не дожив нескольких дней до своего 96-летия. Дорогой читатель-друг, говорит ли Вам о чем-нибудь звучное сие имя? Если говорит, значит, Вы всерьез интересуетесь теорией бизнеса, а если нет – ничего страшного. Дело в том, что Питер Друкер – человек, родившийся в Австрии, но большую часть жизни проживший в Америке, – классик науки управления, а наука сия у нас приживается с большим трудом. Кстати, многие утверждают, что никто не оказал такого влияния на развитие бизнеса в ХХ веке, как этот ученый, превративший менеджмент из непопулярной дисциплины в серьезную науку. Неслучайно Друкера называют «отцом современного менеджмента».

Менеджмент, считал Друкер, – это наука о человеке. Не больше, не меньше. Если менеджер знает законы экономики, но не знает законы существования людей – он неминуемо проиграет.

Менеджер – это не тот, кто продает или покупает. Не тот, кто считает деньги. И даже не тот, кто просто обслуживает клиентов. Менеджер – это человек, который отвечает за то, чтобы дело его фирмы делалось хорошо (уж извините за тавтологию).

А для этого, например, ему необходимо найти точную мотивацию для тех людей, с которыми он работает. Нам ведь нередко кажется, что люди должны работать хорошо просто потому, что они должны работать хорошо. Опыт жизни любого человека, имеющего хоть какой-то опыт, доказывает, что это не так. Почему же один коллектив работает хорошо, а другой плохо? Почему один и тот же человек в одном месте – царь и Бог, а в другом – лентяй?

Потому что когда люди работают не мотивированно, они работают плохо, а когда мотивированно – хорошо. Все-таки человек – это не робот. И если он не понимает, зачем он делает свою работу, он не может ее делать хорошо.

Что же является мотивацией, скажем, для специалиста высокого класса? Страх? Не может быть. Люди, которые трудятся из боязни быть уволенными или просто из страха перед начальством, не могут творить. Страх уничтожает любое творчество. А без творчества никакая работа специалиста высокого класса не будет сделана хорошо.

Тогда – деньги? Известный американский психолог и профессор менеджмента Фредерик Херцберг считает, что достойный уровень зарплаты – не более чем фактор гигиены. При всем естественном желании русского человека поспорить с американцем – здесь не согласиться нельзя. Деньги нужны, кто спорит? И гигиена необходима. Но она не может быть основной мотивацией жизни, согласитесь.

И страх, и деньги могут вынудить людей более-менее честно выполнять свою работу. Но они не могут заставить человека работать не на себя, а на общее дело.

В ходе многочисленных исследований, проведенных в странах, которые мы называем экономически развитыми, выяснилось: специалист высокого класса непременно должен видеть задачу, требующую решения, и быть уверенным, что задача эта чрезвычайно важна. Если такой задачи нет – он начинает работать плохо. Для серьезных специалистов важность задачи может являться главной мотивировкой.

Однажды (было это в начале прошлого века) словацкому сапожнику Томашу Бате пришла в голову мысль о том, что каждый житель Чехословакии должен иметь собственную обувь. Томаш Батя считал, что крестьяне ходят босиком не потому, что они бедны, а просто потому, что не хватает в их стране обуви. Батя собирал вокруг себя людей под идею: жители нашей родины заслужили иметь собственную обувь. Неслучайно девизом его фирмы стали слова: «Клиент – наш главный мастер». За сто лет фирма «Bata» прошла через невероятные передряги. Когда после Первой мировой войны деньги обесценились и многие предприятия разорились, Батя начал реализовывать свой товар за половину цены. Благодаря этой менеджерской идее фирма сохранилась. После Второй мировой войны (уже после гибели основателя), когда Чехословакия неожиданно стала социалистической и все предприятия были национализированы, офис фирмы переехал за границу. И сегодня фирма «Bata» – одна из крупнейших в мире компаний по торговле и производству обуви, чей оборот в 2006 году составил 3,1 миллиарда долларов! Вот как долго может работать правильная, менеджерская идея.

Умение создавать идеи – качество, важнейшее для менеджера. Идея может вытянуть любое дело. Отсутствие идеи рано или поздно приведет к тому, что дело рухнет, даже если поначалу в него вложены большие средства.

В начале ХХ века многие ученые на полном серьезе решали проблему… утилизации навоза. Им казалось, что уже к середине века появится такое количество лошадей, что города могут попросту увязнуть в навозе – с этим же надо будет что-то делать! А автомобиль? Что автомобиль? Экзотическое развлечение.

Именно в это время Вильям Дюран, не понимаемый многими, начал объединять автомобильные производства в одну корпорацию. Он увлекал людей убежденностью в том, что автомобиль – это транспорт будущего. Так был создан General Motors. (О котором мы только что рассказывали в связи с революцией в маркетинге.)

Потом Дюран понял, что в корпорацию надо включить и предприятия, производящие запасные детали и комплектующие. Созданная Дюраном система на тридцать с лишним лет обеспечила General Motors преимущество на американском рынке.

Правда, сам великий менеджер ХХ века Вильям Дюран повздорил со своими компаньонами, его выгнали из компании, отняли пенсию, и он умер практически в нищете. Это говорит только о том, что менеджер – это творец, а, как мы знаем из мировой истории, судьба творцов бывает печальна.

Благими намерениями горы не сдвинуть, это делают бульдозеры. Менеджер – не тот, кто рассуждает про то, как сдвинуть гору, но тот, кто всегда может отыскать бульдозер для решения этой задачи. Менеджер, в сущности, отвечает за всё. В это «всё» входит и организация работы. Дать своим коллегам хорошую идею – это много, это очень много. Но это еще не всё. Надо еще суметь правильно организовать их труд.

Скажем, именно менеджер должен следить за тем, чтобы у каждого служащего был один начальник. Это очень важно. Ведь еще в Древнем Риме говорили: раб, у которого два хозяина, – свободный человек. При этом хорошо бы, чтобы менеджер помнил такую незамысловатую (теоретически), но весьма трудноисполнимую (практически) истину: людьми не следует управлять, людей надо направлять, используя их лучшие качества. Только направляемый, а не управляемый человек может приносить новые идеи.

Когда мы говорим о человеке «управленец», понимаем ли мы, что речь идет не только об управлении движением капитала и продукции, но и людьми? Это основное: людьми. Причем, не только теми, с кем работает менеджер, но и потребителями. Ведь главный вопрос, который должен волновать менеджера: «Кто потребитель той продукции, которую выпускает его фирма?» Мы ведь уже помним, что иначе разбогатеть не получится.

Вопросы: «Как заработать много денег?» или «Как понравиться начальству?» – конечно, важные. Но ответы на них дело не двигают. А менеджер обязан продвигать свое дело, иначе его работа теряет смысл, и даже если на каком-то отрезке он заработает денег и сумеет понравиться начальству, – и деньги, и расположение начальства испарятся, как только станет ясно, что дело стоит на месте.

А что такое движение дела? Это увеличение количества потребителей. Деятельность менеджера должна приводить к тому, чтобы потребителей становилось все больше. Вот, собственно, и все. Это, по сути, единственный критерий его работы.

Но для этого своего потребителя надо знать. Ведь как известно, покупатель никогда не покупает вещь, он покупает удовлетворение своего желания. Значит, если хочешь быть хорошим менеджером, знай желание своих покупателей.

Менеджер – это человек, который стремится не просто управлять производством, но управлять жизнью.

Если вам не лень, можете вернуться на букву назад – потому что все, что было написано про слово «лидер», в общем, имеет отношение и к слову «менеджер». Менеджер должен любые обстоятельства использовать с пользой для своего дела. Поэтому он и ощущает себя хозяином жизни, а не ее подчиненным.

Когда понимаешь это, уже не удивляешься, что менеджер – это профессия, перевернувшая мир.

Когда нам кажется, что менеджер – это тот, кого богатый дяденька нанимает, чтобы вершить свои дела, – это правда лишь отчасти. Если богатый дяденька сам не обладает менеджерскими умениями, он быстро разорится. Любой серьезный бизнесмен не может не быть менеджером.

Можно сказать, что список «Форбса» – это список людей, обладающих талантом менеджера. Кстати, есть в этом завидном перечне и те, кто не имеет собственного дела. Например, некто Стив Балмер. Когда сосед по общежитию уговорил Стива уйти из бизнес-школы и прийти к нему на работу с окладом 50 тысяч в год, Стив согласился неохотно, но товарищ уж больно сильно уговаривал. К тому же, Стив обладал тем, что очень трудно объяснить, но без чего не может состояться ни один менеджер, – чутьем на удачу. Сегодня состояние Балмера оценивается в 15 миллиардов долларов… Да, не забыть бы: соседа по общежитию, который позвал его на работу, звали Билл Гейтс. Стив Балмер – генеральный директор Microsoft.

Удивительно, но в своей книге «О профессиональном менеджменте» Питер Друкер в качестве примера замечательного менеджера приводит… священника. Зовут его Билл Хайбелз. Этот самый Билл в неведомом нам городе Южный Баррингтон (неподалеку от Чикаго) создал церковь, которая за 15 лет стала самой большой в стране по количеству прихожан. Начал Билл с того, что ходил по домам и задавал прихожанам один вопрос: «Почему вы не ходите в храм?» После чего он создал церковь, которая отвечала потребностям прихожан: например, служба в ней проводилась не по воскресеньям, когда многие хотят побыть со своими детьми, а в среду вечером. Когда прихожане сказали, что хотели бы слушать проповеди в машине, – Хайбелз стал записывать свои слова на пленку, чтобы каждый желающий мог взять ее с собой. Когда Биллу стали жаловаться, что в проповедях часто говорится о том, что необходимо изменить свою жизнь, но не объясняется, как именно это сделать, – он стал заканчивать каждый разговор с прихожанами конкретными рекомендациями.

Получается, что менеджером может стать человек любой профессии? Скажу больше: каждый из нас, если хочет, скажем, организовать жизнь в семье, – хоть в какой-то мере должен быть менеджером. Потому что менеджер – это человек, который ставит тактические и стратегические задачи, а потом, повторим, находит бульдозер, если нужно сдвинуть горы. Кто скажет, что все эти умения не нужны в семье? Например, я убежден: многие браки распадаются потому, что в семье нет менеджера.

Если бы я мог, я бы ввел «основы менеджмента» как обязательный предмет в старших классах школы. Потому что умение организовывать производство, людей и потребителей – пригодится любому человеку. Правда, сразу возникает вопрос: а кто же будет учить?

То, что нет ответа, – полбеды. Беда в том, что и вопроса такого нет.

Или я излишне пессимистичен?

Хорошо. А на вопрос: «Есть ли у менеджеров понятие о морали?» – у вас есть оптимистичный ответ?

Подумайте сами.

А я пока предлагаю об этой самой морали поговорить.

Мораль

Тот, кто еще греховен, нуждается в морали.

Пико делла Мирандола, итальянский мыслитель эпохи Возрождения

А кто, собственно говоря, не греховен? – хочется спросить уважаемого мыслителя. То-то же… Помните, как Христос просил кинуть в Него камень того, кто без греха? Такового не нашлось. Не может найтись. И не найдется.

И понятно почему. Ах, вам не понятно почему? Отлично. Сейчас объясню. Но не сам, а с помощью одного философа – между прочим, великого. Философ этот сказал: «Любовь к себе и все ее ответвления столь же необходимы человеку, как кровь, текущая в его жилах; те, кто желает лишить его страстей, ибо они опасны, похожи на того, кто стремится выпустить из человека всю кровь из опасения, что его может хватить удар». Кто будет спорить с самим Вольтером? Дураков нет, сама Екатерина Великая не спорила!

Вот оно ведь чего получается: любовь к себе естественна. Ну а коли так, то и страсти наши – то есть желание утолить эту самую любовь к себе – естественны также. Короче говоря, получается такой буквально всемирный кошмар: миллиарды любящих себя людей, и каждый со своими страстями! Ну и как прикажете усмирять весь этот зоопарк страстей?

Невозможное дело, если б не было морали.

Мораль – это ведь, в сущности, законы поведения, которые мы блюдем сами. Верующему человеку блюсти свою нравственность очень помогает вера, то есть ощущение того, что он живет в присутствии Господа Бога.

Вообще, казалось бы, есть десять заповедей. Соблюдай их – и вся мораль. Какие проблемы? Ну хорошо: ты веришь в другого Бога. Пожалуйста. Как ни парадоксально, моральные постулаты различных религий вовсе друг другу не противоречат.

Например, практически каждая религия утверждает, что в мире надо сеять добро и что все люди – братья. В индусских Священных писаниях написано: «Незлобивость есть высшая религия». Им вторят буддийские Священные писания: «Будем жить счастливо, без ненависти к ненавидящим нас; среди ненавидящих нас будем пребывать свободными от ненависти». А разве не об этом же говорит христианство: «Один у нас Учитель – Христос, все вы – братья». (Подробнее о том, как много общего в разных религиях, мы поговорим, даст Бог, в «Многослове-3» в главе «Религия».)

Ну какие, право слово, проблемы с моралью? Живи, как тебе заповедано Богом, – и все дела. Так нет же! Не получается. Уважение вызывает у нас тот, кто искренно хотя бы стремится жить по заповедям, а уж если кто живет – тот просто уникум… Как известно, первое, что сделал Адам в раю, – совершил аморальный поступок: ослушался Создателя. С тех пор так и повелось.

Владимир Иванович Даль утверждал, что мораль – это «правило для воли, совести человека». Хорошо. А совесть – понятие абсолютное или относительное? Не торопитесь с ответом! Потому как совесть – это понятие, соотносимое с тем временем, в котором человек живет.

Понятно? Не до конца? Привожу доходчивые примеры.

Представьте себе, что ваш сосед решил жениться на двух своих дочерях. Причем, официально. Оставим сейчас в покое уголовно-процессуальный кодекс, но, подозреваю, вы вряд ли бы хорошо думали о моральном облике соседа. Между тем, я уже рассказывал, что знаменитый египетский фараон Рамсес II был официально женат на двух своих дочерях, и в аморалке его никто не обвинял. И совесть его была ну совершенно спокойна! Но Рамсес-то этот Бог знает когда жил! Так давно, что даже годы его жизни точно не известны, так и написано: примерно 1200–1300-е годы до нашей эры. В общем, очень давно. В те годы, понятно, своя мораль была. И значит, совесть людей тревожила совсем не по тем поводам, по которым тревожит, скажем, нас сегодня.

Можно взять и куда более близкие времена. Будущая знаменитая женщина-посол Советского Союза Александра Коллонтай не пошла на похороны своего бывшего мужа Владимира Коллонтай. Хотя у них были хорошие отношения и Александра всю жизнь носила фамилию мужа. В чем причина такого не слишком морального, с моей точки зрения, поведения Александры Михайловны? Она была в ту пору слишком занята революционной борьбой, и товарищи, надо сказать, эту ее нравственную позицию поддерживали и вполне одобряли.

Подавляющее большинство людей строят свое понимание морали, ориентируясь не на Божьи заповеди, а на законы своего времени.

Печально, но факт: на протяжении всей мировой истории законодателями моды в морали были политики, а не священники. Впрочем, что люди выбирают в качестве учителей морали политиков, а не пророков тоже характеризует состояние человеческой морали на протяжении веков, не так ли?

Довольно давно я брал интервью у политика и философа, мудрейшего, надо сказать, человека Александра Николаевича Яковлева. Я на всю жизнь запомнил то, что рассказал мне Александр Николаевич о своей маме. Она была, как принято писать, «простая русская женщина» (хотя лично я простых женщин не встречал никогда). Так вот она любой поступок оценивала с одной-единственной точки зрения: хорошо – не хорошо. Например, когда ей сказали: «Крестить сына не надо, могут быть неприятности». Она ответила: «Не крестить – не хорошо». Когда маленький Саша ленился, она говорила: «Работать хорошо, не работать – не хорошо». У нее была своя мораль, которую она постаралась передать детям.

Так вот все просто. Но нам, жителям XXI века, не до этой простоты. Мы здорово научились оправдывать свои аморальные поступки!

Великий Дмитрий Сергеевич Лихачев заметил, что мораль – единственная власть, сила которой не только не лишает человека свободы, но и гарантирует ее. Замечательные, мудрые слова! Думаю, что с ними согласились бы и Ленин, и Сталин, и Робеспьер, и Гитлер. Ведь каждый из этих тиранов считал себя вполне моральным, а что людей пришлось поубивать немерено – так это время жесткое виновато. История человечества приучила нас к тому, что моральные законы диктует общество. И вот, что оно диктует, – то и правильно.

Время – автор морали. Например, Робеспьер утверждал: «Террор есть не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость; тем самым он является проявлением добродетели». Нормально? Террор = справедливости. Террор = добродетели. Очень, к слову сказать, живучий принцип, на нем потом ни одна революция, с позволения сказать, созидалась: что нужно для сегодняшнего дела, то и справедливо, и морально. Возражения есть? На виселицу тех, кто возражает. А чтобы лучше запомнили новую революционную мораль, несколько десятков человек (сотен, тысяч, миллионов) – надо уничтожить заодно. Оставшиеся будут жить да поживать в царстве морали и справедливости. Возражения есть? Нет, конечно, возражений. Вот и чудненько.

Однако не только во время революций, но всегда поиски ответа на вопрос «Что есть хорошо и что есть плохо?» мы сами радостно перекладываем на плечи государства. Нам почему-то кажется, что за нашей моралью государство проследит лучше, чем мы сами.

Нам удобно жить, когда мораль превращается в закон. С самим собой, с Богом – это ж еще надо разбираться. И сам себе не прикажешь, да и Бог не прикажет, а что до Суда, Его, Божьего – так он еще когда будет?

А вот с государством – нет проблем. Ведь не только мы всегда у государства под рукой, но и оно у нас – тоже. И приказывает оно всегда с удовольствием. Вот скажет государство: «Так-то и так-то – хорошо, сяк-то и сяк-то – плохо». А мы привычно ответим: есть! И так станем жить, как оно скажет.

Куда девается вода, когда превращается в лед? Исчезает. Куда девается день, когда он превращается в ночь? Исчезает? Куда девается мораль, когда она превращается в закон? Исчезает. Закон – это всеобщее правило, и ему плевать на то, морально оно или нет.

Молодые уже не помнят, а люди моего поколения вряд ли забудут, что был у нас в стране документ, который назывался «Моральный кодекс строителя коммунизма». Принят он был не где-нибудь, а на съезде партии – высшем органе нашей страны. (Для любителей статистики сообщу, что случилось сие событие в 1961 году на XXII съезде.)

Христианам, как известно, для ответа на вопрос «Что такое хорошо и что такое плохо?» хватило 10 заповедей. Коммунисты подошли к делу «серьезней»: заповедей было аж 12. Какое же главное моральное правило жизни, по мнению коммунистов? Заповедь № 1 гласит: «Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма». Вот ведь как дело повернулось: предан делу коммунизма – моральный человек, не предан – сволочь и гад. Если любовь – то к социалистической Родине. Если свобода – то народов. Что до личной любви и личной свободы – так это к делу построения коммунизма никакого отношения не имеет.

«Моральный кодекс строителя коммунизма» – это был такой закон, в котором провозглашалось, в сущности, следующее: все, что нужно обществу, – то и морально. Другими словами: не напрягайся, человек, – общество за тебя решит, что хорошо, что плохо. Твое дело – выполнять, и будешь ты соответствовать моральному кодексу строителя будущей счастливой жизни.

Впрочем, желание, чтобы государство выработало некие нравственные правила поведения, гложет не только нашу, еще во многом атеистическую страну. В США в 1958 году впервые был принят Кодекс этики правительственной службы, в котором, в частности, человеку вменяется в обязанности «поддерживать конституцию, законы и постановления Соединенных Штатов и всех органов власти и никогда не поддерживать тех, кто уклоняется от их исполнения». С коррупцией, само собой, велено бороться. Работать хорошо, ну и так далее. То есть все то, что человек – казалось бы – должен делать естественно, что должно быть для него нормально, становится законом. Следить за нормальным поведением человека теперь будет государство.

В 1990 году был подписан указ президента США «Принципы этики поведения должностных лиц и служащих госаппарата». В нем тоже много правильных слов про моральное и нравственное поведение, – то есть про естественное и нормальное. Нельзя использовать работу для личной выгоды, надо быть лояльным конституции, взяток не брать, про случаи коррупции докладывать и так далее.

Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев тоже подписал указ, который говорит государственным служащим всякие морально-нравственные «ни-ни». Называется указ «О Кодексе чести государственных служащих Республики Казахстан». Первый пункт звучит так: «В своей деятельности государственные служащие должны быть привержены политике Президента Республики Казахстан и последовательно проводить ее в жизнь…»

Кто бы спорил? Если тебе государство платит деньги – ему и служи. Простые, казалось бы, очевидные правила нормального поведения нормального человека закрепляются законодательно! Это что значит? Значит, государство признает: если оно не будет следить за моралью человека – человек черт-те что начнет творить! Вывод, конечно, печальный, но, с другой стороны, оспорить его невозможно.

На самом деле, все документы, в которых государство берет на себя обязанность следить за моралью человека, – свидетельства того, что в вопросах морали мы, человечество, находимся в глубокой… дыре. Чтобы не совершать аморальных поступков, нам обязательно нужен соглядатай с хлыстом, который и будет нас от этих самых поступков отгонять. И самое печальное в том, что в деле этом, моральном, мы государству верим больше, чем себе.

И тут я вспомнил о брачном договоре, который становится все более популярным у нас в стране. И опять же – я не то, чтобы против него. Между прочим, первые брачные договоры заключались еще в Древней Греции и не менее Древнем Риме, так что – глупо выступать против чего-то, что существует на протяжении стольких веков. Просто я, по привычке, хочу понять суть этого самого договора. А она в чем, суть эта?

Вот мы – двое влюбленных – решаем пожениться. И я, мужчина, говорю женщине: «Вообще-то я знаю, что, если мы с тобой, не дай Бог, разведемся, – квартиру и все, что мы там еще приобретем, – я должен буду оставить тебе. Просто потому, что я – мужчина. Но черт его знает, что со мной приключится. Поэтому давай на всякий случай подключим к нашим отношениям государство – пусть оно будет гарантом моего морального поведения». После чего влюбленные целуются страстно и идут к нотариусу, чтобы государство гарантировало им их собственное нравственное поведение. И опять же – кто скажет, что наши влюбленные ведут себя неверно? Все правильно, логично и с прицелом на будущее.

Вот ведь какая получается история с этой самой моралью. Человеку недостаточно принимать какие-то моральные обязательства перед самим собой или перед своими близкими. Человеку недостаточно принимать какие-то моральные обязательства перед Богом – ведь с Богом верующий человек все равно, в сущности, остается один на один, как бы без свидетелей. А если нет свидетелей, то можно и обмануть…

А государство – это институт. Серьезный институт с печатями, чиновниками и бумагами. Пусть и выступает гарантом моей морали.

Государство и радо. Будьте любезны – моральный кодекс строителя коммунизма. Или еще кодекс какой. Выучить наизусть! И живите… Ты, может, сам и не догадываешься, что воровать не надо, – так тебе кодекс подскажет. Ты, может, не в курсе, что раз государство взяло тебя на службу – надо ему служить. Так вот тебе, пожалуйста, закон.

Заботу о своем моральном облике мы поручаем государству. Когда сегодня мать пытается отнять ребенка у отца, а отец – у матери, заступником выступает государство. Вообще, когда невозможно самим решить семейные проблемы, остается идти к государству – куда ж еще? Когда все моральные законы во взаимоотношении людей нарушены – люди идут туда, где есть печати, адвокаты и суды. Когда моральные проблемы запущены до такой степени, что превращаются в административные, а то и в уголовные правонарушения, – кто должен во всем этом разбираться, а?

Как же это так получилось, что государство стало для всех нас, жителей Земли, – последним бастионом морали? Повторю еще раз, от удивления, наверное: не мы сами, не наши друзья и даже не Церковь – государство? Но разве оно само по себе морально? Можем ли мы сказать, что государственные служащие, политики – есть эталон морали? А? Не надо улыбаться, я подчеркиваю: это вопрос, а не ответ.

Вот ведь был такой политик Чарльз Колсон… Он, в принципе, и сейчас, если не ошибаюсь, жив, только уже не политик, а, скорей, христианский проповедник. Колсон этот, являясь советником бывшего президента Ричарда Никсона, разумеется, оказался вовлеченным в Уотергейт. Помните еще, что это такое? Ну, это когда выяснилось, что Никсон подглядывал и подслушивал за своими политическими оппонентами. Колсон ему в этом – не совсем, прямо скажем, моральном поступке – помогал, за что и загремел на семь месяцев в тюрьму. Где вдруг переосмыслил все свои взгляды и стал до такой степени моральным, что начал в своих книгах заниматься проповедованием христианской морали. Колсон решил соединить мораль и политику. Теоретически. Ну, поскольку на практике не вышло, так хоть теоретически…

Случай хоть и реальный, но, честно скажем, редчайший. Мы все – и политики, и те, на кого их, политиков, деятельность рассчитана, очень хорошо понимаем: мораль – одно, политика – другое.

Никколо Макиавелли даже настаивал на том, что в политике не только допустимо, но часто и необходимо преступать законы морали во имя великих целей. Надо сказать, что все политики всех времен – чудесные ученики Макиавелли. А мы – не то чтобы ученики этих политиков, мы их как бы подчиненные. Во всем. И в делах морали тоже.

Когда мы говорим, что время – автор морали, мы прекрасно понимаем, что время это реализуется в деяниях государства.

В 1998 году по американскому телевидению в прямом эфире было показано, как человек, узнав о том, что он болен СПИДом, кончает жизнь самоубийством: он выстрелил себе в голову. Эту ужасную сцену снимали с вертолетов. Рейтинг передачи был сумасшедший!

Это все что значит? Люди, узнав, что человек хочет застрелиться, сели в вертолеты, взяли камеры и сделали из самоубийства – шоу. И у шоу действительно был огромный рейтинг. И люди ругали государство, которое это допустило. Как у нас в стране ругают те телепрограммы, которые представляются людям безнравственными.

Казалось бы, как все просто: кажется тебя передача не моральной – не смотри! Так нет же, опять-таки надо, чтобы государство решило за зрителя, что морально, а что нет. Привычка у нас уже такая, которая, как известно, вторая натура.

В начале 90-х в тех же Штатах семнадцатилетнего Деметрика Джеймса Уолкера приговорили к пожизненному заключению за то, что убил шестнадцатилетнего юношу, которого практически не знал. Джеймсу очень хотелось иметь кроссовки фирмы Nike, а 125 долларов на них у него не было. После этого случая пресса начала активно писать о падении нравов в США…

И не сказать, конечно, что пресса была так уж не права. Но тут вот какое дело… Мне кажется, что во всех странах мира люди с огромной радостью (чтобы не сказать с восторгом) изобличают всеобщее падение нравов и с ужасной неохотой рассуждают о собственной морали.

Когда я писал эту главу, в «Новостях» передали сообщение о том, что в центре Москвы одна машина подрезала другую. Из «обиженного» автомобиля вышли обиженные люди и из травматического оружия расстреляли обидчика. После чего уехали. Объявлен план «перехват», который, как водится, никого не перехватил. Расстрелянный водитель доставлен в больницу.

На вопрос «Зачем быть моральным?» в обществе, где человека могут убить за кроссовки или за ошибку на дороге, – каждый находит ответ сам. Всякий общий, всеобщий ответ будет риторикой.

Однако в любом случае, мне кажется, неплохо бы помнить: за собственную мораль, а в конечном счете, за состояние собственной души – отвечаешь только ты. Перед самим собой, перед Богом, перед близкими – лично ты. Ни на время, ни на государство, ни на нравы списать ничего не получится. Хотя и хочется это сделать. Хотя все вокруг трендят, что так делать не только правильно, не только естественно, но вообще нет иного выхода, как с волками выть по-волчьи.

Отвечать на вопрос «Что такое хорошо и что такое плохо?» – человеку надо самому. Это личный выбор. И пенять не на кого. Ни на этом свете, ни на Том…

Как ни парадоксально это, быть может, для кого-то прозвучит, но та самая естественная любовь к себе, о которой мы говорили в начале главы, подразумевает и то, что человек соблюдает законы морали. Тот, кто их не соблюдает – мучается. Или перестает быть человеком.

Впрочем, если ты соблюдаешь мораль, не будет тебе за это никаких наград. Ведь быть моральным надо не для того, чтобы тебя за это наградили, а просто потому, что ты – человек.

Кстати, о наградах. С них-то и начинается следующая буква.

Н

Награды государственные

Иногда орденами людей прикрепляют к мундирам.

Станислав ЕЖИ ЛЕЦ, польский писатель

Народ и государство нередко спорят. Иногда ссоры аж до революции доходят. Но вот в чем они общий язык находят легко, так это в вопросе о наградах. Государство любит награждать, а граждане – награды принимать.

«Люди не привыкли еще одеваться, но награды уже существовали. И раз их не к чему было прикрепить, их накалывали на коже: первобытная татуировка воина зачастую рассказывала о его подвиге и отваге. Пожалования саблями или халатами в Средней Азии, шарики на шапочках китайских мандаринов… ленты на головных уборах, вензеля на погонах, литавры и трубы – все эти разновидности наград столь многообразны, что даже перечислить их невозможно».

Эта цитата из книги замечательного писателя и человека Кира Булычева. Булычев стал знаменит как писатель, но не забыть бы, что был он еще и ученым, в частности занимался фалеристикой…

Как? Вы не знаете, что такое фалеристика? Ничего страшного. Я тоже не знал, пока именно Булычев не объяснил мне, что фалеристика – это наука о наградах.

Под своим подлинным именем – Игорь Можейко – выпустил книгу, которая так и называется «Награды». Рекомендую всем. Можейко мог писать под псевдонимом Булычев или под своей настоящей фамилией, но просто не умел писать скучно. Вот и книга, которая, по сути, рассказывает про фалеристику, на самом деле – удивительно увлекательное чтение.

К слову сказать, выдающегося писателя Кира Булычева Родина отметила лишь одной наградой: Государственной премией за сценарий мультфильма «Тайна третьей планеты». Насколько мне известно, никаким орденом государство живого классика не поощрило. Да и премию он получил не как романист, а как сценарист…

Однако продолжим.

Что такое награды? Это самый простой, доступный и необременительный способ для государства продемонстрировать, что оно уважает своего подданного.

Ну и как же подданному заслужить государственное благоволение? Самый простой способ – на поле брани, потому что на войне враг государства виден четко и безусловно. В мирной жизни, как известно, все сложней.

Поэтому поначалу награды давались лишь за военные заслуги. И в этом есть, конечно, определенное благородство: за то, что человек рискует жизнью за свою страну, – государство дарует ему почет и уважение.

В России первая гражданская награда появилась – внимание! – лишь в 17 6 2 году. Вручалась она хоть и не за воинские заслуги, но за дела опасные и рискованные: ее давали купцам, торговавшим на Камчатке. На обороте награды имелась абсолютно универсальная надпись, которую можно выгравировать на любом ордене любой страны: «За полезные обществу труды».

Надо заметить, что к своим наградам государство относится очень серьезно. Это такой же важный атрибут государственности, как флаг или гимн. Первое, что делается после революции (кровавой или бескровной – не важно) – меняются флаг, гимн и, конечно, награды. После чего людям начинает казаться, что у них началась новая жизнь.

Мы все помним, что в конце ХХ века новая Россия отменила флаг, гимн и ордена СССР. Когда вернулся старый гимн – возмущались многие. Возвращению же старой награды – Герой России (по сути, это звание Герой Советского Союза), никто особо не удивился. Что же касается строительства новой жизни, то с этим, как мы знаем, возникли в России большие проблемы.

После Великой французской революции были уничтожены все пережитки прошлого и ордена, конечно. Вообще не было наград как таковых. Однако недолго.

Наполеон утвердил первый орден новой Франции – орден «Почетного легиона». Именно утверждая высшую награду страны, умница Наполеон заметил: «С помощью этих жалких побрякушек можно управлять людьми!»

Вообще все императоры, считавшие себя реформаторами, непременно изобретали ордена. Петр Великий не только придумал первый и второй ордена Российской империи – Святого апостола Андрея Первозванного и Святой Екатерины. Он даже выдумал… орден Иуды, который хотел вручить предателю Мазепе. Однако Мазепа после Полтавы удрал и вскоре умер безо всякого ордена.

Государственный орден или медаль означает только одно: государству нравится деятельность данного человека. Поэтому политики и военные всегда имеют куда больше наград, чем поэты и музыканты. С политиками как-то все понятно: если твоя деятельность полезна – получили орден, если вредна – получи тюрьму или, в лучшем случае, отставку. А с этими деятелями культуры – особенно пока они живы – и не вдруг разберешься: во благо они работают или во вред?

Потому, например, Генеральный секретарь КПСС Леонид Ильич Брежнев имел следующие награды: ему четырежды были присвоены звание Героя Советского Союза и звание Героя Соцтруда. Он был награжден орденом Победы, на который не имел никаких прав, и после смерти Брежнева награждение было отменено. У него имелось 15 орденов и 17 медалей. А также 10 болгарских наград, 8 наград ГДР, 6 – Кубы. 7 – Польши. Масса наград от других стран. Брежнев был трижды Героем Болгарии, ГДР и Чехословакии, Героем Кубы, Лаоса, Монголии, Вьетнама… Я уж не говорю про всякие лауреатства и звания.

А жившие в его эпоху, скажем, Владимир Высоцкий или Андрей Тарковский наград не имели вовсе.

С этими деятелями искусства вообще много проблем. Если политик отказывается от государственной награды – это значит, что он объявляет государству войну, то есть становится врагом. А если, скажем, писатель – значит, он выказывает своему государству презрение. И как тут государству быть?

В 1998 году Александр Солженицын был награжден орденом Святого Андрея Первозванного. Однако от награды отказался, заявив: «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я принять награду не могу». Прошло восемь лет, власть в России сменилась, и Александр Исаевич принял Государственную премию России.

Во все времена любая власть предпочитала награждать тех, кто к ней лоялен, а не тех, кто талантлив. Иногда это совпадает. Когда сегодня высшие государственные награды получают, скажем, Марк Захаров или Галина Волчек, я испытываю личную, совсем не ироничную радость от того, что мое государство достойно отмечает достойных.

Но когда люди искусства государству подозрительны, оно предпочитает талант их не замечать. Потому не имел государственных наград государственный преступник Федор Достоевский. Не было орденов у Гоголя. Не было и у Лермонтова. Правда, здесь надо сказать, что награда все-таки нашла героя. В 2005 году приказом командующего Группой российских войск в Закавказье генерал-лейтенанта А. Студеникина М.Ю. Лермонтов был награжден воинским знаком отличия «За службу на Кавказе». Награда была передана Государственному Лермонтовскому музею-заповеднику «Тарханы» в Пензенской области. Так генерал-лейтенант Студеникин вошел в историю русской литературы, хотя, казалось бы, ничто этого не предвещало.

Даже наше всё – Александр Сергеевич Пушкин – наград не обрел. Правда, когда великий поэт лежал уже на смертном одре, Жуковский передал ему записку Николая I: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки». Николай выполнил обещание. Наградой поэту стало шесть распоряжений императора: 1. Заплатить долги. 2. Заложенное имение отца очистить от долга. 3. Вдове – пенсион и дочери – по замужество. 4. Сыновей – в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление на службу. 5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей. 6. Единовременно 10 000 рублей.

Вот как относился «личный цензор» к великому поэту. За что царю – наш поклон. Однако заметим, что, покуда Пушкин был жив, государственных наград ему, на всякий случай, не вручали.

Само слово «орден» происходит от латинского «оrdinis» – «ряд», «разряд». В средние века оно означало полувоенную негосударственную организацию, члены которой носили знаки принадлежности к ней. Нынче орден тоже означает принадлежность к некоей неформальной, но очень важной организации – успешных людей. Государственная награда – это знак того, что жизнь твоя удалась, это высшее проявление официального успеха.

Однако мир устроен так, что на самом деле есть одна настоящая награда – людская память. И этот «орден» никак от прочих не зависит. И потому, скажем, дважды Героя Социалистического Труда, главного идеолога КПСС Михаила Суслова сегодня вспомнит не всякий. А Героя Соцтруда писателя Сергея Сартакова вообще мало кто.

Между тем, имена, к примеру, Михаила Булгакова или Андрея Платонова помнят все. Как и имя великого режиссера Анатолия Эфроса. Или Олега Даля. Впрочем, можно довольно долго перечислять тех, кого сегодня называют гордостью русской культуры, но кого советское правительство не сочло необходимым отмечать.

В той игре, в которую во все эпохи любое государство играет со своими гражданами, наградная политика – фактор важный. Как школьник радуется пятерке и с гордостью несет ее домой, так и гражданин, получив орден – пятерку от государства, – гордится, радуется и выпивает.

И не надо мучить его вопросами, за заслуги он ее получил или просто за хорошее поведение. Вспомним татуировки, о которых писал Можейко – Булычев: стремление к наградам – в крови людей. Это факт, от которого никуда не денешься. Получать награды приятно. Неслучайно очень часто они даются к юбилеям: государство дарит своему гражданину подарок. Чем плохо?

Главное, помнить: к той самой, по-настоящему высшей награде – долгой памяти народа – они не имеют никакого отношения.

Мне кажется, что после этого вывода вовсе не нужны долгие объяснения, почему теперь очень кстати поговорить про народ.

Народ

Глас народа – глас Божий.

Глас народа Христа распял.

Русские народные пословицы (из собрания В.И. Даля)

Заметим, две пословицы – это два взгляда народа на самого себя: от вознесения до самобичевания. Не только русского народа, но – подчеркнем – любого. Правда, мы вот – народ крайностей. То превозносим себя до небес, то – пьяной мордой в грязь. Так и живем: страдая, мучаясь, взлетая, гордясь… Живем нелегко. Причем, всегда, буквально во все времена не получается русскому народу легко жить. Такой вот у нас менталитет, о котором чуть позже поговорим.

А вообще вы, читатель дорогой, знаете, откуда взялось само это слово – «народ»? Честно говоря, я до «Многослова» об этом не задумывался, потом задумался – и не понял, а как узнал этимологию – удивился: насколько же все просто!

Слово «народ» происходит от глагола «родить», «народить». Рожали, рожали, кого нарожали – тот народился, кто народился – тот и народ. Народ – это как бы результат процесса нарождения. Так вот все просто… Я, когда про эту простоту узнал, сам удивился.

Почему людям вообще так важно и так нужно объединяться в народ? Дело ведь не в том, что любой человек всенепременно где-нибудь нарождается и, так сказать, автоматически к какому-нибудь народу принадлежит.

Главное, что для большинства из нас принадлежность к своему народу важна, а многим из нас необходимо этой принадлежностью гордиться, воспринимая свое нарождение как награду.

Едва ли не более всего на свете человек боится одиночества: страшно быть незаметной, никому не нужной песчинкой в непонятном и страшном океане, который называется «человечество». Поэтому столь важно ощущать собственную принадлежность к своему народу.

«Без меня народ неполный», – говорил один из героев Андрея Платонова. Вот это ощущение своей принадлежности к большому количеству людей, близких тебе по нарождению, – человеку совершенно необходимо. Так важно гордиться тем, например, что победила сборная по футболу твоей страны: выйти на улицу с флагом своей Родины и ну – орать и кидаться под колеса машин. Казалось бы, в чем твоя личная заслуга – ты полтора часа на диване лежал и пиво пил? Но это твоя страна, а значит, это твоя победа.

Однако надо иметь в виду: народ, в принципе, так устроен, что разделять победы своей страны ему нравится гораздо больше, нежели вместе со страной решать проблемы. Что, если вдуматься, естественно.

Отношение народа любой страны к своему правительству, если угодно – эпикурейское. Значение слово «эпикурейское» понятно? Не до конца? Объясняю.

Бог знает когда, аж в 306 году до нашей, замечу, эры жил да был в Греции (позднее названной Древней) философ по имени Эпикур. Не убежден, что имя это известно прямо-таки каждому – не Пугачева все-таки и не Билан, – но главный принцип его философии народам мира пришелся очень по душе. Принцип незамысловат: что хорошо – то и приятно, а что приятно – то и хорошо. Правда, еще Эпикур проповедовал умеренность, но это как-то не прижилось.

Народ именно так, по-эпикурейски, к правительству и относится. Люди ведь никогда не требуют от руководства страны: сделайте, пожалуйста, так, чтобы мы потуже затянули ремешки, проводите, Бога ради, ваши реформы, лишь бы результат был. Народ, в целом, крайне редко живет ради будущего, ради своих детей. Разве что обуреваемый революционным буйством. Но это быстро проходит…

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, выступая в Палате общин 13 мая 1940 года, дал следующие, не до конца приятные посулы: «Как глава правительства торжественно заявляю: мне нечего вам предложить, кроме крови, пота, каторжного труда и слез…» Как мы уже рассказывали в этой книге, первые послевоенные выборы 1945 года Черчилль – даром, что был одним из победителей в войне – проиграл. Нет, не потому, конечно, что, победив на предыдущих, сказал такие не оптимистичные слова… Однако факт остается фактом: победив, сказал про неприятное – на следующую победу можешь не рассчитывать.

Народ всегда требует одного: сделайте нам приятно, ведь что приятно – то и хорошо.

Отношения народа и правительства – вообще тема занятная. Как-то уже издавна повелось, что есть-де народ, а есть правительство. Две такие ипостаси. Хотя на самом деле правительство – это ведь не нечто отдельное, это часть народа. Ведь те, кто в руководстве, они нарождались ровно так же, как и те, кто во власть не вошел. Однако стоит любому человеку стать начальником, он сразу начинает каким-нибудь образом выстраивать свои отношения с народом, как бы подчеркивая, что он лично уже частью народа не является. (Ведь и вправду, нам же не придет в голову выстраивать свои отношения со своей собственной рукой или ногой?)

Так вот они и существуют с хитрым прищуром, глядя друг на друга, – правительство и народ, как бы выясняя, кто кого обманет первым. «Гляделки» эти происходят веками, во всех, замечу, странах мира.

Народ в лице своих отдельных представителей всегда придумает, как обдурить начальство, чтобы сделать себе приятно, то есть хорошо. Примеров тому – миллион. Вот всего лишь один. При Екатерине I в Петербурге был один-единственный слон. Люди, которые обслуживали слона, ежегодно получали по 40 ведер вина и 60 ведер водки, утверждая, что слон без этого выжить просто не может. Императрица, небось, думала: животное экзотическое, пусть водки попьет с вином, раз ему так надо.

В какой-то момент среди народа находятся смелые головы, которые объясняют остальным: вот именно это правительство никогда и ни за что не сделает ему хорошо, а они – смелые головы – сделают это с легкостью, вот только бы до трона добраться. Надо бы старое правительство смести (по той причине, что оно про народ забыло), а новое привести к власти (по той причине, что оно не позабудет народ никогда). Если уж совсем попросту, то именно так и начинаются бунты и революции.

В любом государстве народ – это самая мощная сила. Когда он сплачивается, например, в борьбе против внешнего врага – победить его невозможно. Когда мы говорим о подвиге народа в Великой Отечественной войне – это не метафора. Если бы не мудрость и беззаветная смелость нашего народа – никакой Сталин или Жуков победить бы не могли.

Но если в стране назревает революция или бунт (бунт – это, в сущности, та же революция, только бунтовщики – это те, кто проиграл; а революционеры – те, кто выиграл), тогда народ объединяется в толпу, которую смелые головы направляют на свержение власти.

Владимир Даль записал еще и такую пословицу: «Народ глуп: все в кучу лезет». Толпа – это такое объединение народа, которое никогда не задает лишних вопросов.

Что такое «лишние вопросы»? Те, что заданы не вовремя и к тому же требуют развернутых ответов. Все вопросы, которые задает толпа, – понятны, очевидны, и смелые головы находят для них краткие, ёмкие и понятные ответы.

Тяга народа к хорошему неизбывна ровно так же, как неизбывна его уверенность в том, что все беды – от начальства. Поэтому бунты и демонстрации возникают всегда, в любой стране и в любое время. Иногда они превращаются в революции.

Одержав победу над врагом, народ любит над ним подшутить. Народу кажется, что это его возвышает. Скажем, после победы над Наполеоном, колокольчики, с помощью которых звали слуг, называли «Бонапарт». Об этом замечательно написано у поэта Андрея Чернова:

…Умели ж предки не любить.

Необходимо у капрала отнять вселенную. Потом

Необходимо из металла

Соорудить его шутом:

«Пусть Бонька позовет Глафиру!

Пусть громче позвончит, злодей!

И Венценосный Царь Царей

Гремит на целую квартиру.

Многие думают, что «коктейль Молотов» придумали русские. Ан нет. Это издевательское название придумали финны во время войны с советской армией 1940 года. Горячие – и, как видно, остроумные – финские парни наполняли бутылки из-под вина керосином, поджигали смесь с помощью бикфордова шнура, продетого сквозь отверстие в крышке. Этой смесью они поджигали советские танки, устраивая такой издевательский салют в честь министра иностранных дел Молотова, который порывался расширить СССР не только за счет прибалтийских государств, но и за счет Финляндии. В чем, как известно, не преуспел.

