Глория Даймонд

Наваждение

Пролог

— Как ты могла сделать такую ошибку! — Эвелин поставила размашистую подпись под исправленным документом. — Я не должна тратить время на подобные пустяки! — раздраженно произнесла начальница и взглянула на секретаршу.

Миловидная пухленькая Дора изумленно смотрела на разгневанную Эвелин, не зная, как реагировать, поскольку такую несдержанность наблюдала впервые. Она работала в рекламном агентстве Эвелин Флауэр уже около года, но ни разу не получала выговор в подобной форме. Спокойная и приветливая хозяйка всегда отличалась завидной выдержкой даже в моменты авралов. А чтобы вспылить из-за пустяка!..

— Извини, Дора. У меня сегодня голова идет кругом. Столько дел! — не глядя на обиженную девушку сказала Эвелин, и та поспешно ретировалась.

Да, денек выдался непростой. Но, если быть честной перед самой собой, она приложила к этому немало стараний. Ту кипу бумаг, которую перепахала бедная Дора, можно было не торопясь обработать за неделю. Еще бы несчастная девушка не запуталась! Такая исполнительная и аккуратная секретарша — настоящий клад, если учесть специфику работы в рекламном агентстве. В понедельник надо пригласить Дору на ланч и загладить неприятное недоразумение.

Эвелин встала из-за стола и подошла к окну. Раньше она не позволяла себе переносить личные неприятности на служебную почву. Похоже, вчерашний звонок выбил ее из колеи. Как только она увидела окаменевшее лицо своей младшей сестры, отвечающей абоненту односложными фразами, Эвелин поняла, что герой-любовник вновь рвется на сцену.

Черт бы побрал этого негодяя! Неужели он не оставит Дженнифер в покое? Ведь она еще совсем юная, и потому такая доверчивая и наивная. Немудрено, что она попалась на удочку этого смазливого ловеласа, который заморочил девчонке голову планами о головокружительной актерской карьере и россказнями о своих мифических талантах.

Когда полгода назад Дженнифер впервые упомянула имя этого будущего Марлона Брандо, Эвелин сразу насторожил восторженный тон сестры. И все три месяца, пока длился этот роман, Дженни с придыханием, захлебываясь от переполнявшего ее сердечка счастья, делилась с сестрой подробностями. А Эвелин только и оставалось напоминать сестренке о занятиях и просить не запускать учебу в колледже. Однажды Дженнифер даже позволила себе съязвить, что иногда не может понять, с кем разговаривает по телефону — с сестрой или с бабушкой Кларой, которой недавно стукнуло семьдесят пять.

После вчерашнего разговора Дженнифер заперлась в своей комнате и вернулась в гостиную лишь поздно вечером, когда Эвелин уже измучила себя догадками и мрачными картинами будущего. Ведь через неделю Дженни возвращается в Чикаго, где ей не от кого ждать поддержки и совета. Но сестра выглядела спокойной. Глаза ее были сухими и блестели злыми искорками, так не свойственными этой доброй малышке.

— Он просит меня выступить свидетельницей на своем бракоразводном процессе, — стараясь говорить бесстрастно, произнесла Дженнифер.

— Свидетельницей чего? Его распутства и лживости? — возмутилась Эвелин.

— Прошу тебя, не начинай все сначала. Я сама виновата. Только последняя дура могла поверить во все эти сказки! — У девушки на глаза навернулись слезы.

— Не смей себя винить! Этот человек старше тебя на восемь лет! Он отпетый негодяй, к тому же альфонс, если позволяет себе проматывать на любовниц деньги жены! — Эвелин осеклась, заметив, как вздрогнула, словно от пощечины, Дженнифер при слове «любовница». — К тебе эта грязь не имеет никакого отношения. Ты бы не подошла к нему и близко, зная хоть десятую долю правды об этом ничтожестве. — Эвелин обняла сестру за плечи. — Успокойся, дорогая, все уже позади. Надеюсь, ты отказала ему в этой абсурдной просьбе?

— Разумеется, отказала. — Дженнифер тяжело вздохнула и поднялась с кресла. — Извини, что создаю тебе столько хлопот, — устало произнесла она.

Всю ночь Эвелин не сомкнула глаз, вновь переживая кошмар, случившийся три месяца назад. Дженнифер всегда была излишне эмоциональна и впечатлительна, но что ей придут в голову мысли о самоубийстве, невозможно было даже допустить. Слава Богу, Дженни, движимая первым порывом, примчалась домой, к сестре. Останься она в Чикаго… Нет, об этом нельзя даже думать…

Эвелин решительно тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Жизнь продолжается. Нельзя поддаваться унынию. Тем более что младшей сестренке нужна поддержка, а не занудные нотации усталого синего чулка. В конце концов, они же сестры Флауэр и, как любила повторять мама, рождены быть самыми красивыми цветами в самом прекрасном цветнике.