Иногда с подобными «народными шутками» случаются чудесные превращения. В XIV–XV веках Испания воевала с маврами, причем весьма успешно. Мавры называли своих военачальников al-kaid (аль-каид). Поэтому испанцы всех военнопленных мавров, шутя и издевательски, называли «alacayo». С течением лет первая буква в слове исчезла, и постепенно оно превратилось в слово, которое нам всем известно, – «лакей». Превратить слово «военачальник» в «лакей», согласитесь, шутка не хуже, чем назвать колокольчик «Бонапарт». Эту историю я прочитал у писателя и ученого Айзека Азимова в его чудесной книге «Слова в истории». Азимов и не подозревал, что «шутки» с «al-kaid» не закончились и слово это сегодня будет вызывать у нас совсем иные, и весьма печальные ассоциации.

Найти общие черты у разных народов иногда бывает сложней, нежели отыскать различия. Своеобразие народов – этносов — изучает наука, которая называется этнология.

Этнология много про чего рассказывает: и про происхождение народов, и про происхождение цивилизаций… И про историю у этнологов можно прочитать, и про географию, и про этнографию. Но многие ученые формулируют основной вопрос этнологии так: «Как узнать Другого?» (Другого, то есть представителя иного этноса.) Не убить этого Другого, заметьте, не изобличить, а именно: узнать, в смысле – понять.

Этнология – относительно новая наука. Она возникла на границе XVIII и XIX веков.

Прочитали и не удивились? А вообще, если вдуматься… Человечество так долго запросто обходилось без изучения «другого». Нормально? Люди путешествуют, почитай, всю свою историю. То есть на протяжении почти всей человеческой истории одни этносы регулярно встречали другие (иногда просто совсем другие). В контакты входили, как же без этого? Скажем, один этнос завоевывал другой, тоже ведь – контакт. А так вот, чтобы сравнить там… типа… понять… изучить… соотнести… Нет, отдельные попытки, может, и предпринимались, но так, чтобы наука возникла… Это ж восемнадцать веков только в новой истории прожить надо было, чтобы такая незамысловатая мысль в голову пришла!

Интересно (и характерно), что главным толчком к возникновению новой науки явились… удачные войны. То есть не сами по себе войны, а тот факт, что в XIX веке европейцы захватили практически весь мир. И вправду очень удобно: завоевать народы, а потом начать их изучать.

Так что война – черт бы ее побрал! – и тут сыграла свою положительную роль. Хоть и через восемнадцать веков нового времени, но сподобились-таки друг друга изучать. Мы ведь – народы – в чем-то похожи, а чем-то и вправду очень разные. У каждого из нас есть менталитет, причем, замечу, – свой.

Слово «менталитет» пришло к нам из французского языка, а во французский – из латинского, в котором существует такое словцо «mens» (mentis), что значит «ум», «мышление».

Когда мы говорим, что у каждого народа свой менталитет, мы имеем в виду, что у каждого этноса – свой ум и свое мышление. Казалось бы, здорово: такое обилие умов делает жизнь разнообразной! Но ведь и массу проблем создает в смысле понимания. Тут ум сородича не вдруг оценишь, мышление сына не всегда понятно, а ежели человек – представитель другого народа?

Этнологи приводят множество примеров того, как то, что одному народу кажется естественным и нормальным, для другого – неясность, непонятность, а то и просто кошмар.

Скажем, покорители Британской Колумбии очень любили варить рис. Индейцы же были убеждены, что эти безумные белые едят вареных червячков. Или, скажем, когда эскимосы с побережья Берингова пролива впервые увидели морских офицеров Российского императорского флота в мундирах с блестящими пуговицами, они приняли их за чудовищных рыб-пил, которые почему-то ходят по земле.

Я помню, как мой отец разговаривал с представителем какой-то северной народности (увы, не помню какой), и этот северный человек никак не мог понять, почему у папы было три жены. Ну, ладно с первой женой расстался, потому что она получила похоронку. Хорошо. А дальше? «Ты свою вторую жену любил?» – спрашивал северный человек. «Да», – отвечал отец. «Почему развелся?» – «Разлюбил». Северный человек непонимающе разводил руками. Он искренно не понимал, что любовь может куда-нибудь исчезнуть. Я помню его фразу: «Если любовь есть – она может погибнуть только вместе с человеком. А если ее нет – зачем жениться?»

Такого непонимания – на бытовом, на духовном, на каком угодно уровне – может быть очень много. Люди изучают представителя иного этноса, как неведомую планету. А чтобы изучать было удобнее, этнос, разумеется, необходимо разделить.

По каким только признакам народ не делят! Ладно бы только на старых – малых, активных – пассивных, богатых – бедных, мужчин и женщин, в конце концов… Так ведь мало этого! Всякие социологические опросы делят народ по самым разным принципам: по отношению к президенту, к детям, к любви… Да к чему угодно! А некоторые социологи предлагают уж вовсе, я бы сказал, экзотический взгляд на нас. Хотя, возможно, он и верный, кто тут разберет?

Один из самых известных специалистов в области СМИ (кстати, мой педагог на журфаке МГУ) Иосиф Дзялошинский делит наш российский народ следующим образом. Люди, ориентированные не на выживание, а, собственно, на жизнь. Таких 20 %. Вторая группа – «люди надежды и удачи» – это те, кто понимает, что жизнь у них идет не очень славно и перспектив в будущем особых нет, однако они надеются на то, что вдруг что хорошее все же случится. Таких от 14 до 25 %. Третьи – «отчаявшиеся», то есть те, кто понимает, что все плохо, кто живет в постоянном ожидании, что будет еще хуже. Их примерно 30 %. И, наконец, четвертая группа, так называемые «виртуальные», их цель – созерцание, а жизнь со всеми ее проблемами пусть проходит стороной. Таких тоже примерно 30 %. И вот это все составляет народ. Интересно, а Вы, дорогой читатель, к какой группе определили ли бы себя?

Людям одного народа приятней и уютней со своими. Это понятно. И даже естественно. Куда ужасней, когда представители иного этноса для нас как бы не люди, «человеки» второго сорта.

Тогда и рождается национализм, про который мы, даст Бог, поговорим в следующем «Многослове». Пока же констатируем: очень часто, увы, мы к представителям другого народа относимся с предубеждением, если не с откровенной враждой. Для подобного отношения мы всегда находим множество причин, хотя резон-то тут, в сущности, один: эти люди – другие, с иным мышлением.

Долгое время в моей программе «Ночной полет» работал редактором Тамерлан Бахарчиев. Он – чеченец. Сколько людей предрекало мне, что я еще дождусь от Тамерлана каких-нибудь гадостей, потому что чеченец по определению не может любить русских. Так вот должен сказать, за всю свою жизнь я мало встречал настолько добрых, открытых и просто – извините за выражение – милых людей, как Тамерлан, который остается моим другом по сей день, и ничего плохого или злого я от него никогда не видел. А «доброжелатели» по сю пору предрекают мне от него разнообразные печали. Им не надоело ждать, мне – надоело. Да я и не ждал…

Мы очень любим словосочетание «великий народ», забывая, что велик тот народ, к которому ты принадлежишь. Всё. Больше никаких критериев «великости» народа не существует.

Народы можно сравнивать только в познавательных целях, и больше никак. Всякие же иные сравнения, типа «лучше – хуже», «больше – меньше», «более великий или менее» – не просто отвратительны, но опасны. Возникновению всех войн на Земле очень способствуют подобные сопоставления.

Отчего бы нам не радоваться тому, что все мы, жители Земли, такие разные и такие интересные? Тогда на шарике нашем будет много радости, а много радости еще никому не мешало.

Наивно? Наверное. Но почему бы не попробовать?

Интересно, что скажет по этому поводу наука этнология? И вообще, что скажет по этому поводу наука?

Наука – это ведь, в принципе, интересно, правда?

Вот про науку и поговорим.

Наука

Здравый смысл – это собрание предрассудков, приобретенных до восемнадцатилетнего возраста.

Альберт ЭЙНШТЕЙН, физик, лауреат Нобелевской премии

У всякого серьезного дела на Земле есть идея. Имеется она, разумеется, и у науки. Великий американский писатель и ученый Айзек Азимов считал, что идея науки складывается из суммы двух убеждений: убеждения в том, что законы природы существуют, и уверенности в том, что человек способен собственным умом эти законы постичь.

Насколько эти утверждения верны, не имеет ровным счетом никакого значения. Рассуждения о том, что человек – сам есть создание Божие и потому никогда не дано ему познать того, что создал Творец, – пока оставим священникам и теологам. Позже, может быть, еще про это и поговорим, пока же констатируем: человек занимается познанием не потому, что верит в познаваемость законов природы, а потому что просто не может этим не заниматься – потребность у нас, у людей, такая. Для нас познание есть способ жизни.

Вы не обращали внимания на то, что в любом ребенке живет и артист, и ученый? Подчеркиваю: в любом. Потому что потребность в искусстве и в познании – у нас в крови. Вопрос «Почему?» – любимый вопрос ученых и детей. С тем же восторгом, с каким мальчик разламывает игрушку, чтобы узнать, что у нее внутри, – профессор «разламывает» мир, причем, с той же самой целью: узнать, что у мира внутри.

Значит, Господь (или природа, как кому больше нравится) как бы намекает нам, что познание есть штука естественная, данная нам с рождения. И в конце концов если Творец создал нас такими, то, наверное, и не случайно и не напрасно.

Так что же такое наука?

Открываем словарь. (На конкретный словарь не ссылаюсь, чтобы не забивать голову любезным читателям, тем более что аналогичные выводы можно прочесть в любом словаре.) Читаем: «Наука – особый вид познавательной деятельности, направленный на выработку объективных, системно организованных и обоснованных знаний о мире».

Здорово! Только вот все – неясно. Нет, что такое «познавательная деятельность» – более-менее понятно… Правда, не могу не заметить, что любая деятельность позволяет хоть что-нибудь да познать. Поэтому, мне кажется, не познавательной деятельности не бывает в принципе. Ну да ладно: не будем придираться.

Гораздо интереснее понять, что значит – «объективные и обоснованные знания»? Вот вопрос. Причем, серьезный.

Ответ на него начнем издалека. Давным-давно, почти 500 лет до нашей эры, жил да был такой великий врач по имени Гиппократ. Помимо знаменитой клятвы, которую до сих пор дают все врачи, он придумал еще теорию, согласно которой тело каждого из нас состоит из четырех жидкостей: крови, флегмы, желтой желчи и черной желчи. Эти жидкости (что забавно) назывались «юмор» от латинского «humors» – «влага». Гиппократ считал, что этот самый «юмор» присутствует во всех нас в равных количествах, а заболевание начинается тогда, когда какой-нибудь жидкости становится больше. Значит, что такое лечение? Это попытка уравновесить жидкости.

С точки зрения современной науки, эта теория – абсолютный бред. Но она процветала как сугубо научная – внимание! – много сотен лет. Много сотен лет это учение считалось «объективными и обоснованными» знаниями.

Однако сейчас все более популярной становится теория о том, что поскольку человек на 80 % состоит из воды, то задача врача состоит в том, чтобы зафиксировать состав воды любого человека, когда он здоров, а когда заболеет, надо не лечить отдельные органы, а привести состав воды в нормальный. Пока эта теория кажется глубоко не научной и даже глупой, но кто знает: будут ли так считать лет через сто или даже двадцать?

Для нас эпитет «научный» означает – абсолютно точный и правильный. Мы убеждены: если теория научная – значит, она верная. На самом же деле научные выводы – это как раз те, у которых есть большой шанс быть опровергнутыми. Когда о каких-либо книгах или статьях говорят: «Они не научны» – из этого можно сделать два вывода. Либо это действительно полная ахинея. Либо эти труды опережают науку и через какое-то время будут признаны шедеврами.

Надо помнить, что объективными и научно обоснованными мы считаем те знания, которые в данное время считаются объективными и научно обоснованными. Скажем, в учебных книгах (подчеркиваю: учебных, то есть тех, на которых учат детей) XIV века в России писали следующее: «Если в четвертый день (новолуния) она (луна. – А. М.) будет чиста и тонка, предвещает долгую тихую погоду; если же будет тонка, но не чиста, а словно огненная, это означает сильный ветер, если при этом оба рога месяца одинаковы по виду; если же северный рог луны на ущербе будет более чист, это означает западные ветры». Повторяю для невнимательных: это подавалось как научные знания – и объективные, и обоснованные.

Научным является тот вывод, который ученые в состоянии объяснить в данный момент. Ненаучно – не то, что нельзя объяснить вообще, а то, что не в состоянии растолковать сегодняшняя наука. Как говорится, почувствуйте разницу…

Французский писатель и философ Блез Паскаль замечательно заметил, что высшее проявление разума – это признать, что есть бесконечное множество вещей, его превосходящих. Без такого признания, считал Паскаль, разум просто слаб.

Очень часто можно слышать: «Это не наука, а мистика какая-то». Но мистика – это то, что мы не в состоянии объяснить сейчас. Мобильный телефон или автомобиль для Пушкина были бы мистикой. А для нас – привычное дело. Почти все открытия в науке – это ровно то, что еще вчера казалось мистикой.

Пока же человек не изучил какое-то явление, оно ему кажется странным, и люди склонны приписывать ему невероятные свойства.

В конце XVI века англичанин Уильям Гильберт написал знаменитый труд «О магните». В этой научной работе, в частности, перечислялись свойства, приписываемые этому, в сущности, обычному предмету: «Если положить его (магнит. – А. М.) под голову спящей женщины, он сбрасывает с постели прелюбодейку… он открывает запоры и замки… Будто в Индии существуют какие-то изобилующие магнитом морские скалы, которые извлекают все гвозди из приставших к ним кораблей и останавливают суда… белый магнит может заменить любовный напиток…» И так далее, и далее, и далее. Сегодня мы знаем, что такое магнит, свойства его изучены весьма хорошо. От магнита, изученного наукой, мы не ждем никаких мистических свойств.

Как бы ни развивалась наука, всегда остается очень много того, что она объяснить не в силах. Более того, иногда кажется: чем дальше развивается наука, тем больше необъяснимого. Однако этот факт вовсе не означает, что это необъяснимое необъяснимо в принципе.

В 18 49 году некий человек по имени Вильгельм спросил гадалку: «Буду ли я императором?» И она сказала: «Да! В 1871 году». «Почему?» – удивился Вильгельм. Гадалка улыбнулась и ответила: «Сложи цифры нынешнего года: 1+8+4+9. Получится 22. Прибавь 22 к 1849 – получится 1871. В этом году ты и станешь императором». – «А долго я буду царствовать?» – удивленно и радостно спросил Вильгельм, который а ту пору был принцем и, как всякий принц, мечтал об императорской короне. И снова улыбнулась гадалка: «Сложи цифры того года, когда взойдешь на престол: 1+8+7+1. Получится 17. Прибавь 17 к 1871, получится 1888. Вот до этого года и будешь править и носить имя император германский Вильгельм I».

Предсказание гадалки сбылось! Все историки науки утверждают – разумеется, справедливо, что предсказание это, само собой, научным не является. И они правы… Однако если бы вдруг случилось невероятное и ученые сумели бы раскрыть механизм предсказания, то оно сразу бы стало научным. Разве кто-нибудь может гарантировать, что этого никогда не произойдет?

От нас, простых жителей планеты Земля, наука достойна всяческих слов благодарности.

Мы можем поблагодарить ее за то, что, во-первых, наука продлила нам жизнь. В XVI веке средняя продолжительность жизни составляла около 25 лет. В XVIII выросла до 35, а в конце XIX достигла 50. Нынче продолжительность жизни около 70 лет. И за все это – спасибо науке!

Кроме того, именно наука сделала эту длинную жизнь – удобной. Наука не смогла одарить людей счастьем. Счастье – то есть ощущение гармонии с самим собой и с миром, – как и любовь, как и дружба, как и многое из того, что делает нашу жизнь наполненной, от научных открытий не зависит никак. Люди до нашей эры были точно так же счастливы и точно так же страдали, как и мы. Чувства, заложенные в нас Создателем, настолько прочны, что течение веков их не меняет: и сегодняшняя влюбленная девочка страдает так же, как Джульетта. (Если бы это было не так, на нас не просто не действовал бы Шекспир, а мы бы вообще его не понимали.) Но, без сомнения, наука делает нашу жизнь более удобной и комфортной.

Однако нам есть за что науке и… скажем мягко… попенять. Огромное количество научных открытий посвящено тому, как уничтожать людей. Не вдруг отыщется ученый – да и отыщется ли? – чье открытие человечество никак бы не использовало для уничтожения себе подобных. Даже Эдисон – и тот, оказывается, изобрел электрический стул.

Благодаря науке мы, безусловно, живем куда комфортней и, главное, интересней, чем человек каменного века. Но благодаря науке же мы, жители ХХI века, можем легко себя уничтожить. Причем, в этом деле у нас есть трагический выбор: можно с помощью оружия, которого хватит, чтобы земляне могли много раз покончить жизнь самоубийством. А можно экологию Земли довести до такого состояния, что просто помрем как миленькие.

Странно, но как только люди начали познавать природу, они почему-то со страстью, достойной, прямо скажем, лучшего применения, начали ее менять. Природа сопротивлялась сколь могла, однако человека это ничему не учило. В XVI веке, точнее в 1578 году, инженер Луи де Фуа повернул реку Адур в новое русло. Но понадобилось еще аж два века (!!!), чтобы река окончательно подчинилась воле человека. Тем не менее постоянно встает вопрос об изменении русла каких-нибудь рек.

Люди вообще относятся к природе высокомерно и неуважительно. Великий Аристотель, живший за триста лет до нашей эры, решил систематизировать «братьев наших меньших»: составил список пятисот разных видов животных и тщательно сгруппировал всех их в классы. Так вот – внимание!!! – следующим естествоиспытателем, который столь же серьезно и обстоятельно отнесся к классификации животных, был Джон Рей, живший в середине XVII века. Представляете? Люди чем только не занимались за эти века, – сколько орудий убийств было, например, придумано, – а до животных руки не доходили! Невероятное высокомерие, не правда ли?

Может быть, природа мстит нам за такое неуважение к себе? Во всяком случае, количество природных катаклизмов нынче сильно возросло. Такой взгляд, конечно, кажется мистическим и ненаучным. Сегодня. А что будет завтра, кто знает?

Впрочем, подробно о природе и о нашем отношении к ней мы поговорим в соответствующей главе.

Человечеству сегодня не известно, как и чем будет оно расплачиваться за это бесконечное, в крови каждого из нас сидящее стремление к познанию. Однако хорошим признаком можно считать то, что сциентизм все-таки прижиться не смог. И большинство из нас подписались бы под высказыванием знаменитого философа Бердяева: сциентизм, мол, – такая же глупость, как национализм.

Кстати, вы знаете, что такое сциентизм? Нет. Не страшно. Не знать не стыдно: стыдно не хотеть знать.

Сложное это слово «сциентизм» происходит от не менее сложного, но зато латинского «scienta», которое переводится просто – «знание».

Сциентизм – это такая система убеждений, которая утверждает, грубо, но понятно говоря, что наука – это наше всё, а все остальное – наша ерунда. Сциентисты считают, что все надо делать по законам науки и всем – от культуры до политики – должны руководить ученые. Тогда все будет чудесно. Существуют, мол, определенные научные законы, и ежели заставить окружающую жизнь развиваться строго по ним, то мы будем жить практически в шоколаде. Образцовые науки, по мнению все тех же сциентистов, – это физика и математика, с их абсолютно четкими законами, и задача человечества состоит в том, чтобы по их образу и подобию строить остальные науки, а лучше – и всю жизнь.

Сциентисты не обращают внимания на то, что движение науки – это не только развитие каких-то идей, но часто и отрицание того, что еще вчера казалось аксиомой. Они не обращают внимания на то, что научная истина – это то, что является истиной сегодня. Завтра она может оказаться либо сильно недодуманной, либо просто не истиной.

Нельзя преуменьшать значение науки – это понятно. Но и молиться на нее – неправильно.

Наука – это дорога. В этом движении любой населенный пункт – открытие – завтра придется оставить ради нового города – нового открытия.

Наука – это движение, в котором каждая истина открывается только для того, чтобы завтра ее закрыла или развила новая, иная правда.

Причем заметим, что движение это не такое стремительное, как нам подчас представляется. Историки науки полагают, что даже в самых новаторских научных работах принципиально новым является лишь 10 %, а 90 % – основную часть – составляют собранные ранее факты и идеи. Если новаторских идей будет более 10 %, то их попросту никто не поймет, – вот оно как! Вот какой тяжелый, поистине каторжный труд у ученых!

Не так давно Левада-Центр провел исследование, выясняя, какие профессии считаются нынче самыми престижными. На первом месте оказалась профессия юриста, на последнем, десятом, – работник шоу-бизнеса. Между ними «затесались»: банкир, бизнесмен, министр, врач… Профессия «ученый» в списке вовсе отсутствует. Неужто мы живем в такое время, когда все хотят лишь использовать мир и никто не хочет его изучать? Если так, то это очень печально – не можем же мы забыть данную Богом потребность к познанию?

Успокаивает лишь то, что наука погибнуть не может никогда. Пока человек жив, он будет двигаться по пути познания себя и мира. Что ждет его в конце этого пути, неизвестно, да и не так важно. Смысл движения – в движении. Правда, иногда становится страшно: а куда ж мы все-таки идем? Но вопрос – праздный. Раз существует жажда познания – надо ее утолять.

Вперед – к неизведанному! А там – видно будет…

Человечество – это такой многоголовый ученый, который исследует самого себя и окружающий мир. Ученый этот не может знать, к чему эти исследования приведут. Но уверен в одном: прекращать их нельзя. Как нельзя прекратить пить, есть или дышать воздухом. По ходу своих исследований человечество-ученый улучшает окружающую жизнь и ухудшает ее, его открытия используются то на пользу, то во вред ему же самому. Но этот ученый – человечество – познаёт и познаёт, потому что нет этому познанию конца.

И последнее. Лев Толстой записал в своем дневнике: «У китайского мудреца спросили: «В чем наука?» Он сказал: «В том, чтобы знать людей». У него спросили: «В чем добродетель?» Он сказал: «В том, чтобы любить людей».

Конечно, это замечательное высказывание, столь понравившееся нашему классику, не говорит о том, что наука людей не любит… Но вот почему великие научные открытия люди столь часто оборачивают против самих себя?..

Впрочем, разве это вопрос к науке? Нет, этот вопрос к нам самим – тем, в ком столь мало той самой добродетели и любви.

Разве наука виновата в том, как люди используют ее достижения?

Задаю вопрос и сам не знаю: риторический он или нет?

А вы как думаете?

…Нет, что ни говори, но здорово все-таки, что у алфавита есть своя логика.

Нет, ну правда: разве не логично, что после науки идет образование?

Конечно, можно было бы и до… Но ведь у алфавита своя логика.

О

Образование

Выйдя из школы тринадцати лет и окончив, таким образом, курс наук, я, говоря по правде, не вынес оттуда ничего такого, что представляет сейчас для меня хоть какую-то цену.

Мишель МОНТЕНЬ, французский философ

Что, собственно, значит это слово «образование»? Напряглись и поняли (а кто читал первый «Многоcлов» – вспомнили): образование – значит возникновение. Партии или, например, ураганного ветра. Язва еще, увы, может образоваться, не дай Бог. А может образоваться, скажем, дружба или даже – с кем не бывает?! – любовь.

А может образоваться человек. Возникнуть. Про такое образование, в результате которого возникает, появляется и – простите за тавтологию – образуется новый человек, – говорить интересно. Про такое образование, когда ребенка заставляют зубрить тексты, а потом долго спорят, как бы получше оценить результаты зубрежки, – говорить скучно.

То, что образование – дело важное, признают все и во все времена. Самые умные люди мира убедительно доказывали, что без него буквально кранты. Вот, например, Теодор Рузвельт – человек безусловно умный. Так вот он, по-моему, очень доходчиво объяснил, как важно правильное обучение: «Человек, никогда не посещавший школы, способен стянуть что-либо из товарного вагона. Получив же университетское образование, он может украсть целую железную дорогу».

Впрочем, шутки – в сторону. В деле образования – возникновения – человека решающую роль играют семья и школа. Про семью поговорим в свой черед, сейчас – про школу.

Привычно начнем с происхождения. Знакомое каждому (в основном – до боли) слово «школа» происходит от греческого «scholē». Читается практически так же, а смысл имеет ну совсем иной. Это самое греческое «scholē» означало «свободное время, досуг, праздность». Нормально – да? Синоним школы – досуг. Ха-ха-ха – три раза! Вот ведь как парадоксально изменился смысл слова со времен Древней Греции!

С происхождением слова «педагогика» все куда логичней. «Педагогика» в переводе все с того же греческого означает «детовождение». Это правильно, мудро, понятно. Приходит, значит, педагог и ведет детей туда, где, как ему кажется, и находится светлое будущее.

На Руси не сразу догадались, что к светлому будущему детей лучше вести не поодиночке, а скопом. Но уже в конце Х века Владимир Красно Солнышко открыл первую на Руси государственную школу, в которую «водили» аж 300 детей. Надо сказать, что идея государственной школы прижилась не сразу и не вдруг. В источниках того времени говорится: «Послал он (Владимир. – А. М.) собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились они еще в вере и плакали о них, как о мертвых».

Вообще картина вырисовывается жутковатая: мало того, что надо принимать неясную до поры веру, так еще и детей отнимают, дабы их этой самой вере учить. Так что приходится признать, что учение на Руси начиналось не только не просто, а даже довольно-таки трагически.

Издревле воспитание было довольно жестоким делом. В XVI веке на Руси распространялись «Воспитательные стихи». Одно из них прям так однозначно и называлось «Похвала розге»:

Розга разум во главу детям погоняет.

Учит молитве и злых убо всех стрезает.

Розга родителям послушны дети творит,

Розга божественного писания учит…

…Благослови, Боже, оные леса,

Я же розга родят на долгие времяна!

Не хочется, конечно, признавать, что в фундаменте российского образования лежит розга. Обидно это как-то.

Поэтому лучше будем считать, что в фундаменте нашего образования лежат воистину мудрые слова Владимира Мономаха. Как-то все-таки солидней и, главное, приятней, нежели розги. Если открыть знаменитое «Поучение» Владимира Мономаха, написанное аж в 1117 году, то без особого затруднения можно найти там слова о том, каким должен быть человек: «Есть и пить без шума великого; при старых молчать; премудрых слушать; старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь; без лукавства беседуя, а побольше разуметь; не свирепствовать словом; не хулить в беседе; не смеяться много; стыдиться старших; с нелепыми женщинами не беседовать; глаза держать книзу, а душу ввысь; избегать суеты; не уклоняться учить увлекающихся властью; ни во что не ставить всеобщий почет. Если кто из вас может другим принести пользу, от Бога на воздаяние пусть надеется и вечных благ насладится».

Господи, как же просто! Я бы эти слова в каждой школе повесил и при всей моей нелюбви к зубрежке заставлял бы учеников их выучить. И повторять регулярно. Представляете, если бы наши дети сознательно шли к тому образу человека, о котором писал Мономах, какая бы у нас уже была расчудесная жизнь!

Итак, фундамент у нашего образования замечательный. С самим образованием – сложней…

Вот, к примеру, существует такая наука – физика. И практика есть такая – физика. И в химии точно такая же бодяга: вот вам, пожалуйста, наука, а вот, изволите ли видеть, – практика. Так и повелось: наука диктует практике, чего надо делать. Вот буквально: если науку физику не знать, то никакой практики в физике осуществить невозможно. Правильно? Просто до такой степени правильно, что даже скучно.

Теперь вопрос: существует ли такая наука под названием «педагогика»? Вот это самое «детовождение» – оно как наука имеет место? И эта самая педагогическая наука руководит ли педагогической практикой? Или в деле образования наука – сама по себе, отдельно живет в хороших книжках, а практика – сама по себе, и руководят этой практикой вовсе даже не труды великих педагогов прошлого, а министерство образования? Мало ли что там Мономах говорил? Это одно. А вот то, что скажут на совещании в министерстве, – вот это и есть руководство к действию. Так что ли? Или не так?

Одним из величайших авторитетов в педагогической науке является безусловно Иоганн Генрих Песталоцци. Между прочим, еще Александр I так проникся его идеями, что наградил Иоганна Генриха орденом Владимира и пожаловал аж пять тысяч рублей на издание первого многотомного собрания его сочинений. Надеялся, видать, император, что ум Песталоцци поможет образованию в России. Вот и я тоже хочу на это надеяться.

Так вот Песталоцци считал: важнейшая цель воспитания – развитие природных способностей человека. Вот что, например, писал великий Иоганн Генрих: «Вниманию детей не следует предлагать ничего отдаленного, ничего незнакомого, ничего такого, что не находилось бы в постоянном и длительном соприкосновении с их бытием и деятельностью. Наоборот, в первую очередь до их сознания нужно доводить близкое, современное, ежедневно и ежечасно на них влияющее; нужно также заставлять их осознать собственные задатки и способности, поскольку это стимулирует их развитие. Необходимо безусловно добиваться природосообразности развития душевных сил детей».

Много ли учителей (не только в нашей стране) знают эти слова? Вот вопрос. Причем, не главный. Главный: много ли педагогов используют их как руководство к действию? Песталоцци в педагогике – он так же, как… ну, не знаю… Ньютон в физике или Менделеев в химии. Может ли современный ученый работать, не используя открытия Ньютона или Менделеева? А педагог, не используя открытий Песталоцци, получается, что вроде как запросто?

И снова возникает очередной вопрос: существует ли такая наука «педагогика», которая ведет педагогическую практику, или учителя все как-то больше без нее обходятся?

Что вы говорите? Ах, вы говорите, что физика и химия – точные науки, а педагогика – нет. Что в физике и химии есть определенные законы, а в педагогике, вроде как нет? Почему, собственно? Разве слова Песталоцци не современны? И сколько у него еще таких, абсолютно сегодняшних мыслей?

А то, что система образования должна не просто учить, а вот именно образовывать людей, – это разве не закон?

В чем вообще смысл учебы? Разве в том, чтобы вбить в голову ученику как можно больше всякого рода информации? Или все-таки смысл учебы в том, чтобы научить человека учиться? То есть показать ему, если угодно, убедить его в том, что получение знаний – дело замечательное и чудесное.

Если человек выходит из школы, ненавидя сам процесс образования, значит, школа образовала кого-то не того.

Педагогическая наука – как и любая иная – в течение веков совершала открытия. Эти открытия были направлены именно на то, чтобы процесс обучения был бы ученику интересен. Эти открытия могли бы помочь учителям сделать так, чтобы ребенок научился учиться. Эти открытия вообще-то делались не для того, чтобы их печатать в книжках, а для того, чтобы учитель использовал их в своей повседневной практике. Эти открытия, наконец, необходимы современному педагогу просто потому, что это – открытия.

Если система образования не прививает детям любовь к самому процессу получения знаний, если она направлена на то, чтобы ребенок получал хорошие отметки (не знания, замечу, а отметки), то она образует совсем не тех людей, которым нам бы хотелось доверить строительство будущего своей страны.

В ходе социологического опроса Левада-Центра нашим гражданам был задан вопрос: «Удовлетворены ли вы системой образования в России?» 25 % сказали: «Да», 22 % – «Ни да, ни нет» и 48 % (почти половина!) крикнули: «Нет!»

Когда каждый второй житель страны не удовлетворен тем, какое образование получают его дети, – это означает, что каждый второй житель этой страны в будущее смотрит с тревогой.

Мы живем в мире, где правит формат. Все очень жестко отформатировано. Мы привыкли к тому, что есть глянцевые журналы, а есть умные. Есть такие радиостанции, есть сякие. Знаю по себе, что, если человек делает сразу несколько дел, – обществу недосуг разбираться в них, оно требует, чтобы четко сказали: кто ты по профессии таков?

Не знаю, как во всем мире (подозреваю, что по-разному), однако в нашей школе существует два неизменных формата: учитель и ученик. Ученик – это такой формат. Умный ли – глупый, интересующийся математикой или обожающий литературу, активный или пассивный – это все никого не волнует. Такой вот неизменный, неделимый формат: ученик. И учитель – тоже формат прочный, как кирпич. Учитель тоже не бывает умным или глупым, интересным или нет. То есть в реальности, конечно, педагоги и ученики – разные, но это ровно никак ни на чем не отражается. И умный ученик должен точно так же относиться к глупому учителю, как глупый ученик – к умному учителю.

Школа – это не место, где живут живые люди. В школе живут форматы. Два формата: ведущий и ведомый. Если школа – хорошая, она это форматирование преодолевает. При желании. Но этому ничто не способствует.

Крепостное право, отмененное у нас в стране аж в 18 61 году, в школе, по сути, осталось. Ученик – самое бесправное существо в нашей стране. Если ты нравишься учителю – у тебя хорошие оценки, если не нравишься – плохие. Школа не помогает ощутить радость получения знаний, главный урок, который дает сегодняшняя школа, – урок подобострастия. Ученик очень хорошо (даже слишком хорошо) понимает: хочешь получать пятерки – добейся расположения учителя. Не любит тебя учитель, так будь ты хоть семи пядей во лбу – не видать тебе хороших оценок. Наша школа если и образовывает какого-то человека, то вот именно – конъюнктурщика. И это, на мой взгляд, самая главная проблема современной системы школьного образования.

А что, нет хороших школ и хороших учителей? Есть. Даже, думаю, существуют такие педагоги, кто делает серьезные педагогические открытия, которые с успехом применяются в их школах и, может быть, даже в школах, где работают их друзья и знакомые.

Я про систему говорю. Про общую такую систему весьма, увы, среднего образования. Хочется даже пофантазировать, что в этой самой системе можно поменять. Пофантазировать ведь не вредно, правда?

Почему бы, например, не сделать так, чтобы в младших классах – родители, а в средних – сами ученики выставляли своим учителям оценки? (Кстати, эта практика есть в некоторых западных странах.) И от этой оценки должен зависеть заработок педагога. Кто сказал: учителями-отличниками будут те, кто больше разрешает своим ученикам? Не соглашусь категорически! Что ж мы своих детей держим за ленивых идиотов? Современная молодежь, доложу я вам, весьма и весьма прагматична, и учителями-отличниками (то есть людьми с высокой зарплатой) будут те педагоги, которые дают нужные знания и делают это интересно.

Или, например, так решительно взять бы, да и отменить (желательно немедленно) оценку по поведению. Что за бред, ей-Богу! Представьте себе, что ваш начальник оценивает не то, как вы работаете, а то, как вы себя ведете. У вас не возникнет желания либо дать начальнику в лоб, либо уволиться (что, в сущности, одно и то же)?

А кроме того, дети должны шалить. Они так устроены. На стене Софийского собора в Новгороде выявлена надпись, сделанная, судя по всему, ребенком еще в XII веке: «Якиме стоя усне, а рта и о камень не ростепе» – так неведомый юный житель XII (!!!) века издевался над уснувшим во время службы прихожанином. Двойку этому ребенку XII века за поведение поставить? А я так скажу: либо прихожанин сильно устал, либо служба, уж извините, скучно велась. Если ученик крутится-вертится на уроке, виноват чаще всего учитель: не заинтересовал. Ребенок хорошо себя ведет не когда боится двойки, а когда ему интересно.

Теоретически ребенок должен получить в школе некие знания, а потом идти с ними в институт, продолжать образование. На практике – все не так. Тот же Левада-Центр задал нашим гражданам еще один вопрос: «Что сейчас более всего необходимо для поступления в вуз?» «Знания!» – робко прошептали 17 %. «Деньги!» – заорали аж 67 %!

Вообще-то получение знаний всегда стоило денег – в этом нет ничего особенного. Еще в XII веке Смоленский князь Роман Ростиславович решил «к учению младых людей понуждать», для чего «учителей греков и латинистов своею казною содержал». Чем дело кончилось? На незамысловатый вопрос отвечает современник князя: «Так он на оное (учение. – А. М.) имение свое истосчил, что на погребение его принуждены были смоляне сребро и куны (это деньги такие, о чем мы в главе «Деньги» говорили. – А. М.) давать по изволению каждого». Представляете, как потратился князь, чтобы «младым людям» знания дать?

Только, боюсь, мои современники имеют в виду не те деньги, которые, скажем, надо потратить на подготовку к поступлению в вуз, а элементарные взятки, которые, по их мнению, более широко и, главное, надежно, нежели знания, открывают двери в институт.

Для чего надо образовывать людей? Не для того ж, ей-Богу, чтобы они железные дороги воровали?

Система образования создает людей, которые будут строить будущее. Каких людей сегодня создадим, такое будущее у нас завтра и образуется.

Понимаю, что в этой главе я, может быть, излишне много говорил именно о нашей, российской, системе образования. Но уж больно вопрос больной. Нам бы понять: образование – это фундамент абсолютно всего того, что мы строим.

Именно поэтому про образование люди всегда, во все времена говорили как про самое главное, самое важное.

Такая уж это тема – вечная и актуальная одновременно.

А теперь – перейдем к новой букве и поговорим про явление абсолютно новое: паблик рилейшнз, или сокращенно – PR. Еще недавно и слова-то такого не знали, а теперь – пожалуйста – есть о чем поспорить.

Приступим?

Общество

См. главу «Гражданское общество».

П

Паблик Рилейшнз (PR)

Истина – это товар, который можно навязать обществу.

Айви ЛИ, один из создателей теории PR

Если про плохого человека вы говорите, что он – хороший, значит, вы – лгун. Если за этот рассказ вам платят деньги, значит, вы – специалист по паблик рилейшнз.

И пусть это словосочетание – «паблик рилейшнз» – означает всего лишь «связь с общественностью». Знаем мы эту связь! Знаем мы цели этой связи! И пускай один из самых уважаемых в мире теоретиков и практиков пиара Артур У. Пейдж первым принципом паблик рилейшнз считал «Говорить правду», – знаем мы эту правду!

Вот представим себе, что вы – агент по пиару и вам поручено пропиарить… ну, не знаю… Скажем, Христофора Колумба. Достойный был человек, и у вас найдется немало аргументов для его прославления, не так ли? Однако все сомнения о том, что он был хорошим мореплавателем (о чем, если помните, мы говорили с вами совсем недавно) и, возможно, открыл Америку, просто заблудившись, придется забыть. Как и о том, что именно благодаря открытию Колумбом Америки европейцы узнали про табак, борьба с которым нынче ведется столь активно. Не стоит даже намекать на то, что индейцы Америки, может быть, все-таки не до конца благодарны великому мореплавателю. Все эти факты – подчеркиваю: факты — при пиаре Колумба надо забыть.

Что, надо сказать, человечество и сделало без вашей помощи. Колумб – великий мореплаватель, открывший Америку. Всё. Точка. Точнее – восклицательный знак.

Слово «пиарить» прижилось в русском языке мгновенно, однако надо признать: носит оно, скорей, негативный оттенок. Когда вы нервно восклицаете: хватит, мол, его пиарить – вы ведь ничего хорошего в виду не имеете, правда? Раньше бы проще сказали: хватит врать… Нынче по-современному: хорэ пиарить.

Значит, агент по паблик рилейшнз врет или недоговаривает? Практически: да. Теоретически: ни в коей мере. Вообще, с чем у пиара хорошо – так это с теорией. Она чудесна, удивительна и даже по-своему сказочна.

Появление этой теории (как, впрочем, и возникновение самого термина «PR») связывают с именем американца Эдварда Бернейса, который родился в конце позапрошлого века, а умер в конце прошлого, прожив, таким образом, аж 104 года! (То, что основатель пиара жил так долго, является хорошим символом – не так ли?) Так вот означенный Бернейс вообще считал, что пиарщики – это такие ученые, которые создают новые идеи, а идеи эти, в свою очередь, – новую реальность. Прямо так и писал пламенный Эдвард: мы, мол, пиарщики, оперируем не образами, а реальностью, и потому настоящий пиарщик должен создать такие обстоятельства, которые повернут общественное мнение куда надо.

Оно, может, у них в Америке и так. У них первая PR-организация была создана аж в 1915 году. (Стоит ли напоминать, что именно в это время и чуток попозже происходило в нашей стране?) Количество людей, занятых в сфере паблик рилейшнз в США, выросло с 19 900 в 1950 году до 162 000 в 1990-м. Понятно, что почти за век и в теории, и в практике пиара американцы добились немалого.

Замечу, что у нас в 1990 году слово «пиар» знали, пожалуй, только специалисты по западному пиару, если они, конечно, были. При советской власти мог быть только один PR-агент: коммунистическая партия. Партия говорила обществу: вот этот человек – хороший, с него надо брать пример; а этот – плохой, гнать его из нашей страны. Общество отвечало: слушаюсь.

С теорией PR у нас в стране сейчас все нормально. Но с памятью и умением подчиняться все-таки лучше. Российский PR-агент понимает: для него истина в последней инстанции все то, что необходимо его клиенту. Главная идея российского пиарщика состоит в следующем: как можно чаще показывать своего клиента по телевизору.

Идея, надо сказать, не то чтобы слишком замысловата, однако очень действенна: стоит никому не известному человеку помелькать в телеке, и он может стать кем угодно – хоть президентом страны, хоть поп-звездой. Даже, например, адвокат становится известным не благодаря выигранным процессам, а благодаря многочисленным появлениям на экране. Человек может вообще ничего не делать, а только появляться в телевизоре да еще хорошо бы, в глянцевых журналах – и все его будут знать. Такова реальность российского PR.

Конечно, само понятие «паблик рилейшнз» появилось в начале XX века. Однако дело это, пиаровское, возникло куда раньше.

Скажем, еще в Древней Индии водились специальные люди, в обязанности которых входило распространение в обществе слухов, благоприятных для короля и правительства.

В одном из первых номеров первой русской газеты «Ведомости» было сообщено, сколько в Москве отлито пушек. По сути, это была военная тайна, но Петр I обнародовал ее специально, чтобы солдаты и офицеры поняли, как быстро прирастает российская армия. Великий государь наш, конечно, не мог знать слова «пиар», однако провел именно пиаровскую акцию.

Иногда писатели создавали своим героям – историческим персонажам – такой пиар, что уже никого не волновало, каковы эти люди были на самом деле. Мы говорили уже, что так, например, поступил Пушкин с Сальери. Сейчас бы это назвали «черным пиаром». Но получилось – на века.

Или, предположим, Ричард Львиное Сердце – герой «Айвенго». Так вот я скажу вам, что этот Ричард был то еще Львиное Сердце! Среди современников он прославился тем, что ради пополнения королевской казны мог продать все что угодно! Например, Ричард торговал местами шерифов, сборщиков налогов, епископов. Однажды он вдруг уволил всех министров и сказал: «Кто хочет вернуться на прежнее место – пусть заплатит мне выкуп, а кто не хочет – добро пожаловать в Тауэр». (Это тюрьма такая, кто не в курсе.) Ричард признавался, что охотно продал бы Лондон, если б нашелся покупатель… Но воином он и вправду был отважным, и именно об этом писал Вальтер Скотт, словно бы используя важный пиаровский закон: о своем герое рассказывай хорошее, плохое просто не замечай.

Однако все это, конечно, был пиар бессистемный. И только капиталисты поняли: должны быть такие специально обученные люди, которые смогут формировать общественное мнение согласно желанию заказчика.

Одна из первых пиаровских акций прошла, само собой, в США. В 1914 году на угольных шахтах Джона Рокфеллера в Ладлоу, штат Колорадо, забастовали горняки. При подавлении бунта погибли четырнадцать человек, в том числе жены и дети бастующих. Америка возмутилась. Рокфеллер, конечно, утверждал, что вооруженные отряды были направлены в Ладлоу не по его приказу. Но ему никто не верил.

И тогда миллионер нанял одного из крупнейших специалистов по пиару того времени Айви Ли. Объявив, что он нанял его не для того – упаси Бог, – чтобы обелить себя, а для поиска истины. Неплохой, надо признать, пиаровский ход со стороны американского миллионера.

Ли поступил мудро. Он не стал восхвалять Рокфеллера, понимая, что этим еще больше возмутит общественность. С интервалом примерно в неделю он начал рассылать письма под заголовком «Забастовка в Колорадо: факты во имя промышленной свободы». Письма рассылались тем, кого сейчас, наверное, назвали бы VIP-персонами, то есть людям, которые формируют общественное мнение.

Ли писал об огромном жаловании профсоюзных лидеров, которые и задумали всю эту провокацию. (Цифры были весьма завышены.) Он посылал вырезки из колорадских газет, свидетельствующие о том, что общественное мнение всегда было против забастовщиков. (Ли «забывал» упомянуть, что газеты финансировались угольными компаниями.) 82-летнюю руководительницу профсоюза Ли назвал проституткой и содержательницей публичного дома. (Что было откровенным враньем.)

После его писем отношение к Рокфеллеру изменилось в корне. Причем, как вы понимаете, в лучшую сторону.

Чем выше роль общественного мнения в жизни общества, тем большую роль в нем играет пиар. Если общество спит – пиар не нужен. Пиар как система, как существенная часть жизни, появляется только в том случае, если каждый член общества способен на жизнь этого общества хоть в какой-то мере влиять.

А что, в диктаторских обществах нет пиара?

Есть бесконечное восхваление диктатора. Согласимся, что это все-таки другая песня.

Отличается ли реклама от пиара? По этому поводу исписаны тома. Но если попросту – разница в целях. Задача рекламы: убедить потребителя приобрести некий товар. Задача пиара: создать у потребителя тот образ «пиаруемого», который нужен заказчику. Поэтому реклама, по сути, никак не влияет на жизнь общества. Пиар влияет серьезно. Иногда решающим образом.

Нам ли, россиянам, этого не знать? Вторая победа Бориса Ельцина на президентских выборах и первая победа на них же Владимира Путина были результатом пиара. Страну сумели убедить, что именно эти люди должны ею руководить.

Осенью 1990 года весь мир облетел рассказ молодой жительницы Кувейта по имени Наира о бесчинствах иракских солдат в Кувейте. Пятнадцатилетняя девочка выступила перед Советом по правам человека при конгрессе США и рассказала душераздирающие подробности о том, как иракские оккупанты врывались в больницы города и сотнями выбрасывали недоношенных младенцев из барокамер на пол, обрекая их на верную смерть. Таким образом, общественное мнение наглядно убедилось в вероломстве иракцев и уже не имело ничего против ввода войск США в зону Персидского залива.

Прошло несколько лет. Война в Персидском заливе закончилось, и тогда выяснялось, что Наира – дочь кувейтского посла в США, и не могла видеть того, что описывала. А инициатором ее выступления была одна из крупнейших в мире пиаровских фирм «Хилл энд Ноултон», которой поручили сделать так, чтобы американский народ одобрил вторжение в Ирак.

В демократических странах ни один политический деятель не сможет ничего добиться, если рядом с ним не будет серьезных пиарщиков. Скажем больше: если в обществе не работает подлинный политический пиар, значит, в этом обществе существуют проблемы с демократией.

Современники считали Авраама Линкольна неособым красавцем. Но мы этого никогда не узнаем. Потому что Линкольн был первым в истории Америки кандидатом в президенты, который в ходе предвыборной кампании использовал свои фотографии. Мастер фотографии Мэтью Брейди показал Линкольна таким, что все поняли: за такого, конечно, надо голосовать. И мы сейчас представляем себе Линкольна по фотографиям Брейди. Вот это серьезный пиар на века!

Однако первым президентом, который по-настоящему осознал: без пиара – шандец, был Франклин Д. Рузвельт. Он принял страну во время Великой депрессии 30-х годов. Депрессия была что надо! Крутая была депрессия! Это очевидно даже для нас, переживающих нынче нечто подобное. За период с 1929 по 1933 год валовой национальный продукт сократился с 103,1 до 55,6 миллиарда долларов. Разорилось свыше 100 тысяч предприятий. Суммарная прибыль частных корпораций сократилась с 8,4 до 3,4 миллиарда долларов. Короче: цифр можно еще много привести, но, в общем, – кошмар!

У Рузвельта был план экономического спасения страны. Но он понимал: для того, чтобы реформы шли, люди должны в них верить, а поскольку он, Рузвельт, – флаг этих реформ, люди должны поверить ему. Он был первым президентом США, который стал проводить открытый, даже душевный разговор с прессой. Рузвельту можно было задавать любые вопросы, и он всегда на них отвечал. Впервые Рузвельт стал приглашать репортеров на официальные обеды и приемы. Высшее лицо в государстве не скрывал того, что хочет подружиться с журналистами. Журналисты, понятно, были польщены таким вниманием, со всеми вытекающими отсюда важными и приятными для Рузвельта последствиями.

Конечно, пиар – это своего рода игра. Как и в любой игре, в ней нередко нарушаются правила. Однако пиар возникает только там и только тогда, где есть выбор. И уже за одно это его можно уважать, не так ли?

Если мы говорим о социальном выборе, то он есть там, где существует несколько политических партий.

Партия политическая — интересное словосочетание, не так ли?

Обсудим?

Партия политическая

Почему каждая партия считает, что она одна умная и симпатичная, а все остальные вроде последних учеников? Разве дураки и разные пакостники не равномерно распределяются между всеми партиями?

Саша ЧЕРНЫЙ, русский писатель. Из произведения «Детские вопросы»

Слово «партия», на самом деле, придумал не Ленин. И даже не Маркс. И даже вообще вовсе не революционеры, а, наоборот, царь. Петр наш под номером один. Слово «партия» – в значении группа лиц или предметов – стало впервые употребляться именно при великом нашем императоре.

Теперь – по традиции – выясним, откуда слово это взялось.

Образовалось сие знаковое для нашей страны политическое понятие от французского слова «parti», которое, если кому интересно, в свою очередь возникло от латинского «pars». Оба два иностранных слова означают: «часть», «группа».

Если при Петре все больше говорили про «партии парусины из Голландии» и прочие нужды хозяйственные, то довольно скоро все изменилось. И уже в словаре Даля читаем привычное нам значение слова: «сторонники, сторона, общество, одномышленники, соумышленники, собраты, товарищи по мнениям, убеждениям, стремлениям своим; союз одних людей противу других, у коих иные побуждения».

Нынче нам и в голову не придет, что, говоря о таких разных, казалось бы, вещах, как, скажем: «партия кокаина, задержанная на таможне», «партия дырявых колготок» или «Коммунистическая партия Советского Союза», – мы произносим одно и то же слово.

Нынешняя молодежь, к счастью, как-то малёк подуспокоилась в отношении самого этого понятия «партия». Почти целый век само слово «партия» подразумевало не просто там каких «одномышленников» да «соумышленников». О, нет! Это было понятие почти сакральное, важнейшее и судьбоносное. Граждане моей страны искренно верили: партия – это сила огромная да мощная.

Но даже сегодня, если, скажем, какой-нибудь деятель культуры вступает в некую партию (вовсе не обязательно правящую), мы воспринимаем это как факт не случайный, не простой, требующий какой-то нашей реакции. Так или иначе мы выстраиваем свое отношение к этому событию – событию! – человек в партию вступил.

У меня есть подруга. Ее зовут Нина Вишнева. Она – замечательный человек и талантливый журналист. Нелегкая журналистская судьба забросила Нину в США, где она и проживает. Я попросил коллегу узнать, что должен сделать простой американец, чтобы вступить в партию. Например, демократическую или республиканскую.

Выяснилось, что как такового членства – не существует. Вот оно как! Не существует никаких партийных билетов с портретом на обложке Джефферсона (основатель демократов) или Линкольна (основатель республиканцев). Ни билетов, ни взносов, только добровольные пожертвования.

Желаешь вступить? Звонишь в местную ячейку, говоришь, что хочешь зарегистрироваться как демократический выборщик. Или как республиканский. Тебе присылают бумажку типа анкеты, заполняешь, отправляешь обратно. То же самое можно сделать по Интернету. И всё?

И всё!

Правда, американские коммунисты, памятуя о своем старшем советском собрате, ввели членство и даже взносы. Не сильно, надо сказать, разорительные: два доллара в месяц для бедных и пять долларов – для тех, кто побогаче.

Но самое главное: при поступлении на работу (если ты, конечно, не идешь в Белый дом или конгресс) твоя партийность не имеет ровным счетом никакого значения. Пункта «партийность» нет ни в одной анкете. Более того, если тебя вдруг какой сумасшедший спросит: «Ты, мол, республиканец? Демократ?», а ты по привычке ответишь: «Коммунист я», и тебя не примут на работу, то ты вправе подать в суд за дискриминацию по партийному признаку.

А откуда вообще партии взялись? Чего это вдруг «соумышленники, собраты, товарищи по мнениям, убеждениям, стремлениям своим» решили объединяться?

Как всегда, парламенты во всем виноваты. Скажем, в учредительном собрании Франции 1848 года объединились монархисты-католики – вот тебе и партия. Левые объединятся – еще одна. И в других парламентах – та же история.

Еще аж с XVIII века английский парламент делится на партию тори (консерваторы) и виги (либералы). И именно из английского парламента пришло столь привычное для нас деление на правых и левых. Места справа были более почетными, поэтому их занимали те, кто поддерживает короля, слева – менее почетными, их, соответственно, занимали те, кто находится к королю в оппозиции.

Если какой-нибудь некстати любопытный читатель спросит: «А чего это, собственно говоря, места справа считались более привилегированными?» – отвечу. Это может показаться невероятным, но традиция идет с древних времен, когда линия сражения двигалась в направлении удара шпаги. Поскольку большинство людей «правши», то на правом фланге всегда собирались лучшие воины. Поэтому в парламенте это место занимала «хорошая», благонадежная партия, которая за короля. А все эти противные оппозиционеры – те левые.

Поначалу партии образовывались прям по Далю: «союз одних людей противу других, у коих иные побуждения». Парламентарии делились и объединялись по убеждениям.

В конце XVIII – начале XIX века жил да был человек со сложным именем Анри-Бенжамен Констан де Ребек. Человек этот массу всего за свою жизнь успел! Был он философом, писателем, политиком времен Французской революции да еще мужем знаменитой французской писательницы мадам де Сталь. Так вот он утверждал, что «партия есть общность лиц, публично исповедующих одну и ту же политическую доктрину». Замечу: исповедующих, а не борющихся за нее.

Довольно долго партии объединялись не по классовому, а по идеологическому принципу. А потом в историю зашел Карл Маркс, встряхнул бородой и провозгласил: «Что за дела? С помощью таких партий призрак коммунизма в реальность не превратишь! Надо на классовой основе объединяться. Вот пролетариату нечего терять, кроме собственных цепей? Хорошо. Вперед! Всех громить!»

Маркс был совершенно убежден в том, что сама принадлежность к классу уже означает принадлежность к идеологии. Пока всякие мудрствующие политики размышляли про политические доктрины да высказывали свои убеждения, Маркс вместе со своим соавтором Энгельсом резко и конкретно сообщили в «Манифесте коммунистической партии»: «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме собственных цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Вот, получается, зачем партия нужна. Не для того, чтобы дискутировать в парламенте, а чтобы – в морду всем тем, кто не с нами. И свергнуть конституционный строй с помощью нищих, которым все равно, поскольку им терять нечего.

Эта идея очень понравилась Ленину, который с самого начала стал создавать не какую-нибудь там либеральную или, скажем, свободную партию, а вот именно – рабочую. То есть партию людей, которым терять нечего, а потому они могут с радостью все разгромить, не свое ведь – чужое, чего бы не погромить?

Как известно, рабочая партия была создана на Втором съезде (с первого раза не получилось). Интересно узнать: много ли рабочих выступало на съезде за создание рабочей партии?

Открыл съезд Г. Плеханов – ученый, вошедший в историю как теоретик марксизма. Выступал писатель Б. Гинзбург, взявший себе литературный псевдоним Кольцов. Не обошлось, естественно, без основателя меньшевизма Л. Мартова – его при всем желании трудно называть рабочим. Как, впрочем, и Ленина, который, разумеется, на съезде выступал, и не раз.

А вот с выступлением именно рабочих случилась напряженка. Но оно и ладно. Главное было сочинить такие программы максимум и минимум, которые бы рабочим понравились.

В программе-максимум говорилось о конечной цели партии – организации социалистического общества и об условии осуществления этой цели – социалистической революции и диктатуре пролетариата. Идея, конечно, гениальная: неимущий пролетариат вместо того, чтобы работать, будет всем все диктовать. Но разве такая идея самому пролетариату может не понравиться? Нет, конечно.

Провозгласили бы большевики, например: революция нужна для установления диктатуры свободы или там справедливости – боюсь, за ними бы никто не пошел. А тут – просто и конкретно: дал в морду богатым, награбил награбленное – и диктуй всем, как жить. Доступно и гениально!

Чтобы не выглядеть утопистами, большевики приняли программу-минимум, в которой ставили конкретные задачи. Главное, конечно, свергнуть царское самодержавие и установить демократическую республику – задача грандиозная и тем притягательная. Были задачи помельче, но приятные: введение 8-часового рабочего дня, установление полного равноправия всех наций, утверждение их права на самоопределение, уничтожение остатков крепостничества в деревне, возвращение крестьянам отнятых у них помещиками земель («отрезков»). Поскольку Россия а ту пору была страной крестьянской, большевики подумали-подумали и на своем Третьем съезде в 1905 году придумали задачу еще более притягательную для крестьян: конфискация всей помещичьей земли.

Поскольку партия была рабоче-крестьянской, то ни в программе-максимум, ни в программе-минимум люди умственного труда (которые и составляли эти программы) ни словом не обмолвились ни о свободе печати, ни о свободе творчества, ни вообще о каких бы то ни было проблемах интеллигенции. Как тут не вспомнить крылатое выражение Ленина о том, что интеллигенция – не совесть нации, а говно?

Повторюсь, все было продумано, согласитесь, гениально и просто: для нищих классов – пролетариата и крестьянства – обрисовать перспективы, в результате которых они станут самыми главными. Это ж надо такое придумать: ребята – неимущие, которым терять нечего совсем (цепей не жалко, не золотые чай), давайте-ка устроим большую такую драку, в результате которой свергнем царя, сами сядем на трон и начнется у нас наша, то есть пролетарская диктатура! А мы, которые не рабочие люди, – поможем вам такую удивительную историю совершить!

Идея о том, что рабочей партией должны руководить не рабочие, – прижилась. Зачем, действительно, рабочим да крестьянам решать свои проблемы? Во-первых, запутаться могут. А во-вторых, хоть пролетарская диктатура на дворе – надо ж кому-то и работать? Вот пусть «диктаторы» трудятся, а умные люди укажут пролетариату, как жить и куда мечтать.

Для разрядки политической напряженности в данной главе вспомним: само латинское слово «proletarius» возникло в VI веке до нашей эры, когда римский император Сервий Туллий решил распределить всех граждан по разрядам согласно имущественному цензу. Так вот тех, кто был настолько беден, что ни в какие разряды не попал, и назвали «пролетариусами»… Вот с VI века до нашей эры им и было нечего терять. Но натворили они бед немало!

Мы бы так до сих пор и думали, что люди вступают в партию, чтобы бороться, если бы большевики не победили и не установили в стране диктатуру одной партии. Логика, опять же, цинично-железная. Если партия создана для борьбы – значит, она может проиграть. А чтобы такой беды не приключилось, надо сделать так, чтобы ей, партии, бороться было не с кем. Чтобы была она таким борцом, который выходил бы на боксерский ковер и всем кланялся как победитель, причем, всегда.

Руководящая и направляющая роль Коммунистической партии Советского Союза была закреплена в основном законе страны – в Конституции СССР, которая так прямо и утверждала: у нас в стране однопартийная система, просьба никому не беспокоиться. Для молодых читателей книги напомню эти крылатые слова: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма».

Другими словами, тут чего написано? Если ты, гражданин, хочешь чего-нибудь определять и чем-нибудь руководить, будь любезен стать членом этой партии. То есть это уже как бы и не партия, а такой VIP-клуб, куда принимают тех, кто хочет занимать в обществе заметное положение.

Тут ведь оно как? Если борец не борется, то он перестает быть борцом. Если партия не борется, она перестает быть партией, а превращается в VIP-клуб, члены которого занимаются организацией жизни своей страны.

Графа «партийность» была обязательной в любой советской анкете. Беспартийный человек еще мог с большим трудом возглавить, скажем, театр, но не завод и не газету. Если человек хотел сделать себе карьеру, он был обязан вступить в КПСС.

Несмотря на то, что КПСС по-прежнему считалась «авангардом рабочего класса», все дела в ней вершила номенклатура – партийные чиновники. Но, чтобы сохранялась видимость пролетарской партии, в КПСС – как и в любой VIP-клуб – принимали не по желанию, а по разнарядке: количество рабочих и крестьян должно было превышать количество, скажем, интеллигентов. Поэтому те расторопные мужики, которые хотели сделать карьеру, часто вступали в партию во время службы в армии – солдаты почему-то приравнивались к рабочим, а не к интеллигентам.

По меткому замечанию Мориса Дюверже, знаменитого французского политолога, автора книги «Политические партии», партия, которая не борется за власть, а только пользуется ею, постепенно становится похожа на средневековый монашеский орден. Я приведу цитату из его книги, цитата большая, но не поленитесь ее прочесть, того стоит, ей-Богу:

«Партия требует от своих членов полной ангажированности, равнодушия к материальным благам (добавим: на словах, потому что именно за материальными благами в партию чаще всего и шли, исключая четыре военных года. – А. М.), она насаждает среди них дух общности и самоотречения… – все это не что иное, как типичные признаки ордена. Основанием для такого утверждения выступает и та абсолютная дисциплина, и та преданность, которой эта партия требует от своих членов, что сближает ее с самыми великими и знаменитыми религиозными орденами. Даже концепция партии «как революционной элиты», «фермента, поднимающего массы», «авангарда рабочего класса» точно так же восходит к понятию ордена. Достаточно сопоставить черты коммунистической партии с основными характеристиками, служащими для описания ордена, чтобы констатировать их полное тождество» (выделено мной. – А. М.).

Вот оно как, оказывается: почти целый век нами руководил средневековый орден!

А вообще во все времена, во всех странах: кто вступает в политическую партию? Если мы говорим не о VIP-клубе, а о подлинной партии, то во все времена и во всех странах в партии вступали те люди, вся жизнь которых есть борьба.

Если человек, положим, хочет писать книжки, ставить спектакли, воспитывать детей, водить машину, готовить вкусную еду, петь песни, танцевать танцы, футболить в футбол, открывать открытия – ему в партию вступать незачем. Но если хочет бороться – без партии не обойтись.

Однако если в стране реально одна партия, то в нее будут вступать не те, кто хочет бороться, а те, кто хочет быть ближе к кормушке.

Джордж Вашингтон утверждал: партийность порождает беспорядки и мятежи. Может, великий американец отчасти и прав. Однако пока существует власть, непременно найдутся люди, которые хотят найти «соумышленников», чтобы за эту власть бороться. Найдутся и те, кто захочет быть в партии власти, чтобы делить как ответственность, так и привилегии.

Партии не менее вечны, чем солнце. Они тоже греют, тоже обжигают, на них тоже бывают пятна, но они никуда не деваются. И не денутся никогда.

Они – важная составляющая политики.

Как все-таки правильно, что политика у нас сразу за партиями и идет.

Политик

Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.

Макс ВЕБЕР, немецкий экономист и социолог

Однажды Лев Николаевич Толстой сел писать дневник. Он нередко так делал: походит, бывало, по полям с косой, с крестьянами по душам поговорит и за стол – писать. Когда роман напишет какой, повесть или пьесу, а когда – и строки в дневнике. Причем, что удивительно, все получалось гениально. Так вот однажды Лев Николаевич сделал запись в своем дневнике. Сначала придумал невероятную и при этом абсолютно точную метафору нашей жизни: «Представьте себе толпу людей в цепях. Все они приговорены к смерти, и каждый день одни из них умерщвляются на глазах у других. Оставшиеся, видя этих умирающих и ожидающих своей очереди, видят свою собственную участь». А? Каково? Вот так, значит, мы живем.

А потом у писателя вырывается не вопрос даже – крик: «Как надо жить людям, когда они в таком положении? Неужели заниматься тем, чтобы бить, мучить, убивать друг друга? Самые злые разбойники в таком положении не будут делать зла друг другу. А между тем, все люди находятся в этом положении – и что же они делают?»

Вот так вот мы живем. И нас много. Нас очень много – таких людей, которые постоянно убивают, развратничают, воруют, не верят в Бога и в совесть, волнуются по поводу восхождения по карьерной лестнице и не волнуются по поводу состояния собственной души. Как только кто-нибудь из нас начинает жить по Божьим заповедям, мы удивленно называем его «святым», потому что нормальный человек ведь по законам, данным Господом, жить не может…

И вот этот весь, с позволения сказать, мир надо как-то организовать. Всех вот этих людей, описанных классиком. Нас с вами, то есть. И кто же этим будет заниматься, интересно? Пророки? Ха-ха два раза. Разве мы слышим пророков? Мы их почитаем, единицы из нас их читают (читателей произведений пророков всегда значительно меньше, нежели почитателей имен пророков), но кто ж будет жить по советам пророков?

Может, тогда художники – в самом широком смысле этого красивого слова – возьмут да ка-а-ак организуют всю нашу жизнь? Писатели там умные, поэты, киношники, философы, наконец? Ха-ха два раза. Вы можете себе представить мир, который живет по Толстому, Достоевскому или Гёте?

Нет, конечно, чтобы организовать нашу жизнь – отдельные люди необходимы. Называются «политики». Такие специальные люди, которые говорят: если мы получим власть, то очень здорово организуем жизнь, наведем в ней порядок.

Мировая история, однако, доказала, что каждый политик очень уж по-своему понимал, что есть такое порядок в государстве, поэтому история человечества – не что иное, как перечень разного рода государственных беспорядков, а также – описание удачных и неудачных попыток с ними бороться.

Любой политик он ведь как считает? Он считает, что есть некое Всеобщее Благо (именно так – с большой буквы, и не иначе), которое осчастливит всех граждан как минимум его страны. И политика вовсе не останавливает тот безусловный факт, что на протяжении всей мировой истории эдакого всеобщего блага (даже с маленькой буквы) не отыскалось.

Политик – это человек, у которого есть власть или он стремится ее получить. Мы уже говорили с вами и про власть, и про деньги, и про то, что и то и другое – очень нравится людям. Поэтому не надо долго объяснять, почему профессия политик – престижна.

Однако неплохо бы помнить: политик – это не тот, кто кричит: «Я политик!», а тот, кто хоть в какой-то мере организует мир и жизнь других людей.

Иными словами: политик – это человек, который отвечает за жизнь других. Точка. Всё. Если ни за чью жизнь не отвечает, то каким бы руководителем ни был, вряд ли может называться политиком.

Политики – люди, которые всегда держатся самоуверенно, понимая, что сомневающийся политик никого увлечь не сможет. И это правильно, разве жители любой страны (или даже города или деревни) поверят тому, кто говорит: чего-то я не знаю, куда двигаться, давайте подумаем над этим вместе? Естественно, поверят тому, кто уверенно скажет, где именно находится Всеобщее Благо и как именно надо к нему шагать.

Однако держаться самоуверенно и быть в себе уверенным, как все мы знаем, вовсе не одно и то же. Более того, из обыденной жизни мы прекрасно знаем, что именно самоуверенность бывает признаком закомплексованности.

Среди политиков самоуверенных из-за неуверенности в себе людей – немало. Эта закомплексованность выражается, например, в том, что во все времена политики всех стран мира обожали и обожают критиковать своих предшественников, как бы намекая на то, что Всеобщее Благо покуда не построилось по одной-единственной причине: вчерашний политик строил не то. А уж они-то, вновь пришедшие, сейчас такое зафигачат – мало не покажется никому.

Собственно, практически все предвыборные кампании строятся на постулате: я буду лучше руководить (страной, губернией, штатом, заводом, домом), чем мой предшественник. Потому что он не знал, где находится Всеобщее Благо и как к нему добраться. А я знаю. Самое удивительное, что избиратели всего мира этим словам верят уже не первый век.

Очень зримым примером поразительной самоуверенности (или закомплексованности, как кому больше нравится) политика может служить первый правитель единого китайского государства Цинь Шихуанди. Этот китайский монарх был настолько убежден в идеальности созданных им законов, что в 213 году до нашей эры приказал сжечь все книги, за исключением работ по медицине, сельскому хозяйству, даосских религиозных книг, а также, конечно, своих трудов. А все остальное – лишнее. Нечего головы дурить работами тех, кто не смог Всеобщего Блага построить!

Для подавляющего большинства людей словосочетание «попасть в историю» означает нечто неприятное. Для политика – это цель. Политик смотрит на историю, как на проститутку, умоляя: возьми меня. Чтобы войти в историю, надо быть деятелем ярким. Как правило, история с бо́льшим удовольствием принимает в свое лоно тиранов, нежели людей пусть даже достойных, но тихих. Самые известные русские цари, безусловно, Иван Грозный и Петр Великий. Оба действительно много чего сделали, но при этом тиранствовали от души, ни в грош не ставя человеческую жизнь. Именно на их примерах так удобно воспитывать в людях – и особенно в руководителях – понимание того, что цель, особенно ежели провозгласить ее великой, оправдывает любые средства.

Кого из императоров Древнего Рима вы знаете, дорогой мой читатель? Слышу, слышу ответы. Калигула, Нерон, Марк Антоний, Юлий Цезарь… Про них снимают фильмы, ставят спектакли, пишут книги.

Между тем, историки считают, что лучше всего править Древним Римом получалось у императора по имени Траян. Он был тринадцатым императором, но это число стало для него счастливым. Предыдущие двенадцать правили в среднем по 8 лет, а он – 19. В немалой степени потому, что главной задачей Траян считал сохранение в стране спокойствия. Он строил дороги, осушал болота, возводил новые города в провинции. В те годы не воевать было просто неприлично и невозможно: Траян вел победительные войны. Император думал о бедняках, предоставляя им работу и создавая приюты для детей из беднейших семей. Но его имя известно единицам, а развратника Калигулу или тирана Нерона знают все.

Так получается, что история почитает политиков, прославившихся не столько делами своими, сколько – образом, который им удалось создать. История – эдакий режиссер, более всего ценящий тех артистов, которые играют ярко. Мы говорили уже, что в истории действуют не живые люди, а герои легенд.

Естественно, что политики во все времена это понимали и хотели соответствовать.

Любимая забава политиков – войны. Победная война, а лучше несколько победных войн – это пропуск в историю.

Жил да был в XVII веке такой кардинал Арман Жан дю Плесси, куда более известный, конечно, как герцог Ришелье. Великий, безусловно, политик. Можно даже сказать: символ этой профессии. В своем политическом завещании Ришелье писал: «Цель моего пребывания у власти заключалась в том, чтобы возвратить Галлии границы, предназначенные ей природой, вернуть галлам короля галла, поставить на место Галлии Францию повсюду, где была древняя Галлия, установить новую». Что такое Галлия? То огромное пространство, расположенное между океаном, Средиземным морем и…

Впрочем, совершенно не важно, что такое Галлия. Не буду забивать Вашу голову, дорогой читатель, лишней информацией. Важно другое: по сути, гений политики гордо утверждает: целью его политики была… война. Никак по-другому ведь декларированные цели не достичь…

Ришелье – лишь один из примеров. Практически любой крупный политик, приходящий к власти, хотел воевать. И при этом любой утверждал, что, конечно, борется за мир. В XX веке бытовал такой анекдот, не слишком, надо сказать, далекий от истины: у нас, конечно, не будет войны, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется.

Это ведь политики придумали, что война – есть наилучший способ укрепить свое могущество. Это благодаря политикам история движется войнами.

Человечество – в том числе, понятно, и современные руководители – воспитывается на примере тех исторических персонажей, которые смогли возвеличить свои страны с помощью войн, за что и почитаемы в истории. Ну и о какой борьбе за мир после этого можно говорить? Современные политики тоже хотят войти в историю, и история указывает им очень простой путь: воевать победно.

Удивительно, но даже в наше время постоянно находятся политики, которые хотят решать проблемы своей страны с помощью войны. Про них уже нельзя сказать, что они «играют с огнем». Они играют с жизнью всего человечества. И находится множество людей, которые эту игру поддерживают.

Вообще отношение к политикам у нас… скажем так, странное. И к нынешним. И к прошлым. Мы оцениваем их по каким-то особенным критериям. То есть людей оцениваем так, а политиков – непременно сяк. Например, если во время производственного конфликта где-нибудь на заводе начальник цеха будет вести себя так, как какой-нибудь руководитель партии ведет себя в Думе, – этот начальник цеха будет признан хамом, скорее всего, получит по лицу и из начальников его изгонят. Руководитель же партии именно за такое поведение получает неформальное, но красивое звание «яркий политик», поведение его тоже почему-то называется не хамским, а ярким, и народ, которому всегда скучно следить за политиками, подобного деятеля любит.

Народ – и это относится не только к нашей стране и не только к нашему времени – избаловал политиков подобным отношением, именно люди позволили многим политикам ощущать себя кастой избранных.

Нам кажется почему-то, что политику дана некая индульгенция на совершение грехов. То есть то, что с точки зрения обычного человека – грех, политик всегда может легко оправдать интересами государства или еще чем-то. Политик всегда найдет, чем оправдаться.

Скажем, Василия Шуйского нередко называют выдающимся политиком своего времени. Чем же прославился выдающийся? Шуйский в свое время был послан Годуновым узнать, погиб ли царевич Дмитрий Иванович (про это у Пушкина написано), и публично заявил: погиб и похоронен. Когда Годунов умер, а Лжедмитрий подходил к Москве, Шуйский выехал его встречать и признал в нем царевича Дмитрия. Шуйский прислуживал Лжедмитрию во время празднования его свадьбы с Мариной Мнишек и одновременно готовил его свержение. Когда свержение удалось, народ, который всегда любит ярких политиков, Шуйского объявил царем. Если иметь в виду, что политик – это тот, кто хочет добиться максимальной власти, то Шуйский был хорошим политиком. Но человеком он был глубоко безнравственным. Неужели снова приходится признать, что мораль и политика – две вещи несовместные?

Что такое политика, если попросту? Это множество людей, которые орут: «Счастье (оно же – Всеобщее Благо) – там!» И при этом все показывают в разные стороны… Некоторые люди бегут, не спрашивая у политиков, почему они решили, что счастье именно там. Но находятся и те, кто задается вопросом: «Объясните, пожалуйста, почему счастье там, куда показываете вы?» Демократия – это когда политики отвечают на этот вопрос. Диктатура – это не просто когда на такой вопрос не отвечают, а когда его задают на кухне, шепотом.

Вместе с политологами (которые чаще всего работают под руководством политиков) политики придумали такое словосочетание – «политический процесс». Политический процесс – это то, что никто никогда не видел, однако все убеждены, что он есть. Нередко то, что современники называют политическим процессом, историки потом величают иными, куда более грубыми словами…

Но ведь ни один политик не скажет: я делаю то-то и для собственного блага – для удержания власти, например. И тут всегда приходит на помощь это удивительное, таинственное и магическое словосочетание «политический процесс», на которое можно свалить любые собственные действия.

Массовые аресты граждан своей страны. Война во Вьетнаме, Афганистане или Чечне. Уничтожение свободы слова. Поддержка какого-нибудь диктаторского режима. Все это либо создает политический процесс, либо на него влияет, но, без сомнения, им оправдывается.

Аристотель называл человека «существом политическим», как бы констатируя, что политика – это то, что касается любого из нас. Чего б нам спорить с великим греком, тем паче, что он – прав? Фразу «Если вы не занимаетесь политикой – политика занимается вами» – явно придумали сами политические деятели. Ибо, занимаетесь вы политикой или нет, – она всяко занимается вами.

И что ж это такое? Мы вынуждены жить вот в этом во всем?

Да, мы вынуждены жить в этом во всем. Нам хочется, чтобы человек, вышедший из наших рядов (смотрите еще раз цитату Толстого, кто позабыл), сильно отличался от нас в лучшую сторону. Чтобы он вел нас к свету, к Всеобщему Благу или как минимум к спокойствию.

Иногда, как ни парадоксально, наши мечты воплощаются в жизнь. Политики действительно бывают великими. Именно поэтому мир до сих пор не погиб. Были, есть и будут политические деятели, которые спасают свои государства, а то и весь мир. Были, есть и будут гениальные политики, которые двигали свои государства к добру, к благу. Были, есть и будут политические деятели, во времена правления которых обычные люди начинали жить лучше. Были, есть и будут политические деятели, смерть которых воспринималась народом как личное горе.

Я не буду перечислять их имена – их очень много.

Но вот открываю я великую книгу – словарь Даля – и читаю следующее определение политики: «Наука государственного управленья; || виды, намеренья и цели государя, немногим известные, и образ его действий при сем, нередко скрывающий первые. Политика – тухлое яйцо, Суворов. || Вообще уклончивый и самотный образ действий».

Как-то без должного уважения, не так ли? И цитату Владимир Иванович приводит соответствующую. Что же пишет Даль о политическом деятеле? «Умный и ловкий (не всегда честный) государственный деятель; вообще скрытный и хитрый человек, умеющий наклонять дела в свою пользу, кстати молвить и вовремя смолчать».

Нельзя, конечно, Владимира Ивановича критиковать, но все-таки, по-моему, резковато. Вспомним то, с чего мы начали наш разговор: перед политиками всегда стоит очень тяжелая задача – организовать наш, мягко говоря, непростой мир. И уже за одно это их можно благодарить.

Если говорить совсем просто: политик – это менеджер, который берется сделать жизнь народа своей страны лучше.

Вам кажется, что политики слишком часто поступают безнравственно? Что политика и мораль несовместимы и это плохо? Вы убеждены, что лично вы – моральны и нравственны, а вот гады-политики…

Позвольте задать вам вопрос: а политики – они что, к нам с Марса попали? Они – кровь от крови и плоть от плоти – мы. Они, если угодно, – то самое зеркало, на которое не стоит пенять, сами знаете, в каком случае.

Прочитайте, пожалуйста, одну небольшую цитату. Она принадлежит русскому просветителю XVIII века Якову Козельскому. Вот что на полном серьезе писал этот мудрый, между прочим, человек: «Политика есть наука производить праведные намерения самыми способнейшими и притом праведными средствами в действо».

Не надо улыбаться. Давайте лучше подумаем: только ли политики виноваты в том, что сегодня эти слова кажутся нам наивными и забавными?

Конечно, политики отвечают за многое, может быть, даже за все. Кроме одного. Если в стране нет диктатуры, за то, кто именно стал политиком, отвечает народ.

Так кто же виноват в том, что слова русского просветителя XVIII века не просвещают нас ничуть? Мы сами? Окружающая нас жизнь? Политики?

Ну уж во всяком случае не природа. Природа вообще никогда ни в чем не виновата.

А вот мы перед ней…

Впрочем, с этого места поподробней. Перепрыгнем через «Привилегии» и – к «Природе».

Привилегии

См. главу «Власть».

Природа

А что природа делает без нас?

Кому тогда блистает снежный наст?

Кого пугает оголтелый гром?

Кого кромешно угнетает туча?

Зачем воде качать пустой паром

и падать для чего звезде падучей?

Ни для кого? На всякий случай?

Александр ВОЛОДИН, русский драматург, поэт

Не, не, я – о природе не как о месте для прогулок, гулянок и проч., и проч. И вправду, это всё – прочь! Тут ведь, в «Записках офигевшего человека» без лирики? Ну вот. Значит, без лирики, все всерьез: о природе как о месте жизни человечества.

Другими словами: я – о той природе, над которой мы царим. Ну или, во всяком случае, очень любим говорить, что мы тут, в природе, самые главные. Начальники, то есть.

Откуда же в нас, людях, эта самонадеянная уверенность в том, что человек – венец и царь природы? Что мы тут самые лучшие и можем по праву командовать теми, кто похуже нас будет?

Природа нас кормит. Это факт. Казалось бы, надо ее за это поблагодарить. Куда там! Мы убеждены: природа даст нам ровно столько еды, сколько нам надо, стоит захотеть. Мы даже готовы голодную степь или целину превратить в житницу: вот, мол, мы какие крутые. Сейчас уже очевидно: когда человек переделывает природу, это ни к чему хорошему привести не может.

Может быть, мы оттого считаем себя венцом природы, что научились разговаривать? Но, скажем, дельфины, как выясняется, тоже не просто так себе пищат, а со смыслом. Да и делает ли неумение разговаривать, скажем, ласточек или тигров менее счастливыми, чем мы с вами?

Может быть, мы загордились потому, что придумали искусство, продемонстрировав тем самым природе, что человек умеет сам себя анализировать? Но кто может с уверенностью сказать, о чем думает, скажем, волк, воя на луну, и что слышат в этом вое его сородичи?

Мы настолько мало, по сути, знаем природу и в большинстве своем, настолько плохо понимаем ее, что ставим себя над ней с той же беззастенчивой уверенностью, с какой, простите, любой хам ставит себя выше любого профессора только на основании того, что он, хам, наглее.

А может, и потому мы так возгордились, что именно человек дал имена всему сущему в природе, что, конечно, сильно возвеличивает нас в наших же собственных глазах? Облака ведь не ведают, что они облака; тигр не знает, что он – тигр; Волга не в курсе, что она – Волга и, когда несет волны свои в некий водоем, не в курсе, что это – Каспийское море. К слову сказать, названия, которые мы придумываем, подчас возникают довольно парадоксально.

До опытов бельгийского врача и алхимика Яна Баптиста ван Гельмонт все бесцветные пары назывались «воздух». Алхимик заметил, что пары-то разные, надо бы им название придумать. Ван Гельмонт, как и подобает настоящему алхимику, был человек образованный и вспомнил, что, согласно древнегреческому мифу, Вселенная начиналась с хаоса. И он записал это слово на свой, фламандский манер. Получилось «газ». Так что «хаос» и «газ» – это, в сущности, одно и то же. Но газ не знает, что его так «зовут». И хаос, кстати, тоже не в курсе своего имени.

Когда человек жил внутри природы, он боялся ее, поклонялся ей и с помощью разных ритуалов хотел выстроить с ней такие отношения, чтобы природа к нему благоволила. Потом система координат как бы изменилась: уже не человек стал жить внутри природы, а природа попала в плен всего того, что нагородил на Земле человек. После чего люди твердо и окончательно решили, что они тут, на Земле, самые главные командиры, а все, что создано природой, должно им служить.

Тезис о том, что человек – царь природы, обсуждению не подлежит. Нет, конечно, вывод этот может казаться поспешным, нелепым, глупым, недоказательным, высокомерным и каким угодно еще. Это дела не меняет. С ощущением собственного царственного отношения к природе человечество живет долгие века.

Совсем иной вопрос будоражит умы – в том числе и лучшие умы человечества: люди – это часть природы или же – чужаки, появившиеся здесь непонятно как?

Рассуждал над этой проблемой даже сам гениальный Кант! Например, философа потрясал тот факт, что человек – единственное существо на Земле, которое рождается с криком. Мы, люди, рождаемся громко, как бы сообщая всему миру: человек родился! Странное дело… Все остальные животные появляются на свет тихо, ведь окружающий мир полон врагов, и, если они узнают о рождении детеныша, запросто могут сожрать и его самого, и ослабевшую мать. Если верно, что человек был когда-то частью дикой природы, то род наш вряд ли бы выжил: наши далекие предки погибали бы, едва родившись.

Или вот еще вопрос, тоже кантовский: почему человек запросто может отравиться, а животное никогда? Почему мы – единственные на Земле существа, которые не могут отличить хорошую еду от плохой?

Альбер Камю вот тоже заметил: человек – единственное существо, которое не хочет быть самим собой. Звери не умеют притворяться, не умеют играть. Только человек – любой! – может прикинуться тем, кем на самом деле не является.

В свое время великий Георгий Александрович Товстоногов рассказывал мне, что Станиславский однажды увлекся на репетиции до такой степени, что начал кричать на живую лошадь, участвующую в спектакле: мол, неправильно ты, лошадь, мух отгоняешь! Эпизод забавный. Однако научить животное играть еще никому не удавалось – ни в театре, ни в цирке. Притворство – желание быть другим – вовсе не свойственно нашим братьям по разуму.

Христианские философы тоже считают, что человек «неотмирен». Замечательно сказано об этом у одного из самых известных христианских философов диакона Андрея Кураева: «Человеку мы можем сказать: «Ты таков, но ты должен быть другим». А в природных феноменах не может быть такого зазора между тем, что есть и что «должно» быть. Луну не осуждают за то, что ее не видно днем… Волгу не награждают «за самоотверженный труд в годы войны». Сибирские реки не наказывают за то, что они текут в Ледовитый океан вместо того, чтобы «проявить интернационализм», повернуть на юг и оросить своими водами пустыни Средней Азии… Если в природе «должно» то, что несвободно… то в области нравственности «должно» то, что избирается и достигается свободным усилием, то, что не вынуждено».

Николай Николаевич Дроздов рассказывал мне удивительную историю про львов. Оказывается, если у львицы погибает муж, иногда она находит себе другую пару. И тогда ее новый супруг убивает всех львят, родившихся от «прошлого брака».

У животных нет нравственности? У них нет доброты? Они не знают, что такое жертвенность?

У них нет нашей нравственности. Нашей доброты, нашей жертвенности. Наверное, если бы собака умела разговаривать, она бы задала нам немало вопросов по поводу нашей жизни. А вы можете себе представить, что рассказывают друг другу мыши или тараканы о нас, о нашей доброте, жертвенности и нравственности?

Люди и звери… Люди и птицы… Люди и насекомые… Мы не лучше и не хуже друг друга. Мы – разные. Мы очень разные. Иногда кажется: настолько разные, как жители разных планет.

Сенека заметил как-то на досуге: кто сказал, что умирать страшно? Разве кто-то возвратился оттуда? Почему же ты боишься того, о чем не знаешь? Не лучше ли понять намеки неба? Заметь: в этой жизни мы все время болеем – то этой болезнью, то другой. То нас донимает желудок, то болит нога. Со всех сторон в этом мире нас преследуют дыхание болезней, ярость зверей и людей. Со всех сторон нас будто гонят отсюда прочь. Так бывает лишь с теми, кто живет НЕ У СЕБЯ. Почему же тебе так страшно возвращаться из гостей домой?

Если поверить Сенеке, то мы действительно в гостях в этом мире. Впрочем, не надо быть Кантом, Камю или Сенекой, чтобы привести сотни примеров того, насколько мы отличаемся от прочих наших «соседей по планете».

Когда Господь создал людей, Он как выстроил отношения человека и природы? Он сказал: «Владычествуйте!» Владычествовать можно ведь по-разному. Например, ответственно или безответственно.

Человек же решил владычествовать по-простому: он – царь, природа – раб. И – давай командовать!

Тут, конечно, надо сказать, что мы, люди, сами себя тоже убиваем с невероятной прытью, что физически, что – морально. Однако охранять себя человек не желает категорически. Вот вы, например, можете себе представить Красную книгу исчезающих человеческих качеств, таких как, скажем, благородство, бескорыстие… Я нет. Хотя, если бы книга такая была и мы старались сохранить то, что в ней написано, – наша жизнь была бы лучше…

Красная книга природы существует. Когда человек «доцарствовался» до того, что из природы стали исчезать целые виды животных, он начал фиксировать эти самые исчезающие виды.

Многим из нас кажется, что Красная книга – это один такой большой том. Ничего подобного! Красную книгу может выпустить любой желающий, если он, конечно, страна или в крайнем случае – регион. Потому что каждая страна и каждый регион имеют полное право выпустить свой собственный список того, что исчезает во вверенной им природе.

Да, Красная книга – это всего лишь список. Не закон никакой, а простой перечень того, что находится в мире природы под угрозой. Так сказать, к сведению…

Сначала люди, потрясенные тем, что они сделали с природой, создали Всемирный союз охраны природы. Это случилось почти сразу после войны, в 1948 году. Союз начал, как нынче говорится, «изучать вопрос». Изучал аж 16 лет, и наконец в мир вышло первое издание Красной книги крошечным тиражом, для своих. Ну а потом уже эти издания расплодились.

Своя Красная книга была и в СССР. Есть она и в России, и еще аж в 30 регионах нашей страны. То есть реестры составлять мы здорово научились. А вот как сохранять то, что исчезает, – возникают большие проблемы.

Впрочем, про Красную книгу и так все знают. А вот про Черную книгу ведают, пожалуй, только специалисты. Черная книга – это список не погибающих, а уже погибших видов. Прочитав эту книгу, можно сделать, например, такой вот неприятный вывод: итогом пятисотлетнего освоения европейцами мировых ресурсов стало полное уничтожение 844 видов животных!

Убивали радостно, не задумываясь, с удовольствием.

Голландские колонизаторы в Южной Африке истребили целый вид зебры, потому что полосатое животное мешало им распахивать поля. Завоеватели Северной Америки изничтожили миллионные стада бизонов, чтобы обречь на голод индейские племена. Когда среди клерков Франции вдруг возникла мода на мусорные корзины, сделанные из слоновьих ног, на грани вымирания оказались слоны, обитающие на территории французской колониальной Африки…

У меня есть друг – один из руководителей российского отделения Гринписа Евгений Усов. Не вдруг найдешь человека, который бы настолько любил природу и настолько бы хорошо ее знал.

Я попросил Женю прислать мне какие-нибудь материалы, свидетельствующие о том, что человечество творит с природой. Практически мгновенно Женя прислал мне… 50 страниц довольно убористого текста.

Спокойно! Естественно, я перескажу вам лишь несколько фактов. Почитайте, пожалуйста, внимательно. Вот, что мы с вами – а именно те, кто называет себя «человек разумный» и царь природы, – творим с природой. Той самой природой, которую мы все еще называем иногда своей матерью.

В новую редакцию Красной книги занесено 44 838 видов, а год назад – год всего!!! – их было 41 415. При этом 38 % нового списка или уже перемещены в Черную книгу, то есть вымерли, или находятся под угрозой уничтожения.

82 % видов в этой Красной книге оказалось в большей опасности, чем в предыдущей. 82 %!!! Представляете? Списки составляются, но не меняется ничего!

По последним данным, как минимум 1141 из 5487 видов млекопитающих может исчезнуть. Вы понимаете, что это значит? Почти каждый четвертый вид млекопитающих на нашей планете находится на грани исчезновения.

Столь же радостно-безответственно человечество уничтожает, конечно, не только млекопитающих, но и птиц.