1

Прежде чем ехать домой, Эвелин решила взбодриться и выпить чашечку кофе в баре «У Моргана» недалеко от здания суда. Она навела порядок на столе и предложила Доре составить ей компанию. Девушка бросила на начальницу укоризненный взгляд и вежливо отказалась, сославшись на свидание.

Выйдя из офиса, Эвелин села за руль припаркованного неподалеку серебристо-серого «форда» и нажала на педаль газа. Улицы небольшого городка Уилметт штата Иллинойс в этот час выглядели оживленными, поскольку рабочая неделя заканчивалась и люди спешили по домам.

Подъехав к бару, Эвелин поняла, что сделала неправильный выбор. Дубовые двери здания суда вернули ее к мрачным мыслям. Но улыбчивый седовласый Морган, сидящий на своем излюбленном месте у входа в бар, приветливо помахал Эвелин, и ей стало неловко развернуться и уехать на глазах у старика.

Эвелин прошла в дальний угол бара и заказала черный кофе без сахара. Странно, сегодня пятница, дело к вечеру, а двери здания суда то и дело открывались, впуская и выпуская посетителей. Эвелин задумчиво смотрела в окно, сочувственно разглядывая заплаканную женщину, которая в растерянности замерла на пороге. Тоже, наверное, проблемы из-за мужчины. Беспутный сын, неверный муж или коварный любовник? Если видишь страдающую женщину — ищи мужчину. Это непреложный закон.

Мужчину… Взгляд Эвелин переместился вправо. К примеру такого, как этот самоуверенный красавец, небрежным жестом захлопнувший дверцу такси. Мужчин подобного типа Эвелин откровенно недолюбливала. Он немного походил на ее отца-бабника, немного на задаваку-парня, который был президентом школьного совета, когда Эвелин училась в старших классах, и еще немного — на кинозвезду. Можно держать пари: у той, что живет рядом с ним, есть проблемы. Причем проблемы с большой буквы.

Эвелин продолжала неприязненно разглядывать незнакомца, направляющегося к входу в бар. Что же именно ее так раздражает в нем? Да многое.

Во-первых, то, что его дорогой светло-коричневый костюм подобран под цвет глаз. И эти глаза ей тоже не нравились, если уж на то пошло. Мужчины с такими глазами, с таким чувственным и уверенным взглядом ни с кем, кроме себя, не считаются. И еще ее раздражал его квадратный подбородок с волевой ямочкой. Он не подходил ни к его глазам, ни к темному завитку челки, эффектно оттеняющей золотистый загар красивого лица.

Эвелин не нравилось, что он держит себя так подчеркнуто по-мужски. Этот красавчик наверняка считает своим долгом разбивать минимум по одному женскому сердцу в день.

Проследив взглядом, как мужчина вошел в бар и направился к стойке, Эвелин заставила себя отвернуться. Кофе успел остыть. Настроение было безнадежно испорчено.

— Здравствуйте, мисс Флауэр, — послышался рядом приятный мужской голос. От неожиданности Эвелин едва не вскрикнула. — Можно мне присесть рядом?

Эвелин удивленно посмотрела на подошедшего. Господи, что ему надо? Это был тот мужчина, которого она разглядывала минуту назад. Мистер Проблема собственной персоной!

— Так вы разрешите?.. — Он еще раз жестом указал на свободный стул.

Эвелин ответила не сразу. Ее разум отчаянно пытался найти правдоподобное объяснение тому, зачем он подошел к ней. Откуда он знает, как ее зовут? Эвелин была совершенно уверена, что они никогда не встречались.

Что ему все-таки нужно? Решил познакомиться? Вряд ли. Эвелин не страдала от излишней самоуверенности. Она была привлекательной двадцатипятилетней девушкой с вьющимися каштановыми волосами до плеч, миндалевидными голубыми глазами и стройной фигурой. Но она явно не принадлежала к тому типу женщин, который, как Эвелин интуитивно чувствовала, нравится подобным мужчинам. Она отнюдь не восхитительная сексуальная кошечка.

Но тот факт, что она не могла понять, зачем он появился, все равно не повод для отказа.

— Пожалуйста, — сказала она не слишком любезно. Вблизи незнакомец показался Эвелин еще опаснее. Вопросительно приподнятые брови и любезная улыбка не возымели должного эффекта.