Один из первых американских орнитологов Александр Уилсон в 1810 году видел стаю странствующих голубей, которая пролетала над ним – внимание!!! – четыре часа! Стая растянулась на 380 километров. Уилсон подсчитал, что в этой стае был один миллиард сто пятнадцать миллионов сто тридцать пять тысяч голубей! В день такая армия птиц должна была съесть 617 кубометров всевозможного корма. Натуралист Фрэнк Лейн заметил, что это больше суточного рациона солдат всех воюющих стран к концу Второй мировой войны! Куда ж это годится? Вот голубей стали уничтожать, тем более они и в пищу годились… Последний представитель еще недавно многочисленного вида умер в сентябре 1914 года в зоопарке города Цинцинати. А еще раньше в штате Висконсин местные орнитологи установили мемориальную доску с надписью: «В память последнего висконсинского странствующего голубя, убитого в Бабконе в сентябре 1899 года. Этот вид умер из-за алчности и легкомыслия человека».

Мы, конечно, не думаем, что происходит с животными из-за глобального потепления. Нам не до этого!

Когда из-за тепла нет снега, заяц-беляк все равно меняет окрас на белый: он, бедняга, бессилен против законов природы. Белый заяц на черной земле – прекрасная мишень для кого угодно. И на зайцев стали нападать офигевшие, извините, медведи, которые – все из-за того же отсутствия снега – не могут впасть в привычную спячку.

Вы представляете эту практически апокалипсическую картину? На пожухлой, черной траве февраля неспящий и злой медведь от отчаяния нападает на зайца просто потому, что его очень хорошо видно: раздражает. Зайцы-беляки, к слову сказать, находятся на грани вымирания.

Досуг ли нам вообще думать, что происходит с природой из-за всяких экологических проблем, которые мы ей создаем? Недосуг, конечно. Что мы сделали с почвой, с воздухом, с водой? В этой ситуации нам еще иногда бывает жалко самих себя, а кто ж будет думать о «братьях наших меньших»?

Все наше поведение свидетельствует о том, что мы относимся к природе вовсе не как к матери, а как сильно пьяные гости к хозяину, которого они совсем не уважают.

Иногда складывается ощущение, что человек и природа находятся в состоянии войны. Причем, нападает не только человек.

Количество природных катастроф увеличивается невероятно, можно даже сказать: катастрофически увеличивается количество катастроф, которые насылает на нас обиженная природа.

По оценкам исследовательской организации Geoscience Research Group, количество природных катастроф в 1997–1999 годах возросло на четверть по сравнению с началом последнего десятилетия позапрошлого века. А по данным Всемирной конференции по природным катастрофам (Иокогама, 1994 год), количество погибших от природных стихийных бедствий возрастало ежегодно за период с 1962 по 1992 год в среднем на 4,3 %; число пострадавших увеличилось за этот же период на 8,6 %, а величина материальных потерь – на 6 %.

Вчитайтесь, вчитайтесь в циферки. Это ведь не о ком-то там речь идет, но о нас с вами, жителях Земли. Дело дошло до того, что в самом конце 1989 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию (№ 44/236), в которой период с 1990 по 2000 год провозглашен Международным десятилетием по уменьшению опасности стихийных бедствий.

Зачем провозгласили? Человек, как всегда, верил в то, что он сильнее природы?

Вера, конечно, дело хорошее, но тут не помогло. Специалисты Международного общества Красного Креста и Красного Полумесяца пришли к выводу, что ежегодно число природных катастроф в мире возрастает примерно на 20 %. А с 1996 по 2006 год смертность в катастрофах увеличилась с 600 тыс. до 1,2 млн. человек в год, количество пострадавших же возросло с 230 до 270 млн.

Есть ощущение, что природа, не выдержав того, что с ней делают, перешла в нападение. Природа обиделась. И, признаемся, есть за что…

Жил в СССР ученый и селекционер Иван Владимирович Мичурин. Иван Владимирович хорошо понимал, что для ученого в советской стране главное – не научные знания иметь, а поддерживать добрые отношения с партией, поэтому он позволял себе такие, например, высказывания: «Большевистская партия и советское правительство не только определили пути селекции, но и обеспечили ей широчайшее развитие».

Прочитаешь такие слова и невольно подумаешь, что название написанной Мичуриным в 1925 году работы «Как начинать посадку?» – выглядит пророчески. Хотя посвящен «труд» исключительно сельскому хозяйству и никакие иные посадки в виду не имелись.

Так вот, готовя к изданию третье (!!!) собрание своих научных произведений, Иван Владимирович написал в предисловии знаменитую фразу: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача».

В наше время фразу эту переиначили: «Мы не можем ждать милостей от природы после всего того, что мы с ней сделали».

Это просто шутка или это не просто шутка? Может быть, мы так относимся к природе, что просто вынуждаем ее делать с нами все то, что она творит? Мы первыми напали. Она терпела, терпела – и не выдержала, обиделась?

Мистика? Может быть… Еще раз повторю: мистика – это все то, что мы сегодня объяснить не умеем. То есть не то, чего не может быть в принципе, а что не поддается объяснению сегодняшней наукой.

Мы по-прежнему можем считать, что человек имеет право делать с природой что угодно, а она – безответна. Мы по-прежнему можем считать себя выше природы. Ну, если нас ничто ничему не учит, – можем считать так.

Великий Александр Моисеевич Володин спрашивал: что природа делает без нас? Она-то найдет, чем без нас заняться, а вот мы без нее погибнем.

И если действительно идет эта война между человеком и природой, то проиграем в конце концов мы, люди. С помощью ли мировой войны или с помощью какого всемирного природного катаклизма – но проиграем. Как бы ни развивалось человечество, природа все равно остается сильнее: она без нас сможет, мы без нее – погибнем.

Можно верить или не верить в разум природы. Можно верить или не верить в то, что мы – чужие в мире природы и только потому так над ней издеваемся. Однако нельзя не понимать: если мы не научимся уважать и беречь природу, она просто нас уничтожит. Она и так слишком долго и слишком много терпит.

Не знаю, есть ли у Господа терпение. Судя по тому, что происходит на нашей планете, есть. Однако подозреваю, что терпение Создателя не безгранично…

А? Что ты думаешь об этом, царь природы, человек?

Мне хотелось бы закончить эту главу словами немецкого философа Оскара Бернхардта Эрнста, взявшего себе странный псевдоним Абд-ру-шин: «В своем совершенстве, обусловленном законами Творения, природа есть самый прекрасный из всех даров, которых удостоились от Бога Его твари! Она не может принести им ничего (выделено мной. – А. М.), кроме пользы – до тех пор, пока не подвергается насильственному изменению, то есть искажению. Но эти земные люди направляют ее по ложному пути, и причиной тому – их всезнайство».

Интересно, а если бы все люди на Земле повторяли эти замечательные слова каждый день, наше отношение к природе изменилось бы? Или мы так и будем считать себя царями, пока нас не сбросят с трона и не отшвырнут в небытие?

Интересно, а может ли пропаганда правильного отношения к природе нам помочь?

С пропагандой вообще не вдруг разберешься.

Но попробуем?

Пропаганда

Знающему далеко до любящего;

Любящему далеко до радостного.

КОНФУЦИЙ, китайский философ

Если от чего и фигело мое поколение, и предыдущие поколения, и последующее, и следующее за ним… Короче говоря, если от чего граждане и фигеют, так вот именно от этой самой пропаганды.

Между тем, слово это вовсе даже не русское, и ввели его в обиход не какие-нибудь там большевики, а совсем даже римский папа Григорий XV. 22 июня, но не 1941-го, а 1622 года сей папа издал такую специальную буллу (по-нашему: указ) о создании конгрегации (по-нашему: союза) пропаганды веры. Эта самая конгрегация должна была готовить миссионеров, чтобы те, значит, пропагандировали католицизм. Само латинское слово «propaganda» происходит от латинского же глагола «propagare», по-русски говоря, «распространять». Вот ежели кто какие идеи в обществе распространяет – тот, значит, пропагандой и занимается.

Идея пропаганды пришла в голову многоуважаемому папе именно в 1622-м не случайно. Дело в том, что именно к этому времени стало совершенно очевидно, что религиозные войны терпят крах: никак не получается насадить веру огнем и мечом. Тогда-то папа и понял: где бессильна сила, там всесильно слово. И придумал пропаганду.

Иными словами: пропаганда возникла в тот момент, когда оружие доказало свое бессилие. Значит, пропаганда по определению сила более могучая, нежели сила оружия. После XVII века все пропагандисты этот вывод понимали очень хорошо.

Впрочем, как это нередко бывало в истории, пропаганда как явление возникла куда раньше, нежели папе Григорию XV пришел в голову сей звучный термин. Желание нести свои идеи другим – это ведь врожденное качество человека. И у нас самих, и у самых древних наших предков есть такое Богом данное свойство: недержание идей (извините за выражение). И вправду: зачем идея-то и нужна, если ею с другими не делиться?

Стремление быть пропагандистом – это желание любого человека.

Ну а уж как люди изобрели письменность и начали ею пользоваться – то есть стали нести свои мысли другим и стараться, чтобы другие этим мыслям поверили, – тут уж пропаганда, еще даже не ведая, что она так будет называться, – почувствовала себя вольготно и прекрасно.

В очень Древней Греции жил да был величайший драматург Еврипид. И была у него супруга Хлоирина. И эта самая Хлоирина, грубо наплевав на то, что живет фактически с одним из основателей мировой культуры, изменяла основателю направо и налево, не брезгуя даже рабами. Еврипид, поскольку был писатель и философ, то есть человек, склонный к обобщениям, – не просто разозлился на Хлоирину, а возненавидел буквально весь женский пол и начал активно пропагандировать такие идеи: «О, Зевс, ты омрачил счастье людей тем, что произвел на свет женщину… Женщина – величайшее бедствие…» Короче говоря, Еврипид занялся пропагандой неправильного отношения к женщинам.

Греческие женщины даром что избирательными правами не обладали, однако норов имели серьезный и потому однажды напали на классика-основателя и едва его не убили. Они отпустили его только после того, как Еврипид пообещал, что отныне про женщин будет говорить, как про умерших: то есть или хорошо, или никак. Но с Хлоириной все-таки развелся.

Таким образом, великий грек, сам того не ведая, вывел один из главных законов пропагандиста: если пропагандист талантливо рассказывает о том, что его самого волнует, – его рассказ непременно найдет живой отклик у слушателей.

Шутки шутками, но пропаганда на самом деле – это очень серьезно. И очень важно. Куда уж важнее и куда уж серьезней, если пропаганда помогла основать США! Не метафорически, замечу, помогла, а самым что ни на есть буквальным образом.

Вот ознакомьтесь, пожалуйста, с мнением одного из самых известных американских социологов Гарольда Лассуэлла: «Религиозные проповедники вместе с исследователями и торговцами основали Новый Свет. Естественное нежелание людей сниматься с места и обосновываться за морем было преодолено во многом благодаря пропаганде».

Друг-читатель, не промахнули мысль? Проповедники – или пропагандисты, что, в сущности, одно и то же – основали великое государство! Объяснили людям доходчиво: надо, мол, ребята, ехать за океан и строить новую страну – и нате вам: стоит государство уже более 200 лет!

Почему люди верят пропаганде? Потому что мы все – вообще – очень внушаемы. Это просто ужас какой-то, до какой степени нам можно внушить буквально все, что угодно. Я бы даже по-другому сказал: это просто ужас какой-то, до какой степени мы хотим, чтобы нам что-нибудь внушили!

Слово еще и потому сильней оружия, что против оружия человек вечно готов бороться, а слову всегда готов внимать и верить ему.

Американский ученый, писатель и философ Роберт А. Уилсон рассказывает про ирландскую девочку, которую протестировали в младших классах и сказали ей, что она «умственно отсталая». Окружающие стали относиться к ней соответственно, но и сама девочка поверила чужому мнению и вела себя, как «уо».

Так продолжалось целых восемь лет. А потом провели новый тест, который выяснил, что коэффициент интеллектуального развития «уо» соответствует уровню «гениальная». Окружающие стали относиться к ней принципиально иначе. Да и сама девочка стала вести себя, как гений – скажем, решать такие задачи, о которых еще буквально вчера и подумать не могла.

Да что там девочка! Вот мы все, взрослые люди, смотрим телевизор. Смотрим, да? Верим? Ну, ведь верим же, черт возьми!

Американские исследователи Э. Аронсон и Э. Праткинс – авторы замечательной книги «Современные технологии влияния и убеждения. Эпоха пропаганды» – с детской практически непосредственностью удивляются тому, что «мы с поразительной доверчивостью воспринимаем увиденное на телеэкране как отражение реальности».

А затем всемирно знаменитые ученые приводят результаты исследований некоего Джорджа Гербнера, который выяснил, что реальная реальность и телевизионная – это, как говорят вовсе не в Америке, а у нас, – «две большие разницы».

Судите сами: «В программах прайм-тайм мужчины численно превосходят женщин в пропорции три к одному, а изображаемые женщины обычно моложе мужчин, с которыми они сталкиваются. Людей, не являющихся англосаксами (особенно латинос), маленьких детей и стариков на экране гораздо меньше, чем в действительности… Кроме того, большинство персонажей прайм-тайм показаны в качестве лиц свободных профессий, интеллектуального труда или административно-управленческих профессий. Хотя 67 % рабочей силы в США – это рабочие или люди, занятые в сфере услуг, такую работу имеют только 25 % телевизионных персонажей. Ученые изображаются в прайм-тайм как опасные, не поддающиеся контролю сумасшедшие, и хотя в реальной жизни ученые редко совершают убийства, в прайм-тайм ни одна другая профессиональная группа не убивает с большей степенью вероятности. Наконец, если судить по телевидению, преступность оказывается в десять раз более распространенной, чем на самом деле. В среднем каждый подросток к пятнадцати годам становится зрителем более 13 тысяч телевизионных убийств… (Выделено мной. – А. М.) Дэвид Ринтлес, телевизионный автор и бывший президент Гильдии писателей Америки, резюмировал это, пожалуй, лучше всех: «Каждый вечер с восьми до одиннадцати часов телевидение – одна сплошная ложь».

Однако зритель этой лжи верит и свои выводы о жизни нередко строит, исходя не из реалий собственной жизни, а следуя реалиям жизни телевизионной.

По сути, любое телевидение – это пропаганда. И люди начинают этой пропаганде верить больше, чем реальности. Эта наша всеобщая внушаемость очень помогает объединить нас всех в толпу.

И в этом сила ЛЮБОЙ пропаганды: превращая людей в толпу, пропаганда становится реальней реальности, собственно говоря, она и есть реальность.

И чем меньше в стране свобод – тем более внушаемы граждане этой страны, и с тем большим азартом они объединяются в толпу. Собственно говоря, это понятно: ведь свобода предполагает некоторый выбор, диктатура же никакого выбора не предполагает, и люди просто отвыкают его делать. Быть частью толпы противно, но удобно: и ответственности никакой, и думать не надо, зато при случае можно поорать громко и руками поработать от души.

В очень спорной, неоднозначной, но однозначно интересной книге Сергея Кара-Мурзы «Власть манипуляции» приводится замечательное определение толпы: особая, временно возникающая общность людей, охваченная общим влечением. Вообще про толпу мы подробнее поговорим в главе «Человек», сейчас же замечу – и пусть специалисты-политологи со мной спорят: смысл любой пропаганды – превратить людей в толпу, охваченную общим влечением к тому, куда эта самая пропаганда зовет.

Поэтому все диктаторы в любую историческую эпоху действуют очень похоже. Они рассматривают народ как толпу, которая должна им помочь достичь их, диктаторских, целей. Вспомним еще раз обстоятельства, при которых возник сам термин «пропаганда», – сила слова посильней силы оружия. Потому-то ни одна диктатура мира не может устоять, держась только на грубой силе. Ни один самый диктаторский диктатор не может удержать власть без пропагандистского аппарата.

Принципы работы этих аппаратов тоже очень похожи. Глава нацистского министерства пропаганды Йозеф Геббельс заметил как-то: «Обыкновенные люди обычно гораздо более примитивны, чем мы предполагаем. Поэтому пропаганда, по существу, всегда должна быть простой и без конца повторяющейся. В конечном счете, самых существенных результатов во влиянии на общественное мнение достигнет только тот, кто способен свести проблемы к простейшим выражениям…»

По этим простым рекомендациям действовали и действуют диктаторские режимы всего мира. Один из безусловных признаков диктатуры: видеть в гражданах своей страны рабов, а раб сложным не бывает.

Однако просто бесконечно повторять на разные лады одни и те же идеи пропагандистам все-таки бывает мало. А может, скучно им… Во всяком случае, периодически они придумывают что-нибудь замысловатое.

Вот, например, как действовала фашистская пропаганда. Жителям оккупированного Краснодара было объявлено, что через город провезут пленных советских солдат и им можно передать продукты. Поехали машины, жители бросались к ним с улыбками, кидая в машины корзинки с продуктами. Все это было заснято кинооператорами. В машинах, однако, ехали раненые фашистские солдаты, и в Германии ролик показывали как пример радушной встречи русскими немецких солдат.

Где пропаганда – там манипуляция, это уж будьте любезны. По сути, пропаганда – и есть манипуляция общественным сознанием.

Забавно, что происходит слово «манипуляция» от латинского «manipulus», что значит «горсть». Неслучайно иллюзионисты так обижаются, если их называют «фокусниками». Как сказал мне замечательный иллюзионист Рафаэль Циталашвили: «Фокусы – это у вас, у меня – манипуляции». И вправду, манипулятор звучит гораздо красивей. Это человек, умеющий Бог знает что делать своими руками.

Но мы, жители XXI века, очень хорошо понимаем: подлинные манипуляторы – это политики. Которые, впрочем, – и тут Рафаэль, без сомнения, прав – фокусники, да еще какие!

Ах, как ловко с помощью пропаганды умела манипулировать людьми советская власть! Как говорится: испытано на себе.

Как любой диктаторский режим, советская власть уделяла пропаганде огромное внимание. Представляете, на четырнадцатый день после Октябрьской революции в числе первых распоряжений новой власти был издан декрет «О введении государственной монополии на объявления». К тому времени, понятно, вся печать уже принадлежала большевикам, но они не забыли подумать, что чуждые идеи могут ведь и через объявления попасть народным массам. Значит, запретить объявления немедленно!

Мудрейший человек, политик и философ Александр Николаевич Яковлев пишет в своей книге «Горькая чаша»… Стоп. Сейчас будет цитата. Причем, длинная. Но я очень прошу: дочитайте ее до конца, потому как важная она.

«С точки зрения исторической, большевизм – это система социального помешательства, когда физически были уничтожены крестьяне, дворянство, купечество, весь слой предпринимателей, духовенство, интеллектуалы и интеллигенция; этот «крот истории», вырывший братские могилы от Львова до Магадана, от Норильска до Кушки; это основанная на всех видах угнетения эксплуатация человека и экологический вандализм; это – античеловеческие заповеди, вбиваемые с беспощадностью идеологического фанатизма, скрывающего ничтожемыслие; это – фугас чудовищной силы, который чуть было не взорвал весь мир» (выделено мной. – А. М.).

Так, спокойно. Не надо сейчас спорить, прав Яковлев или не прав. Как говорится у нас в России: не о том спич. Меня вот что поражает: я учился и долго рос при советской власти и всего этого не замечал. И миллионы не замечали. Не замечали – замечу – очевидного.

Разве не очевидно, что кулаки – просто наиболее работоспособная часть крестьянства? Разве не очевидно, что репрессии против своего народа – это кошмар какой-то, и в том ли дело, сколько именно миллионов репрессировал Сталин: разве не ужасен сам по себе факт того, что руководитель страны воевал с собственным народом? В двадцать с небольшим лет я впервые выехал за рубеж, но даже после этого меня почему-то не возмутил очевидный факт, что даже в Польше – не говоря уж о Франции или Бельгии – люди живут лучше, чем в СССР. Как большинство из нас могли не понимать унижений любого человека, который, прежде чем выехать в капстрану, должен был сдавать экзамен в райкоме партии? Экзамен этот принимали пожилые люди – они назывались «комиссия старых большевиков» – и при одном только слове США, старые большевики по привычке хватались за пистолет. Разве не очевиден был фарс выборов в СССР? Как было не видеть, что нами руководят дошедшие до маразма старики?

Да, мы смеялись над советской властью. Рассказывали анекдоты. Читали ночью Солженицына и стихи Бродского. Но уничтожена была вся эта «система социального помешательства» не возмущенным народом, а сверху – Горбачев начал, Ельцин завершил. За что им обоим лично я говорю: «Спасибо».

Но как же народ все это не просто терпел, а даже как будто и не замечал?

Ответ один: очень уж хорошо работала пропаганда. А когда пропаганда работает хорошо, все остальное – в том числе развитие экономики – не имеет ровным счетом никакого значения. Народонаселение смотрит на окружающий и далекий мир не непосредственно, а через призму пропаганды.

Практически на заре советской власти Ленин писал: «…надо перевоспитать массы, а перевоспитать их может только агитация и пропаганда…» Понятно, да? Не делами перевоспитывать, не… там… развитием экономики, сельского хозяйства, улучшением жизни… Это все – процесс долгий, и вообще непонятно, как он получится. Агитация и пропаганда – главное. И быстро, и действенно.

Еще круче выражалась супруга вождя – Надежда Константиновна Крупская. Закрывая I Всероссийский съезд по внешкольному образованию, она заявила: «Съезд пришел к заключению, что весь громадный внешкольный аппарат должен служить целям углубленной коммунистической пропаганды». Ужасный ужас и кошмарный кошмар! Ничего, получается, не надо делать с детьми вне школы, как только коммунистически пропагандировать. Бред? Бред. Но ведь срабатывало же!

И вот уже, скажем, пишут советские дети в газеты письма. Приведу лишь один пример. Название у письма – звонкое, вполне «детское»: «Фашистским лакеям нет пощады!» Дальше – текст: «Наш отряд носит имя незабвенного Сергея Мироновича Кирова, которого убили проклятые троцкистско-бухаринские бандиты. Они покушались и на жизнь нашего родного, любимого Иосифа Виссарионовича Сталина. Но советская разведка вовремя поймала их и посадила на скамью подсудимых. Советский суд вынес справедливый приговор этим изменникам и предателям. От всей души приветствуем приговор советского суда. Это приговор всего нашего народа. Советская разведка под руководством товарища Ежова до конца разоблачит всех врагов народа, и на нашей советской земле не останется никого из этих фашистских отбросов». Дальше следуют подписи детей и «место отправления»: школа 1, город Сталино.

Даже не сразу решишь, что лучше (точнее – хуже): сами ли дети это сочинили или это сделали за них взрослые.

Мощь коммунистической пропаганды была настолько сильной, что уже после развала СССР, гибели СЭВа и Варшавского договора, когда на всей земле коммунистическая идеология осталась царствовать лишь в двух – замечу, очень бедных странах – КНДР и Кубе, Компартия России долго была мощной силой и до сих пор остается одной из крупнейших партий в парламенте. Вдумайтесь: нигде в мире под руководством компартии не удалось создать экономически развитой страны, тем не менее ностальгия по прошлому и вера в распропагандированные коммунистические идеи снова объединяют людей. И в XXI веке на Красной площади лидер коммунистов принимает детей в пионеры. Вот что такое сила пропаганды – через десятилетия действует!

Каждый день на любого из нас – в какой бы стране мира мы ни жили – обрушивается невероятное количество всякого рода пропаганды. Вдумайтесь, если не лень, в цифры, которые приводят уже упоминаемые мной Э. Аронсон и Э. Праткинс. Мне кажется, цифры поразительны!

Итак, в США действует 1449 телевизионных станций и четыре основные телесети, 10 379 радиостанций, выпускается 1509 ежедневных и 7047 еженедельных газет, более 17 тысяч журналов…

В России всего этого поменьше, но все равно понятно: ежедневно на голову человека сваливается все вот это вот. И все вот это вот непременно что-нибудь пропагандирует. Ну и как тут не сойти с ума, когда каждый что-нибудь пропагандирует, и непременно свое?

И вот ведь ужас еще в чем? Ладно бы все пропагандировали пусть свои, пусть даже спорные, но факты. Так нет же! На наши несчастные головы ежедневно сваливается огромное количество фактоидов.

Как? Вы не знаете, что это такое? Да вы что! Знаете прекрасно. Может, конечно, слово впервые слышите, но с самими противными фактоидами сталкиваетесь регулярно, уверяю вас.

Термин этот ввел известный американский писатель и режиссер Норман Мейлер. Фактоиды – это такие события, которые просто не существовали в реальном мире до того, как появились в СМИ.

И – опять же! – фактоиды как явление появились куда раньше, нежели Мейлер придумал это слово! Скажем, советская пресса не знала такого слова, но использовала фактоиды с восторгом.

Разве вывод о том, что советский гражданин более уверен в будущем, чем американский, – не фактоид? Или о том, что советское сельское хозяйство более развито, чем европейское? А разве не фактоиды бесконечные разговоры в 70–80-х годах о том, что мы обогнали всех в деле освоения космоса? Ведь этих «фактов» не существовало в реальности, покуда они не появились в наших СМИ.

Нынче на фактоидах, как на очень крепком фундаменте, стоит вся желтая пресса. Кого она только не разводила, не женила, не убивала!

Фактоид – это необязательно то, чего нет. Но обязательно то, факт существования чего не доказан.

А теперь подумайте сами: сколько таких вот фактоидов на ваши головы падает буквально отовсюду?

Ну и чего делать-то? Делать-то чего?

Думать. Причем, самому. Помнить, что любая пропаганда – даже пропаганда чего-то хорошего – хочет объединить людей в толпу, потому что так с нами легче управляться.

Противостоять влиянию пропаганды очень тяжело: дело ведь не в том, чтобы не верить вообще никаким пропагандистам. Часто они не врут. Дело в том, чтобы любую пропагандистскую информацию принимать как повод для размышлений, а не как приказ. Вот в чем дело.

Думать трудно. Бежать за толпой легко.

Но это – ваш собственный выбор.

…Вот сидел я над компьютером, думал: как связать пропаганду и революцию – следующее слово, о котором нам предстоит говорить?

А потом понял: какая-то связь между этими словами явно существует: без пропаганды нет революции. А с другой стороны, как только революция жахнет, тут же государственная пропаганда перековывается на новый лад.

Короче, поговорим про революцию.

P

Революция

Мятеж не может кончиться удачей.

В противном случае его зовут иначе.

Джон ХАРРИНГТОН, английский поэт.

Перевод С.Я. МАРШАКА

Революция – это что такое, если попросту? Простое латинское слово «revolution» означает «переворот». Когда жизнь перевернулась – значит, будьте любезны, революция и случилась.

А жизнь когда перевернулась? Не только когда один общественный строй вдруг – на тебе! – сменил другой. Скажем, когда колесо изобрели – разве это не переворот в жизни? Или письменности не было, не было, а потом появилась – революция, да еще какая! Впрочем, стоит ли забредать в такие исторические дали?

Люди моего поколения стали свидетелями того, как перевернуло нашу жизнь изобретение компьютера. Или, скажем, мобильного телефона.

Кстати говоря, поначалу термин этот – «revolution» – употреблялся в астрологии и алхимии, а вовсе даже не в истории и обществоведении. И придумал его не какой-нибудь, прости Господи, Робеспьер или Маркс, а великий ученый Николай Коперник в своей книге «О вращении небесных сфер».

В Россию это слово пришло в Петровскую эпоху и поначалу означало – «перемена». Вот как перемена какая произойдет (а в петровские-то времена их было немерено), будьте любезны: революция. И уже позже появился у этого слова синоним – «мятеж».

Постепенно мир привык к тому, что революция означает смену общественного строя. И тут, в начале XX века, американский историк и философ науки Томас Самюэл Кун ввел столь привычный для нас сегодня термин «научная революция». Представляете? Все как бы вернулось во времена Коперника и снова соединилось с наукой.

Но вот, что интересно. Вышеозначенный Кун придумал сей термин, потому что считал, что наука развивается скачкообразно, то есть посредством революций. Вот ведь оно как! Научные революции доказывают скачкообразность развития науки. А социальные – определенную логику развития общества. Не странно ли?

Мы ведь со школы помним этот по-своему «эротичный» вывод – про верхи, которые не могут, и низы, которые не хотят. Мы очень любим и здорово умеем рассуждать о политических и экономических причинах буквально всех революций, и – кто бы спорил? – причины эти, разумеется, присутствуют. Есть и еще одна, о которой мы часто забываем. Ученые называют ее умным словом «аномия». (От французского «anomie» – «отсутствие закона».) Такое состояние наступает в обществе, когда старые ценности разрушились, а новые покуда не утвердились. Когда общество находится в состоянии аномии, революции возникают радостно и бурно.

Так или иначе, но мы твердо усвоили, что революции всегда происходят закономерно. И, конечно, ведут к прогрессу. А как же! Что в науке, что в обществе – к прогрессу, куда ж еще? Общество – оно же двигается с помощью революций, двигается революциями, как та телега – с помощью колес. Куда оно двигается? К хорошему, конечно! Мы же твердо убеждены, что прогресс – это хорошо. Как минимум о неочевидности этого вывода мы, надеюсь, поговорим в следующем «Многослове» в главе «Прогресс», там же и тогда же подробнее порассуждаем о научно-технической революции.

Здесь же попробуем хоть немного с социальными разобраться.

Революции двигают общество в неясную, но прекрасную даль. Поскольку государство под названием СССР возникло в результате революции, то люди моего поколения росли с твердым убеждением, что революционные перемены всегда ведут к чему-то правильному и хорошему: иначе чего и затеваться-то с этими революциями? Скажем, вот как определяет слово «революция» СИ. Ожегов: «Коренной и резкий переворот в общественно-политических отношениях, насильственным путем разрешающий назревшие противоречия между производительными силами и производственными отношениями и приводящий к захвату государственной власти общественно-передовым классом».

Даже не обсуждается возможность того, что в результате революции к власти не передовой класс придет. История велела прийти передовому классу – будьте любезны!

Революции – это хорошо, это правильно, это локомотивы истории. А раз революция есть хорошо, значит, должны быть такие специальные люди, которые, так сказать, производят это самое «хорошо». Называются они «революционеры». Как правило, пламенные. Оно и верно: где революционер пройдет – непременно все синим пламенем полыхает. Сильно пламенный революционер Ленин писал: «Каждый рабочий агитатор, который имеет известный талант и подает надежду, не должен по 11 часов в сутки работать на заводе. Нужно устроить так, чтобы он жил на средства партии».

Зачем работать, если можно агитировать? Агитировать ведь приятнее… Ленин, конечно, не мог учесть, что в результате победы революции вооруженных агитаторов привычка заменять работу пропагандой так просто не отступит. До сих пор мы видим следы этой ленинской стратегии: поговорить да поагитировать у нас, согласитесь, любят куда больше, нежели просто молча поработать.

Революция в обществе – это, конечно, очень привлекательная история. Привлекают быстрота и новизна. Раз! – и возникло нечто новое. И не только новая система правления, а непременно – новая мораль и нравственность. Потому что основная цель любой революции: не просто создать новую модель общества, а уж – это будьте любезны – создать нового человека. И этот человек, конечно, будет лучше, чем прежние, которые в старом обществе небеса коптили. И мораль его будет моральней, а нравственность, как вы сами понимаете, – нравственней.

Если – вдруг? – вы откроете «Словарь по этике», вышедший в Москве в издательстве с говорящим названием «Политическая литература» аж в 1981 году (то есть в самый разгар застоя), то легко отыщете там статью, которая называется «Бдительность революционная». Напомню, что словарь-то по этике, так что получается, что эта самая «бдительность революционная» с точки зрения коммунистов есть не что иное, как этическое понятие. Теперь посмотрим, как определяется эта самая бдительность: «моральное качество, предписываемое коммунистической нравственности, которая требует от членов социалистического общества, а также от борцов за социализм в капиталистических странах своевременно распознавать и пресекать всякие действия (намеренные или ненамеренные), объективно служащие интересам реакции и капиталистического строя». Почти открытий призыв к стукачеству выдается за этическое понятие. Почему? Потому что так велела революция.

Когда люди устраивают революцию, они всегда хотят построить новое общество, которое будет принципиально отличаться от старого — а то ради чего и огород-то городить? Но беда в том, что мечты – мечтами, а знают они только старую жизнь. Некоторые революции действительно принципиально меняют жизнь. А в результате иных жизнь остается старой, но вывески в ней – новые.

Чем принципиально профессиональный революционер Сталин отличался от, скажем, царя Ивана Грозного? Чем корейский коммунистический лидер Ким Ир Сен, по сути, отличался от любого азиатского диктатора?

Тут ведь в чем закавыка? Старую-то жизнь уничтожить еще можно, но дальше-то нужно строить то, чего никогда и не было. А вот с этим – проблемы…

Вот англичане устроили свою буржуазную революцию. Революционер Кромвель победил короля Карла I. Короля, как водится, казнили, Англию провозгласили республикой. Ура! Да здравствует победа революции! Революционеры на радостях одарили Кромвеля должностью «пожизненного лорда-протектора». Логика, видимо, была такая: король – это, конечно, отвратительно, это вчерашний день истории, а вот пожизненный лорд – это ж совсем другое дело!

Кромвелю править понравилось, он перестал созывать парламент – мол, нечего тут разговаривать, когда я управляю. Когда пламенный революционер умер (или был отравлен, это точно неизвестно), его сначала похоронили, но потом тело было извлечено из могилы, повешено и четвертовано, что было традиционным наказанием за измену в Англии. Англичане решили больше не искать от добра добра и возвели на престол сына казненного короля Карла под номером П. Конечно, в Англии были проведены всякие демократические преобразования и она стала в конце концов вполне себе даже демократической страной… но при монархе.

Революция – это кровавый беспорядок, устраиваемый ради некоей прекрасной будущей жизни, которая нередко на поверку оказывается копией, иногда ухудшенной, жизни старой. И тем не менее многие из нас до сих пор убеждены, что революция – это не просто нечто необходимое, но и нечто хорошее и правильное.

Думается, третий президент США Томас Джефферсон малёк погорячился, утверждая, что у каждого поколения должна быть своя революция. Или не погорячился?

А что, не бывает бескровных революций? Случается. Такие революции называются «бархатными», чаще всего они происходят по велению власть предержащих, как это было, скажем, на нашей памяти в России и в Европе.

Но, как правило, революция – это всегда разгул недозволенности. То, что еще вчера называлось в лучшем случае хулиганством, а в худшем – преступлением, сегодня в связи с революцией начинает иметь не просто смысл, но смысл возвышенный, смысл, устремленный в будущее.

В 1917 году, в течение нескольких дней после оглашения акта об отречении Николая II от престола, в одном только Кронштадте моряки убили 260 офицеров, повинных только в том, что они – офицеры, причем 36 из них убили в один день! Военный губернатор адмирал Р.Н. Вирен – герой обороны Порт-Артура – сначала был зверски избит, а потом заколот штыками и сброшен в овраг. Командующего флотом, человека, который основал службу связи Балтийского флота, Адриана Непенина сначала арестовали, но по дороге на гауптвахту один из конвоиров расстрелял его выстрелом в спину.

Революция все спишет! – лозунг очень понятный и, увы, близкий человеческой натуре. Революция вообще убивает, не задумываясь. Когда строишь прекрасное будущее, как-то не остается времени обращать внимание на такие «мелочи», как человеческие жизни.

Во Франции в революционные 1793–1794 годы были гильотинированы более 18 тысяч человек. За первые 718 дней были обезглавлены 41 ребенок, 344 женщины, 102 семидесятилетних старика и даже один старик 93 лет…

Казалось бы, после такой «статистики» люди должны были проклясть революции навсегда. Но куда там! Желание быстренько построить прекрасное будущее так заманчиво… Причем тут жизнь каких-то детей, женщин и стариков?

Да, общество движется революциями. Это факт. Революции да войны – действительно локомотивы истории. Так повелось. Человечество – это фрегат, который плывет вперед по кровавым рекам.

Как нам, жителям XXI века, к этому факту относиться? По-прежнему считать, что будущее оправдывает любые жертвы? А может быть, человечество и развивается так, скажем мягко, нелепо, что никак не может выработать гуманистическое – извините за выражение – отношение к революциям? Не хочет понять, что никакое будущее не стоит жизней безвинных людей, женщин, стариков, детей?

В школе наших детей учат, что драться нехорошо: не надо, мол, с помощью кулаков решать свои проблемы. Но когда речь идет об истории, мы привычно считаем, что драться не только хорошо, но даже необходимо.

Мы не можем переделать прошлое. Но мы можем изменить свое отношение к нему. Может быть, в этом залог того, что будущее будет не по-революционному, а по-настоящему светлым?

Не забыть еще при этом знаменитый афоризм: революции готовят романтики, делают фанатики, а плодами их пользуются негодяи. В данном контексте мне лично никем из них быть не хочется.

А кому хочется?

Удивительно, но слово «репутация» не очень стыкуется со словом «революционер». Такое впечатление, что они как бы из разных миров.

Или нет?

Поговорим о репутации.

Репутация

Репутация – это маска, которую человеку приходится носить точно так же, как брюки или пиджак.

Джордж Бернард ШОУ, английский писатель, лауреат Нобелевской премии

Можно и так сказать. Почему нет? Все-таки Нобелевский лауреат, ему все можно. Красиво сказано – не отнять.

Но я бы хотел начать с истории, которая мне очень нравится, ну вот просто нравится, и все тут.

История эта случилась Бог знает когда и Бог знает где, а именно – в Древней Греции где-то примерно в 440 году до нашей, замечу, эры. В это самое непростое время живет там некто Фидий, который впоследствии будет признан величайшим древнегреческим скульптором. И вот ему велят изваять скульптуры на крыше Парфенона в Афинах. Когда Фидий начал работать, все чрезвычайно удивлялись, что одинаково тщательно трудится гений и над лицевой стороной статуй, и над тыльной. Фидию пытались объяснить: мол, мало того, что статуи стоят на крыше храма, так еще и сам храм водружен на самом высоком холме Афин. Поэтому, каковы скульптуры сзади, и не видит никто. Что ж так стараться-то? Фидий слушал, слушал, а потом ответил: «Как же это никто не видит? Их же видят боги…»

Для меня это история о том, что человека более всего должен волновать взгляд Бога, а не людей. Люди, как известно, могут ошибаться.

Между тем, репутация – это не что иное, как мнение людей. Чего люди про тебя думают, то и есть твоя репутация.

Поглядим-ка по привычке, откуда это слово к нам пришло. Из французского языка. К французам же оно попало из латыни. Есть такое простое латинское словцо «reputatatio», что означает – «обдумывание», «размышление». Вона, значит, как получается: репутация зависит только от одного, обдумывают ли твое поведение другие люди, так сказать, соседи по жизни, или нет.

Вот и Брокгауз и Ефрон тоже пишут, что репутация – ходячее мнение о ком-либо.

Итак, репутация может быть только у того человека, на которого обратили внимание.

Если у человека есть репутация – это свидетельствует лишь о том, что он какому-то кругу людей известен. А в хорошую или плохую сторону известен – неясно.

Однако для нас само это понятие – «репутация» – имеет окрас, скорее, положительный, в слове этом слышится нечто возвышенное, идущее едва ли не из каких-то прошлых веков. Хотя на самом деле ближе всего репутация к совсем даже не возвышенному слову «слухи». Если о человеке что-то говорят, значит, есть у него репутация. А не говорят – нет репутации вообще, буквально – ни одной.

Репутация – это оценка, которую выставляют человеку соседи по жизни. При этом понять, почему современники одного человека оценивают так, а другого – сяк, невозможно. Почему, скажем, у Гайдна была при жизни репутация гения, а у Моцарта – нет? Почему Ломоносова считали при жизни организатором гораздо более серьезным, нежели ученым? Почему у великого Иммануила Канта была репутация человека неинтересного и занудливого?

Ответов на эти вопросы не существует. На самом деле репутация – штука таинственная. Люди выставляют свои оценки по совершенно невероятным критериям. Психологи посвящают изучению этого феномена тома, но все равно понять ничего не могут. Для нас же важно одно: репутация человека – это глубоко субъективная оценка. На нее ни в коей мере ориентироваться нельзя.

В современном мире репутация крайне редко складывается из поступков человека, а все больше из слухов о нем. Вот это вот: «А вы слышали, что X то-то и то-то?.. А вы знаете, что Y с той-то и той-то?.. А вы в курсе, что Z получил за то-то миллионы долларов?..» часто и порождает репутацию человека.

Про фактоиды не позабыли еще? Они очень часто влияют на репутацию, особенно людей широкоизвестных.

Поэтому, если речь идет о репутации вашего соседа по жизни, ее непременно необходимо проверить самому. Такие могут случиться удивительные открытия! Причем, приятные.

Сошлюсь на собственный пример.

В мою программу «Ночной полет» приходили очень много людей и очень часто оказывалось, что их репутация не имеет ничего общего с их сутью. Я, например, панически боялся строгую, неземную, великую Плисецкую. А Майя Михайловна оказалась удивительно простой и общительной. Другая и тоже великая балерина Ульяна Лопаткина пришла ко мне на эфир и оказалась вовсе даже не холодной и высокомерной примой, а человеком удивительно теплым, добрым, глубоким и хорошим. И теперь я просто не представляю своей жизни без общения с ней. Или, скажем, долгое время у Гарика Сукачева была репутация довольно поверхностного, сумасшедшего, не в меру темпераментного человека. На самом деле это очень умный, глубокий, парадоксально мыслящий и абсолютно спокойный в личном общении человек. Таких примеров множество.

Репутация зависит от оценки других людей. А оценка эта во многом зависит от времени и места жизни людей. Непонятно? Объясняю.

Хорошая или дурная репутация сильно зависит от того, что в данной исторический момент на данной территории считается хорошим, а что дурным. Скажем, в начале XVIII века в Англии жил-был человек по имени Томас Деррик. Он работал при королевском дворе, и у него была безупречная репутация. Его именем даже называли виселицы. Потому что работал Деррик официальным палачом.

Помните, я рассказывал про замечательного королевского казначея Жака Кёра? Так вот он управлял монетным двором короля и был уличен в том, что чеканил монеты не из того серебра, которое должно было соответствовать королевским указам. Об этом знали все. Но репутация Кёра не пострадала, потому что в то время спекуляция на весе и пробе монет не считалась чем-то особенно предосудительным.

Однако в любые времена репутация была особенно важна в бизнесе и в политике.

Скажем, до революции в знаменитом Елисеевском магазине прежде, чем выложить фрукты на прилавок, их тщательнейшим образом рассматривали и при малейшем намеке на брак – откладывали. И тут же возникала ужасная проблема: куда девать продукцию, которая была еще совсем даже ничего себе, но считалась испорченной? Выбросить? Нельзя. Пойдут разговоры, что у Елисеева портятся фрукты. Отдать домой служащим? Невозможное дело по той же причине. И вот после закрытия магазина приказчики и грузчики объедались фруктами по приказу начальства.

В середине XVI века жил да был такой король английский – Генрих VIII. Тот самый, который полюбил Анну Болейн и ради того, чтобы развестись с королевой и жениться на возлюбленной, отделил английскую церковь от римской (римские папы, понимаешь, хоть и менялись, а развод ему никак давать не хотели). И сам же эту церковь возглавил. Тот самый, который казнил Томаса Мора. Тот самый, который казнил и Анну Болейн, предъявив ей сомнительное обвинение в прелюбодеянии. Тот самый, который всего был женат шесть раз. Так вот этот самый Генрих под номером восемь ради экономии «разбавлял» неблагородными благородные металлы, из которых чеканились монеты. Добился он экономии? Да. Ухудшилась ли репутация английских коммерсантов? Да, и весьма. С кем ты там женишься и кого казнишь – то твое личное, королевское, дело, а вот с деньгами, будь любезен, не дури. Когда Генрих умер, его дочь Елизавета I (от казненной Анны Болейн, кстати) повелела вернуть неполноценные монеты в монетные дворы, чтобы заменить на монеты истинной стоимости. Что и было сделано. После чего довольно быстро Англия стала центром международных валютных операций. Восстановление репутации принесло стране не только славу, но и деньги.

Бывает, что репутация буквально спасает человека. Однажды знаменитого писателя Даниэля Дефо приговорили к стоянию у позорного столба: было в Англии такое ужасное наказание. И чего? Дефо привязали к столбу, но его авторитет и репутация были столь высоки, что великого писателя засыпали цветами. Так казнь превратилась в триумф.

Чего только не делали люди ради сохранения собственной репутации! Даже Нобелевскую премию, в сущности, ради этого придумал Альфред Нобель. Ведь как оно все получилось? В 1888 году умер его брат Людвиг, который, к слову сказать, жил в России. Газеты все перепутали и напечатали некролог на Альфреда – изобретателя динамита, где назвали его «торговцем смертью». Альфред понял, что может остаться в памяти потомков именно «торговцем смертью», и придумал Нобелевскую премию, в сущности, для улучшения своей репутации.

Правда, когда репутация превращается в память, начинают действовать какие-то иные законы. Казалось бы, какая была репутация у человека – такова будет и память. Ничего подобного! Поскольку правда истории – это легенды, то в памяти остается не сам человек, а его образ, не всегда имеющий много общего с реальным персонажем.

Вот, скажем, император Наполеон мечтал войти в историю, и его собственная репутация волновала великого француза очень сильно. Об этом свидетельствует такой, например, эпизод. В день коронации Наполеона в Париже был запущен огромный воздушный шар. Он был украшен золоченой короной и надписью: «Париж, 25 фримаря 13 года, коронация императора Наполеона его святейшеством Пием VII». Был сильный ветер, шар перелетел через Альпы, оказался в Италии и закончил свой полет – что невероятно, но правда! – зацепившись за могилу Нерона! Когда об этом узнал Наполеон, он приказал никогда не вспоминать о воздушном шаре, понимая, какие нехорошие ассоциации порождает имя одного из самых знаменитых тиранов мировой истории! Но этот факт никак на исторической репутации Наполеона не отразился, а Бородино и Ватерлоо – сказались еще как!