Даже если незнакомец и заметил неприветливость Эвелин, то не подал виду.

— Ваша секретарша сказала, где вас найти, — усаживаясь, пояснил он.

Эвелин сердито нахмурилась.

— Простите, но… — медленно проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал не грубо, но и не слишком располагающе к беседе. — Разве мы знакомы?

Он улыбнулся, и в его глазах блеснули едва уловимые золотистые искорки.

— Мы никогда не встречались, но знакомы заочно. — Он протянул Эвелин руку. — Я — Квентин Блейн.

Квентин Блейн! Эвелин машинально протянула руку. О Квентине Блейне она слышала немало. Достаточно, для того чтобы понять — ее первоначальное впечатление оказалось абсолютно верным. Квентин Блейн — проблема с большой буквы!

У нее, видимо, был довольно глупый вид озадаченной коровы: рот приоткрыт, взгляд недоуменный.

— Мой брат Талберт был женат на вашей двоюродной сестре Конни.

— Да-да, конечно, — кивнула Эвелин. — Конни часто упоминала о вас в своих письмах.

— Надеюсь, по-доброму.

Он явно сказал это из вежливости, не рассчитывая на ответ. Но его предположение было столь далеко от правды, что по лицу Эвелин начала медленно разливаться краска. По-доброму?! Ну уж нет. Конни просто ненавидела Квентина Блейна.

«И он ненавидит меня, — писала она в своем последнем письме. Ненавидит потому, что я любила Талберта. А Квентин Блейн не способен любить никого, кроме себя».

В течение двух месяцев, которые прошли с тех пор, как Талберт Блейн погиб, Конни вообще ни о чем другом и не писала. Квентин был категорически против женитьбы брата. Этот жадный тиран не подпускает ее к деньгам Талберта. Квентин слишком занят своим бизнесом, чтобы обращать внимание на безутешную вдову.

Да, Эвелин знала о Квентине предостаточно. Но ничего хорошего.

Щеки Эвелин все еще горели, и она хорошо представляла, как выглядит. Ее бледно-матовая кожа, предмет зависти и одновременно недоумения подруг, изнуряющих себя солнечными ваннами в попытках добиться модного загара, словно воспламенялась в минуты смущения. «Вишенка» — тут же вспомнила она свое обидное детское прозвище.

Пауза затянулась, и взгляд Квентина остановился на ее красных щеках. В глубине его карих глаз вновь блеснули золотистые искорки.

— Понятно. Что ж, значит, дело совсем плохо, — мягко сказал он. — Зато о вас Конни хорошего мнения.

Значит, ему известно, что Конни думает о нем! Но, судя по его улыбке, это его только забавляет, как забавляют взрослого детские шалости.

Гнев Эвелин, порожденный последними письмами Конни, начал разгораться. Черт бы его побрал! Конни не ребенок, а несчастная двадцатилетняя вдова. Вдова его родного брата. К тому же беременная.

И этот человек смеет вести себя так бессердечно! Эвелин, несмотря на взбалмошный характер Конни, очень любила свою двоюродную сестру. Она сердито сверкнула глазами и вызывающе взглянула на собеседника. Зачем ей скрывать, что Конни его недолюбливает? Он-то не считается ни с чьими чувствами. Этот Квентин — эгоистичный мерзавец, который третирует ее кузину.

— Я очень люблю Конни, — холодно сказала она, чувствуя, что кровь все-таки отливает от ее щек.

— Это хорошо, — продолжая улыбаться, проговорил Квентин. — Я счастлив узнать, что Конни ничего не приукрасила, описывая ваши отношения.

Его тон показался Эвелин оскорбительным. Он подразумевал, что Конни не прочь приврать. И, хотя Эвелин знала, как Конни любит драматические эффекты, это страшно разозлило ее.

— Что здесь можно преувеличить? — резко осадила она Квентина. — Мы с ней одна семья.

— Это хорошо, — повторил Квентин, оставив без внимания ее гневную реплику. — Вы ведь знаете, что она беременна?

Эвелин нетерпеливо кивнула.

— Так вот, она будет жить в моем доме, пока не родится ребенок. — Его голос почти не изменился, но от Эвелин не ускользнула нотка недовольства. Она нисколько не удивилась, понимая, какая пропасть разделяет этого одетого с иголочки, холодного, самоуверенного человека и ее взбалмошную, эмоциональную кузину. — В последнее время Конни очень подавлена. Конечно, ей одиноко. Бизнес отнимает у меня почти все время, и ей зачастую приходится довольствоваться обществом домработницы. Ей нужен кто-то рядом, а вы с сестрой ее единственные родственники.