Как создается исторический образ? Опять же множество ответов. Мы уже говорили в главе «История», что определенная объективность исторической репутации состоит в том, что в памяти человечества остаются самые главные дела человека. И если это дела великие – они перекрывают все остальное.

Жил да был на Руси такой князь Владимир Святославович, у которого бо́льшую часть его жизни была репутация бабника и выпивохи. Он имел пять законных жен (интересно, что в те времена законные жены назывались «водимыми») и огромное количество наложниц в каждом городе. Когда к Владимиру приехали болгарские мусульмане, чтобы обратить его в ислам, он едва не принял для Руси этой веры – очень уж ему понравилось разрешение на многоженство, помешало то, что ислам запрещал пить вино. «Руси есть веселье питье, не можем без того бытии!» – сказал Владимир Святославович, и стала Русь христианской. (Обо всем об этом написано в историческом, между прочим, повествовании – «Повести временных лет».) Князя стали называть «Владимир Красно Солнышко», а после и вовсе причислили к лику святых человека, который имел пять жен и очень любил выпить. Но при этом выбрал для моей Родины православие, что, конечно, решающим образом отразилось на всей российской истории.

А с другой стороны, может быть, приняв христианство, он действительно переродился, кто знает? Очень хочется верить в то, что сам по себе факт принятия христианства может взрослого, замечу, человека сделать совершенно иным. Очень хочется видеть во Владимире пример человека, который показал нам абсолютное перерождение с помощью веры. Но так или иначе, однако, историческая репутация князя Владимира Святославовича безупречна…

В общем, единственный способ сохранить свою репутацию для потомков – сделать что-нибудь великое. Ну а если не получается, тогда уж ваш выбор: либо изо всех сил стараться свою репутацию создавать, либо не обращать внимания на то, что о вас говорят.

Вот что действительно стоит иметь в виду: Бог видит даже тыльную сторону скульптуры…

Не позабыли еще древнегреческого Фидия?

…Вот «репутация» – слово важное и серьезное. А «семья» – мягкое и нежное. Впрочем, тоже серьезное.

Поговорим про семью?

Промахнув, правда, рынок, поскольку о нем разговор позже будет.

Рынок

См. главу «Экономика».

С

Семья

У кого есть цель в жизни и хорошая жена – у того есть всё.

Георг Вильгельм Фридрих ГЕГЕЛЬ, немецкий философ

Как про семью начнешь думать да книжки разные читать, так сразу к неутешительному выводу приходишь: может, браки, конечно, и совершаются на небесах, но разрушаются они, безусловно, на Земле.

Впрочем, это смотря какие браки мы в виду имеем. Если нынешние – то еще туда-сюда. А начиналось все совсем даже не комильфо. Ну, это ежели с самого начала смотреть, с первобытного буквально строя.

Не знаю, как там было с любовью в первобытном этом самом строе, но с семьей, с семейными, так сказать, ценностями – была явная напряженка: расцветала такая свобода половых отношений – никакой современной Голландии и не снилась! Кто мать ребенка, было, конечно, известно, а вот кто отец – ни один житель первобытного строя догадаться не мог, да и не хотел.

Увы, приходится признать, что семья начиналась с эдакого первобытного разврата. Правда, прежде чем кидать первобытный камень в первобытных предков, отметим, что это они с нашей точки зрения развратничали. А со своей – жили вполне нормально. Что, кстати, еще раз доказывает: нравственность – понятие относительное.

Постепенно их нравственность начала приближаться к нашей. Но постепенно. Для начала запретили любовь (в низменно-похотливом смысле этого великого слова) между родителями и детьми. То есть мама с сыном или папа с дочкой – ни-ни. Правда, поначалу брату с сестрой разрешалось делать все, даже самое неприличное, но потом и это отменилось: браки внутри одного рода стали невозможны, что явило собой огромный шаг от первобытной безнравственной нравственности к нынешней, которую мы считаем очень-очень нравственной.

После эпохи безумного разврата началось время «групповухи»: группа женщин одного рода и мужиков другого образовывали, с позволения сказать, семью. Так вот нагло и грубо все вместе и жили.

Потом, очень-очень постепенно, на протяжении веков число людей в группах сокращалось, сокращалось, пока не достигло одного мужика из одного племени и одной женщины – из другого.

Это, что называется, «история семьи в кратком изложении». Краткое изложение всегда немного поверхностно и вульгарно. Но в целом, если верить ученым, все именно так и было.

Как только их стало двое, началась, естественно, любовь (уже в нашем, современном, понимании этого слова, а не – в противном безнравственно-первобытном), результатом которой и стала семья. То есть так получается, что пока расцветали разврат и групповуха – семьи не было, а как любовь появилась, вместе с ней и семья возникла: мужчина и женщина стали объединяться для того, чтобы вести совместное хозяйство.

Вот это вот самое «вести совместное хозяйство» до сих пор является признаком семьи. Если, не приведи Господи, вы будете когда разводиться, то судья прям так и спросит: «Совместное хозяйство вели? Ах, вели… Значит, была семья и все нажитое – пополам». А если совместное хозяйство не вели – значит, брак был фиктивным. Ай-ай-яй.

Казалось бы, семья – простое дело: влюбились, женились, начали вести совместное хозяйство, родили детей… Уинстон Черчилль и заявил – иронично, но мудро (он нередко так делал): «С чего начинается семья? С того, что молодой человек влюбляется в девушку, – другой способ пока еще не изобретен».

Но эта простота многих раздражала, и тогда всякие мыслители начинали придумывать разные теории, как бы так семью получше использовать.

Вот, например, Платон. Гений, безо всякого сомнения. А чего удумал? Он считал, что образцовое государство – это подобие военного лагеря, в котором все жены должны быть общими, и все дети должны быть общими, и никакой отец чтобы не знал, где его ребенок, а ребенок – где его отец. То есть как в первобытном строе практически.

Кампанелла – тоже явно был не дурак. А вот ведь до чего дошел человек… Деторождение, считал на полном серьезе великий утопист, – не личное дело каждого, а общественное. Поэтому, настаивал Кампанелла, врачи должны заниматься тем, чтобы подбирать конкретные пары. Обязательно при этом красивые статные женщины пусть соединяются с такими же красавцами, чтобы дети рождались как на подбор. А которые не красивые, тем – куда? Есть ответ у Кампанеллы. Полные дамы должны зачинать детей с худыми мужиками, худые – с полными. Для уравновешивания. А если кто в кого влюбится, не приведи Господи? Стихи там писать, подарки дарить, ухаживать всяко – это, пожалуйста. Но интим не предлагать без разрешения врача. Вот такая любовь предполагалась не где-нибудь, а в Городе солнца! Правда, как мы уже говорили, Кампанелла произведение свое в тюрьме сочинял, да еще и после допросов… Так что и не такое могло в голову прийти.

Бывало, что эти теоретические идеи настойчиво предлагали внедрить, что называется, в жизнь. Например, знаменитая революционерка, а впоследствии дипломат Александра Коллонтай (та самая, кстати, что не пошла хоронить собственного мужа, о чем я рассказывал) с большевистской прямотой заявляла, что не надо выделять брачную пару в обособленную ячейку, не отвечает это интересам коммунизма, как-то всем вместе надо, сообща. А то что ж получается? Вся остальная жизнь, значит, сообща да под общим началом, а потом – все по своим семьям да по своим клетушкам? Нехорошо…

Но это, конечно, случай исключительный. В общем, как-то все устаканилось: муж, жена, дети… Практически по «Домострою». В «Домострое» как написано? Жена нужна для того, чтобы создать своему мужу прекрасную жизнь. Всё. Вопросы есть? Вопросов нет.

Проблемы возникали чисто организационные. Например, как жениться да как развестись.

Не всем удавалось просто так взять, да и завести себе жену, которая начнет мужу прекрасную жизнь создавать. Вот, скажем, когда у Ивана Грозного умерли две жены, он повелел привести с разных концов России – внимание! – две тысячи невест. Несколько месяцев знакомился, рассматривал. Отбор происходил по олимпийской системе с выбываниями: сначала остались 24 претендентки, затем – 12, и наконец выбрал невесту для себя, а заодно – и для сына Ивана. Правда, невеста царя, Марфа Собакина, оказалась барышней нездоровой, и только решили пожениться, как она начала потихоньку умирать. Чтобы Собакину могли похоронить по-царски, Иван обвенчался с ней за две недели до смерти. Благородно поступил, хоть и Грозный.

Быстро развестись тоже не всегда получалось. Вот, скажем, герой Италии Джузеппе Гарибальди женился на некой Раймонде, а после венчания на его жену некстати напал приступ правды, и она призналась, что любит другого. Представляете? Практически прямо в церкви и, главное, не ДО венчания, а ПОСЛЕ, когда обет-то уже был дан. 20 лет —!!! – просил Гарибальди развода у католической церкви. Просил, просил, пока не упросил…

Но в целом все шло хорошо. Постепенно большая часть человечества привыкла к тому виду семьи, который сейчас из последних сил выживает. Правда, многоженство осталось у мусульман, но Восток, как известно, дело настолько тонкое: не все вдруг разглядишь да и поймешь. Поэтому я буду говорить про европейский тип семьи, нам привычный.

Государство постепенно привыкло к тому, что его граждане живут семьями. И граждане тоже привыкли, что надо жить семьей. Более того, подавляющее большинство людей убеждены: состояться в жизни и вообще быть счастливым можно только, если создашь семью.

Однако если мы возьмем, скажем, гениев как наиболее ярких представителей человечества, то выяснится, что среди них не так уж много было тех, у кого счастливо сложилась семейная жизнь.

Брак Сальвадора Дали и Галы – пример счастливой семьи двух людей, умевших точно рассчитать свое «сумасшествие». Оноре де Бальзак пятнадцать лет переписывался со своей будущей супругой Эвелиной – супругой князя Ганского. Когда же князь, ко всеобщему удовольствию влюбленных, скончался – Оноре и Эвелина поженились и были счастливы. Великий Рубенс был женат дважды, и оба раза удачно. С первой супругой прожил 16 лет, а после ее смерти женился еще раз и жил с новой женой до самой своей смерти. Счастлив был в браке великий композитор Роберт Шуман, что, впрочем, не помешало ему сойти с ума: он даже попытался покончить с собой, бросившись в Рейн, но его спасли. Однако жена безропотно помогала больному мужу и воспитывала их семерых (!!!) детей.

Однако случаев, когда семья не помогала, а мешала гениям, увы, куда больше. Поэтому некоторые предпочитали вообще не жениться. Великий поэт Гораций, скажем, узами брака себя никогда не связывал, вдохновение находил у женщин, которые красиво назывались «гетеры», а ежели по-нашему и попросту – проститутки. Знаменитый «Свадебный марш», по сути, гимн семейной жизни написал, как известно, Феликс Мендельсон. Менее известно, что это был человек весьма ветряный, любимец и любитель женщин. Петрарка всю жизнь любил чужую жену, что мешало гению ею обладать, но не помешало гению ее обессмертить. Лев Николаевич наш Толстой, как известно, вообще из семьи ушел, написав незадолго до этого в своем дневнике: «Любовь к семье есть чувство себялюбивое и потому может быть причиной, а не оправданием несправедливых, недобрых поступков». Чарлз Диккенс – певец домашнего уюта – развелся со своей женой после двадцатилетнего брака, – это ж как надо было мужика довести, чтобы в чопорной Англии развестись после двадцати лет! Правда, и сам гений был не прост – в транс, скажем, нередко впадал: кто ж это вынесет?

Абсолютно убежден, что подобные истории можно было бы рассказать и не про гениев вовсе, а про людей неизвестных: про гениев просто интересней, согласитесь. В общем, жили себе люди да поживали, совместное хозяйство наживали как умели, безо всяких теорий. Кому-то везло больше, кому-то не везло. Никаких теорий семейного счастья не выстраивали.

Собственно, как только теории появились, очень скоро институт семьи, как водится, начал разрушаться. Теоретизировать по поводу семьи начали лишь во второй половине XIX века, а некий Льюис Генри Морган даже создал науку о семье. И тут же практически возникло такое неведомое доселе словосочетание «права женщин». Одна из первых работ о семье швейцарца Иоганна Бахофена так и называлась «Материнское право» – о распределении обязанностей в семье и прочих важных теоретических выводах, которые в результате, как мне кажется, в немалой степени и привели к тому положению института семьи, которое мы нынче и наблюдаем.

И тут, конечно, надо сказать вот о чем. Женщины всегда имели меньше прав, чем мужчины. Это так. Женщин называли «слабым» полом, вкладывая в это определение не некоторую нежность, а очевидную недоразвитость. Почему так происходило, я не знаю.

Может быть, Библия «виновата»?

В Библии, как известно, есть два описания того, как Господь сотворил людей. В главе 1 написано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его: мужчину и женщину, сотворил их». В главе 2 рассказывается история немного другая. Сначала «создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою». А потом: «и навел Господь Бог на человека крепкий сон; и когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотью. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей: она будет называться женою, ибо взята от мужа».

Заметим: человек – это мужчина, а женщина – то, что создано из его ребра. Неслучайно в некоторых языках (русский, слава Богу, сия напасть миновала) и «мужчина» и «человек» обозначается одним словом. Женщина – ведь не человек, который «душа живая», а какая-то просто резьба по кости.

Представим себе, что вторая история из Великой Книги до нас не дошла… Многочисленные переписчики посеяли или еще чего случилось, но потерялась история про мужчину, ставшего «душою живою», и женщину, сотворенную из ребра. Осталась только та, где мужчина и женщина созданы по образу и подобию Божию.

Сложилось бы в этом случае к женщинам иное отношение? Думаю, да. А то и вправду: можно ли всерьез относиться к женщинам, которых сделали даже не из мозга нашего, а из ребра, в сущности – из кости?

И все равно окончательно разобраться в том, почему мужчины всегда были первичны, а женщины – вторичны, почему у мужчин всегда было больше прав, чем у женщин, – невозможно. Может, христианство и укрепило такое положение вещей, но возникло оно все-таки задолго до появления Спасителя. С какого, извините, перепугу – не ясно.

Мужчина – охотник, а женщина – хранительница очага? А кто и когда сказал, что первое – важнее и сложнее? Древние греки вот тоже… Богинь, вроде, любили, а женщинам в театре не разрешали играть. То, что избирательное право не дали, это еще как-то можно вынести, однако запретить женщинам играть — это ж какое жестокосердие! А еще – колыбель культуры называется…

Кстати, с избирательным правом – тоже не понятно: почему запрещали? Напомню то, о чем я писал, когда мы говорили о демократии. (Все-таки буква «Д» от «С» сильно отстоит, может, позабыли?) Впервые женщины получили избирательное право на выборах в Новой Зеландии аж в 1893 году. Женщины голосуют в России с 1917 года, в США – с 1920-го, во Франции и Италии – с 1945-го, а в Швейцарии – с 1971-го.

Нехорошо так с женщинами поступать? Нехорошо. Уже хотя бы потому, что своим рождением на свет мы все обязаны женщинам, как-то надо было бы с ними поприличней обходиться на протяжении мировой истории…

Однако вот в чем парадокс нехороший имеется. Пока женщина ощущала себя сделанной из ребра и мужики такой взгляд не оспаривали – с семьями все было хорошо. Нет, отдельные проблемы возникали, разумеется, но институт семьи сохранялся.

А вот как только женщины заорали о своих правах, как только эмансипация возникла – тут-то над институтом семьи возникла перспектива закрытия.

Каждый уважающий себя демократ считал своим долгом хоть немного, да повоевать за равноправие женщин. А чего? Благородно и не хлопотно.

«Нежели женщина всегда должны быть страдалицей и рабой, имеющей свою долю власти только тогда, когда рассудок мужчины помрачается страстью?» – гневно спрашивал Добролюбов. Как известно, умер наш критик-демократ в 25 лет и жениться не успел. Но теоретизировал ловко!

Первой феминисткой была Абигейл Смит Адамс – супруга второго президента Соединенных Штатов Джона Адамса. Думаю, не поделили они там чего-то со вторым президентом, и жена, не найдя иных аргументов, прямо так мужу и заявила: «Мы не станем подчиняться законам, в принятии которых мы не участвовали». Не знаю, правда ли слова эти были кинуты во время семейной ссоры, но они стали девизом феминистского движения.

И – понеслась! Женщины стали бороться за свои права. Вопрос же семейного благополучия резко отошел в тень.

Первый документ, всерьез заявивший, что все, блин, равны и нечего делить человечество на мужчин и женщин, назывался красиво и даже лирически – «Декларация чувств». Была сия декларация подписана 19 июля 1848 года делегатами Первого конгресса по правам женщин, который проходил, разумеется, в Америке. Подписали «чувственную декларацию» 68 женщин и 32 примкнувших к ним мужчины.

Там резко и нелицеприятно было написано: мол, то, что мужчины и женщины рождаются равными, – это очевидно. Женщины тоже имеют право стремиться к свободе и счастью… И мы, делегаты, требуем, чтобы женщинам немедленно были обеспечены все права и привилегии, которые принадлежат им как гражданам Соединенных Штатов.

Хочу быть правильно понятым. Я не против феминизма, то есть он мне, если честно, не нравится, но я не против. Нравится женщинам бороться за свои права – ради Бога.

Но каких-то вещей я не понимаю. Например, категорически не могу уяснить, почему всем миром надо бороться против насилия в семье. (Если, разумеется, речь идет не о детях, которые, как известно, родителей не выбирают.) Ты замуж выходила по доброй воле? По доброй. Муж оказался драчливым гадом? Бывает. Но кто виноват? Почему государство и всякие общественные организации должны исправлять твою личную ошибку? Если муж бьет – вызови полицию-милицию, но делать лозунг «Против насилия в семье» – лозунгом движения? Не понимаю…

Вывод какой из всего вышесказанного следует? В целом, конечно, надо признать: права женщин в течение веков зажимали, относились к ним не как к Божьим Творениям, а вот именно – как к резьбе по кости.

Но… Если говорить совсем уж попросту: чем у женщин больше гражданских прав, тем слабее институт семьи.

Неприятный вывод. Но напрашивающийся, увы.

Феминистское движение, конечно, не убило семью, но, скажем так, сильно ее ранило. Так вышло. Ученые ломают голову: мол, естественный это процесс или противоестественный? Не важно. Процесс пошел. Тут некоторые говорят, что в будущем семьи вообще не будет, отжила она себя, бедная, как факт.

Может, оно и так. А может, и не так. Можно по этому поводу много умничать, но ответ один, банальный, и именно поэтому абсолютно верный: время покажет.

Во всяком случае, мы, в смысле Россия, пока держимся. Нашу российскую семью так просто, что называется, – голыми руками – не возьмешь.

Кстати говоря, может, это от того происходит, что феминистское движение у нас в стране какое-то недоразвитое. Во всяком случае, широкой народной поддержкой оно явно не пользуется.

К тому же, семьи наши уж больно серьезную закалку прошли. Приведу только одну цифру. В советские времена работнику платили в виде зарплаты 10–20 % от действительно заработанного. Представляете, какая бедность?! И это все – в эпоху дефицита, когда не было буквально ничего. Семью, которая прошла испытание праздниками, когда в магазинах нет ничего, а на столе есть все, – победить очень затруднительно.

Нам вообще много не надо. Скромные мы. Результат общероссийского мониторинга показал: 46 % опрошенных хотят жить не хуже, чем большинство семей в их городе. То есть главный критерий российской семьи – не некий неясный мировой уровень, а очень ясный, понятный, конкретный уровень соседа. Только 3 % россиян желают жить лучше, чем средняя семья в Западной Европе и США.

В замечательной книге «Социология семьи» я нашел статистические данные, которые меня как сторонника традиционной семьи порадовали и даже успокоили. На вопрос: «Кто должен заниматься домашним хозяйством?» и мужчины, и женщины были единодушны: мужикам этим заниматься не надо. Почти 32 % женщин считают, что главой семьи должен быть мужчина, большинство же милых женщин затруднились ответить, значит, они по этому поводу размышляют, что уже неплохо.

Но самое приятное, что, расставляя жизненные приоритеты, практически половина женщин – 49,3 % на первое место поставили семью. Значит, будут стараться, чтобы она сохранилась.

Любые книги по семейным проблемам прочитай – поймешь, что будущее семьи не вызывает особого оптимизма. Это правда. Однако правда и то, что, как только случается какой-нибудь кризис – например, всемирный экономический – количество разводов резко уменьшается, люди возвращаются в семью, как боевой корабль на базу. База – это все-таки семья.

Во всяком случае, пока по улицам в обнимку ходят люди и в метро на эскалаторе целуются пары – мне кажется, все не так трагично, как представляется социологам. По данным ВЦИОМ, за последнее время количество гражданских браков увеличилось с 3 до 7 %, значит, выросло количество людей, которые хотят жить вместе, просто не желая ставить об этом в известность государство.

Как-то вот совсем не хочется верить в то, что мы придем туда, откуда пришли, – к первобытному разврату. Не совсем же все-таки мы – человечество – идиоты, а?

Отлично же сказал американский психолог Карл Витакер: «Состоять в браке поистине ужасно. Ужаснее этого может быть только одно – в браке не состоять».

Думаю, не надо проводить никаких социологических исследований, чтобы понять: излюбленное семейное занятие – это просмотр телевидения.

А телевидение – тут как тут. Так и просит, чтобы о нем поговорили.

Отлично! Разве можно хоть в чем-нибудь отказать телевидению!

Т

Телевидение

Телерадиовещательной компании BBS доверяют 49 % британцев, Англиканской церкви – 35 %, правительству – 10 %.

Опрос исследовательской компании MORI

У внимательного читателя наверняка вопрос возник: почему это про телевидение – отдельная глава, когда есть уже глава про журналистику? Разве телевидение – не есть жанр журналистики?

Есть! Жанр! Да еще какой! Однако нынче телевидение перестало быть просто средством массовой информации (или дезинформации) населения. Телевидение превратилось в самостоятельный мир, который весьма сильно на нас влияет. Как говорилось в советские времена, два мира – две судьбы: один реальный, другой виртуальный. И кто нынче с уверенностью скажет, какой из них реальней?

По опросу ВЦИОМ, лишь у 9 % россиян телевизор работает меньше часа в день. В выходной день 35 % россиян смотрят телек от трех до четырех часов. Но есть и те, кто глядит по пять-шесть, а то и по восемь часов!

Впрочем, нужна ли статистика, чтобы убедить нас в очевидном: телевидение – практически наше всё? Когда в 1957 году телетрансляции впервые включили в план подготовки и проведения Всемирного фестиваля молодежи и студентов – это воспринималось как сенсация.

Прошло полвека с небольшим, и теперь, если событие не показали на голубом экране, можно считать, что оно не произошло. Нам всерьез кажется: если человека или события нет в виртуале, значит, его и в реале не существует. Такой вот парадокс, к которому мы, впрочем, вполне привыкли.

Регулярное телевещание началось в СССР 10 марта 1939 года. Как вы думаете, с чего? Моих ровесников и людей старших поколений мой ответ не удивит: с документального фильма об открытии XVIII съезда ВКП(б). К счастью, все больше и больше людей не помнят, как расшифровываются эти четыре волшебные буквы, для них напомню: ВКП (б) – Всероссийская коммунистическая партия (большевиков). После рассказа про большевистский съезд вещание велось довольно робко: четыре раза в неделю по два часа. Да и самих телевизоров было немного: чуть более ста на всю Москву.

Заметим, что телевидение вообще рождалось долго. Нам приятно считать изобретателем телевидения Владимира Козьмича Зворыкина, который хоть и работал в Америке, но все-таки был человек русский: родился он в исконно русском городе Муроме в семье людей с исконно русской профессией – купцы. Он действительно много чего наизобретал: и передающую трубку (иконоскоп), и принимающую трубку (кинескоп), и даже суперкинескоп. И именно Владимир Козьмич заложил основы цветного телевидения.

Однако справедливости ради надо сообщить: «беспроволочная передача движущихся визуальных изображений» (вот на самом деле, что такое телевидение, кто не в курсе) впервые была продемонстрирована не в Америке, а в английском городе Лондоне простым шотландским инженером по имени Джон Лоджи Бэрд. Он же придумал само слово «телевидение», объединив греческое «τήλε», что значит «далеко», и латинское «video» – «вижу». Телевидение – это значит «вижу далеко».

С тех пор телевидение жило, развивалось, крепло, пока не превратилось в то, что мы имеем нынче в каждом доме, да еще и не по одному. Социологи утверждают (и чего бы им не поверить?), что нынче в среднестатистической квартире россиянина от одного до трех телеприемников.

А в 1956 году произошло открытие, которое принципиально изменило нашу телезрительскую жизнь.

Вот вы, например, знаете, кто есть таков Роберт Адлер? Подозреваю, что нет. Спокуха, я тоже не знал. Между тем, этот человек в 1956 году изобрел штуку, которая принципиально изменила отношения зрителей и телеэкрана. Роберт Адлер изобрел пульт дистанционного управления. Почему-то лишь через 40 лет, в 1997 году, за это изобретение ему вручили премию Emmy Американской академии телевидения. Зря так долго ждали: ведь это воистину великое изобретение! Пульт дал нам, зрителям, абсолютную, я бы сказал – «ленивую свободу» при выборе того, что смотреть. С тех пор как пульт дистанционного управления вошел в обиход, создателям программ надо особенно стараться, чтобы зритель досмотрел их программу до конца.

Телевидение – гениальное техническое изобретение XX века. Вопросов нет. Но вот, что занятно: если мы вглядимся внимательно в то, чем заполнен телеэкран, то убедимся – никаких собственно художественных открытий на телевидении не случилось. И даже можно резче сказать: на голубом экране не появилось ничего такого, чего человечество не знало бы до изобретения телевидения.

Казалось бы, ток-шоу – эдакое типично телевизионное открытие. Однако еще в 300-х годах – до нашей, замечу, эры – жил да был философ по имени Сократ. Этот философ любил устраивать такие шоу (хотя слова такого и не ведал)! Сократ приходил к своим ученикам или просто к людям, которые хотели поговорить с философом (а такие, представьте себе, до нашей эры еще были, потом, правда, вымерли, как какие-нибудь мамонты), и просил желающих дать определение какому-нибудь важному для человеческой жизни понятию (скажем, «добродетель» или «слава»). А потом вместе со всеми участвовал в обсуждении. Ну и чем это принципиально отличается от телевизионного ток-шоу, кроме отсутствия камер, разумеется?

Основа любого телевизионного канала – теленовости – тоже ведь не изобретение. Те же новости, что в газете или на радио, – только с картинкой.

Если честно, вряд ли вы найдете ребенка, который бы никогда не подглядывал ночью в замочную скважину спальни родителей. Когда в замочную скважину начало подглядывать телевидение – это стало называться реалити-шоу и стало чуть ли не символом телевидения.

Хотя не могу не заметить, что очень многое из того, что мы называем «реалити-шоу», – и не реалити, и не шоу. Когда, например, мальчики и девочки обсуждают, кто с кем будет спать и почему, зная, что на них нацелены телекамеры, – это просто спектакль с плохими актерами, герои которого на самом деле жаждут не того, чтобы выяснить отношения друг с другом, главное для них – понравиться и запомниться зрителю.

В Германии существует канал, целиком посвященный реалити-шоу. Там, например, в режиме реального времени могут показывать водителя, который просто везет груз из пункта А в пункт Б. С ним не происходит ничего особенного – он просто едет: с кем-то разговаривает, где-то обедает, что-то видит из кабины своего автомобиля – и все это вместе с ним видит зритель.

Подлинное реалити-шоу – это, конечно, спортивные соревнования. Вот уж где никто не играет и не наигрывает и бушуют подлинные человеческие страсти.

Создатели реалити-шоу чего только не придумывают, чтобы нас, зрителей, порадовать. На британском телевидении (Cannel 4) выдумали шоу «Русская рулетка». Знаменитый английский иллюзионист и даже маг Деррен Браун согласился провести это шоу один раз. По условиям представления он должен был приложить к виску пистолет, заряженный одной пулей, и нажать пять раз на спусковой крючок. Шестой выстрел, если бы до этого дошло дело, производился в воздух. Нервы Брауна не выдержали: на пятой попытке он направил пистолет в мешок с песком, находившийся в студии, и выстрелил. Пуля пробила мешок…

Не было бы телекамер, безумный маг Браун мог бы устраивать свое шоу в любом цирке. Разница в том, что его бы видело меньше народу.

Вот, вот, вот – это самое главное, что есть в телевидении: его продукцию могут увидеть миллиарды человек.

«Фишка» – позволю себе такое не до конца литературное слово – телевидения состоит не в том, что оно показывает некие сугубо телевизионные открытия, но в том, что сразу миллионы, а то и миллиарды людей одновременно становятся свидетелями одного и того же.

Телевидение – не великий изобретатель, а великий отражатель.

Вот, например, Вольтер, скажем, какое отношение к телевидению имел? Да никакого, казалось бы. Жил-то человек аж в XVIII веке! Все верно, однако послушайте, какая с ним однажды приключилась история.

Как-то пришлось великому философу и писателю жить в изгнании, в Лондоне, где, как известно, очень много англичан, которые как назло не любят французов. И вот однажды толпа таких «франконенавистников» окружила гения, угрожая его не то избить, не то – даже повесить. Вольтер, улыбнувшись, обратился к толпе с такими словами: «Англичане! Вы хотите убить меня за то, что я – француз. Но разве я уже недостаточно наказан тем, что не рожден англичанином?» В ответ толпа разразилась приветственными криками и даже проводила великого философа до дома.

Так Вольтер – естественно, сам того не ведая, – продемонстрировал главный принцип телевидения: подольстить своему зрителю так, чтобы ему понравиться и чтобы он тебя не убил, то есть не переключил посредством изобретения Роберта Адлера.

Натяжка? Если и да, то в малой степени. Скорей, по-моему, доказательство того, как ловко телевидение сумело использовать в своей нелегкой работе весь многовековой опыт человечества.

Американцы называют телевидение «огромный пустырь». Не соглашусь. Телевидение – это выставка всевозможных изобретений человечества. Человечество посмотрело, как отражается оно на голубом экране, удивилось, ужаснулось и стало с удовольствием дальше смотреть на экран.

Знаменитый американский поэт Томас Элиот весьма мудро заметил: телевидение – это такое развлечение, которое позволяет миллионам людей смеяться над одной и той же шуткой, при этом оставаясь одинокими.

Телевидение не может уничтожить одиночество. Но оно может как бы облегчить страдания одинокого человека.

Заметим: одиночество страшно еще и тем, что тебе элементарно нечем себя занять. А тут – сиди, смотри телек! Вы когда-нибудь видели программу телепередач, в которой человек подчеркивает то, что он непременно должен посмотреть? Эти подчеркнутые передачи и есть список дел – такой своего рода органайзер одинокого человека.

Но это – иллюзия дела. И это иллюзия борьбы с одиночеством. Мне кажется, что с приходом эпохи телевидения одиноких людей стало больше, потому что «наш маленький голубоглазый друг» сделал одиночество (и страдания) удобными и даже интересными.

Телевидение, на мой глубоко субъективный взгляд, не более, чем зеркало. Кто-то возразит: но ведь этот чертов ящик нас формирует. А разве зеркало нас не формирует? Подойдя к зеркалу, мы тут же начинаем заниматься своей внешностью: поправлять прическу, одергивать одежду. Зеркало помогает нам стать немножечко иными. Телевидение делает то же самое, только не снаружи нас, а внутри.

Первый генеральный директор Би-би-си лорд Джон Рейт выделил три основных принципа телевидения: «Информировать, просвещать, развлекать».

Все эти принципы и нынче продолжают работать: правда, если развлечение – обязательная составляющая практически любого канала, то, что касается просвещения, – оно перешло на каналы специализированные типа «Дискавери» или «Культура». Да и «информировать» нередко превращается в «пропагандировать».

По ходу жизни телевидения выяснялось, что новости можно подавать так, а можно эдак. Например, вся советская держава строилась на телевизионной пропаганде. Оказалось, что телевизионное зеркало можно ставить под таким углом, что люди будут видеть себя и свою жизнь ровно так, как этого хотят те, кто это зеркало устанавливает.

Один из изобретателей телевидения Владимир Зворыкин заметил, что телевидение из чуда превратилось в чудовище. Чудовищность телевидения как раз в том и состоит, что оно – фантастическое оружие для промывки мозгов.

Телевидение рассказало нам про нас одну страшную вещь: нет ничего такого, во что мы не поверили, если об этом часто и много говорится с телеэкрана. На этом принципе, кстати, строится и вся телевизионная реклама: если бесконечно повторять, что стиральный порошок X лучше всех, а лекарство Z излечивает едва ли не ото всех болезней, – будьте уверены: продажи и X и Z резко возрастут.

Но если телевидение показывает определенные телевизионные отношения (скажем, публичное обсуждение вопросов секса), люди начинают считать, что публичное обсуждение интимных тем – это нормально. Если, например, бесконечно показывать на экране зрителей, которые смеются пошлым шуткам, общество постепенно поверит: пошлость и юмор – близнецы-братья.

Философы на протяжении веков бились над вопросом: что есть правда о жизни? Изобретение «голубоглазого друга» сняло эту проблему: что по ящику показывают, то и истина.

Но тут же возник новый, тоже своего рода философский вопрос: телевидение – зеркало или кривое зеркало? Наше телевидение такое, потому что мы – такие, или мы – такие, потому что у нас такое телевидение?

Знаменитый американский телеведущий Ларри Кинг заметил: телевидение меняет не только наш образ жизни, но и наш образ правления… Другими словами, Кинг считает: телевидение влияет на то, как нами, гражданами, руководят. И кто бы спорил? Результаты выборов в любой стране мира подтверждают эти слова гениального интервьюера: сегодня и речи не может быть о том, чтобы политик победил на выборах, не используя все телересурсы.

Если телевидение – это зеркало, значит, то, что в нем показывают, – это мы. Мне кажется, большинство телезрителей большинства стран воспринимают телевидение как норму, если угодно – как пример.

В книге «Власть манипуляции» (о которой мы уже говорили) С. Кара-Мурза приводит такие цифры: в начале 80-х годов в США 63 % опрошенных осужденных заявили, что совершили преступление, подражая телевизионным героям. Ну, из этого – понятно – делается вывод, что телевидение влияет на нас не плохо, а очень плохо.

Но вот вопрос: телевидение – главный и единственный воспитатель в нашей жизни или все-таки нет? Если бы эти 63 % не посмотрели телевизор – они что, были бы законопослушными гражданами? Честно говоря, не думаю..

Мы уже говорили не раз, что произведение литературы или искусства дает ответы только на те вопросы, которые уже есть у человека. Этот же вывод можно перенести и на телевидение: оно спровоцирует на гадости только того человека, который к подобной провокации готов.

Например, если ваш ребенок берет пример с тех, кто выясняет свои отношения в какой-нибудь программе «Хижина-254», – то в этом виноват не телеэкран, а то, как вы воспитали вашего отпрыска.

Телевидение – такое зеркало, которое каждого человека отражает по-разному. Но в целом общество считает нормальным именно то, что показывают по телевизору.

В последнее время нормальным стало показывать всякие телевизионные – и снова употреблю не литературное, зато понятное слово – «подставы». Телевидение столь активно стало вмешиваться в нашу жизнь, что, если так пойдет дальше, – мы не будем гарантированы от встречи со скрытой камерой даже в собственном доме.

Дошло до того, что, скажем, в аэропорту штата Аризона актеры, переодетые в форму охранников, заставили пассажира самолета залезть с головой в аппарат для просвечивания багажа – пассажир вылез из аппарата, истекая кровью. В другом американском штате туристы в гостинице вошли в ванную комнату и увидели там плавающий в ванне труп. Конечно, это было чучело, но кто ж будет разбираться, тем более если вваливаются полицейские (переодетые актеры) и начинают угрожать тем, что откроют уголовное дело.

Все это снимается на камеру, показывается и имеет сумасшедший рейтинг.

Не мной замечено, что самая страшная тирания характеризуется вмешательством деспота в личную жизнь граждан. Не становится ли телевидение постепенно таким тираном, который в любой момент может вторгнуться в нашу жизнь, причем, весьма активно? Телевидение идет по такой дороге, что любой из нас, даже не подразумевая этого, может стать телевизионным персонажем.

Но мы смотрим эти передачи. Мы обсуждаем их. Они нам интересны. И значит, они тоже есть отражение нас.

Мы очень любим ругать телевидение. При этом забывая, что оно, конечно, принесло очень много пользы. Благодаря ему мы можем быть в курсе любого события, происходящего Бог знает где, и даже почувствовать себя его участником.

Помню, с каким восторгом я, как и миллионы моих сограждан, по каналу «Вести-24» следил в прямом эфире за тем, как Сочи выбирают хозяйкой Олимпиады 2014 года. Я был не просто свидетелем, мне казалось, что я участвую во всем этом деле.

Телевидение дает огромное количество информации, причем, дает, если можно так выразиться, – зримо.

Телевидение позволяет каждому из нас ощущать себя гражданином мира. В эпоху телевидения ничто не далёко, и все близко.

Собственно, чего тут долго доказывать? Я знаю людей, которые принципиально не смотрят телевизор. Их – единицы. Миллиарды же граждан нашей планеты считают свою жизнь без телеэкрана неполноценной.

Однако человечество устроено как-то странно, так и норовит любое открытие использовать против себя. Боюсь, этот не до конца оптимистический вывод, увы, можно отнести и к ТВ.

Постепенно телевидение нас завоевывает. Хороший оно хозяин или плохой – вопрос обсуждаемый. Но то, что оно становится хозяином нашей жизни, – факт безусловный. Большинство из нас существуют в ситуации несвободы от телеэкрана. И можно бы крикнуть: ребята, надо с этим что-то делать! Но кричать некому: все смотрят телевизор.

Телевидение имеет свойство превращать нас в толпу. А каждому, между тем, хочется остаться человеком.

Вот про толпу и про человека мы дальше и поговорим.

Толпа

См. главу «Человек».

Ч

Человек

Каково предназначение человека? Быть им.

Станислав Ежи ЛЕЦ, польский писатель

В Греции, причем в Древней, произошел однажды такой случай. Известный (позже справедливо названный великим) философ Платон сообщил людям, собравшимся на площади: «Человек принадлежит к роду животных, к виду двуногих. Он двуногое, без перьев».

У них в Греции (Древней) так было принято: выйдет, бывало, философ из дома и изречет нечто такое, что потом человечество обсуждает много тысячелетий. Вот так вот поделился Платон своей мыслью, а потом к нему подошел другой философ (впоследствии тоже справедливо названный великим), Диоген, бросил Платону под ноги ощипанного цыпленка и крикнул, причем, издевательски: «Вот, Платон, твой человек!»

Платон задумался. И Диоген задумался. Ну и потом они, вместе с примкнувшим древнегреческим народом, стали обсуждать: что ж такое за птица этот самый человек?

Количество философов на душу населения с тех пор сильно уменьшилось. Нынче ежели кто вдруг и выйдет из дома с вопросом, так явно не с философским. Однако на вопрос: «Что за птица этот человек?» – до сих пор нет однозначного ответа.

Хотя лучшие (и худшие) умы человечества старались понять. Пророки приходили, всякие мудрые варианты ответов предлагали. Революционеры с оружием в руках доказывали истинность собственного понимания этого слова: все революции устраивались во имя человека и побеждали ценой огромного количества человеческих жизней.

То есть все думали, думали, что такое человек, а понять так никто и не смог окончательно. Странно, не правда ли?

В моем «Многослове» сколько слов всяких! И практически любое можно определить: мол, означает оно то-то и то-то. А главное слово – «человек» – однозначно не определяемо в принципе.

Вот, представьте, прилетели бы на Землю инопланетяне, спросили бы: «Кто такие есть люди?» Ну и как им ответишь?

Разные медицинские характеристики, конечно, можно продемонстрировать: состав крови там, давление, деятельность пищеварительного тракта тоже хорошо изучена. Но очень быстро инопланетяне бы выясняли, что про деятельность самой главной, с позволения сказать, части человека – а именно мозга – можно сказать очень мало чего. Поэтому все остальные медицинские показания, согласитесь, инопланетян могли бы не удовлетворить.

Тогда бы им начали приводить примеры разных великих людей. Думаю, что в этом случае мозг пришельцев вполне мог бы дать сбой: уж очень бы оказались разными те самые существа, которые называют себя «человек».

Вот, например, драматург Лопе де Вега (жил, напомню, в XVII веке) написал – внимание! – тысячу восемьсот комедий и четыреста одноактных аллегорических пьес. До нашего времени, однако, дошло чуть больше 4000, что тоже, согласитесь, немало.

А великий русский хирург Николай Пирогов «развлекался» иначе: за 15 лет работы в Петербурге он вскрыл почти 12 тысяч трупов! Это, кстати сказать, 800 трупов в год, или чуть больше двух трупов в день. (Если работать без праздников и выходных.)

Некий Ширали Муслимов отметил – внимание! – 168 дней рождений, более полутора веков прожил этот азербайджанец. В возрасте 136 лет он женился на 57-летней женщине. Нетрудно подсчитать, что жена была моложе мужа на 79 лет! Мало того: у супругов родилась дочь! Зато американец Роберт Магдональд спал без просыпу 453 часа, то есть почти 19 суток.

Артур Макмуро Каванах родился в 1831 году без рук и ног. Тем не менее в 24 года женился, и в его семье было семеро детей. Он сумел стать членом парламента, вице-королем и губернатором графства Карлов.

Некто Алэн Вилсон обратился в верховный суд штата Невада со следующим делом. У этого Вилсона оказалась непогашенная облигация госзайма достоинством в 1 тысячу долларов, которая была выпущена властями штата в 1865 году под 24 % годовых. За сто с лишним лет набежала сумма около 700 триллионов долларов, каковую Вилсон и требует ему вернуть. По закону – прав. По сути, если требование удовлетворить, то рухнет банковская система штата Невада, да и вообще банковской системе США не поздоровится. Судебное разбирательство длится до сих пор…

И это все – люди. Ну, как их тут определишь, ежели все такие совсем разные? Да что там великие и известные! Посмотрите на обычного жителя, скажем, Москвы и африканских джунглей и представьте, что вы – пришелец. Ну, и чего? Много общего узрите? Впрочем, стоит ли так далеко ехать? Так ли уж много сходств отыщется у жителя Москвы и какой-нибудь северной деревни?

Нам кажется, что люди внешне похожи. Боюсь, этот ответ инопланетян не удовлетворил бы. Тут как-то ученые исследовали лица людей в инфракрасном излучении и выясняли, что у каждого из нас абсолютно уникальный рисунок расположения кровеносных сосудов под кожей, поэтому лица у всех совершенно разные. Даже у близнецов! Не только отпечатки пальцев, но и лица у нас у всех совсем непохожие.

Интересно, что на осознание абсолютно естественного для каждого из нас вывода об уникальности отдельного человека, человечеству понадобились века. Ученые утверждают, что само слово «личность», как и «индивидуальность», появилось всего где-то двести – триста лет тому назад. Древние греки и римляне как-то без него легко обходились… И Сократ, и Аристотель, и те же Платон и Диоген со своим ощипанным цыпленком, имели в виду некий обобщенный образ человека, некую обезличенную «не личность». И лишь в XVI веке философы Возрождения осознали, что у всех людей есть «необщее выражение лица», что все мы – индивиды. Представляете, сколько веков понадобилось людям, чтобы слово «личность» получило право на жизнь?

Пришельцы, предположим, поняли бы, что люди – существа уникальные. Хорошо. И предложили бы исследовать их с самого, так сказать, начала: откуда, мол, они, то есть мы, приходим в этот мир. И снова нечего было бы нам ответить дотошным посланникам иных цивилизаций. Множество веков человечество размышляет о человеке, не зная, откуда мы приходим в этот мир и куда уходим из него. Трудно, согласитесь, оценить путь, если не понимаешь, где именно и почему он начался и где закончился.

Причем, этот вывод относится как к каждому отдельному человеку, так и к человечеству в целом.

Как возникло человечество? Неизвестно. Масса теорий. Некоторые считают, что человека создал Господь Бог. Есть те, кто придерживается теории Дарвина: мол, человек – сильно продвинутая обезьяна. Менее известна точка зрения довольно многочисленных африканских племен, которые считают, что все наоборот происходило: не обезьяны превратились в людей, а неправедно живущие люди становятся обезьянами.

Когда моему сыну Андрею было десять лет, он решил примирить теорию Дарвина и теорию Божественного происхождения человека, рассудив так: раз в школе учат, что человек произошел от обезьяны, значит, так тому и быть. Но вот обезьяну точно создал Бог.

Когда возникло человечество? Тоже вопрос. Вообще-то ученые считают, что возраст человека, который сам себя назвал разумным, примерно 1 миллион лет. Но вдруг в Калифорнии – раз! – и нашли останки скелетов, которым 50 миллионов лет. Или в южных итальянских Альпах отыскали скелеты людей, которые умерли 3–4 миллиона лет назад.