— Вот как? — Едва сдерживая негодование, Эвелин посмотрела прямо в глаза собеседнику. В словах этого человека не было даже намека на сочувствие к Конни, оказавшейся в таком ужасном положении. Она же совсем одна в чужом доме, наедине с естественными страхами перед будущим материнством. И наедине с воспоминаниями о своем молодом муже, трагически погибшем в автомобильной катастрофе всего два месяца назад. Разве этого мало для того, чтобы чувствовать себя подавленной? Что из того, что Квентин не хотел видеть ее женой своего брата? Это не может служить оправданием чудовищной бесчеловечности! Господи, он просто невыносим! — Но у нее же есть вы, не так ли? — ледяным тоном произнесла она. — Вы все-таки брат ее покойного мужа.

Квентин отмахнулся от ее слов.

— Меня почти не будет дома, пока я не завершу важную сделку, — сказал он, и, задумавшись на секунду, уточнил: — Речь идет о покупке гостиницы неподалеку от Эдаманта, штат Вермонт. Мой отец мечтал расширить семейное дело, и некоторое время назад такая возможность представилась. Переговоры в разгаре, и я не могу все бросить. Это очень важно. Речь идет о семейном бизнесе. — Тут он замялся, по-видимому заметив выражение лица Эвелин. Она явно считала, что бизнес — пустяк по сравнению с тем, что ее родственница попала в беду. Квентин поспешил вернуться к прежней теме. — Согласитесь, Конни больше нуждается в женском обществе. Ей нужна подруга и советчица, у нее должна быть возможность с кем-то поговорить.

— Я с радостью позвоню ей…

— Час или два разговора по телефону ничего не решат, — возразил он. — Ей нужно, чтобы кто-то был рядом.

Эвелин нахмурилась, стараясь понять, чего он добивается.

— У Дженнифер заканчиваются каникулы, — нерешительно начала она, — так что она никак не сможет…

— Я имею в виду не Дженнифер, — перебил ее Квентин. — Я надеюсь, что к Конни поедете вы.

— Я? — довольно громко переспросила Эвелин, и на них устремились любопытные взгляды.

Квентин кивнул.

— Вы нужны ей, — сказал он так, словно других доводов не требовалось.

Эвелин поджала губы, ее взбесил его небрежный тон. Словно он заказывает обед на дом. Ему неважно, что они совершенно посторонние люди. Неважно, что речь идет не о поездке в соседний городок. Неважно, что у нее есть дела и на работе, и дома. Все это совершенно неважно. Раз ему так удобно, она должна ехать.

Если бы Эвелин действительно не переживала за Конни, она просто рассмеялась бы в лицо этому самоуверенному типу.

— Мисс Флауэр, пожалуйста. — И снова улыбка, вызвавшая в душе Эвелин смутное волнение, появилась на его лице.

Эвелин замерла. Великолепно. Теперь он пустил в ход тяжелую артиллерию — неотразимое обаяние. Жаль только, что ему не известно: против подобных чар у нее есть иммунитет. Такой шарм обычно действует на женщин как наркотик, и не менее разрушительно. Мать Эвелин убедилась в этом много лет назад, а Дженнифер — совсем недавно.

Квентин продолжал улыбаться.

— Конни хочет, чтобы вы приехали. Ведь вы же и так собирались в отпуск, верно? А в это время года в наших местах очень красиво. Вы бывали когда-нибудь в Вермонте? Лучший способ отдохнуть — смена обстановки.

Эвелин рассердилась. Откуда он узнал, что она собирается в отпуск? Ей вообще не следует уходить в отпуск в этом году. Пока Эвелин помогала Дженнифер оправиться от удара судьбы, она совсем забросила свое дело — небольшое рекламное агентство, доставшееся ей в наследство от отца. А скоро День всех святых, День благодарения, не успеешь оглянуться как наступит Рождество, самое горячее время для рекламных агентств.

Но Эвелин так устала, так изнервничалась из-за сестры, что все же решила пару недель отдохнуть. Но откуда об этом узнал Квентин?

— Ваша секретарша, — мягко ответил он на незаданный вопрос.

Эвелин чуть не застонала. Видимо, у Доры никакого иммунитета против мужского обаяния нет.

— Я прошу вас приехать всего на пару недель, — сказал Квентин. — Конни действительно нужна помощь. А у меня сейчас самая горячая пора, я не смогу уделить ей должного внимания. Боюсь, она способна наделать глупостей.

— Вот как? — сверкнула глазами Эвелин. Глупостей! И какой снисходительный тон! Этот человек явно видит в Конни только досадную помеху.

Честно говоря, бывали минуты, когда сама Эвелин вконец теряла с Конни терпение. Но она старалась не показывать виду и вести себя с кузиной по-доброму. У Конни была нелегкая жизнь.

— О каких именно глупостях вы говорите, мистер Блейн? По этой фразе я могу судить только о вашем отношении к Конни, но не о ее душевном состоянии, не так ли?

— Разве? Я имел в виду совсем другое. Конни часто плачет, — начал перечислять он, — она никуда не выходит, днем спит, по ночам бродит. Думаю, она принимает снотворное, хотя одному Богу известно, где она достает лекарства. — Вид у Квентина был хмурый. — Это может быть опасно для ребенка. Меня это серьезно беспокоит. Но Конни не желает быть со мной откровенной.

Эвелин насторожилась, почувствовав, что дело действительно серьезное. У Конни было тяжелое детство, в одиннадцать лет она потеряла мать и постоянно конфликтовала со своим отцом. Она четырежды убегала из дому, сменила несколько школ, без конца меняла подруг. Когда умер ее отец, Конни, не сказав никому ни слова, уехала в Южную Дакоту, где и познакомилась с Талбертом Блейном. Он привез ее в Эдамант, штат Вермонт, в дом Блейнов. Эвелин надеялась тогда, что сестра наконец-то остепенится и у нее наладится нормальная жизнь. Но Талберт погиб, и Конни опять осталась одна.

— Она больна? — с растущим волнением спросила Эвелин. Перечисленные Квентином симптомы указывали на возможность депрессии. — Она плохо выглядит?

— Нет. Может, чуть-чуть. Я не уверен. — По тону Квентина было ясно, что он не придает особого значения подобным пустякам. Неудивительно, что Конни чувствует себя неуютно в его доме.

— Может, вам стоит присмотреться к родственнице получше, мистер Блейн.

— Я уже сказал, что все равно не могу найти с ней общего языка. Мне сложно ее понять…

— В ее поведении нет ничего странного. С беременными такое случается, особенно если учесть, что во время беременности она потеряла мужа, — сказала Эвелин, пустив в ход всю свою выдержку. Этому человеку наплевать на Конни. Он просто пытается спихнуть обязанности сиделки на кого-то другого. — Вы должны были справиться с проблемой сами, не вызывая подкрепления. Ведь речь идет о молодой, неопытной женщине, на долю которой выпало столько испытаний. Такое впечатление, что вы боитесь ее? Для этого нет причин.

— Вы так думаете? — Голос Квентина дрогнул. Он подался вперед. — Что ж, тогда как вам понравится еще одна новость…

В это мгновение в бар вбежала взволнованная Дженнифер и бросилась к Эвелин.

— Детка! — Забыв о Квентине, Эвелин вскочила и протянула к сестре руки.

Дженнифер разрыдалась у Эвелин на плече.

— Эвелин, он натравил на меня своего адвоката, — произнесла она сквозь слезы. — Он пытался обвинить меня во лжи, а я… я… — Дальше ее слова трудно было понять.

— Ну-ну, моя маленькая. — Эвелин погладила Дженнифер по голове и встретилась взглядом с Квентином. Он тоже встал и молча смотрел на сестер с непроницаемым видом. Трудно было судить, о чем он думает. Но, исходя из того, как он отзывался о Конни, Эвелин решила, что и Дженнифер он рассматривает как очередную истеричку, которая может «наделать глупостей».

— Поговорим потом, — сказала ему Эвелин, и это прозвучало несколько резче, чем ей хотелось. Она чувствовала, что не сможет остаться безучастной к проблемам Конни. Но почему бы не помучить немного этого нахала? Ему пойдет только на пользу, если он немного поволнуется. Квентин хотел было что-то сказать, но Эвелин резко оборвала его. — После. Сейчас я должна отвезти сестру домой.

Квентин вел машину слишком быстро. Он всегда превышал скорость, когда ехал туда, куда ему не хотелось, словно спешил добраться до места, пока не передумал.

Заметив это, Квентин немного отпустил педаль газа, и его темно-зеленый «крайслер» замедлил ход. Он взглянул в зеркало заднего вида на дорогу, и случайно увидел собственное отражение. Напряженный взгляд, осунувшееся лицо, поджатые губы…

Что с ним происходит в последнее время? Он постоянно на взводе и готов взорваться в любую минуту. Квентин ослабил пальцы, сжимавшие руль. Успокойся, приятель, велел он себе. Тебя ведь никто не заставляет. Он покосился на нагрудный карман своего пиджака. Там лежала маленькая коробочка. Квентин достал ее и покрутил в пальцах, затем задумчиво взвесил на ладони. Словно ювелир, который прикидывает вес золотого изделия, он пытался взвесить, насколько здравое решение принял.