Испытывая очевидную неловкость перед пришельцами из иных миров, мы с гордостью могли бы сообщить: конечно, что такое человек – неясно, откуда появляется и куда уходит – непонятно, однако то, что создан он очень ловко и умно, – вот это факт безусловный. От себя я добавил бы инопланетянам, что мне лично очень трудно представить, что такая продуманность в создании человека есть результат эволюции.

Например, всем известно страшное выражение: «вытек глаз». Глаз – это жидкость. А чего ж тогда на самом лютом морозе, когда ресницы покрываются инеем, увлажненная поверхность глаза вовсе не чувствует холода? Потому что мы так устроены, что на открытой поверхности глаза нет клеток, чувствительных к изменениям температуры. Разумно, не так ли? А то, представляете: вышел бы человек на мороз, и его глаз превратился бы в лед. Ужас!

А почему в тот же самый лютый мороз, ежели вы дышите носом, то во рту не становится холодно? Вдыхаете дикий морозный воздух, а во рту все равно тепло – в чем дело? Дело в том, что воздух, поступающий в легкие через нос, всегда нагревается до 36–37 градусов.

Человек создан не только ловко и умно, но и крепко. Воистину – на века.

Меняется ли человек на протяжении веков? – спросили бы нас инопланетные жители.

В первобытном обществе мать кормила ребенка грудью несколько лет. Нынче, если год – так уже хорошо. Казалось бы, вона как мы изменились! Ан нет… Это все – детали. Антропология свидетельствует: вид человека остается неизменным уже несколько сотен лет со времени кроманьонцев.

Вот ведь как нас создали! Представляете, сколько за эти века всякого напроисходило в истории, какие открытия были сделаны, а мы, люди-человеки, какими были, такими и остались. Разве не поразительно? Что же за стержень такой есть в нас, который не позволяет нам измениться, несмотря ни на что? Мне кажется, стержень этот называется душа.

В общем, так и не смогли бы мы объяснить представителям иных миров, кто есть таков человек. Точнее, каждый из нас объяснял бы по-своему. Вот ведь, как оно все получается: живет такое неизменное веками, называется «человек». Что не меняется – понятно. Как называется – ясно. А кто таков – возможны варианты, причем, огромное количество.

Так получается, что человечество на протяжении истории научилось давать определения чему угодно, кроме самых главных понятий человеческой жизни. Нет общего для всех определения Бога. А что такое жизнь? Что такое счастье? Что есть любовь? Как говорится: сколько людей – столько мнений. И что мнения, что люди – все разные. К этим же главным словам жизни относится, конечно, и человек.

Своему первому «Многослову» я дал такой подзаголовок: «Книга, с которой можно разговаривать». И как же спорили и продолжают спорить его читатели о том, что такое любовь, счастье, жизнь и так далее. И слава Богу! Понять и организовать собственную жизнь, можно только размышляя о ее главных понятиях. И тут как раз не результат важен – он не достижим, существен процесс.

Короче говоря, все, что мы могли бы предоставить нашим инопланетным друзьям, – так это разные определения слова «человек». Как говорится: информация к размышлениям.

Вы, дорогой читатель, хоть и не инопланетянин, но вам, надеюсь, тоже будет небезынтересно узнать, как разные умы определяли нас с вами.

Аристотель считал, что человек – это политическое животное, одаренное речью и обладающее нравственными качествами, то есть умеющее размышлять над тем, что есть добро и зло. По Аристотелю получается, что безнравственный человек – не человек.

Гегель заметил: что человек делает, таков он и есть. То есть человек определяется по человеческим делам.

Наш современник, профессор Евгений Косов считает, что человек, по сути, – это обезьяна, у которой есть совесть. Тут у меня два суждения: во-первых, не найдешь на Земле более бессовестного существа, чем человек. Во-вторых, не знаю, как профессор, но, мне кажется, я отличаюсь от обезьяны не только совестью.

Словарь Даля: «Человек – каждый из людей; высшее из земных созданий, одаренное разумом, свободной волей и словесною речью». По поводу «высшего из земных созданий» – оставим на совести Владимира Ивановича: мы уже говорили о том, что «царственность» человека весьма и весьма условна. А вот то, что человек – это только тот, у кого есть разум и воля, – согласитесь, интересно. Гляньте-ка в зеркало: как у вас с этим?

С тем, что человек – высшее на Земле существо, категорически не соглашался великий философ Дени Дидро. Он вообще смотрите, какой ужас написал: «…на всем земном шаре нет ни одного совершенно гармонически сложенного, совершенно здорового человека. Следовательно, человечество – это скопище более или менее уродливых, более или менее больных индивидов». Понятно, что такое определение человечества, самого человека, мягко говоря, не возвеличивает.

Слова Дидро раздражают, не так ли? Нам, людям, не нравится, когда о нас так говорят. Мы, люди, слишком любим себя, чтобы дать укорениться подобному взгляду.

Как говорится, a propos замечу, что, мне кажется, история человечества развивалась бы совсем иначе, ежели бы мы, люди, перестали бесконечно называть самих себя высшими существами да царями природы. Если бы мы научились быть скромней и самокритичней. Если бы больше думали не над тем, как восславлять самих себя, но над тем, как исправить и самих себя, и все то, что мы, люди, натворили.

Однако подобный взгляд непопулярен. Главенствует иной, по-своему замечательно выраженный в стихотворении русского поэта и публициста XIX века Ивана Пнина. Вот вам, пожалуйста, еще одно определение человека в стихотворной, так сказать, форме:

Природы лучшее созданье,

К тебе мой обращаю стих!

К тебе стремлю мое внимание,

Ты краше всех существ других.

Что я с тобою ни равняю,

Твои дары лишь отличаю

И удивляюся тебе.

Едва ты только в мир явился,

И мир мгновенно покорился,

Приняв тебя царем себе.

Ну ладно. С такими, с позволения сказать, определениями вряд ли до какой истины можно докопаться. Так что глянем лучше в словарь. Даль уже был. Возьмем более современный.

Словарь Ожегова: «Человек – живое существо, обладающее даром мышления и речи, способное создавать орудия и пользоваться ими в процессе общественного труда». Это определение, крепко стоящее на базе марксизма-ленинизма: есть общественный труд – есть человек. А если труд не общественный, то ты кто? Обезьяна, что ли? Вор, значит, не человек? Да что – вор, бизнесмен, занятый собственным обогащением, – не человек, что ли? А кто же?

Окончательную путаницу внес в понимание того, кто есть человек, великий литературовед Михаил Бахтин, который заметил: «Человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А… Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя». Ну, как говорится, приехали: если человек никогда не совпадает с самим собой и раскрывается только в общении – то как же в нем разобраться-то?

Но человек не только в общении раскрывается. Он еще раскрывается в толпе, о которой немецкий философ Ницше писал: когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает какой-то другой.

Тоже ведь интересно: кирпичи, сложенные в стену, не перестают быть кирпичами. Собака в стае не перестает быть собакой. Множество машин на автостраде – это все равно машины. А люди, объединенные в толпу, теряют собственно человеческие качества и перестают быть индивидуальностями. Можно было бы даже сказать, что они перестают быть людьми, если б было понятно, что такое люди.

Толпа – это ведь не просто много людей, но некий организм, живущий по своим законам. В 1895 году французский психолог Гюстав Лебон выпустил книгу «Толпа: исследование массового сознания», которая тут же стала бестселлером. (В скобках замечу: забавно, не правда ли, какими книгами зачитывались в конце позапрошлого века?) Лебон писал о том, что толпа не может внимать доводам рассудка, уникальность ее в том, что интеллектуально она всегда ниже отдельно взятого индивидуума, а движут толпой исключительно внутренние страсти.

Но еще до всех этих мудрых психологов свойства толпы очень хорошо уяснили революционеры. Революционеры – это люди, которые ломают историю на гребне толпы. Они могут приручить цунами, и эта огромная человеческая волна погребет под собой целые миры.

Толпа очень редко бывает народом. Например, в 1980 году на похоронах Высоцкого. Или в 1991 году у стен Белого дома. Но это исключение. В целом, толпа – это антипод народа.

По счастью, помимо толпы есть еще и личности. Именно личности покоряли науку, осваивали космос, писали великие книги и симфонии. Именно личности – знаменитые и не очень – помогают каждому из нас остаться индивидуальностью.

Иногда личность может совершить нечто абсолютно невероятное: например, повлиять на восприятие слова. То есть значение слова станет более благородным только и сугубо под влиянием личности. Не понятно? Объясняю.

Какие ассоциации у Вас, дорогой читатель, вызывает слово «симпозиум»? Очевидные: умные дяденьки в костюмах при галстуках обсуждают всякие важные проблемы. Однако слово это греческое – «simposion», и в переводе означает «пиршество». Как такой карамболь, извините, мог произойти? Да под влиянием личности. Точнее, двух. «Симпозиум» – так называется диалог Сократа, записанный Платоном. По сути, это была такая тусовка с выпиванием в доме тригика Агафона, где ученые мужи, попивая вино, вели умные беседы. Однако из уважения к Сократу и Платону симпозиумом стала называться встреча ученых мужей. Вот и такой бывает роль личности в истории.

Каждый человек в каждой индивидуальной жизни решает сам: присоединиться ему к толпе или остаться индивидуальностью.

Присоединиться к толпе – это вовсе не значит непременно стать фанатом спортивного клуба или громить киоски только потому, что у продавцов – иные овал лица и цвет кожи.

Присоединиться к толпе – это значит обрести некий коллективный разум и выключить свой собственный ум. Тот, кто совершает поступки не по собственной воле, а потому, что так решило большинство, присоединяется к толпе.

Остается ли он при этом человеком? Это каждый решает для себя сам.

Вообще на вопрос «Кто есть таков человек?» в конце концов каждый из нас отвечает себе и Богу. Даже когда нам кажется, что не отвечаем и вовсе не думаем об этом, – думаем и отвечаем все равно.

Пришельцы с этой проблемой пусть сами разбираются. Бог очень мудро не дал нам одного ответа на этот важнейший вопрос. Здесь нет и быть не может трафарета, чтобы приложить – и все стало ясно. Сам решай: человек ты или часть толпы? Личность или член группы большинства? Это все вопросы, которые не предполагают однозначного ответа: поиски его и есть, если угодно, лучшая зарядка для души, которая и позволяет нам принципиально не меняться со времен кроманьонцев.

Но есть еще другой вопрос, может быть, и не столь философский, но практически очень важный: чиновник – это человек? Или это такое специальное существо, которому все человеческое чуждо?

Да, да, настало время поговорить про чиновника.

Чиновник

Они похитили бы у меня зубы во время моего сна, если бы они могли вытащить их у меня изо рта, не разбудив меня при этом.

Император АЛЕКСАНДР I – об окружающих его сановниках

«Чиновник» – слово неприятное, и эмоции вызывает сугубо негативные. Почему? Что за вопрос? Понятно почему. Опыт жизни любого российского человека доказывает: стоит войти в дверь любого учреждения, и там непременно встречаешь существо важное и неприятное одновременно. Если русский писатель захочет поведать о печали российской жизни, непременно напишет о чиновнике, который являет собой ходячий образ абсурдности русской жизни, образ зловещий и грустный одновременно. Между тем, в литературе зарубежной про чиновников тоже, конечно, пишут, однако тема эта столбовой не является.

Ведь чем отличается российский чиновник от зарубежного? Заграничный просто делает свое дело. Иногда плохо, иногда – хорошо. Иногда честно, иногда нет. Пришел на работу и работает. Как умеет. Российский чиновник не работает, а творит дела и одновременно вершит судьбы. Какой бы пост ни занимал наш родной бюрократ, он убежден, что пост его чрезвычайно важен. Даже если вы придете в какой-нибудь ЖЭК (я уж не говорю о министерстве), вы встретите человека, переполненного собственным величием. Высокомерие российского чиновника происходит от того, что он искренно убежден: в его руках – судьба страны. Российская бюрократия – бюрократия своего рода одухотворенная. Даже в простом перекладывании бумажек наши Акакии Акакиевичи видят едва ли не вселенский смысл.

Мы не любим чиновников. Иронизируем над ними. Смеемся. Боимся. И забываем, что во всемирной истории чиновники сыграли роль заметную, чтобы не сказать – выдающуюся.

Если попросту, без лирики и обобщений, – то кто таков чиновник? Человек, состоящий на службе у государства. Точка. Абзац.

Представляете, какое количество людей состояли на службе у государств за всю мировую историю? И Талейран, и Дизраэли, и страшный Сталин, и не страшный Хрущев, и забавный Черненко – были чиновниками. Кто перевернул российскую историю XX века? Чиновник Горбачев и чиновник Ельцин.

Кто главные изобличители чиновничества в русской литературе? Гоголь да Салтыков-Щедрин. Оба, уж извините, чинуши. Гоголь служил в департаменте государственного хозяйства и публичных зданий министерства внутренних дел сначала писцом (оказывается, рожденный в Малороссии Гоголь отменно красиво писал на русском языке), а затем Николай Васильевич дослужился до помощника столоначальника. А у Михаила Евграфовича карьера чиновничья еще круче сложилась. Окончив знаменитый Царскосельский лицей (между прочим, как и Пушкин, который, к слову, тоже начинал вполне даже чиновничью карьеру), будущий гений русской литературы был определен канцелярским чиновником при губернском правлении в городе Вятка. А потом довелось ему побывать и рязанским, и тверским вице-губернатором.

Короче говоря, так получается, что само по себе звание «чиновник» еще ни о чем не говорит. Можно даже, будучи чинушей, войти в историю как великий человек!

Вообще приходится смириться с таким печальным для любого российского человека выводом: покуда есть государство, без чиновников буквально не обойтись. Эта мысль столь же неприятна, сколь и очевидна.

Однако, когда мы говорим о чиновниках, мы, конечно, имеем в виду не Горбачева, не Дизраэли, не Черчилля и не Гоголя. Мы имеем в виду того человека, который сильно портит жизнь каждому из нас. То, что чиновники вершили историю мира, увы, вовсе не отменяет того безрадостного факта, что они очень часто портят историю жизни тем самым конкретным людям-человекам, о которых мы говорили буквально в предыдущей главе.

Слово «чиновник» – абсолютно русское. Редкий случай в нашем «Многослове», когда для понимания слова нам не надо обращаться ни к древнегреческому, ни к французскому языкам. Как говорится: это русское слово «чиновник»… Да-с…

Чиновничество в России имеет абсолютно точные годы жизни, прямо как человек (только много длинней): 1722–1917.

Строго (ну, совсем строго) говоря, чиновниками могут называться лишь те люди, что жили в России на протяжении этих почти двух столетий и находились на службе государевой. Однако слово это так здорово прижилось, что чиновниками теперь называют жителя любой страны и любого времени – лишь бы был он на государственной службе.

Нет, конечно, и до 1722 года были государственные люди – куда ж без них? Когда в XVI веке в государстве Московском появились приказы (по-нашему министерства), то очень скоро стало ясно: работающие в них незнатные дьяки постепенно начинают играть даже более важную роль, чем знатные бояре.

Так что еще в незапамятные времена, когда и слова-то такого «чиновник» не существовало, выявился главный закон чиновничества: если ты хочешь быть уважаем и богат, помни: не происхождение главное и даже не знания, и уж, конечно, не ум. Главное: иметь рычаги влияния.

Почему же мы говорим, что чиновничество появилось именно в 1722 году? Даже можно еще более точную дату называть: 24 января по старому стилю. Потому что именно в этот день наш император-экспериментатор Петр I утвердил документ: «Табель о рангах всех чинов, воинских, статских и придворных, которые в котором классе чины; которые в одном классе».

Как водилось у Петра, документ свойства имел воистину революционные – император решил поощрять человека не за знатность, но за истовую службу государю: «дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам получать».

То есть задумывалось поначалу, что чиновники будут люди чести, а не нахалы и тунеядцы. Но это так – для справки.

Все было хорошо и ясно: три вида государственной службы – гражданская, военная, придворная; четырнадцать классов должностей. Даже было расписано, что каждый должен иметь экипаж и ливрею, соответствующие чину.

И почти 200 лет так все и было. А потом пришел красный Октябрь, и табель о рангах исчез вместе со всем, что было весьма неплохо организовано в Российской империи. Вместо чиновников появились государственные служащие. Звучит красиво, но суть от этого, однако, не меняется.

Надо заметить, что слово, точнее словосочетание это – «госслужащие» – как-то не прижилось. И хотя ни в СССР, ни в сегодняшней России никаких гражданских чинов нет и про «Табель о рангах» помнят лишь знатоки истории – все равно возмущают нас именно чиновники и ругаем мы именно их. Фразу: «Достали меня эти госслужащие!» – мне лично никогда слышать не доводилось. А вот: «Достали чиновники!» – слыхал много раз.

Поначалу большевики обходились малым количеством госслужащих, при Ленине их было 300 тысяч. При Сталине уже 1,837 миллиона.

Хочется, конечно, лишний раз за это большевиков поругать, но в данном случае они не виноваты. Просто свойство у чиновников такое: они размножаются делением. Причем, очень быстро. Это закон, с которым ничего невозможно поделать.

Про законы чиновничьей жизни писали многие, но лучше всего их удалось вывести английскому писателю Сирилу Норткоту Паркинсону. Он писал прозу, пьесы, исторические исследования, но более всего знаменит он как автор законов имени себя. «Законы Паркинсона» – может быть, слышали такое словосочетание?

Среди этих законов есть и такой: численность бюрократов имеет тенденцию к росту, которая практически не зависит от реально необходимой работы. То есть происходит то самое размножение делением… Паркинсон привел удивительный пример: в то время как Англия постепенно лишалась своих колоний, правительственный отдел, решающий вопросы английской колониальной политики, неуклонно разрастался!

Паркинсону же принадлежит мысль о том, что у чиновника работа заполняет все время, отпущенное на нее. То есть мало ли, много ли работы – чиновник все равно будет трудиться над ней весь свой рабочий день. Такое уж это удивительное существо. Если вчера некое дело делали десять чиновников – они были очень загружены. Сегодня ту же самую работу вершат двадцать человек – и они загружены не меньше. Закон Паркинсона!

Паркинсону же принадлежит замечательный вывод о том, что чиновники плодят подчиненных, а не соперников.

На могиле знаменитого Эндрю Карнеги, благодаря которому Америка, обогнав Англию, стала мировым лидером по выплавке стали, написано: «Здесь покоится человек, который знал, как привлечь на службу более достойных людей, чем он сам». На могиле любого бюрократа могла бы красоваться надпись: «Здесь покоится человек, который ненавидел всех тех, кого считал более достойными людьми, чем он сам».

В государстве древних инков информация хранилась и передавалась с помощью кипу – замысловатого «узлового письма», которым владели лишь особые «чиновники» – «вязатели узлов». Эта традиция, как ни парадоксально, дошла до наших времен: современные чиновники тоже умеют переписываться так, чтобы никто, кроме них, этого языка не понимал.

Даже сегодня, в эпоху компьютеров, во многих российских учреждениях принято резолюции писать карандашами разных цветов. И чиновник понимает: слово «разрешить», написанное красным, на самом деле означает «положить в долгий ящик». А написанное синим «запретить» на самом деле: «держать под контролем», а вот если то же самое слово написано красным…

Все это делается еще и потому, что любому бюрократу чрезвычайно важно ощущать себя членом некоего сообщества. Сила чиновничества в единстве. Чиновники – это стадные животные, они не умеют «пастись» в одиночку. Чиновнику жизненно необходимо ощущать себя частью пусть неясного, но общего дела.

В молодые годы я работал в «Комсомольской правде» и мне нередко приходилось бывать в ЦК ВЛКСМ – центре комсомольской чиновничьей жизни. Я все никак не мог понять: почему даже незнакомые друг с другом комсомольские чиновники всегда разговаривали «на ты»? В лифт входил человек, которого ты видел впервые в жизни, и кидал тебе: «Здорово! Как жизнь твоя?» Я заметил, что и партийные функционеры тоже друг другу тыкают постоянно.

Поначалу я думал, что это признак невоспитанности, но потом понял: нет, просто эти люди действительно ощущают себя членами одной общей команды, допущенной вершить некое очень важное дело. И когда один партийный босс говорил другому: «Иван Иванович, ты же понимаешь, как важно нам на должном уровне провести это партсобрание», – такое обращение объединяло. Это был их общий язык – язык одной стаи.

Законы сообщества чиновников не писаны, но тем не менее их соблюдают на протяжении веков. Например, на начальника смотреть подобострастно, на подчиненного – высокомерно. Любого чужака встречать с подозрением и презрением. Не проявлять излишней инициативы (впрочем, с точки зрения чиновника, любая инициатива лишняя). Бояться только начальства, а любить только деньги.

Любовь чиновника к деньгам еще более всеобъемлюща и неистова, нежели любовь Ромео к Джульетте. Подсознательно, часто не признаваясь самому себе в этом, чиновник понимает, что в любой момент он может потерять свое место. А поскольку чиновник, как правило, умеет только одно – быть чиновником, – от этой мысли ему становится страшно. Потому-то он и старается использовать свое нынешнее положение по максимуму.

Чиновник – это такой человеческий тип, социальная задача которого помогать людям, а личная цель, как правило, – помогать самому себе. Но бывают и исключения… Государство живет тем лучше, чем больше в нем чиновников, у которых социальная задача совпадает с личной целью.

Великие чиновники, которых мы только что вспоминали, – это как раз те люди, чьи личные цели не противоречили общественным задачам.

Лев Толстой записал в своем дневнике такой персидский рассказ. Летит душа человека после смерти по небу, а навстречу ей – ужасная женщина, безобразная, грязная, вся в гнойных язвах. «Зачем ты здесь, такая отвратительная и мерзкая, хуже всякого дьявола? – спрашивает душа. – Кто ты?» А женщина и отвечает: «Я – твои дела». Конечно, это история философская, но, увы, она – о подавляющем большинстве современных чиновников.

Да, среди них есть те, кто вошел в мировую историю. Да, и сегодня можно встретить тех, кого интересы дела волнуют больше, чем собственное благополучие, все так.

Но когда вы вынуждены идти к чиновнику, я лично советую исходить не из этого, весьма, признаемся, оптимистичного вывода, а из того, что вас встретит вполне определенный человеческий тип, с которым надо выстраивать вполне определенные отношения.

Любой русский человек в той или иной степени – дрессировщик чиновников. И каждый из нас в этой дрессуре добился своих результатов. Именно – и только – поэтому мы еще все тут не сошли с ума и все-таки умудряемся в столкновении с чиновничеством добиваться нужных нам результатов.

У каждого свой способ взаимоотношений с «бумажными душами». Кто-то берет напором, кто-то, наоборот, подобострастием. И я тут ничего советовать не решусь.

Напомню только одно: чиновник – это человек, который живет на ваши, дорогой читатель, деньги. Нет, я не имею в виду те бумажки, что даются в конверте. В любой стране мира чиновничий аппарат содержится на средства из налогов, то есть на средства граждан. Даже не давая никаких взяток, каждый из нас оплачивает работу чиновничьего аппарата.

Это факт. Однако, понимая реальности нашей жизни, я вполне осознаю, что вывод сей весьма и весьма теоретический. Но все-таки, думаю, его неплохо иметь в виду.

Конечно, без чиновников жить нельзя. Это понятно. Скажем, без них невозможно никакое экономическое развитие. И все-таки, смею надеяться, не они в экономике главные.

А вот про то, что, на мой взгляд, в экономике главное, мы и поговорим в следующей букве и в следующей главе.

Э

Экономика

Наша историческая эпоха окрашена в печать экономизма, экономизм придавил высшую жизнь.

Николай БЕРДЯЕВ, русский философ

Что такое экономика? Что за слово? Откуда взялось? Если, читая эту книгу, Вы, дорогой читатель, еще не выучили окончательно греческий язык (ведь подавляющее число слов «Многослова» пришло именно из Древней Греции), то сообщу для Вас, что слово сие – греческое, разумеется, – в переводе означает «искусство управления домашним хозяйством».

Даже тот, кто – вдруг? – греческого языка до сего момента не выучил, то, уверен, все равно догадался: экономика – это то, что занимается управлением дома. Маленького – семьи, большого – страны или огромного дома – мира.

Вот ведь оно как: у каждого из нас есть своя маленькая (а может, и не маленькая) экономика, величина которой зависит, в сущности, от одного – от доходов.

Другими словами: от денег. Потому что где деньги – там экономика, то есть умение что-то такое с ними делать, чтобы их становилось больше.

И тут необходимо заметить, что большинство людей на Земле хотят разбогатеть. Не все, конечно. Есть священники, отшельники, художники (в самом широком смысле этого слова), подвижники… Однако в любой стране мира, глядя за окно (или в экран телевизора), очень быстро и с сожалением убеждаешься: мир и его законы выстроены теми, кто хочет заработать, теми, кто ставит своей главной жизненной целью – благополучие, ассоциирующееся для большинства с финансовым благосостоянием.

И вот это самое большинство оглядывается по сторонам, дабы понять: какие возможности для благородного акта зарабатывания денег предоставляет окружающая жизнь? Другими словами: какие в обществе действуют экономические законы?

Если экономика рыночная, то человек понимает: чтобы разбогатеть – необходимо начать свой бизнес, то есть – не позабыли еще? – найти потребителя, удовлетворяя потребности которого, ты и составишь собственное финансовое благополучие. Поэтому в любом человеке – на всякий случай – нужно видеть потребителя и соответственно к нему относиться.

Если экономика не рыночная (например плановая), то человек понимает: для того, чтобы разбогатеть, – необходимо расположить к себе начальство, которое позволит тебе богатеть. Поэтому всех людей надобно разделить на «не начальников», то есть тех, от кого твой заработок не зависит вовсе и на которых, соответственно, можно плевать и не обращать ровно никакого внимания; и «начальников», от благосклонности которых и зависит, собственно говоря, твое благосостояние.

Это, конечно, довольно условная схема. Но не далекая, как мне кажется, от истины. А это что значит? А это значит, что экономика не только объясняет обществу, как вести «домашнее хозяйство», – она диктует ему моральные ценности.

Тут ведь какая история… Если подавляющее большинство людей хотят зарабатывать деньги, а государство устанавливает для них правила, по которым это можно делать, то большинство людей вынуждены подстраивать свои моральные ценности под эти правила – иначе не разбогатеть. Вот ведь какая штука получается: экономика не только строит домашнее хозяйство, она строит людей, в очень большой мере создает или, если угодно, даже созидает нас с вами.

Мы, мне кажется, недопустимо редко задумываемся над тем, что экономические законы играют едва ли не решающую роль в том, какие моральные ценности существуют в обществе.

Вот, скажем, если в некой условной стране плохо развивается мелкий и средний бизнес – то и экономика хорошо развиваться не может. Это понятно, даже очевидно, и об этом экономисты много и с удовольствием пишут. Но я лично убежден в том, что если в обществе нет условий для создания мелкого и среднего бизнеса, в нем с невероятной скоростью растет количество людей, подобострастных к начальству.

Вывод о связи экономики с моральными ценностями общества мне представляется настолько важным, что я решил начать разговор про экономику именно с него.

Хотя по-хорошему да по-правильному начать бы надо, конечно, с начала. С того, что на протяжении всей своей истории люди очень много думали и волновались по поводу экономики. Буквально как государства появились, так и начали граждане размышлять над тем, как домашнее хозяйство вести.

Даже когда люди еще не ведали: то, что их волнует, звучно называется «экономика» – они уже по ее поводу тревожились и писали умные трактаты.

В Древней Индии в IV веке до нашей, замечу, эры появился трактат с экономическим вполне названием «Артхашастра». Почему экономическим? Потому что переводится: «учение о доходах».

Несмотря на то, что экономические проблемы менялись, многие экономические проблемы переживали века, вовсе не теряя своей актуальности. Думаю, когда в том же IV веке, по-прежнему до нашей эры, китайцы писали в своем знаменитом трактате «Гуань-цзы», что государство должно регулировать цены на хлеб, – они и не подозревали, что в XXI веке, совсем уже даже нашей эры, ровно эту проблему будут с жаром обсуждать в соседнем с ними государстве.

А практически в наши дни, во время президентских выборов в США 1992 года, в штаб-квартире претендента Клинтона в Литтл Роке висел плакат «Экономика, тупица!». Так будущий президент обращался к себе любимому, а также к своим активистом – мол, пацаны, не забывайте: хотите на выборах победить – не забывайте про экономику.

Люди спорили про экономику, по ходу споров, естественно, создавая всякие теории и школы. А как же без этого?

Знаете, как называлась первая школа экономической науки? Кто знает – не подсказывайте, чтобы остальные могли окончательно удивиться. Она называлась меркантилизм.

Некоторые (например ваш покорный слуга), наверное, думали, что меркантильный означает «мелочный»? Между тем, в том же словаре Ожегова прямо так и написано: «меркантилизм – экономическая политика торговой буржуазии XVI–XVII веков, основанная на учении, по которому благосостояние создается не производством, а развитием обращения товаров (внешней торговлей) и накоплением денежных капиталов внутри страны».

Если чуток «углубить и расширить» то, что написал Ожегов, что же станет ясно? Меркантилисты считали, что если экспорт превышает импорт (попросту говоря: если продается больше, чем покупается), то все с экономикой будет о'кей. И вот этот подход впоследствии стал синонимом мелочности. Забавно, правда?

Читаешь и, с одной стороны, радуешься: как, мол, мы далеко шагнули в смысле развития экономических идей. Мы теперь такие дюже умные стали и понимаем: ежели нет производства, то придет экономике непременный и окончательный кердык, он же – шандец.

А с другой – удивительно… и я бы даже сказал «метафорически удивительно» (то есть в удивлении можно найти метафору): экономическая наука началась с того, что люди решили: главное – это копить и торговаться. Могли бы, например, сразу понять, что надо производить, – так нет же! Необходимость производить для развития экономики явилась для людей открытием, а надобность копить и торговаться была чем-то естественным, что сразу на ум пришло…

Если же сегодня экономика какой-нибудь страны держится только на продаже и накоплении, то получается, что мелочная эта экономика, меркантильная. И что, может быть, не менее печально: меркантильная экономика воспитывает в гражданах своей страны не те качества, которые помогут наладить производство, а те, что помогают копить и торговаться.

После теории меркантилизма экономическая теория продолжала развиваться да развиваться. Разные ученые экономисты придумывали всякие теории, обсуждали их, спорили. Власть имущие иногда их слушали, иногда легко обходились без них.

Подчас экономисты совершали открытия, не заметить которые было невозможно. Например, в начале XX века некто Фредерик Уинслоу Тейлор придумал научную организацию труда. Раньше люди лишь бы как работали, а после его открытия стали организовывать свой труд по-научному, что принесло результаты, причем, положительные.

Что же такого сделал Уинслоу Тейлор? Он, например, понял, что надо устанавливать не только время выполнения работ, но и время для отдыха. Революционное открытие! Он придумал разделить деятельность рабочих на самые простые операции, что привело к изобретению конвейера. Короче говоря, он придумал, как по науке подходить ко всему, что связано с производством.

Открытия Уинслоу Тейлора использовали все страны мира, в том числе и Россия. До 1917 года. Потому что Советскому Союзу Уинслоу Тейлор оказался настолько чужд, что в 30-е годы в нашей стране были закрыты все лаборатории и центры, занимающиеся научной организацией труда. А действительно, зачем большевикам труд организовывать научно? Диктатура – вот лучшее средство организации труда. В концлагере, например, все хорошо работают, потому что работать плохо там смертельно опасно.

В общем, экономисты работали, придумывали разные теории, некоторые из которых человечество использовало, жили мы так и жили, пока не пришли к рыночной экономике, где и находимся по сю пору.

Как известно, Черчилль выразился в том смысле, что демократия, может, и плоха, однако ничего лучше человечество не придумало. То же самое можно сказать и о рынке. Собственно говоря, выдающийся современный экономист Питер Друкер примерно так и заявил: я – за свободный рынок: даже если он не слишком хорошо работает, ничто другое вообще не работает.

О том, как живется в плановой экономике, мое поколение знает очень хорошо. Сегодня, когда почему-то стало модным вздыхать о советской империи, всегда хочется напомнить вздыхателям отвратительное слово «дефицит». Плановая экономика была выстроена на то, чтобы всех людей уравнивать в бедности. В своей книге «Горькая чаша» политик, к которому, как уже говорил, я лично отношусь с невероятным почтением, – Александр Николаевич Яковлев – приводит такие цифры: «В 1928 году 60,5 % продукции промышленности составляли предметы потребления. В 1940–39, в 1985 примерно 25 %». Ну, и как можно жить, если только 1/4 экономики рассчитана на людей?

Рынок почему так раздражает? Потому что на рынке – всегда! – кому-то хорошо живется, а кому-то плохо. На рынке всегда царит неравенство. И это многих (не только у нас в стране) просто бесит: когда человек видит, что кому-то живется лучше, чем ему, он, человек, начинает страдать от несовершенства мира. «Почему мир так несправедлив? – думает несчастный. – Дайте мне равенства! Я равенства хочу». При этом чаще всего такой несчастик не хочет подняться до тех, кто выше; а наоборот, жаждет этих, зарвавшихся, опустить.

Но ведь предупреждали же умные люди: «Не неравенство создает нужду, а нужда создает равенство, как спасительное приспособление, как выход, предотвращающий хозяйственное и культурное понижение и гибель… Неравенство есть могущественнейшее орудие развития производительных сил. Уравнение в бедности, в нищете сделало бы невозможным развитие производительных сил. Неравенство есть условие всякого творческого процесса, всякой созидательной инициативы…»

Прочитали цитату или промахнули? Если промахнули – вернитесь, прочтите. Это важно очень. Это не какой-нибудь там западный человек, потягивая сигару, произнес, а наш исконно русский философ Николай Александрович Бердяев.

Смысл рынка как раз в том, что он создает неравенство, то есть соревнование. Ругать рынок за это или обижаться – все равно что отказываться смотреть Олимпийские игры по той причине, что там непременно кто-нибудь проиграет.

Конечно, рыночная экономика не решает всех проблем, в том числе и моральных. Но в современных условиях только рынок заставляет человека задуматься над тем, что каждый – каждый! – человек потенциальный потребитель. Рынок диктует: человек человеку необходим. Это вывод, конечно, теоретический, к тому же есть еще конкуренция, которая так мешает людям радоваться друг другу. Но про конкуренцию мы не устаем говорить в связи с рынком, а вот про эту теорию радостно забываем.

Рынок – диктатор. Но он диктатор смысла. Рынок не может, разумеется, окончательно уничтожить бюрократические препоны, но лучшего способа борьбы с ними человечество не придумало.

Привожу один из миллионов примеров.

Спальный вагон, купе которого состоит из четырех спальных мест, был изобретен американским инженером Джорджем М. Пульманом в середине позапрошлого века. Да, это было изобретение! Трудно представить, что до этого люди ездили в сидячих вагонах. Нововведение очень понравилось пассажирам, но не очень – хозяевам железных дорог. Потому что пульмановские вагоны были слишком высоки для стандартных мостов. Появилось множество бюрократических записок и докладов, с умным видом объясняющих, почему такие вагоны строить нельзя. Но рынок есть рынок. Спрос пассажиров на спальные вагоны был настолько велик, что пришлось-таки поднять мосты!

Рынок – диктатор. Но он диктатор конкуренции.

И снова привожу один пример из миллиона.

Фирма Apple изобрела персональный компьютер. Тогда на фирме IBM стали думать, как бы победить конкурентов. Вопрос о том, чтобы вызвать их «на стрелку» и решить все по понятиям, не стоял: все-таки рынок, а не базар, другие, извините, моральные ценности.

На IBM размышляли над такой проблемой: «Что такое мы можем добавить в компьютер Apple, что позволит их победить?» Через восемнадцать месяцев IBM вывел на рынок компьютер, который умел делать все то, что компьютеры Apple, плюс имел программное обеспечение. Так IBM победила конкурентов.

Кстати, именно при рынке случился взлет экономической науки, и даже появилась Нобелевская премия по экономике.

Хотя, строго говоря, Нобелевской премии по экономике не существует. Нобель такой премии не утверждал, денег на нее не давал. Премию по экономике учредили в 1969 году, и называется она «Премия Шведского государственного банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля».

Сам факт возникновения такой престижной премии еще раз подтвердил важность экономики как науки в XX и последующих веках. Все правильно, чудесно. Однако есть одно «но».

Кто создает экономическую теорию? Экономисты. Среди которых есть великие ученые и даже лауреаты Нобелевской премии. А кто создает реальную экономику в государстве? Само государство и предприниматели. И вот теперь вопрос: знает ли государство и предприниматели экономическую теорию?

Умерший в двадцатые годы XX века знаменитый английский экономист Альфред Маршалл заметил как-то на досуге: «…объяснение прошлого и предсказание будущего – это не различные операции, а одна и та же деятельность, осуществляемся в противоположных направлениях: в одном случае – от результата к причине, в другом – от причины к результату». Сказано, на самом деле, здорово и мудро. Только мне почему-то кажется, что экономистам всегда как-то лучше удавалось идти от результата к причине, чем наоборот.

Нынешний экономический кризис еще раз доказал, что экономисты гораздо лучше анализируют то, что было, нежели предсказывают то, что будет. А если которые и предсказывают, то их не больно-то слышат.

Слышат ли экономистов предприниматели?

Спросите у любого успешного бизнесмена, кто есть таков, скажем, Анн Робер Жак Тюрго? Или Пьер Буагильбер? Или Джон Стюарт Милль? Или даже Адам Смит? Подозреваю, что не любой вдруг ответит на этот незамысловатый, в общем-то, вопрос. Ведь все эти люди – гении экономики. Знать эту науку, не ведая об их открытиях, невозможно. (Я назвал только нескольких экономических гениев, а их куда как больше!)

Казалось бы, невозможно добиться успехов в строительстве хозяйства, не зная теории. А вот подишь ты…

Правда, еще Аристотель, которого нередко называют первым экономистом, предлагал отделять собственно экономику от хремастики – «искусства делать деньги». Так, бывало, и говаривал Аристотель, хотя, по понятным причинам, в Одессе не был: экономика и хремастика – две большие разницы. При этом мудрец Аристотель непременно добавлял, что экономика имеет границу, а хремастика – нет, ибо главная ее цель – увеличение денег.

Приходится признать, что крупные предприниматели, чья деятельность сильно влияет на «домашнее хозяйство» не только их стран, но и всего мира, экономику знают куда хуже, чем хремастику. Другими словами: лучше понимают, как зарабатывать деньги, нежели то, как вести домашнее хозяйство.

Возьмем биографии самых известных предпринимателей в нашей стране: Романа Абрамовича и Олега Дерипаски. В экономике сегодняшней России доля этих бизнесменов огромна. Где же они набирались экономических знаний?

Абрамович – вообще фигура таинственная. Неясна и история с его высшим образованием. Вроде как учился в Ухтинском индустриальном институте и в Московском институте нефти и газа им. И.М. Губкина. В официальной биографии сказано, что в 2001-м (когда Роман Аркадьевич был уже весьма и весьма не беден) он окончил Московскую государственную юридическую академию.

У Олега Дерипаски с образованием дела обстоят гораздо лучше: сначала он окончил физфак МГУ, а затем – в 1996 году, уже немало добившись на поприще бизнеса, – Российскую экономическую академию им. Г.В. Плеханова.

Впрочем, дорогой читатель, не кажется ли Вам, что я бьюсь в открытую дверь? Разве не очевидно любому из нас, что для того, чтобы разбогатеть, экономическое образование – не главное? Хремастика вовсе не предполагает знание экономики.

Кто сказал, что этот вывод верен только для нашей страны? Знаменитый Билл Гейтс – вот уж человек, чья деятельность в корне изменила картину современного мира и, конечно, мировую экономику, – был отчислен из Гарвардского университета, после чего, собственно, и создал компанию Micro-Soft, которая позже получила известное во всем мире имя – Microsoft Corporation.

Один из самых богатых людей в мире, мексиканский магнат Карлос Слим Элу имеет диплом инженера.

Знаменитый основатель фирмы IKEA и, опять же, один из самых богатых людей мира, Ингвар Кампрад уже в 15 лет открыл свою первую фирму, а в 17 – зарегистрировал компанию «Ингвар Кампрад, Ельмтарюд в Агунарюде», ныне известную во всем мире по первым буквам этого непроизносимого словосочетания: IKEA. Поначалу фирма чего только не продавала! Но однажды Ингвар увидел, как его сотрудник открутил ножки у стола, чтобы тот поместился в машину, – так возникла идея паковать мебель в плоские коробки. Эта идея оказалась важнее любого высшего экономического образования.

Получается, что бизнесменам экономическая наука вроде как не очень нужна. И без этого можно замечательным образом разбогатеть.

А что же государство? Руководители крупнейших государств мира не имеют экономического образования. Дмитрий Медведев, Барак Обама, Сильвио Берлускони, Николя Саркози – юристы. Ангела Меркель – физик. Гордон Браун – историк.

Конечно, у каждого из них есть консультанты-советники – знатоки экономики. Но ведь решения принимают первые лица. Да собственно говоря исторический опыт, как и сегодняшний день, доказывает нам, что можно быть очень успешным лидером государства, не особо разбираясь в течениях экономической науки.

Я бы даже позволил себе провести такую параллель: как существуют отдельно философы с их философией и люди, которые в своей жизни руководствуются вовсе даже не философскими изысканиями, ровно так же – увы и ах – существуют автономно экономисты с их теориями и люди, которые экономику создают.

Правда, не было бы философов, человечество вообще погрязло бы в суете практицизма. А не было бы экономистов, в чем бы мы погрязли тогда?

Конечно, экономика – это наука. И, безусловно, у нее есть столь же непогрешимые законы, как в математике или физике. Однако люди, создающие реальную экономику, иногда следуют этим законам, а иногда нарушают их. Нередко и то и другое они делают, законов этих не зная.

Знаменитый русский философ-богослов Сергей Николаевич Булгаков заметил, что каждая экономическая эпоха имеет свой особый тип «экономического человека»: homo oiconomicus. Вот идем мы, значит, по земле такие все из себя homo oiconomicus и думаем: что же с нами сделает очередная экономическая эпоха? До науки экономики нам особого дела нет: у нас свое «искусство управления домашним хозяйством». И ведь ничего – справляемся. Ну, если экономикой мира управляют люди без экономического образования – то и мы тоже как-то сможем со своим маленьким хозяйством справиться.

Так и живем. Они – создатели экономики; мы – потребители того, что они создают; и мудрецы от экономики, делающие открытия и получающие нобелевские и прочие премии. Кто сказал, что их открытия не используют никогда? Бывает – используют. Бывает – просто восхищаются. Бывает – не замечают. Всяко бывает в нашей истории, не так ли?

Для меня же, повторю, главный вопрос: на что толкает нас экономика или, если так кому больше нравится, – хремастика? Какие правила зарабатывания денег диктует государство своим гражданам?

Ведь какие бы экономические законы ни создавались, зарабатывать деньги можно, только найдя с государством общий язык.

«Язык» – хорошее слово, не так ли?

Ну что ж, в финале книги и поговорим о языке.

Я

Язык

Велик язык у коровы, не дает говорить.

Русская народная пословица (из собрания В.И. Даля)

Вот словечко-то оказалось под самый финал книжки! Совсем не вдруг поймешь, с какого конца к нему и подобраться-то. Но в этой, финальной главе, в отличие от предыдущей, надо явно все-таки с начала начать.

Итак, если верить современным ученым, то членораздельная речь возникла в эпоху палеолита, когда человек «приручил» огонь, начал строить жилища и… заговорил. То есть – опять же, если верить ученым, как только человек сделал окончательно свой выбор: мол, не хочу быть обезьяной длиннорукой, а хочу, чтобы называли меня «человеком разумным», – тут и стал членораздельно разговаривать.

С тех пор, собственно, так и повелось: разумный перед нами человек или тот, кому еще не удалось окончательно отойти от своего предка, мы в первую очередь определяем по тому, как человек умеет разговаривать.

Современный американский психолог, один из основоположников теории правого и левого полушарий мозга – Роберт Эрнстайн заметил, что, когда мы говорим о человеке, мол, он очень умен, как правило, мы имеем в виду, что у него хорошо подвешен язык.

Русская пословица вот тоже утверждает: «Встречают по одежке, провожают по уму». Это как же мы так вот сразу распознаём ум человека? По речи. А какие еще варианты?

Впрочем, все эти выводы можно делать, если ученым верить и считать, что мы все – есть результат естественного отбора.

А если придерживаться иной точки зрения? Можно ведь не научный трактат открыть, а «Ветхий завет». И что мы прочтем? Сначала Господь создал человека, потом поселил его в Едемском саду и тут же начал с ним разговаривать: «И заповедал Господь Бог человеку…»

Принципиальное, согласимся, решение Господа о создании женщины тоже было сначала высказано: «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника соответственно ему» – и уж только затем воплощено.

В общем, так получается: хоть с точки зрения науки смотри, хоть религии – все началось со слова, с языка.

Мы привыкли к тому, что умеем разговаривать, и уже не воспринимаем язык как Дар Божий. Но, слава Богу, есть философы и прочие умные люди, которые умеют остановить наш бег по жизни и красиво объяснить: как все-таки важен язык.

Великий Сократ утверждал: заговори, и я скажу, кто ты.

Карл Маркс: язык есть непосредственная действительность мысли.

Маркс вообще любил рассуждать, и не только про цепи и пролетариат, но и про язык тоже. Однажды он сказал такое, что за ним повторил философ, которого трудно обвинить в любви к марксизму, – Фридрих Ницше. Что же сказал бородатый Карл? «Мы – рабы слов». На самом деле – просто, но гениально. Фраза, над которой можно размышлять не один час.

Александр Радищев писал: «Ничто для нас столь обыкновенно, ничто столь просто кажется, как речь наша; но и в самом существе ничто столь удивительно есть, столь чудесно, как наша речь».

Напрасно Вы, дорогой читатель, проскочили цитату Радищева. Советую прочесть и вдуматься. Это ведь Александр Николаевич говорит о том самом русском языке, которого сегодня мы все – хранители и создатели.

Цитаты можно множить – но остановимся. Пора уже наконец понять: а что собственно такое есть язык?

За справкой к кому обратимся? К Далю, конечно, Владимиру Ивановичу, потому как в области языка он, конечно, «наше всё».

Итак, приготовившись узнать некую невероятную и, скорее всего, красивую истину о языке, открываю словарь, читаю: «ЯЗЫК м. мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи, для распознанья вкуса ее, а также для словесной речи или, у животных, для отдельных звуков».

Вот это да! Даль считал, что человеку язык дан, во-первых, чтобы есть, и только во-вторых, чтобы разговаривать. Удивительное дело! Ученый, который всю свою жизнь посвятил изучению языка, относился к нему спокойно и без пафоса.

Однако читаем дальше: «Язык, словесная речь человека, по народностям; словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетанье, для передачи мыслей своих…»

Вот ведь Даль какой! С одной стороны – прагматик, а с другой – романтик… Ну разве ж это не романтический взгляд: считать, что язык дан человеку для передачи мыслей своих? Представим себе невероятное: мы бы все использовали язык только и сугубо для передачи не Бог знает чего, а вот именно – мыслей. С одной стороны, какое приятное было бы у нас общение, а с другой – какая бы вокруг стояла тишина…

А дальше у Даля – замечательная пословица, которую грех не повторить: «Язык мой враг мой: прежде ума глаголет». Симптоматично (извините за научное слово), что вторую часть пословицы мы отбросили, вроде как и не нужно нам знать, отчего это язык бывает нашим врагом. У Даля же есть еще и такое определение языка: «Народ, земля, с одноплеменным населением своим, с одинаковою речью».

Вообще, конечно, языков (как и народов) ужасно много – просто не счесть. Это с одной стороны. Потому что есть и другая: мало их, едва ли чуть больше десятка.

Как такое может быть?

А так вот. Языков, на которых болтает относительно немного народу, – тьма. Ученые даже не могут подсчитать их точное количество, пишут примерно 5–6 тысяч. Для примера скажем, что есть такой язык, называется юкагирский, на нем говорят около 300 человек.

Тех же, на которых общаются более 100 миллионов, всего… 12. Как вы думаете, какой самый популярный в мире язык? Нет, не английский, у него – серебряная медаль. Золотая – у китайского. После английского следуют хинди вместе с урду, затем – испанский, русский (ура! мы вошли в первую пятерку!). Далее, как ни парадоксально, индонезийский, арабский… А потом, знаете, какой? Ни за что не догадаетесь: бенгальский. За ним следуют языки менее экзотические: португальский, японский, немецкий. Замыкает список языков-миллионеров – французский.

У всех – и больших, и малых языков – есть одно общее свойство: язык всегда характеризует народ, который на нем говорит.

В умнейшей и интереснейшей книге Максима Кронгауза «Русский язык на грани нервного срыва» я прочитал поразивший меня факт: у эскимосов существует 1200 слов для определения оленя. Они видят оленя в 1200 вариациях! Разве не ошеломляющая характеристика народа?

Знаете ли вы, что в немецком языке установлен строго определенный порядок слов, который диктует правила языка, и менять сей порядок невозможно. В русском же языке, как говаривали сталинские чиновники: «сумбур вместо музыки», то есть в каком порядке желаешь, в таком и ставь слова.

У немцев – порядок и строгость. У нас – импровизация, основанная на эмоциях. Недаром же пословица гласит: «Что русскому – благо, то немцу – смерть». Замечу: немцу, а не французу или, скажем, итальянцу…

Занятно, что немцы считают, будто в радуге… шесть цветов. И не потому, что они – дальтоники, а потому что синий и голубой цвета по-немецки обозначаются одним и тем же словом.

Вот ведь как оно интересно выходит: не только мы говорим на своем языке, но и язык многое говорит о нас. Правда, иногда не вдруг поймешь, что именно он хочет нам сообщить.

Как, например, объяснить то, что заметил все тот же Кронгауз: в криминальной части нашего родного языка почти нет иностранных заимствований, а в части гламурно-глянцевой – полно? И вправду, все эти «наезды», «беспределы», «базары», которые надо «фильтровать», «крыши», «стрелки», устрашающий глагол «мочить» – все родные слова, русские. А «кастинг», «глянец», «стиль», «элитный», «эксклюзивный» и прочие «вау» – заимствованы. Как-то обидно делать из этого вывод: мол, криминал нам ближе гламура. А какой не обидно?

Понятно, что любая революция рождает свой язык. Когда мы сегодня слушаем детей эмигрантов, нам кажется, что они говорят на языке вроде русском, но – ином. А это – просто русский дореволюционный язык.

Советская власть не была такой уж глупой, когда придумывала невероятное количество аббревиатур: большевики старались породить новый язык. ВЧК существовала всего пять лет (ей на смену пришло ГПУ, вот уж воистину хрен редьки не слаще), но слово «чекист» существует доныне. Советская власть строила новую жизнь, а новая жизнь без нового языка невозможна.

Это замечательно сформулировал Джордж Оруэлл в своем знаменитом романе «1984»: «Предполагалось, что, когда новояз утвердится навеки, а старояз будет забыт, неортодоксальная, то есть чуждая ангсоцу мысль, постольку поскольку она выражается в словах, станет буквально немыслимой».

Вот ведь что важно: поскольку язык формирует мысль, новый язык необходим каждой революции, чтобы не рождались старые мысли. Революционеры полагали, что, изменяя язык, они меняют мышление. И надо признать, что в данном случае они были правы.

Мы как-то вообще недооцениваем, как мощно влияют на нас слова. Ученые проделали такой опыт. Они взяли семена растений под неблагозвучным названием «арабидопсис» и поместили их в аппарат, способный переводить человеческую речь в электромагнитные колебания. После чего начали на бедный подопытный арабидопсис всяко ругаться. В результате эти семена превратились в генетических уродов, а через несколько поколений племя арабидопсиса выродилось вовсе. Вот ведь оно как! Оказывается, выражение «убить словом» не такая уж и метафора…

Язык вообще существо живое. Слова живут в языке своей жизнью, и мы уже не вдумываемся особенно в их смысл. Театральное «партер» происходит от французского «par» («по») + «terre» («земля»), но кто сейчас это помнит? Кто сейчас знает, что «глянец» происходит от немецкого «Glanz» (кстати, все существительные на немецком пишутся с большой буквы), что значит просто «блеск» – так называли журналы с блестящей обложкой. Однако нынче это слово имеет едва ли не социальное значение, про глянец даже фильмы снимают…

Как и все живое, язык постоянно меняется. Потому как любой народ может в чем угодно лениться (например, народу бывает очень лениво строить хорошую жизнь), но вот словотворчеством люди занимаются всегда. И покуда на Земле останется хотя бы один человек, он всенепременно будет заниматься сотворением слов – это наша суть, это у нас внутри сидит: не отнять.

Скажем, знаете ли вы, что значок @ называется «собака» только в России? Итальянцы называют @ – улитка, немцы – обезьянка, финны – кошка, китайцы – мышка. Ни один философ или лингвист не может объяснить, почему в большинстве языков мира название этого важнейшего, с компьютерной точки зрения, символа взято из мира животных. Но так решили люди, и значит, так тому и быть! Замечательный Максим Кронгауз увидел в этом значке @ – собачку в будке. Я абсолютно доверяю этому лингвисту, но не могу не признать, что можно – при определенном напряжении фантазии – увидеть здесь улитку, а можно – кошку в окошке…

Носителей языка – то есть нас с вами – характеризует не только то, какие слова возникают, но и какие исчезают из языка. Много лет назад я брал интервью у великого Дмитрия Сергеевича Лихачева в его питерской квартире, буквально заваленной книгами. Я запомнил, как тогда Дмитрий Сергеевич сказал мне: «Раньше письма подписывали: «Готовый к услугам такой-то…» Вы можете себе представить, чтобы сегодня кто-нибудь так подписал письмо?»

Не могу. Сегодня словосочетание «готовый к услугам» звучит едва ли не издевательски. А раньше было нормой. То, как это характеризует нас с вами, предоставляю решать читателю.

Любое государство всегда с некоторой настороженностью относится к любому народному творчеству. Оно понятно: не хочет выпускать из рук такое важное дело, как словотворчество. Однако никакое государство в мире не может не то что уничтожить, а даже регламентировать те открытия в языке, которые делает народ.

Например, в России – чтоб вы знали – есть закон «О государственном языке Российской Федерации». Там, в частности, написано: «Порядок утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации определяется Правительством Российской Федерации». Теоретически – здорово! Вывод этот, конечно, очень государство возвышает. На практике свое решающее слово в словотворчестве (извините за нелепый каламбур) народ никому не отдаст. Назвал @ – собачкой, и все тут. И хоть ты что делай, правительство, а все равно @ будет собачкой!

Ну нет такого слова в русском языке – «услышимся», не зря мне его сейчас компьютер красным подчеркнул, намекая: нет такого слова, ошибка у тебя, автор. А радио послушаешь – есть! Едва ли не каждый ди-джей считает своим долгом попрощаться словами «услышимся завтра».

Попытки регламентировать язык сверху предпринимаются, разумеется, не только в России. Скажем, во Франции есть такое государственное учреждение Генеральный комитет Франции по терминологии. Так вот сей комитет повелел французам заменить привычное, но английское e-mail на непривычное, зато французское – mel. И – чего? Да ничего. В том смысле, что ничего не вышло из затеи… Французы английское слово предпочитают – хоть ты тресни!

Может быть, словотворчество – это едва ли не единственное проявление народной воли, которое никак и ничем невозможно регламентировать. Мне вообще кажется, что языковое творчество – самое постоянное и самое, если угодно, мощное проявление народного творчества. Язык создается постоянно. Мы его создаем. И мы же ругаемся, что язык портится.

На факультете журналистики МГУ мне посчастливилось учиться у великого знатока русского языка Дитмара Эльяшевича Розенталя. Это был очень пожилой, маленький и, надо признаться, довольно вредный человек, который настолько обожал русский язык, что всякое незнание его воспринимал как личное оскорбление. Розенталь был одним из подлинных гениев, которых я встречал в своей жизни. По абсолютному знанию своего предмета и невероятно страстному к нему отношению Дитмар Эльяшевич стоит для меня в одном ряду, скажем, с Питером Устиновым, Владимиром Спиваковым, Родионом Щедриным, Марком Захаровым и другими гениями, с которыми мне тоже повезло общаться.

Это что, я хвастаюсь? Отчасти да, конечно. Но вообще я это вспомнил потому, что Розенталь был твердо убежден в том, что языковую норму диктует народ, а не ученые или правители. На лекциях он говорил нам: «Раз людям удобнее считать, что кофе – среднего рода, пусть и говорят „оно“». Надо сказать, что совсем недавно, буквально в 2009 году, были приняты новые нормы русского языка, по которым вполне даже можно говорить: «Дайте мне черное кофе». Все-таки победил старик Розенталь!

Язык – это еще и открыватель мира, потому что для нас существует только то, чему есть название. Наночастицы, например, были всегда, но они стали существовать как реальность только тогда, когда их назвали словом.

Ребенок познает мир, познавая язык. Правда, сначала он придумывает предметам и явлениям свои собственные имена – но это не важно. Ребенок понимает: если у предмета нет названия, то и самого предмета как бы не существует.

Но каждый из нас видит одни и те же предметы по-разному. И есть единственный способ договориться – это язык.

В книге американского психолога и писателя Роберта Антона Уилсона «Квантовая психология» – которую, кстати, я всем советую достать и прочесть – приводится такой пример. Если вы придете в ресторан и увидите в меню «бифштекс из вырезки» – вас это не удивит, и у вас перед глазами встанет вполне конкретный образ. Если же будет написано «кусок мяса, отрезанный от мертвого кастрированного быка» – вам это не понравится. Но ведь и первое – приятное – высказывание и второе – отвратительное – правдивы. И то и другое – правда.

Этот пример заставил меня задуматься вот о чем. Наше умение разговаривать предоставляет нам возможность создавать образы предметов и людей. Вот ведь оно как! Об одном и том же событии, об одном и том же человеке каждый из нас рассказывает по-разному. Мы привыкли считать, что общение – это когда люди обмениваются информацией. Безусловно, это так. Но, кроме того (а может быть, в первую очередь), мы делимся образами. Что такое общение, как не обмен разными образами мира?

Сергей Кара-Мурза в своей книге «Власть манипуляций» приводит такой удивительный пример. Студенты должны были выразить смысл слов «убийца» и «киллер», составив с ними однотипные предложения. Некоторые написали такие пары: «Убийца скрылся с места преступления», «Киллер удалился с места работы»… Вот ведь оно как! Киллер – это вам не убийца, совсем другой это образ.

Можно сказать про человека, что он, предположим, муж, а можно – начальник, а можно – подчиненный (нет ведь такого начальника, который бы не был чьим-нибудь подчиненным), а можно – любовник. Называя человека словом, мы тем самым создаем образ этого человека.

Мы не думаем о том, что каждый из нас – каждый! – постоянно порождает образы мира и образы людей. Мы все – все! – создатели образов окружающего нас мира. По-моему, это поразительно! Язык возвеличивает нас, предоставляя возможность каждому создавать свой образ мира!

Но это порождает и огромные проблемы в общении.

В I веке до нашей эры в Греции жил знаменитый философ Анаксимандр Милетский – тот самый, который первым в Греции написал сочинение в прозе, тот самый, который первым использовал слово «закон» в отношении не к общественной жизни, а к науке. То есть уважаемый такой древнегреческий мудрец. Так вот он однажды заметил: «Я открою вам ужасную тайну: язык есть наказание. Все вещи должны войти в язык, а затем появиться из него словами в соответствии со своей отмеренной виной». Много позже по сути то же самое сказал великий Тютчев: «Мысль изреченная есть ложь».

Эти цитаты о чем? О том, что невозможно адекватно и точно передать картину мира. Правильно: невозможно. А как возможно-то?

Образом. Поэтому эти цитаты все о том же: наше общение – это обмен образами.

И тут я могу с гордостью заметить, что в России «образаносителей» и «образасоздателей» поболе будет, чем в иных странах. Почему? Потому что русские люди очень любят разговаривать. В России подчас разговор бывает более значимым поступком, чем действие. А это – почему? Да потому что – как выясняется – мы, славяне, научились разговаривать раньше, чем все другие народы.

Спокойно. Это я не в трудах какого-нибудь знатного славянофила-народника вычитал, а у самого что ни на есть американского писателя Айзека Азимова. Цитирую: «На территории современной Польши и Белоруссии в древности (по крайней мере 3500 лет назад) жил народ, говорящий на особом диалекте языка, из которого произошло большинство современных европейских языков. На этом диалекте они называли себя слово, то есть они были «людьми, произносящими слова», при том, что другие люди произносили только несвязные звуки, которые было невозможно понять. На средневековой латыни слово превратилось в slavus. Семья языков, на которых говорили эти люди и их потомки, стала называться славянскими языками, из которых русский является самым важным».

Герои книги,

или Глава-справочник

Все в мире покроется пылью забвенья,

Лишь двое не знают ни смерти, ни тленья:

Лишь дело героя да речь мудреца

Проходят столетья, не зная конца.

Абулькасим ФИРДОУСИ, иранский поэт

Боже Правый, придумав эту главу, я даже не подозревал, на что иду. Честно говоря, я сам удивился, что в одной книге ссылаюсь на такое количество совершенно разных людей, начиная от собственных сына и отца и заканчивая величайшими гениями человечества.

Но зато – будьте любезны! – получилась глава-справочник, из которой каждый желающий может узнать годы жизни разных великих людей и получить о них минимальную информацию. А также, если – вдруг? – кого-нибудь интересует некая конкретная личность – пожалуйста, вы знаете, на какой странице «Многоcлова» ее искать.

Должен признаться, что и в этой главе я решил не отступать, может быть, от основного правила этой книги. Ведь я же ни на чем не настаиваю, все мои определения и размышления субъективны? Отлично! Так вот, и все определения в этой главе также абсолютно субъективны. И не стоит меня спрашивать: почему этот великий, а этот – выдающийся? Просто мне так кажется – вот и весь ответ.

Кстати, я вряд ли возьмусь за такую главу еще раз, скажем, в «Многослове-3» – все-таки я пишу не научные книги. Однако один раз написать было очень интересно: перемешались люди, эпохи, великие ученые и бандиты, философы и политики, мои друзья и те, кто жил далеко до нашей эры… Такой получился очень, разумеется, субъективный, но все-таки сколок истории – занятно, правда?

И последнее. Для справки. В скобках указано подлинное имя человека в том случае, если он вошел в историю под своим псевдонимом.

Итак, указатель имен:

ИИСУС ХРИСТОС – 21, 29, 59, 192, 214–215

АБД-РУ-ШИН (Бернхардт Оскар Эрнст) (1875–1941) – немецкий философ. 287

АБРАМОВИЧ Роман Аркадьевич (род. 1966) – российский предприниматель и политик. 358

АВГУСТИН Аврелий (Блаженный) (354–430) – великий христианский философ. 48, 176

АГАФОН (446–400 гг. до н. э.) – древнегреческий трагик, более всего известный тем, что у него в доме происходили первые «симпозиумы». 341

АДАМС Абигейл Смит (1744–1818) – супруга Джона Адамса, первая американская феминистка. 319

АДАМС Джон (1735–1826) – первый вице-президент и второй президент США. 42, 114, 138, 319

АДЕНАУЭР Конрад (1876–1967) – выдающийся немецкий государственный деятель, благодаря которому Германия в короткий срок возродилась после Второй мировой войны. 188

АДЛЕР Роберт (1913–2007) – известный американский изобретатель много чего, в частности дистанционного управления для телевидения. 325

АЗИМОВ Айзек (1920–1992) – знаменитый американский писатель и ученый. 233, 237

АЛЕКСАНДР I (Благословенный) (1777–1825) – русский император. 166, 249, 342

АЛЕКСАНДР II (Освободитель) (1818–1881) – русский император-реформатор. 20, 51, 125

АЛЕКСАНДР III (Миротворец) (1845–1894) – русский император. 125

АЛЕКСАНДР III (Великий, Македонский) (356–323 гг. до н. э.) – один из величайших императоров и полководцев, который всю жизнь воевал, побеждал, чем, собственно, в историю и вошел. 16, 87, 109

АНАКСИМАНДР (Милетский) (примерно: 610–574 гг. до н. э.) – древнегреческий мудрец. 371

АНФОССИ Паскуале (1727–1797) – итальянский композитор, который, по мнению некоторых музыковедов, оказал серьезное влияние на самого великого Моцарта. 180

АРИСТОТЕЛЬ (384–322 гг. до н. э.) – великий древнегреческий философ, заложивший основы массы наук и при этом успевший воспитать Александра Македонского. 33, 42, 48, 56, 58, 86, 88, 195, 242, 276, 335, 338, 358

АРИСТОФАН (примерно: 445–385 гг. до н. э.) – классик древнегреческой литературы, древние греки считали, что он пишет смешно. 195

АРОНСОН Эллиот (род. 1932) – американский психолог. 291, 297

АУЗАН Александр Александрович (род. 1954) – российский экономист. 71

АХМАТОВА Анна Андреевна (1889–1966) – один из самых гениальных и любимых народом русских поэтов. 152

БАКУНИН Михаил Александрович (1814–1876) – редко встретишь такое сочетание в одном человеке: революционер, анархист, философ. 60

БАЛМЕР Стивен Энтони (род. 1956) – генеральный директор компании Microsoft, первый наемный работник, вошедший в список самых богатых людей мира журнала «Форбс». 212

БАЛЬЗАК Оноре де (1799–1850) – и читаемый, и почитаемый, и издаваемый классик французской литературы. 196, 316

БАОСЕН Ван – вице-мэр Пекина, пустивший себе пулю в лоб 1 апреля 1995 года. 88

БАСИЛАШВИЛИ Олег Валерианович (род. 1934) – выдающийся русский актер. 158

БАТЯ Томаш (1876–1932) – основатель империи обуви. 209, 210

БАФФЕТ Уоррен (род. 1930) – один из самых удачливых и знаменитых инвесторов в мире. 34

БАХАРЧИЕВ Тамерлан Саитхусенович (род. 1971) – современный российский телевизионный журналист. 236

БАХОФЕН Иоганн Якоб (181–1887) – немецкий юрист, социолог, философ. 317

БАХТИН Михаил Михайлович (1895–1975) – выдающийся русский литературовед и философ. 10, 340

БЕЛАШ Юрий Семенович (1920–1988) – замечательный русский поэт. 49

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948) – гениальный русский философ. 85, 149, 151, 243, 350, 356

БЕРЛУСКОНИ Сильвио (род. 1936) – бизнесмен, председатель совета министров Италии. 359

БЕРНЕЙС Эдвард (1891–1995) – «отец пиара», один из основателей теории PR. 256

БИЛАН Дмитрий (Виктор) Николаевич (род. 1981) – звезда российской эстрады. 230

БЛОК Александр Александрович (1880–1921) – один из самых великих и самых читаемых русских поэтов. 146

БЛОК Марк (1886–1944) – не только выдающийся историк, но и участник движения Сопротивления в годы Второй мировой войны. 166

БОБОРЫКИН Петр Дмитриевич (1836–1921) – русский писатель, написавший множество произведений, но вошедший в историю тем, что ввел в русский язык слово «интеллигент». 146, 147

БОДЕН Жан (1530–1596) – французский политик и философ, разработавший теорию государственного суверенитета. 101

БОЛЕЙН Анна (примерно: 1507–1536) – супруга короля Англии Генриха VIII, в которую он был безумно влюблен, а охладев, обезглавил. 308

БОРДЕН Гейл (1801–1874) – изобретатель консервированных продуктов, в частности сгущенного молока. 203

БРАУН Гордон (род. 1951) – британский политик, премьер-министр Великобритании. 359

БРАУН Виктор Деррен (род. 1971) – знаменитый английский иллюзионист, любитель «русской рулетки». 326

БРЕЖНЕВ Леонид Ильич (1906–1982) – Генеральный секретарь ЦК КПСС, под чьим руководством моя страна впала в состояние застоя. 41, 226

БРЕЙДИ Мэтью Б. (1822–1896) – один из первых в мире фотографов. 260

БРЕЙМА Джозеф – про этого человека неизвестно, в сущности, ничего, кроме того, что он изобрел замо́к, который не могли открыть 75 лет. 13

БРОКГАУЗ Фридрих Арнольд (1772–1823) – немецкий издатель, который вместе с российским издателем Ефроном выпустил знаменитый словарь. 20, 132, 185, 194, 306

БРОДСКИЙ Иосиф Александрович (1940–1996) – великий русский поэт, родившийся в Ленинграде, живший в Нью-Йорке и похороненный в Венеции. Лауреат Нобелевской премии. 191, 194, 196

БРЮСОВ Валерий Яковлевич (1873–1924) – классик русской литературы, писавший, по-моему, во всех возможных литературных жанрах. 192

БУАГИЛЬБЕР Пьер (1646–1714) – выдающийся французский экономист. 358

БУАСТ Пьер (1765–1824) – французский философ. 100, 408

БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич (1891–1940) – самый читаемый в нашей стране русский классик XX века. 228

БУЛГАКОВ Сергей Николаевич (1871–1944) – выдающийся русский религиозный философ, богослов. 149, 360

БУЛЫЧЕВ Кир (Можейко Игорь Всеволодович) (1934–2003) – замечательный русский писатель и ученый. 224, 228

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953) – великий русский писатель, лауреат Нобелевской премии. 196

БЫКОВ Ролан Антонович (1929–1998) – гениальный русский актер и режиссер. 158

БЭКОН Фрэнсис (1561–1626) – выдающийся английский философ. 130

БЭРД Джон Лоджи (1888–1946) – шотландский инженер, который первым осуществил телевизионную передачу движущихся объектов. 324

ВАНГА (1911–1996) – болгарская слепая ясновидящая. 19

ВАШИНГТОН Джордж (1732–1799) – первый президент США, «отец-основатель» Соединенных Штатов Америки. 50, 138, 269

ВЕБЕР Макс (ВЕБЕР Максимилиан Карл Эмиль) (1864–1920) – выдающийся немецкий экономист и философ. 133–134, 269

ВЕГА Лопе де (1562–1635) – великий и очень плодовитый испанский драматург. 334

ВЕГИЦИЙ Флавий Ренат (конец IV – начало V века) – римский историк и теоретик войн. 21

ВЕЛЛИНГТОН Артур Уэлсли (1769–1852) – британский полководец, победитель Наполеона в битве при Ватерлоо. 167

БЕРН Жюль Габриэль (1828–1905) – один из самых читаемых и любимых классиков французской литературы. 13

ВИЛСОН Алэн – американец, известный только тем, что начал невероятный судебный процесс. 335

ВИЛЬГЕЛЬМ I (1797–1888) – 7-й король Пруссии, 1-й император Германской империи. 241

ВИНЧИ Леонардо да (1452–1519) – великий итальянский художник, поэт, ученый, изобретатель, короче: «наше всё» всего человечества. 142, 160

ВИРЕН Роберт Николаевич (1856–1917) – российский адмирал, герой боев у Порт-Артура, заколот штыками в 1917 году. 303

ВИСКОВАТЫИ Иван Михайлович (год рожд. неизвестен – 1570) – первый русский дипломат. 105

ВИТАКЕР КАРЛ (1912–1995) – знаменитый американский психиатр. 322

ВИШНЕВА Нина Григорьевна (род. 1970) – русская журналист и писатель, живущая в США. 262

ВЛАДИМИР I (Красно Солнышко, Креститель) (ок. 960–1015) – великий русский князь, креститель Руси, прославлен в лике Святых как Равноапостольный. 247, 310

ВЛАДИМИР (Всеволодович) МОНОМАХ (1053–1125) – великий русский князь, да еще и писатель. 248–249

ВЛАДИСЛАВ IV (1595–1648) – польский король, который три года формально побывал царем Московским. 164

ВОЛОДИН (Лифшиц) Александр Моисеевич (1919–2001) – выдающийся русский драматург и поэт. 278, 287, 409, 414

ВОЛЧЕК Галина Борисовна (род. 1933) – один из основателей и художественный руководитель Московского театра «Современник». 227

ВОЛЬТЕР (АРУЭ Франсуа-Мари) (1694–1778) – гений французской литературы, философ, прозаик, публицист, друг по переписке императрицы Екатерины Великой. 180, 196, 214, 327

ВЫСОЦКИЙ Владимир Семенович (1938–1980) – великий русский актер и поэт. 226

ГАГАРИН Матвей Петрович (прим. 1659–1721) – сибирский губернатор, казненный Петром I за коррупцию. 171

ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ (102–44 гг. до н. э.) – один из самых знаменитых римских императоров. 273

ГАЙДН Йозеф (1732–1809) – великий австрийский композитор. 306

ГАНДИ Индира (1917–1984) – лидер Индии. 188

ГАНСКАЯ Эвелина (1801–1882) – жена Оноре де Бальзака. 316

ГАРДИ Томас (1840–1928) – английский писатель. Те, кто еще не разучился читать толстые романы, могут вспомнить его произведение «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». 9

ГАРИБАЛЬДИ Джузеппе (1807–1882) – итальянский революционер, национальный герой Италии. 315

ГЕББЕЛЬС Пауль Иозеф (1897–1945) – идеолог и пропагандист фашизма. 293

ГЕГЕЛЬ Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) – великий немецкий философ, само имя которого стало символом философии. 58, 161–162, 312, 338

ГЕЙТС Билл (ГЕЙТС Уильям Генри III) (род. 1955) – компьютерный гений, основатель компании Microsoft. 212, 359

ГЕЛЬМОНТ Ян Баптиста ван (1580–1644) – бельгийский химик, врач и философ. 279

ГЕНРИХ VIII (1491–1547) – английский король весьма крутого нрава. 308

ГЕРОДОТ (484–425 гг. до н. э.) древнегреческий историк, которого называют «отцом истории». 162

ГЕРАКЛИТ Эфесский (примерно: 544–483 гг. до н. э.) – древнегреческий философ. 48

ГЕРБНЕР Джордж (1919–2005) – современный американский исследователь телевидения. 291

ГЕРДЕР Иоганн Готфрид (1744–1803) – немецкий философ, дружба с которым повлияла на самого Гёте. 177

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870) – писатель, публицист, философ, да еще и революционер. 150

ГЕРШЕНЗОН Михаил Осипович (1869–1925) – российский историк и философ. 149

ГЁТЕ Иоганн Вольфганг (1749–1832) – гений немецкой литературы и философии. 140, 270

ГИЛЬБЕРТ Уильям (1544–1603) – физик, придворный врач королевы Елизаветы I. 240

ГИНЗБУРГ Борис Абрамович (1863–1920) – меньшевик, участник II съезда РСДРП. 265

ГИППОКРАТ (примерно: 460–370 гг. до н. э.) – великий греческий врач, автор клятвы, символ медицины. 238–239

ГИТЛЕР Адольф (1889–1945) – самый ужасный и кровавый тиран XX века, германский фюрер. 80, 97, 116, 166, 193–194, 216

ГЛЕБОВ Степан Богданович (примерно: 1672–1718) – возлюбленный супруги Петра I, за что и был казнен. 98, 99

ГЛИНСКАЯ Елена Васильевна (примерно: 1508–1538) – великая московская княгиня, мать Ивана Грозного. 89

ГОГОЛЬ Николай Васильевич (1809–1852) – один из самых любимых и читаемых классиков русской литературы. 180, 343, 344

ГОДУНОВ Борис Федорович (1552–1605) – русский боярин, прорвавшийся в цари, имя его обессмертил А.С. Пушкин. 275

ГОЛЛЬ Шарль де (1890–1970) – лидер французского Сопротивления во время Второй мировой войны, самый любимый народом президент Франции, национальный герой. 188

ГОМЕР (ни дата рождения, ни дата смерти неизвестны: примерно VIII до н. э) – автор «Илиады» и «Одиссеи», что, впрочем, уже много веков вызывает споры. 89, 94, 195

ГОРАЦИИ (65–8 гг. до н. э.) – великий римский поэт, однако сегодня почитать его проще, чем прочитать. 18, 316

ГОРБАЧЕВ Михаил Сергеевич (род. 1931) – выдающийся российский политический деятель, начавший демократические преобразования моей Родины, лауреат Нобелевской премии. 82, 295, 343

ГРИГОРИЙ XV (1554–1623) – римский папа, придумавший пропаганду. 288

ГРИН Дэвид – современный английский историк и политолог. 64, 69, 76, 123

ГРИН Роберт (род. 1959) – современный американский писатель и публицист, которого любят называть «культовым». 52

ГРИШИН Сергей Владимирович (род. 1917) – Герой Советского Союза, командир одного из крупнейших партизанских соединений Великой Отечественной войны – имени «Тринадцати», в котором большую часть войны воевал мой отец. 183–184

ГУБЕРМАН Игорь Миронович (род. 1936) – замечательный русский поэт, чей голос невозможно спутать ни с чьим другим. 193–194

ГУТТЕНБЕРГ ИОГАНН (примерно: 1398–1468) – изобретатель печатного станка. 110–111

ГУЭРРА Тонино (род. 1920) – великий итальянский философ и поэт, сценарист картин Феллини, Тарковского, Антониони, Висконти и др. 62

ГЮГО Виктор Мари (1802–1885) – классик французской литературы, великий романист и поэт. 148

ДАЛИ Гала (ДЬЯКОНОВА Елена Дмитриевна) (1894–1982) – жена Поля Элюара, прославилась как супруга Сальвадора Дали. 316

ДАЛИ Сальвадор (1904–1989) – был одновременно великим французским художником и великим скандалистом. 33, 160, 316

ДАЛЬ Владимир Иванович (1801–1872) – он был и врачом, и писателем, но любим мы его за составленный им «Толковый словарь живого великорусского языка». 17, 102, 137, 215, 229, 232, 262, 276–277, 338, 362, 364

ДАЛЬ Олег Иванович (1941–1981) – великий русский актер. 228

ДАЛЬ Роберт Алан (род. 1915) – американец, один из самых выдающихся политологов современности. 80

ДАНИЛОВ Александр Иванович (1916–1980) – современный российский историк. 168

ДАНЛОП Джон Бойд (1840–1921) – ветеринар, который изобрел пневматические шины. 141

ДАНТЕС Жорж Шарль, барон Геккерн. (1812–1895) – убийца Пушкина. 167

ДАРВИН Чарлз Роберт (1809–1882) – великий английский ученый, о чьей теории происхождения человека спорят до сих пор. 336

ДАРИЙ I (550–486) – великий персидский царь. 127

ДЕКАРТ Рене (1596–1650) – человек, который умудрялся быть и математиком, и физиологом, и физиком, и философом. 196

ДЕМУЛЕН Люси Семплис Камилл Бенуа (1760–1794) – французский журналист, ставший революционером, за что и был казнен. 79

ДЕРИПАСКА Олег Владимирович (род. 1968) – российский предприниматель. 358–359

ДЕРРИК Томас – настолько знаменитый лондонский палач первой половины XVII века, что в честь него даже назвали виселицу. 307–308

ДЖЕЙКОП Мэри Фэлпс (1891–1970) – простая американка, которая вошла в историю тем, что изобрела бюстгальтер. 142

ДЖЕФФЕРСОН ТОМАС (1743–1826) – третий президент США, автор Декларации независимости. 303, 387

ДЗЯЛОШИНСКИЙ Иосиф Михайлович (род. 1945) – российский ученый, исследователь СМИ. 236

ДИДРО Дени (1713–1784) – великий французский философ. 339

ДИЗРАЭЛИ Бенджамин (1804–1881) – английский политический деятель и писатель. 190, 199, 343–344

ДИККЕНС Чарлз Джон Гаффам (1812–1870) – гений английской литературы. 316

ДИОГЕН Синопский (ок. 412–323 гг. до н. э.) – древнегреческий философ. 333, 335

ДИСНЕЙ Уолт (1901–1966) – мало того, что гений мультипликации, так еще и человек, придумавший «Диснейленд». 33, 189

ДМИТРИЙ (Иванович) УГЛИЦКИЙ (1582–1591) – младший сын Ивана Грозного, из-за таинственной смерти которого на Руси долго происходили большие неприятности. 275

ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836–1861) – пламенный русский критик и публицист. 319

ДОНЦОВА Дарья (ДОНЦОВА Агриппина Аркадьевна) (род. 1952) – автор большого количества детективных романов. 194

ДОРРАНС Джон Т. (1873–1930) – имя этого американца не вдруг отыщешь в энциклопедиях и словарях, хотя именно он изобрел концентрированный суп. 144–145

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821–1881) – великий русский писатель, чьи романы решительным образом повлияли на самосознание нации. 192, 227

ДРАКОН (ДРАКОНТ) – греческий законодатель, про которого только и известно, что он жил в 600-х гг. до н. э. и составлял законы настолько строгие, что само его имя стало нарицательным: «драконовские законы». 123

ДРОЗДОВ Николай Николаевич (род. 1937) – ученый, телеведущий, любитель и популяризатор природы. 281

ДРУКЕР Питер Фердинанд (1909–2005) – выдающийся американский экономист и публицист, человек, который, по сути, придумал современный менеджмент. 17, 140, 200, 208, 212, 355, 410

ДЕФО Даниэль (примерно: 1660–1731) – великий английский писатель. 309

ДЮВЕРЖЕ Морис (род. 1917) – знаменитый французский политолог. 81, 268

ДЮМА Александр (отец) (1802–1870) – великий французский писатель, умевший писать одновременно и увлекательно, и умно. 192

ДЮРАН Вильям (1861–1947) – знаменитый американский промышленник, основатель фирмы General Motors. 210

ЕВРИПИД (480–406 гг. до н. э.) – великий древнегреческий драматург, пьесы которого изредка можно увидеть и на современной сцене. 156, 289

ЕЖИ ЛЕЦ Станислав (1909–1966) – выдающийся польский писатель. 224, 333

ЕЖОВ Николай Иванович (1895–1940) – один из символов сталинских репрессий, от которых сам и погиб. 296

ЕКАТЕРИНА I (Марта СКАВРОНСКАЯ; Екатерина Алексеевна МИХАЙЛОВА) (1684–1727) – русская императрица, жена Петра I. 231

ЕКАТЕРИНА II (Великая) (Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская) (1729–1796) – немецкая принцесса, ставшая поистине великой русской императрицей. 41–42, 82, 178

ЕЛЕНА (Троянская) – спартанская царица, из-за которой, если верить легенде, началась Троянская война. 47

ЕЛИЗАВЕТА I (1533–1603) – английская королева, дочь жестокого Генриха VIII и несчастной Анны Болейн. 308

ЕЛИСЕЕВ Григорий Петрович (1804–1892), ЕЛИСЕЕВ Степан Петрович (1806–1879) – известные российские предприниматели, создатели товарищества «Братья Елисеевы», одним из результатов деятельности которого стали «Елисеевские» магазины в Москве и Питере. 308

ЕЛЬЦИН Борис Николаевич (1931–2007) – выдающийся российский политический деятель, первый Президент России, создатель нового Российского государства. 42, 82, 184, 259, 295, 343

ЕСЕНИН Сергей Александрович (1895–1925) – очень любимый народом поэтический классик XX века. 196

ЕФРОН Илья Абрамович (1847–1917) – российский издатель, который вместе с немецким издателем Брокгаузом выпустил знаменитый словарь. 20, 132, 185, 194, 306

ЖВАНЕЦКИЙ Михаил Михайлович (род. 1934) – все знают, что он – замечательный писатель, забывая при этом, что замечательный писатель просто не может не быть философом. Тем более если это писатель-сатирик, живущий в России. 73, 173

ЖИЛЕТТ Кинг Кэмп (1855–1932) – изобретатель безопасной бритвы. 30, 32

ЖУКОВ Георгий Константинович (1896–1974) – великий русский полководец. 232

ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич (1783–1852) – выдающийся русский поэт, друг и публикатор Пушкина. 227

ЗАХАРОВ Марк Анатольевич (род. 1933) – гениальный русский режиссер. 227, 369

ЗВОРЫКИН Владимир Козьмич (1889–1982) – американский изобретатель русского происхождения, один из «отцов» телевидения. 324, 328

ЗОЛЯ ЭМИЛЬ (1840–1902) – гений французской литературы. 196

ИЗГОЕВ Александр Соломонович (Лянде Арон) (1872–1935) – российский философ. 149

ИЛЬИН Иван Александрович (1883–1954) – великий русский философ. 29

ИЛЬФ Илья Арнольдович (Файнзильберг Иехиел-Лейб) (1897–1937) – замечательный русский писатель, лучшее, из написанного им, сотворено в соавторстве с Е. Петровым. 196

ИННОКЕНТИИ VIII (1432–1492) – папа римский, в чье «правление» началась «охота на ведьм». 125

ИОАНН (ИВАН) IV (Грозный) (1530–1584) – один из самых деспотичных и одновременно самых популярных в России царей. 14, 28, 89, 105, 165, 171, 174, 272, 302, 315.