Но сомнения не развеялись… Он сжал зубы. Ведь его никто не заставляет. Он сам решил сделать предложение Хильде Доусон. Эта изящная, обтянутая бархатом коробочка — его собственная идея.

Почему, черт побери, Хильда живет так далеко за городом? Дорога длинная, и у него слишком много времени на раздумья. И чем ближе конечный пункт, тем больше сомнений…

Не станет же он всю жизнь ждать какой-то мифической настоящей любви, что бы под этим ни подразумевалось. В конце концов, дружеские спокойные отношения — это уже немало. Черт, ему просто слишком одиноко. Что же в этом странного? Ему необходимо, чтобы рядом был человек, способный его понять. Он чувствовал, что лишен чего-то очень важного; это ощущение возникло уже давно, а теперь становилось невыносимым. Секс, рекомендованный друзьями в качестве лекарства от одиночества, перестал помогать. Мимолетные связи давно приелись. Секс, превратившийся в трагикомедию, помешал ему даже переспать с Хильдой, с которой он встречался уже почти полгода.

Все началось с гибели Талберта, а потом Конни объявила ему, что ждет ребенка. Тоска Квентина росла… Встречи на одну ночь не помогали. Ему нужна не просто женщина. Ему нужна жена, нужна семья, дом, не похожий на гостиничный номер. Квентин решил жениться и сделать это до того, как ребенок Конни появится на свет.

Если бы Эвелин Флауэр согласилась поехать к Конни, а не спорила с ним, то пресловутой бархатной коробочки могло бы не быть. Какой-то порыв отчаяния заставил его вернуться в Вермонт. Кто-то же должен ему помочь. Он надеялся, что Эвелин не откажется поддержать сестру. Если нет, он возложит эти обязанности на Хильду, скрепив их узами брака.

При мысли об Эвелин ему стало еще более неуютно. Интересно, что Конни наговорила ей о нем, если она так предубеждена против него? Эвелин смотрела на него так, словно он разбойник с большой дороги или, хуже того — маньяк-потрошитель.

Трудно даже представить, что именно рассказывала о нем кузине Конни. Ее перепады настроения походили на полет мухи. Может, это следствие беременности? Во всяком случае она ведет себя совершенно непредсказуемо.

Но, если уж на то пошло, какая ему разница, что думает о нем Эвелин Флауэр? У него и без нее забот хватает. Взять хотя бы проблему еще не родившегося ребенка Конни. Что с ним делать? Он появится на свет через два месяца, а Квентин даже ни разу не обсуждал это с Конни. Пока что она живет у него и радуется возможности изображать капризную светскую дамочку, пользуясь при этом деньгами Блейнов. Но когда-нибудь ей захочется создать свою семью… И она заберет с собой ребенка.

А это совершенно недопустимо… Квентин даже думать об этом не хотел. Но, какое решение могло бы быть приемлемым, он пока не знал. Нужно что-то придумать. Потомственный бизнесмен, Квентин давно усвоил, что доллары и центы помогают решать все проблемы. Конечно, долларов и центов должно быть вдосталь, если дело касается Конни.

Квентин резким движением отбросил волосы со лба. Как мог Талберт жениться на такой сумасбродной корыстной девице? Как случилось, что от этой двадцатилетней капризной испорченной мерзавки зависит его, Квентина Блейна, жизнь, его счастье, его будущее?

Она беззастенчиво пользуется своей властью. Еще как пользуется! Вначале она, пустив слезу, намекнула, что ей, беременной, очень трудно будет жить одной. Эта фраза распахнула перед ней двери дома Квентина и обеспечила его финансовую помощь. А потом, когда на имя Квентина стали приходить умопомрачительные счета и он не выдержал, Конни пригрозила, что убежит из дому и отдаст ребенка на усыновление. То есть начался откровенный шантаж: делай все по-моему или пострадает ребенок.