ИОАНН VI (Антонович) (1740–1764) – несчастный русский император, который формально правил один год – первый год своей жизни, всю жизнь провел в заточении и был убит по приказу Екатерины II. 42

ИСАГОР – про этого спартанского ставленника, который руководил Афинами, известно только, что он жил в 500-х годах до нашей эры и с его изгнания в Афинах начались демократические реформы. 77

КАБАКОВ Александр Абрамович (род. 1943) – замечательный русский писатель. 194, 197

КАВАНАХ Артур Макмуро (1831–1889) – человек, который родился без ног и без рук, тем не менее смог многого достичь в жизни. 335

КАЛИГУЛА (Гай Юлий Цезарь Август Германик) (12–41) – римский император, развратник и вообще неприятный человек. 272

КАМПАНЕЛЛА Томмазо (1568–1639) – один из самых знаменитых в мире мечтателей, итальянский философ и писатель. 65, 74, 124, 314

КАМПРАД Ингвар Феодор (род. 1926) – шведский бизнесмен, основатель фирмы IKEA. 359

КАМЮ Альбер (1913–1960) – великий французский писатель, лауреат Нобелевской премии. 280, 282

КАНТ Иммануил (1724–1804) – великий немецкий философ, чье имя – символ философии. 280, 282, 306

КАРАКОЗОВ Дмитрий Владимирович (1840–1866) – русский террорист, вошедший в историю как автор неудачного покушения на императора. 125

КАРА-МУРЗА Сергей Георгиевич (род. 1939) – российский политолог. 329, 370

КАРЛ I (1600–1649) – английский король, казненный Кромвелем. 302

КАРЛ II (1630–1685) – первый после Реставрации английский король, признавал 14 (!) незаконных детей, но не оставил ни одного законного наследника. 303

КАРНЕГИ Эндрю (1835–1919) – один из самых богатых людей Америки. 91, 347

КЕЛЛОГ Джон Харви (1852–1943) – американский врач, изобретатель кукурузных хлопьев «Корнфлекс». 18

КЕННЕДИ Джон Фицджеральд (1917–1963) – может быть, самый популярный в России президент США. 13, 394

КЁР ЖАК (около 1395–1456) – мог бы быть просто королевским казначеем, а стал предпринимателем. 30, 308

КИМ ИР СЕН (1912–1994) – северокорейский диктатор. 95–96, 302

КИНГ Ларри (ЛОРЕНС Харви Зейгер) (род. 1933) – знаменитый американский журналист. 329

КИНГ Мартин Лютер (1929–1968) – американский борец за права негров. 120

КИРОВ Сергей Миронович (Костриков) (1886–1934) – российский пламенный революционер-большевик. Убиттакими же пламенными революционерами-большевиками. 126, 296

КИССИНДЖЕР Генри Альфред (род. 1923) – американский политический деятель, с точки зрения американцев, наверное, выдающийся. 182

КИСТЯКОВСКИЙ Богдан (Федор) Александрович (1868–1920) – российский философ. 149

КЛИНТОН Билл (Уильям Джефферсон КЛИНТОН) (род. 1946) – 42-й президент США. 353

КЛИСФЕН – под его началом в Афинах в 500-е годы до нашей эры начались демократические реформы. 77

КОЗЕЛЬСКИЙ Яков Павлович (примерно: 1728–1794) – русский философ, просветитель. 277

КОЛЛОНТАИ Александра Михайловна (1872–1952) – революционерка, феминистка, посол. 216, 314

КОЛЛОНТАЙ Владимир – офицер, прославившийся только тем, что был первым мужем революционерки Коллонтай, и она всю жизнь носила его фамилию. 215

КОЛСОН Чарльз (р. 1931) – советник президента США Никсона, который сначала «помог» ему с «Уотергейтом», а потом стал христианским проповедником. 221

КОЛУМБ Христофор (1451–1506) – великий мореплаватель, открывший Америку. 187–188, 255

КОММИН Филипп де (1447–1511) – выдающийся французский дипломат, «отец» современной дипломатии. 103

КОММОНЕР Барри (род. в 1917) – кандидат в президенты США 1980 года, но любят его не за это, а за то, что он – выдающийся современный эколог. 13

КОНАН ДОЙЛЬ Артур (1859–1930) – великий английский писатель. 192

КОНФУЦИЙ (ок. 551–479 гг. до н. э.) – самый знаменитый китайский философ, очень древний, но очень мудрый и актуальный. 56, 58, 288

КОПЕРНИК Николай (1473–1543) – был не только великим астрономом, но и математиком, и экономистом. 299

КОРЖАВИН (Мандель) Наум Моисеевич (род. 1925) – выдающийся русский поэт. 150

КОСОВ Евгений Васильевич (род. 1938) – современный российский ученый. 338

КОСТОМАРОВ Николай Иванович (1817–1885) – великий русский историк. 164

КОТЛЕР Филип (род. 1931) – американец, один из крупнейших в мире теоретиков маркетинга и менеджмента. 202

КРИСТИ Агата Мэри Кларисса Маллоуэн (1890–1976) – безусловно, гениальный автор детективных романов. 85, 192

КРОМВЕЛЬ Оливер (1599–1658) – английский революционер, ставший, по сути, королем. 302

КРОНГАУЗ Максим Анисимович (род. 1958) – замечательный российский филолог. 365–367

КРУПСКАЯ Надежда Константиновна (1869–1939) – жена вождя, очень советский педагогический руководитель. 295

КРЫЛОВ Иван Андреевич (1769–1844) – великий русский баснописец, написавший около 200 басен. 180

КУН Томас Самюэл (1922–1996) – историк и философ науки, теоретик «научной революции». 300

КУПРИН Александр Иванович (1870–1938) – не только великий, но и любимый многими поколениями русский писатель. 147

КУРАЕВ Андрей Вячеславович (род. 1963) – диакон, богослов, проповедник и религиозный публицист. 281

КЬЕРКЕГОР Серен Обю (1813–1855) – датский философ и писатель. 186

КЭРРОЛЛ Льюис (1832–1898) – странный человек, гениальный писатель, придумавший Алису. 180

КЭРРИЕР Уиллис (1876–1950) – американец, который изобрел кондиционер. 143

ЛАБРЮЙЕР Жан де (1645–1696) – не самый популярный в России, но считающийся выдающимся французский философ. 12

ЛАНГЕР Эллен (род. 1947) – психолог Гарвардского университета. 149–150

ЛАО-цзы (V–VI вв. до н. э) – до нас не дошли даже годы жизни этого философа, а мысли остаются нужными до сих пор. 44

ЛАССУЭЛЛ Гарольд Дуайт (1902–1978) – знаменитый американский социолог. 290

ЛАФОНТЕН Жан де (1621–1695) – великий французский баснописец, сюжеты некоторых басен которого мы знаем по произведениям великого русского баснописца Крылова. 196

ЛЕБОН Постав (1841–1931) – знаменитый французский психолог и социолог, впервые заговоривший о социальной психологии. 340–341

ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович (1922–1996) – гениальный русский поэт. 414

ЛЕЙН Фрэнк – современный британский натуралист. 284

ЛЕЙСИ Дэн – управляющий директор Совета американских книгоиздателей. 199

ЛЖЕДМИТРИИ I (Григорий Отрепьев) (дата рожд. неизвестна – 1605) – знаменитый самозванец. 275

ЛЕНИН (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) – очень пламенный русский революционер, основатель Компартии России, основатель первого в мире государства, которое сам же и назвал социалистическим. 82, 150, 182, 216, 261, 264–266, 295, 301

ЛЕОНОВ Леонид Максимович (1899–1994) – выдающийся советский писатель. 108

ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич (1814–1841) – великий русский поэт, гениальный прозаик. 227

ЛЕССИНГ Готхольд Эфраим (1729–1781) – выдающийся немецкий писатель. 5

ЛИ Айви Ледбеттер (1877–1934) – один из основателей теории PR. 255, 258–259

ЛИНКОЛЬН Авраам (1809–1865) – 16-й президент США, которого американцы считают своим национальным героем. 80, 260

ЛИХАЧЕВ Дмитрий Сергеевич (1906–1999) – выдающийся российский ученый, подлинный образец русского интеллигента. 148, 152, 179, 216, 367–368

ЛОКК Джон (1632–1704) – английский философ, обосновавший теорию либерализма. 67

ЛОМОНОСОВ Михаил Васильевич (1711–1765) – гениальный русский ученый и организатор науки. 306

ЛОНЭ Бернар Рене де (1740–1789) – дата его смерти стала национальным праздником Франции: 14 июля 1789 года была взята Бастилия, последним комендантом которой и был маркиз де Лонэ. 79

ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна (род. 1973) – великая русская балерина. 307

ЛОПУХИНА Евдокия Федоровна (1669–1731) – первая супруга Петра I. 98

ЛОТМАН Юрий Михайлович (1922–1993) – выдающийся русский филолог и литературовед. 177, 179

ЛОХ Кен – английский кинорежиссер. 163

ЛУГАЛЬЗАГГИСИ (примерно: 2336–2311 гг. до н. э.) – шумерский царь. 171

ЛЮДОВИК XI (1423–1483) – французский король. 39, 103

ЛЮДОВИК XIV (Король-Солнце) (1638–1715) – знаменитый французский король. 15, 172–173

ЛЮДОВИК XVI (1754–1793) – последний французский король. 104

ЛЮТЕР Мартин (1483–1546) – христианский проповедник, который не только умел говорить красиво, но и перевел Библию на немецкий язык. 7

МАГДОНАЛЬД Роберт – американец, который замечателен тем, что смог проспать без просыпу почти 19 суток. 335

МАЗЕПА Иван Степанович (1639–1709) – украинский гетман, предатель. 226

МАКДОНАЛЬД Морис (1902–1971), МАКДОНАЛЬД Ричард (1909–1998) – братья, основавшие сеть знаменитых закусочных «Макдональдс». 205

МАКИАВЕЛЛИ Никколо де Бернардо (1469–1527) – выдающийся итальянский мыслитель, много и спорно рассуждавший, в том числе и о политике. 59, 221

МАКСВЕЛЛ Джон К. (род. 1947) – американский писатель, автор популярных книг по проблемам лидерства. 184

МАСИАС НГЕМА Бийого Ньеге Ндонг (1924–1979) – первый президент Экваториальной Гвинеи. 99

МАКСИМОВ Андрей Андреевич (род. 1998) – мой сын. 336

МАКСИМОВ Марк Давыдович (1918–1986) – мой отец, человек, благодаря которому я живу, замечательный русский поэт, прозаик, драматург. 53, 183, 235

МАРК АНТОНИЙ (83–30 гг. до н. э.) – политический деятель Древнего Рима. 273

МАРКС Карл Генрих (1818–1883) – экономист и философ, долгие годы почитаемый в России как создатель марксизма. 56, 66, 261, 264, 299, 363

МАРТОВ Л. (Цедербаум Юлий Осипович) (1873–1923) – меньшевик, сначала друг, а потом враг Ленина. 265

МАРШАК Самуил Яковлевич (1887–1964) – выдающийся русский поэт, драматург, переводчик. 299

МАРШАЛЛ Альфред (1842–1924) – знаменитый английский экономист. 357

МЕДВЕДЕВ Дмитрий Анатольевич (род. 1965) – один из руководителей современной России, Президент России. 359

МЕДИЧИ Лоренцо ди Пьеро де (1449–1492) – был вполне себе авторитарным главой Флорентийской республики, но прославился как покровитель наук и искусств, к тому же и сам писал стихи. 96

МЕЙЛЕР Норман Кингсли (1923–2007) – американский писатель и кинорежиссер. 297

МЕНДЕЛЬСОН Феликс Бартольди (Якоб Людвиг Феликс МЕНДЕЛЬСОН Бартольди) (1809–1847) – выдающийся немецкий композитор, чей свадебный марш хоть раз в жизни слышал каждый. 316

МЕНДЕЛЕЕВ Дмитрий Иванович (1834–1907) – великий русский химик. 249

МЕНЬ Александр Владимирович (Отец Александр МЕНЬ) (1935–1990) – замечательный русский богослов, священник, философ. 37

МЕНЬШИКОВ Александр Данилович (1673–1729) – любимец Петра 1. 171–174

МЕРИНГ ФРАНЦ (1846–1919) – один из самых знаменитых историков войн в мире. 46

МЕРКЕЛЬ Ангела Доротея (род. 1954) – немецкий политик, федеральный канцлер Германии. 359

МИЛЛЬ Джон Стюарт (1806–1873) – знаменитый английский философ и экономист. 358

МИРАНДОЛА Джованни Пико делла (1463–1494) – итальянский философ. 214

МИРОВИЧ Василий Яковлевич (1740–1764) – подпоручик смоленского пехотного полка, который хотел привести к власти Иоанна VI Антоновича, за что и был казнен Екатериной II. 42

МЕСТРАЛЬ Жорж де (1907–1990) – швейцарский ученый и изобретатель. 143

МИЧУРИН Иван Владимирович (1855–1935) – очень советский ученый-селекционер. 286

МНИШЕК Марина (Марианна) Юрьевна (около 1588–1614) – великая авантюристка, побывавшая русской царицей и супругой двух Лжедмитриев. 275

МОНТЕНЬ Мишель Эйкем де (1533–1592) – великий французский философ. 246

МОПАССАН Ги де (1850–1893) – не просто великий, но очень читаемый и сегодня французский писатель. 13, 90

МОР Томас (1478–1535) – великий английский мыслитель. 308

МОРГАН Льюис Генри (1818–1881) – уникальный человек, чьи даты рождения и смерти состоят из одних и тех же цифр, но знаменит не этим, а тем, что был выдающимся американским историком и социологом. 317

МОЦАРТ Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил (1756–1791) – гений музыки, король музыки, символ музыки. 165, 180, 306

МУСЛИМОВ Ширали (1805–1973) – даты жизни – самое интересное у этого азербайджанского чабана: он прожил 168 лет. 334

МЭТЬЮ Арнольд (1822–1888) – английский поэт и критик. 177

НАЗАРБАЕВ Нурсултан Абишевич (род. 1940) – Президент Казахстана. 219

НАПОЛЕОН I БОНАПАРТ (1769–1821) – самый любимый и уважаемый в нашей стране французский император. 40, 51, 131, 167, 207, 226, 232, 309, 310

НАПОЛЕОН III БОНАПАРТ (1808–1873) – французский император, не снискавший себе лавров своего дяди Наполеона 1. 167

НЕПЕНИН Адриан Иванович (1871–1917) – последний командующий императорским Балтийским флотом, герой многих сражений, убит выстрелом в спину в 1917 г. 304

НЕРОН Клавдий Цезарь Август Германик (37–68) – один из самых известных древнеримских тиранов, собственно известен и даже любим именно потому, что здорово «тиранил». 98, 272

НЕСТЕРОВ Алексей Яковлевич – любимый фискал Петра I, им же, впрочем, и казненный в 1722 г. 171

НИКОЛАЙ I (1796–1855) – российский император. 227

НИКОЛАЙ II (1868–1918) – последний российский император, канонизирован РПЦ. 303

НИКСОН Ричард Милхауз (1913–1994) – 37-й президент США, автор Уотергейтского скандала. 221

НИЦШЕ Фридрих Вильгельм (1844–1900) – великий немецкий философ, чьи суждения до сих пор вызывают яростные споры. 37, 45, 153, 340, 363

НОБЕЛЬ Альфред Бернхард (1833–1896) – великий шведский ученый, изобретатель динамита, создатель премии имени себя, ставшей самой престижной наградой в мире. 309, 357

НОБЕЛЬ Людвиг Эммануилович (1831–1888) – шведский и русский ученый и предприниматель, брат Альфреда Нобеля. 309

НЬЮТОН Исаак (1643–1727) – великий английский физик, первооткрыватель классической механики и много чего еще. 148, 249

ОБАМА Барак (Барак Хусейн Обама II) (род. 1961) – 44-й президент США. 359

ОБЕР Даниэль Франсуа Эспри (1782–1871) – французский композитор, написавший оперу, которая подвигла бельгийцев на революцию. 156

ОЖЕГОВ Сергей Иванович (1900–1964) – автор Толкового словаря русского языка. 301, 340, 353

ОЗЕРОВ Николай Николаевич (1922–1997) – для многих людей и для меня в том числе он был все-таки великий спортивный комментатор, хотя этот эпитет трудно применяется к спортивному репортажу. 24

ОКУДЖАВА Булат Шалвович (1924–1997) – великий русский поэт, чьи песни и стихи повлияли на взгляды нескольких поколений россиян. 121

ОНАССИС Аристотелес Сократ (1906–1975) – начав практически с нуля, умудрился не только стать одним из самых богатых людей мира, но и жениться на вдове президента Кеннеди. 33

ОРУЭЛЛ Джордж (БЛЭР Эрик Артур) (1903–1950) – выдающийся английский писатель. 366

ПАВЕЛ I (1754–1801) – российский император. 166

ПАРКИНСОН Сирил Норткот (1909–1993) – хотя был серьезным ученым и писателем, известен более всего по своим ироничным «Законам». 346

ПАСКАЛЬ Блез (1623–1662) – был математиком, физиком, литератором, философом. Все это получалось у него гениально. 240

ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890–1960) – гений русской литературы, лауреат Нобелевской премии. 196

ПЕЙДЖ Артур У. (1883–1960) – выдающийся американский теоретик и практик PR. 255

ПЕРЕЛЬМАН Григорий Яковлевич (род. 1966) – российский математик, доказавший гипотезу Пуанкаре. 85

ПЕСТАЛОЦЦИ Иоганн Генрих (1746–1827) – великий швейцарский педагог. 249–250

ПЕТР I (1672–1725) – реформатор, тиран, строитель, первый российский император, самый любимый народом русский царь. 51, 82, 97–98, 112, 124, 170–171, 226, 257, 261, 272, 345

ПЕТР III (Петр Федорович, Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский) (1728–1762) – российский император, чьи добрые дела историей забыты. 167

ПЕТРАРКА Франческо (1304–1374) – великий итальянский поэт. 316

ПЕТРОВ (КАТАЕВ) Евгений Петрович (1903–1942) – замечательный русский писатель, лучшее из написанного им сотворено в соавторстве с И. Ильфом. 196

ПИЗИСТРАТ (600–527 гг. до н. э.) – афинский тиран в хорошем смысле этого слова. 94

ПИЙ VII (1742–1823) – первый папа римский, узнавший, что такое революция. 309

ПИРОГОВ Николай Иванович (1810–1881) – великий русский хирург. 334

ПЛАНКЕТТ Рой (1910–1994) – изобретатель тефлона. 32

ПЛАТОН (428 (или 427) – 348 (или 347) гг. до н. э.) – великий греческий философ, который, с одной стороны, учился у Сократа, а с другой – сам выучил Аристотеля. 39, 43, 48, 58, 163, 314, 333, 335, 341

ПЛАТОНОВ Андрей Платонович (1899–1951) – великий русский писатель, которого долгое время не печатали и при жизни, и после смерти. 190, 228, 230

ПЛЕХАНОВ Георгий Валентинович (1856–1918) – философ-марксист, один из основателей партии большевиков. 265

ПЛИСЕЦКАЯ Майя Михайловна (род. 1925) – великая русская балерина, чье имя – символ балета. 307

ПНИН Иван Петрович (1773–1805) – русский поэт и философ, ныне практически забытый. 339

ПОРШЕ Фердинанд (1875–1951) – выдающийся автомобильный конструктор XX века. 166

ПРАТКИНС Энтони – современный американский психолог. 291, 297

ПТОЛОМЕЙ I (около 360–282 гг. до н. э.) – царь Египта, сподвижник, а по легенде – единокровный сын Александра Македонского. 16

ПТОЛОМЕЙ II (285–247 гг. до н. э) – царь Египта, сын Птоломея I. 16

ПУГАЧЁВ Емельян Иванович (1742–1775) – бандит, поднявший крестьян против законной власти. 42

ПУГАЧЕВА Алла Борисовна (род. 1949) – очень знаменитая эстрадная певица. 230

ПУЛИТЦЕР Джозеф (1847–1911) – знаменитый американский журналист, основатель премии своего имени – самой почетной награды в американской журналистике. 116

ПУЛЬМАН Джордж Мортимер (1831–1897) – изобретатель спального вагона. 356

ПУТИН Владимир Владимирович (род. 1952) – один из руководителей современной России, президент, затем – глава правительства. 157, 259

ПУШКИН Александр Сергеевич (1799–1837) – гений поэзии, король поэзии, символ поэзии. 167, 227–228, 257, 344

РАДИЩЕВ Александр Николаевич (1749–1802) – русский писатель и философ, который путешествовал мало, но удачно. 363

РАМСЕС II (Великий) (ок. 1303–1213) – величайший царь Древнего Египта. 102, 104–105, 215

РЕБЕК Констан Анри-Бенжамен де (1767–1830) – французский писатель, революционер и муж писательницы мадам де Сталь. 264

РЕИ ДЖОН (1627–1705) – английский натуралист. 242

РЕЙТ Джон (1889–1971) – первый генеральный директор Би-би-си. 328

РЕПИН Илья Ефимович (1844–1930) – один из немногих, даже великих художников, имя которого известно абсолютно всем. 33, 165

РИГЛИ (младший) Уильям (1862–1932) – король жвачки. 205

РИД Майн (РИД Томас Майн) (1818–1883) – автор 22 повестей для юношества и 28 романов для взрослых, большинство из которых приключенческие и все – очень интересные. 192

РИНТЛЕС Дэвид – современный американский писатель, настолько неизвестный у нас в стране, что его имя не удалось найти ни на одном русскоязычном сайте в Интернете. 291

РИЧАРД I Львиное Сердце (1157–1199) – английский король, ставший героем романа «Айвенго». 257

РИШЕЛЬЕ (Арман Жан дю Плесси) (1585–1642) – французский кардинал, сочетавший любовь к Богу и к политическим интригам. 273–274

РОБЕСПЬЕР Максимилиан Франсуа Мари Исидор (1758–1794) – жесточайший лидер Французской революции. 126, 216–217, 299

РОЗЕНТАЛЬ Дитмар Эльяшевич (1899–1994) – выдающийся российский лингвист. 369

РОКФЕЛЛЕР Джон Дэвисон (1839–1937) – первый «долларовый» миллионер в истории человечества. 90, 258

РОМАН РОСТИСЛАВОВИЧ (год рожд. неизвестен – 1180) – Смоленский князь. 253

РОМАНОВ Михаил Федорович (1596–1645) – первый русский царь из династии Романовых, царь, который был выбран Земским собором. 164

РОММ Михаил Ильич (1901–1971) – великий советский кинорежиссер. 183

РОТШИЛЬД Эдуард Альфонс Джеймс де (1868–1949) – был настолько богат, что его фамилия стала символом богатства. 90

РОТШТЕЙН Арнольд (1882–1928) – главарь нью-йоркской мафии, убитый за карточный долг. 87

РУБЕНС Питер Пауль (1577–1640) – великий фламандский живописец. 316

РУДЕНКО ИННА ПАВЛОВНА (род. 1931) – выдающийся русский публицист, на чьих материалах в «Комсомолке» выучилось ни одно поколение журналистов, в том числе и ваш покорный слуга. 118

РУЗВЕЛЬТ Теодор (1858–1919) – 26-й президент США. 246

РУЗВЕЛЬТ Франклин Делано (1882–1945) – 32-й президент США, который избирался на этот пост четыре раза. 260–261

РУССО Жан Жак (1712–1778) – хотя писал и музыку, но в историю вошел как выдающийся писатель и философ. 11

САБЛИН Валерий Михайлович (1939–1976) – офицер Балтийского флота, не побоявшийся в разгар советской власти поднять бунт на корабле. 157

САД Маркиз де (Донасьен Альфонс Франсуа де САД) (1740–1814) – садизм – не лучшее его изобретение (хотя, конечно, и самое известное), он был замечательным писателем и философом. 196

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН Михаил Евграфович (1826–1889) – великий русский писатель, трагический сатирик. 191, 343–344

САЛЬЕРИ Антонио (1750–1825) – итальянский композитор, более всего известный тем, что уже несколько веков подозревается в убийстве Моцарта. 165–166, 257

САРКОЗИ Николя (Николя Поль Стефан Саркози де Надь-Боча) (род. 1955) – французский политический деятель, президент Франции. 359

САРТАКОВ Сергей Венедиктович (1908–1993) – считавшийся выдающимся советский писатель, Герой Социалистического труда. Ныне практически забыт. 228

СЕНЕКА Луций Анней (прим. 4 г. до н. э – 65) – великий философ, воспитавший великого диктатора Нерона. 98, 281

СЕРБИЙ ТУЛЛИЙ (578–535 гг. до н. э) – римский император. 266

СКОТТ Вальтер (1771–1832) – не просто великий английский писатель, но человек, придумавший сам жанр «исторический роман». 165, 258

СКУРАТОВ-ВЕЛЬСКИЙ Григорий Лукьянович (Малюта Скуратов) (год рожд. неизвестен – 1573) – подручный Ивана Грозного, бандит и злодей. 105

СЛАВИНЕЦКИИ Епифаний (год рожд. неизвестен – 1675) – русский монах, философ, богослов. 16, 67

СЛИМ ЭЛУ Карлос (род. 1940) – мексиканский бизнесмен, самый богатый человек Латинской Америки и один из самых богатых в мире. 359

СМИТ Адам (1723–1790) – шотландец, гений экономики. 358

СОБАКИНА Марфа Васильевна (год рожд. неизвестен – 1571) – третья жена Ивана Грозного, прожившая царицей 15 дней. 315

СОКРАТ (примерно: 469–399 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, который впервые в качестве главного объекта исследований взял человека, а не мир. Приговорен к смерти за непочтительное отношение к богам и развращение молодежи. 325, 335, 341, 363

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008) – великий русский писатель, лауреат Нобелевской премии. 45, 196, 227, 295

СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич (1853–1900) – гениальный русский философ. 125, 148

СПИВАКОВ Владимир Теодорович (род. 1944) – великий российский музыкант. 369

СПИНОЗА Бенедикт (1632–1677) – грандиозный голландский философ. 196

СТАЛИН (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879–1953) – большевистский тиран, руководивший СССР три десятка лет. 44, 82, 95–97, 126, 186–187, 216, 232 295 302 343

СТАНИСЛАВСКИЙ (АЛЕКСЕЕВ) Константин Сергеевич (1863–1938) – гений и символ русского театра. 280

СТРАБОН (ок. 64/63 гг. до н. э. – ок. 23/24) – греческий историк и географ. По его 17-томной географии и сегодня изучают географию Древнего мира. 53–54

СТРАУС Леви (1829–1902) – человек, придумавший джинсы. 203–204

СТРОГАНОВ Аникей (Аника) Федорович (1497–1570) – был не только одним из первых российских предпринимателей, но и основателем целого рода купцов и промышленников. 28, 32

СТРУВЕ Петр Бернгардович (1870–1944) – знаменитый русский философ. 149

СТУДЕНИКИН Александр Игоревич (род. 1955) – советский военачальник, наградивший самого М.Ю. Лермонтова. 227

СУВОРОВ Александр Васильевич (1730–1800) – великий русский полководец. 277

СУКАЧЕВ Игорь (Гарик) Иванович (род. 1959) – российский поэт, певец, актер, композитор, режиссер. И все эти занятия у него здорово получаются! 307

СУСАНИН Иван Осипович (год рожд. неизвестен – 1613) – легендарный, во всех смыслах, крестьянин, отдавший жизнь за царя. 164

СУСЛОВ Михаил Андреевич (1902–1982) – идеолог КПСС, охранитель застоя. 228

СЫТИН Иван Дмитриевич (1851–1934) – знаменитый русский книгоиздатель. 142

СЭНДВИЧ граф (Джон МОНТЕГЬЮ, четвертый граф СЭНДВИЧ) (1718–1792) – английский граф, изобретатель бутерброда имени себя. 169

ТАЛЕЙРАН-ПЕРИГОР Шарль Морис де (1754–1838) – французский политик, ставший в политике, с одной стороны, символом беспринципности и хитрости, а с другой – ловкости и профессионализма. 30, 134 343

ТАРКОВСКИЙ Андрей Арсеньевич (1932–1986) – гениальный русский кинорежиссер. 158, 226

ТАРЛЕ Евгений Викторович (1874–1955) – великий русский историк. 169

ТАТИЩЕВ Василий Никитич (1686–1750) – автор первого капитального труда по российской истории. 81–82

ТЕЙЛОР Фредерик Уинслоу (1856–1915) – американский инженер, придумавший, что труд можно организовывать научно. 354

ТОВСТОНОГОВ Георгий Александрович (1913–1989) – великий русский театральный режиссер. 157, 280

ТОЛСТОЙ Лев Николаевич (1828–1910) – один из самых почитаемых и любимых русских писателей и у нас в стране, и в мире. 15, 21–22, 25, 52, 59, 159, 194, 245, 269, 316, 348

ТРАССИ Дестют Антуан Луи Клод де (1754–1836) – знаменитый французский философ, автор первой в мире работы про идеологию. 130

ТРАЯН (Марк Ульпий Нерва Траян) (53–117) – римский император. 273

ТРУМЭН Гарри С. (1884–1972) – 33-й президент США, который вместе с Черчиллем начал холодную войну. 24–25

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (1893–1937) – советский маршал, преданный и расстрелянный Сталиным. 97

ТЮРГО Анн Робер Жак (1727–1781) – выдающийся французский экономист. 358

ТЮТЧЕВ Федор Иванович (1803–1873) – великий русский поэт. 371

УИЛСОН Александр (1766–1813) – один из первых американских орнитологов. 284

УИЛСОН Роберт Антон (1932–2007) – выдающийся американский философ, писатель и ученый. 290, 370

УОЛГРИН Чарльз Рудольф (1873–1939) – «изобретатель» аптеки. 141

УОЛКЕР Деметрик Джеймс – семнадцатилетний убийца из города Хьюстона. 222

УРБАН II (1042–1099) – папа римский, благословивший первый крестовый поход. 49

УР-НАММУ (примерно: 2112–2094 гг. до н. э.) – знаменитый шумерский царь, создатель первого в истории свода законов. 122

УРУИНИМГИНА – шумерский царь, про которого известно, что он правил в 2319–2911 годах до нашей эры, когда и начал борьбу с коррупцией. 171, 173

УСОВ Евгений Игоревич (род. 1963) – знаток природы, пресс-атташе российского отделения Гринпис. 283

УСТИНОВ Питер Александр (1921–2004) – великий английский писатель и актер. 369

ФАУСТ Иоганн (примерно: 1480–1540) – маг и чернокнижник, послуживший прототипом героя великой трагедии Гёте. 111

ФАУСТ (ФУСТ) Йоханн – про него известно только то, что он дал Гуттенбергу денег для того, чтобы тот сделал первый в мире печатный станок. Этого оказалось достаточно, чтобы войти в историю. 111

ФЕДОРОВ Иван Федорович (ок. 1510–1583) – отстав от немецкого первопечатника Гуттенберга почти на век, все-таки по праву считается нашим русским первопечатником. 87, 110–111

ФЕДОРОВ Николай Федорович (1829–1903) – замечательный русский философ, основатель русского «космизма». 193

ФЕЙХТВАНГЕР Лион (1884–1958) – великий немецкий писатель. 84

ФЕЛЛИНИ Федерико (1920–1993) – гений кинорежиссуры, чье имя стало символом этой профессии. 62, 117

ФИДИЙ (примерно: 490–430 гг. до н. э.) – великий древнегреческий архитектор и скульптор. 305

ФИЛАРЕТ (Московский и Коломенский) СВЯТОЙ (Василий Михайлович Дроздов) (1783–1867) – крупнейший российский православный богослов, архиепископ Московский и Коломенский. 53

ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич (1946–2003) – гениальный русский актер и поэт. 132

ФИЛИПП II (382–336 гг. до н. э.) – македонский царь, но любим мы его не за это, а за то, что он был отцом самого Александра Македонского. 87

ФИЛИППОВ Александр Вячеславович (род. 1962) – российский историк, автор концепции нового учебника современной истории России для школьников. 168

ФИРДОУСИ Абулькасим (ок. 940–1020) – иранский поэт. 372

ФИХТЕ Иоганн Готлиб (1762–1814) – немецкий философ. 66

ФОМА АКВИНСКИЙ (1225–1274) – католическая церковь считает его едва ли не самым авторитетным католическим христианским философом. 48

ФОНВИЗИН Денис Иванович (1745–1792) – гений русской литературы. 64

ФОРД Генри (1863–1947) – американский «делатель машин», впервые внедривший конвейер в производство. 145, 183

ФОРМАН Милош (Ян Томаш Форман) (род. 1932) – великий американский режиссер. 166

ФРАНК Семен Людвигович (1877–1950) – знаменитый российский философ. 149

ФРЕЙД Зигмунд (1856–1939) – величайший психолог XX века, автор психоанализа, ученый, благодаря которому люди стали иначе смотреть на самих себя. 57

ФРИДРИХ II (Великий) (1712–1786) – король Пруссии. 17

ФУА Луи де (1535–1604) – инженер, который пытался бороться с рекой. 242

ФУКЕ Николя (1615–1680) – суперинтендант финансов при Людовике XIV. Деньги не только хранил, но и имел. 172–174

ХАЙБЕЛЗ Билл (род. 1951) – известный американский проповедник. 213

ХАЙНЦ Генри Джон (1844–1919) – американский бизнесмен, производитель детского питания и «изобретатель» кетчупа. 33

ХАРРИНГТОН Джон (1561–1612) – английский поэт. 299

ХАТТУСИЛИ III (ок. 1275–1250 гг. до н. э.) – хеттский царь, которого и забыли бы, если бы он не заключил первый в истории дипломатический договор. 102, 105

ХЕМИУН – зодчий, руководивший постройкой пирамиды своего дяди Хеопса. 155

ХЕОПС (Хуфу) (примерно: 2589–2566 гг. до н. э.) – древнеегипетский фараон, обессмертивший свое имя в пирамиде. 155

ХЕРСТ Джордж (1820–1891) – американский миллионер, вошедший в историю как отец медиамагната. 115

ХЕРСТ Уильям Рэндольф (1863–1951) – американский медиамагнат, «изобретатель» желтой прессы. 115–116

ХЕРЦБЕРГ Фредерик (род. 1923) – известный американский психолог. 209

ХЛОИРИНА (I в. до н. э.) – женщина, вошедшая в историю только тем, что была женой великого драматурга Еврипида и все время изменяла ему. 289

ХОМЕЙНИ Рухолла Мусави (1900–1989) – радикальный исламист, руководитель Ирана. 49

ХРУЩЕВ Никита Сергеевич (1894–1971) – один из руководителей СССР, разоблачитель культа личности Сталина, борец с абстрактным искусством. – 44, 201, 343

ХЭНДЛЕР Рут (1916–2002) – «мама» куклы Барби. 30, 32

ЦАЙ ЛУНЬ (50–121) – китайский евнух, изобретатель бумаги. 110

ЦВЕТАЕВА Марина Ивановна (1892–1941) – великий русский поэт. 192

ЦИНЬ Шихуан-ди (259–210 гг. до н. э.) – великий китайский правитель. 272

ЦИТАЛАШВИЛИ Рафаэль (род. 1949) – выдающийся современный российский иллюзионист. 293

ЦОНГАС Пол – американский политик конца XX – начала XXI века. 35

ЧАЙКОВСКИЙ Петр Ильич (1840–1893) – гений и символ русской музыки. 180

ЧАКА (примерно: 1787–1828) – первый правитель державы зулусов. 99

ЧЕЗБОРО Роберт Огастес (1837–1938) – англичанин, эмигрировавший в Америку, где в начале XX века изобрел вазелин, благодаря которому, как он считал, и прожил 101 год. 143–144

ЧЕРНЕНКО Константин Устинович (1911–1985) – Генсек ЦК КПСС, который менее года пытался руководить моей страной. 160, 343

ЧЕРНОВ Андрей Юрьевич (род. 1953) – замечательный современный русский поэт и литературовед. 232

ЧЕРНЫЙ Саша (ГЛИКБЕРГ Александр Михайлович) (1880–1932) – значительный русский поэт и прозаик. 261

ЧЕРЧИЛЛЬ Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965) – выдающийся английский политический деятель, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе и просто очень умный человек. 69, 85, 102, 188, 231, 313, 355

ЧЕСТЕРТОН Гильберт Кийт (1874–1936) – очень живо писавший классик английской литературы. 117

ЧЕСТЕРФИЛД Филипп Дормер Стенхоп (1694–1773) – был и дипломатом, и политиком, и писателем. Его «Письма к сыну» не грех всем почитать и сегодня. 17

ШАЛЯПИН Федор Иванович (1873–1938) – не просто великий русский певец, а подлинный символ русской оперы. 13

ШЕКСПИР Уильям (1564–1616) – величайший драматург всех народов и времен. 195, 242

ШЕФФЕР Питер Левин (род. 1926) – выдающийся английский драматург. 166

ШОЛОХОВ Михаил Александрович (1905–1984) – классик советской литературы, лауреат Нобелевской премии. 191, 194, 196

ШОУ Джордж Бернард (1856–1950) – великий английский писатель, лауреат Нобелевской премии. – 75, 305

ШУЙСКИЙ Василий Иванович (Василий IV Иоаннович) (1552–1612) – замечательный политический интриган. 275

ШУМАН Роберт (1810–1856) – редкий случай, когда человек был не только великим композитором, но и выдающимся музыкальным критиком. 316

ШУМАХЕР Михаэль (род. 1969) – даже тот, кто никогда в жизни не видел заездов «Формулы-1», знает, что это – великий гонщик. 33

ШУМПЕТЕР Йозеф Алоиз (1883–1950) – американский экономист и историк. 81

ЩЕДРИН Родион Константинович (род. 1932) – великий русский композитор. 369

ЭДИСОН Томас Алва (1847–1931) – человек, само имя которого стало синонимом изобретательства. 142, 242

ЭЙЗЕНХАУЭР Дуайт Дэвид (1890–1969) – генерал, ставший 34-м президентом США. 24

ЭЙЗЕНШТЕЙН Сергей Михайлович (1898–1948) – великий российский кинорежиссер. 157

ЭЙНШТЕЙН Альберт (1879–1955) – великий американский физик, лауреат Нобелевской премии. 237

ЭЛИОТ Томас Стернз (1888–1965) – выдающийся англо-американский поэт. 327

ЭНГЕЛЬС Фридрих (1820–1895) – экономист, друг Маркса, соавтор марксизма. 56, 264

ЭПИКУР (примерно: 342–270 гг. до н. э.) – древнегреческий философ. 230

ЭРНСТАЙН Роберт – современный американский психолог. 362

ЭСХИЛ (ок. 525–456 гг. до н. э.) – великий древнегреческий драматург, пьесы которого даже и сегодня ставят некоторые смелые режиссеры. 156

ЭФРОС Анатолий Васильевич (1925–1987) – великий русский театральный режиссер. 228

ЯКОВЛЕВ Александр Николаевич (1923–2005) – выдающийся российский политик и политический деятель, идеолог перестройки, философ. 169, 216, 294, 355

ЯРОСЛАВ Владимирович (Мудрый) (ок. 978–1054) – один из самых почитаемых и любимых русских князей. 88, 122

Список книг, которые мне помогли. Избранное

Книги пишутся с помощью книг.

Пьер БУАСТ, французский философ

Что за выпендреж? А нельзя было просто написать: «Список использованной литературы»?

Можно. Но в этом словосочетании «использованная литература» мне всегда слышалось что-то туалетное.

А почему – «Избранное»?

Потому что это – правда. Ведь если перечислить названия всех книг и справочников, которые помогли мне написать мои «Записки…», то понадобится еще один том…

Я решил познакомить Вас с теми работами, которые особенно помогли мне бороться с моим офигением. Кстати, не советую Вам пробегать список, мчась к эпилогу. Уверен, что среди книг Вы найдете что-то интересное для себя. Кстати, напомню: я пользовался только той литературой, которая доступна любому человеку.

Чтобы по ходу чтения не загружать читателя и не напрягать его обилием ссылок – я их в своих записках не делал. Но сейчас хочу еще раз сказать огромное и абсолютно искреннее спасибо авторам всех книг, без которых никакого «Многослова-2» не было бы.

Итак,

БИБЛИЯ. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета

Книги:

АБД-РУ-ШИН (БЕРНХАРДТ О.Э.) В свете истины. Послание Граля. Штутгард, 1992.

АЗИМОВ А. «Слова в истории. Великие личности и знаменательные события. М., 2007.

АЗИМОВ А. Великие научные идеи. От Пифагора до Дарвина. М., 2007.

АРОНСОН Э., ПРАТКИНС Э. Современные технологии влияния и убеждения. Эпоха пропаганды. Третье международное издание. СПб., 2001.

АУЗАН А.А. Три публичных лекции о гражданском обществе. М., 2006.

БЕЗАНТ А. Братство религий. М., 2004.

БЕРЕЗИНА В.Г., ДЕМЕНТЬЕВ А.Г., ЕСИН Б.И., ЗА-ПАДОВ А.В., СИКОРСКИЙ Н.М. История русской журналистики XVIII–XIX веков. Под ред. проф. А.В. Западова. М., 1963.

БЕРНАЦКИЙ А.С. Загадка человека. М., 2006.

БЕРНАЦКИЙ А.С. Загадки и странности великих. М., 2007.

БЕРНАЦКИЙ А.С. Тюрьма и плаха. М., 2007.

БЛОК А.А. Россия и интеллигенция. М., 2006.

БОГДАНОВ К.А. Деньги в фольклоре. СПб., 1995.

БЭРОН Р., БИРН Д., ДЖОНСОН Б. Социальная психология. Ключевые идеи. 4-е издание. М., СПб., Н. Новгород, Воронеж и др. города. 2003.

БЭТТЛЕР А. Общество: прогресс и сила (Критерии и основные начала). М., 2008.

ВОЛОДИН A.M. Пьесы. Сценарии. Рассказы. Записки. Стихи. Екатеринбург, 1999.

ГРИН Д. Возвращение в гражданское общество. Социальное обеспечение без участия государства. М., 2009.

ГРИН Р. 33 стратегии войны. М., 2008.

ГРИН Р. 48 законов власти. М., 2007.

ГУБЕРМАН И., Окунь А., Окунь А.Н. Книга о вкусной и здоровой жизни. М., 2005.

ДРУКЕР ПИТЕР Ф., МАКЬЯРЕЛЛО Д. Друкер на каждый день. 366 советов по мотивации и управлению временем М. – СПб. – Киев, 2007.

ДРУКЕР ПИТЕР Ф. О профессиональном менеджменте. М., – СПб., – Киев, 2006.

ДРУКЕР ПИТЕР Ф. Энциклопедия менеджмента. М.-СПб. – Киев, 2008.

ДЮВЕРЖЕ М. Политические партии. 4-е издание. М., 2007.

ЖОХАДЗЕ И. Криминальная хроника человечества (I–XXI вв.). М., 2007.

КАРА-МУРЗА С.Г Власть манипуляции. М., 2007.

КАРМИН А.С., НОВИКОВА Е.С. Культурология. М., СПб., Н. Новгород, Воронеж и др. города. 2008.

КОРЖАВИН Н. Время дано. Стихи и поэмы. М., 1992.

КОТЛЕР Ф. 300 ключевых вопросов маркетинга. М., 2007.

КРОНГАУЗ М. Русский язык на грани нервного срыва. М., 2009.

Диакон Андрей КУРАЕВ. Дары и анафемы. Что христианство принесло в мир. Размышления на пороге III тысячелетия. М., 2001.

ЛЕВИТАНСКИЙ Ю.Д. Зеленые звуки дождя. Стихи, письма, дневники. М., 2000.

ЛИХАЧЕВ Д.С. Избранное. Мысли о жизни, истории, культуре. М., 2006.

ЛОТМАН Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 2008.

ЛЬВОВА Е.П., ФОМИНА Н.Н., НЕКРАСОВА Л.М., КАБКОВА Е.П. Мировая художественная культура. От зарождения до XVII века. М., СПб., Н. Новгород, Воронеж и др. города. 2008.

ЛЯХОВ П.Р. Полководцы. М., 2003.

МАКИАВЕЛЛИ Н. Государь. СПб., 1997.

МАКСВЕЛЛ Д. 21 неопровержимый закон лидерства. М., 2007.

МАКСИМОВ A.M. Многослов. М., 2009.

МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Манифест коммунистической партии. М., 1975.

Александр МЕНЬ. История религии. 1-я книга «В поисках пути, истины и жизни. М., 2005.

Александр МЕНЬ. История религии. 2-я книга «Пути христианства». М., 2005.

Отец Александр МЕНЬ отвечает на вопросы. Составление и литературная запись А. Андреевой. М., 1999.

МИХАЛЕВА Е.П. Маркетинг. М., 2007.

МОЖЕЙКО И. Награды. М., 1998.

МОИСЕЕВА Н.А. Культурология. История мировой культуры. М., СПб., Н. Новгород, Воронеж и др. города. 2008.

МОНЕСТЬЕ А. Легендарные миллиардеры. СПб., 1996.

ОБЛОНСКИЙ А.В. Мораль и право. В политике и управлении. М., 2006.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ П.Ф. Курс этнологии. М., 2007.

РУДНИЦКАЯ Е.Л. Лики русской интеллигенции. М., 2007.

СЕРВЬЕ Ж. Этнология. М., 2004.

СИРОТА Н.М. Идеологии и идеологические течения: классическое наследие и современность. СПб., 2009.

СОКОЛОВ А.В. Поколения русской интеллигенции. СПб., 2009.

ТАРАНОВ П.С. Философия изнутри. Т. 1–2. М., 1996.

ТИХОМИРОВ Л.А. Россия и демократия. М., 2007.

ТОЛСТОЙ Л.Н. Избранные, собранные и расположенные на каждый день мысли многих писателей об истине, жизни и поведении. М., 2007.

УИЛСОН Р.А. Квантовая психология. Киев, 1998.

УИЛСОН Р.А. Психология эволюции. Киев, 1998.

ЧЕРНЯК Е. Социология семьи. М., 2007.

ЧУМАКОВ В. Русский капитал от Демидовых до Нобелей. М., 2008.

ЮЭН С. PR! Или Умение «раскручивать». Социальная история паблик рилейшнз. М., 2006.

ЯДГАРОВ Я.С. История экономических учений. М., 2008.

ЯКОВЛЕВ А.Н. Горькая чаша. Ярославль, 1994.

Де ЯСАИ ЭНТОНИ. Государство. М., 2008.

Сборники:

Антология педагогической мысли Древней Руси и Русского государства XIV – XVII вв. М., 1985.

Введение в мировую журналистику. От Античности до конца XVIII века. / Сост. Г.В. Прутцков. М., 2007.

ВЪХИ. Сборник статей о русской интеллигенции. Репринтное издание 1909 г. М., 1990.

Гражданское общество современной России. Социологические зарисовки с натуры. М., 2008.

Домострой. Юности честное зерцало. СПб., 2008.

История и философия экономики. / Под общ. ред. М.В. Конотопова. М., 2008.

Обществознание. / Под ред. проф. А.В. Опалева. М., 2008.

Основы марксистско-ленинской философии. М., 1978.

Политология. / Науч. ред. А.А. Радугин. М., 2003.

Политология. / Под ред. С.Г. Киселева. М., 2008.

Пословицы народов мира. / Сост. Г. Козлов. М., 1995.

Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма. / Сост., предисловие и перевод А. Ливерганта. М., 1996.

Телерадиоэфир. История и современность. / Под ред. Я.Н. Засурского. 2005.

Теория и практика демократии. Избранные тексты. М., 2006.

Три эпохи государства и власти. Платон, Макиавелли, Сталин. / Сост. и комментарии P.P. Оганяна. М., 2006.

Человек. Мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и бессмертии. Древний мир – эпоха Просвещения. М., 1991.

Словари и энциклопедии:

Всемирная энциклопедия. Религия. / Гл. ред. М.В. Адамчик. Минск, 2003.

Всемирная энциклопедия. Философия. / Гл. науч. ред. и сост. А.А. Грицанов. М., Минск, 2001.

Всеобщая история дипломатии. / Шеф-ред. проекта М. Приз. М., 2009.

ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1978–1980.

ЗАХАРЕНКО Е.Н., КОМАРОВА Л.Н., НЕЧАЕВА И.В. Новый словарь иностранных слов. М., 2006.

КОНДРАШОВ В.А., ЧЕКАЛОВ Д.А., КОПОРУЛИ-НА В.Н. Новейший философский словарь. / Под общ. ред. А.П. Ярещенко. Ростов-на-Дону, 2006.

КОПОРУЛИНА В.Н., ОСТАПЕНКО Д.В. Новый экономический словарь. Ростов-на-Дону, 2006.

ОЖЕГОВ СИ. Словарь русского языка. М., 1968.

Словарь терминов и понятий по обществознанию. / Авт. – сост. A.M. Лопухов. М., 2008.

Словарь по этике. Изд. 4-е. / Под ред. И.С. Кона. М., 1981.

УШАКОВ Д.Н. Большой толковый словарь русского языка. М., 2008.

Энциклопедия для детей. Человек. Т. 1. / Гл. ред. М. Аксёнова. М., 2001.

Энциклопедия для детей. Человек. Т. 2. / Гл. ред. В. Володин. М., 2005.

Энциклопедия мысли. М., 1996.

Этимологический словарь русского языка. / Сост. ГА. Крылов. СПб., 2004.

До свидания!

Почти каждую главу своих «Записок офигевшего человека» я порывался заканчивать строками из этого стихотворения. В результате решил завершить им книгу. Почему – объяснять не буду.

«Многослов-1» заканчивался строками великого стихотворения Александра Володина «Стыдно быть несчастливым».

«Многослов-2, или Записки офигевшего человека» закончатся великим стихотворением моего любимого поэта.

Итак,

Юрий Левитанский

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе

слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе.

Щит и латы. Посох и заплаты.

Мера окончательной расплаты.

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя.

Выбираю тоже – как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает для себя!

До новых встреч! И нового «Многослова» – «Многослова-3»!

Content

Андрей Максимов
Многослов-2, или Записки офигевшего человека

Здравствуйте!

Просто так. Про интересное

A

Армия

Б

Бизнес

Бюрократия

В

Власть

Война

Г

Государство

Гражданское общество

Д

Демократия

Деньги

Диктатура

Дипломатия

Ж

Журналистика

З

Закон

И

Идеология

Инаугурация

Инновация

Интеллигенция

Искусство

История

К

Конституция

Коррупция

Культура

Л

Лидер

Литература

М

Маркетинг

Менеджер

Мораль

Н

Награды государственные

Народ

Наука

О

Образование

Общество

П

Паблик Рилейшнз (PR)

Партия политическая

Политик

Привилегии

Природа

Пропаганда

P

Революция

Репутация

Рынок

С

Семья

Т

Телевидение

Толпа

Ч

Человек

Чиновник

Э

Экономика

Я

Язык

Герои книги, или Глава-справочник

Список книг, которые мне помогли. Избранное

До свидания!

Юрий Левитанский