Талберт, Талберт… Зачем тебе понадобилась такая женщина? Но теперь некому ответить на этот вопрос. Талберт ничего больше не скажет. Он погиб по вине какого-то пьянчуги, залившего глаза, несмотря на проливной дождь и сложную трассу…

Сердце Квентина учащенно забилось. Он заставил себя отогнать мрачные мысли. Хотя бы на время. До того как наступит ночь и снова начнутся кошмары… А чувство вины?.. С ним ему придется прожить всю оставшуюся жизнь…

Квентин снова взглянул на бархатную коробочку. Что подумает Хильда, когда узнает о его кошмарах? Эта яркая брюнетка рождена для того, чтобы стать хозяйкой большого дома. Она неглупая, у нее приятные манеры, она будет примерной хозяйкой, по крайней мере до тех пор, пока не столкнется с чем-то, что не вписывается в рамки правил, усвоенных этой красивой благовоспитанной девицей с детства. Правило первое гласит — муж такой красавицы должен быть Мужчиной с большой буквы. Правило второе — он должен быть богат.

Ну, с богатством проблем не будет. Как только он заключит сделку на покупку отеля «Лесная сказка», компания «Блейн хоутел лимитед» будет столь же мощной, как была когда-то. Она уже известна на многих престижных курортах. Так что с правилом вторым он справится.

И правило первое еще несколько месяцев назад тоже не внушало ему опасений. «Напористый и уверенный, — любил повторять, характеризуя старшего сына, его отец. — Именно такие мужчины нравятся женщинам». И Квентин не разочаровал отца. Круглый отличник, потом удачливый бизнесмен, — разве не мечта любой красотки. Все так и было. Но только до тех пор, пока не погиб Талберт.

Квентин резко надавил на педаль газа почти до упора. Пока перемена в нем внешне не заметна. Пока… Он раздраженно фыркнул. Что скажет прелестная Хильда, когда однажды ночью ее супруг, мирно спящий рядом на шелковых простынях, вдруг с воплями вскочит, разбуженный кошмаром?

Он ухмыльнулся. У Хильды будет такой вид, словно ее бессовестно обманули. Она будет так же негодовать, как негодовала бы, если бы выяснилось, что в ее любимом престижном «роллс-ройсе» стоит двигатель от какого-то старенького «форда». Или ее причудливое жемчужное колье оказалось бы подделкой. Она наверняка захочет вернуть приобретенное обратно. И папочка незамедлительно купит ей шумный скандальный развод, который ее немного утешит.

Нет конечно, такое невозможно. Квентин помрачнел, и улыбка исчезла с его лица. Хильда ни за что не станет устраивать сцен — она ненавидит скандалы. Она просто будет молча презирать его за слабость. Возможно, уединится в отдельной комнате и сделает вид, что никаких кошмаров не существует. Несмотря на теплый ветер, Квентин поежился.

«Крайслер» свернул за угол, показалось имение Доусонов. Перед подъездом здания в средиземноморском стиле, как всегда, стояло несколько дорогих спортивных автомобилей. Очередной прием. Хильда любила приемы даже больше, чем свой «роллс-ройс». И, естественно, гораздо больше, чем смогла бы полюбить обманувшего ее ожидания мужа, который, как ребенок, плачет по ночам.

Вдруг Квентин вспомнил, как Эвелин Флауэр обнимала рыдающую сестру и говорила ей на ухо ласковые слова. Ее голос звучал словно музыка, и слова были не важны. Ее пальцы так ласково гладили волосы сестры…

Квентин почему-то вздрогнул и постарался выбросить это воспоминание из головы. Неужели он настолько глуп? Он что, надеется, что и его Эвелин погладит по головке и скажет, что все будет хорошо? Он вспомнил, как гневно сверкали глаза Эвелин, когда та смотрела на него. Что-то непохоже, черт побери, что она собирается ему посочувствовать!

Это не имело никакого отношения к Эвелин Флауэр, но Квентин вдруг почувствовал, что просто не может войти в роскошный мавзолей, который Хильда называет домом. Он резко развернул машину и на полной скорости помчался обратно.

2

Эвелин подозревала, что у нее весьма глупый вид. Носочки, короткая юбочка-клеш — в ее-то возрасте? Но все же вечеринка получилась отличная. Правда, в ее коку кто-то плеснул слишком много рома, и наутро ей наверняка придется несладко. Но сейчас ей просто здорово!

Кажется, наконец этот непростой период заканчивается. У Дженнифер отличное настроение, накал страстей пошел на спад, и слава Богу. Эвелин почти забыла ледяное выражение лица Квентина Блейна, когда она заявила, что не может дать ответ немедленно. Пусть себе злится. На днях она сообщит ему, что решила насчет Конни.

Теперь Эвелин мысленно поблагодарила того, кто наливал ей спиртное. Ром поднял настроение. Еще один глоток — и она пойдет танцевать вместе со сверстниками Дженнифер. И уже не будет стесняться своих непослушных каштановых локонов и несерьезной юбочки.

А, собственно, почему бы и нет? Дженнифер упросила ее одеться так, как Эвелин одевалась, когда сама училась в колледже. Ради сестры Эвелин сделала бы что угодно, даже, как говорится, под поезд бы бросилась.

Выкладывая в вазу вымытые краснобокие яблоки и спелые груши янтарного цвета, Эвелин подумала, что, наверное, все же самоубийство под колесами поезда не может принести никому ничего хорошего.

— Просто раздавит, вот и все, — хмуро пояснила она, обращаясь к торту. — А какой прок от раздавленной как блин сестры?

— Это что, новая загадка? — с улыбкой спросила Дженнифер, направляясь к подносу, на котором горой возвышались сандвичи.

У Эвелин вдруг на глаза навернулись слезы. Господи, как она любит улыбку сестренки. Она еще недавно очень боялась, что эта улыбка исчезнет навсегда.

— Тогда сдаюсь, — поднимая поднос, продолжала Дженнифер. — Так зачем нужна раздавленная сестра?

— Отгадка простая, — стараясь сдержать слезы, ответила Эвелин. Она редко пила спиртное и правильно делала, поскольку алкоголь вызывал у нее чересчур сентиментальное и даже плаксивое настроение. — Так ее проще упаковать в чемодан и забрать с собой в колледж. — Она взяла в ладони лицо сестры и шутливо чмокнула ее в нос. — Знаешь, малышка, я очень тебя люблю.

— Знаю, — ответила Дженнифер и поставила поднос на прежнее место. Затем она положила руки на плечи Эвелин. — Я тебя тоже. Но ты останешься здесь, чтобы работать как сумасшедшая и платить за мое обучение.

— Да. И буду скучать по тебе. — Слезы никак не хотели высыхать. Все, это ее последний стакан коки с ромом. — Правда, буду скучать.

Дженнифер чуть нахмурилась.

— Со мной все будет в порядке, Эвелин.

Не сговариваясь, сестры разом посмотрели на запястья Дженнифер, которые пересекали два красных шрама.

Дженнифер первой подняла глаза.

— Это правда, — настойчиво сказала она, спрятав руки за спину. — У меня все будет отлично. Я буду назначать тысячи свиданий. Буду ходить на каждый баскетбольный матч. Даже сама запишусь в баскетбольную команду…

— И будешь прилежно учиться, — строго добавила Эвелин.

— Ладно, — с наигранной досадой отозвалась Дженнифер. — Если только у меня времени хватит.

Эвелин покачала головой, но ничего не сказала. В гостиной кто-то вновь нажал кнопку магнитофона и зазвучали попурри из популярных мелодий.

Музыка звучала все громче и громче. Эвелин мученически закатила глаза и застонала. Завтра соседи еще выскажут свое мнение.

Но ведь молодежи так весело! Эвелин заглянула в комнату, где сверстники ее сестры танцевали и веселились. Славные ребята. Они здорово поддержали Дженнифер, когда она приходила в себя дома. Особенно смешливая рыженькая Синди Ретлок. Раньше Эвелин считала ее легкомысленной, а она оказалась на редкость деликатной и внимательной девочкой…

Теперь Дженнифер придется покорпеть над книжками, чтобы наверстать пробелы в учебе…

Эвелин вздохнула. Ей уже стало легче. Хотя бы немного.

Она подавила желание крепко обнять сестру, сжать ее и держать так, пока последние приступы волнения не стихнут. Вместо этого Эвелин взяла вазу с фруктами и подтолкнула Дженнифер к двери.

— Пойдем кормить голодающих.

Но у голодающих, как оказалось, появилась новая идея.

— Эй, внимание, потише, — крикнул белобрысый паренек, увидев, как кто-то пытается заменить кассету в магнитофоне. — Есть предложение!

Идея заключалось в том, чтобы все по очереди проходили под шестом, прогибаясь назад. Двое рослых парней держали этот шест примерно на уровне своей груди. Шест должен был постепенно опускаться. Выиграет тот, кто прогнется ниже остальных и удержится на ногах.

Игру дружно поддержали свистом и одобрительным смехом. Дженнифер поставила поднос на журнальный столик и встала в очередь желающих.

— Ты тоже иди, Эвелин, — крикнула она и потянула сестру за руку. — Посмотрим, дают хоть что-нибудь твои занятия спортом!

Эвелин, рассмеявшись, подалась назад.

— Меня больше устраивает роль воспитательницы, — с напускной солидностью ответила она. — Я лучше посмотрю.

— Но это же весело! — звонко воскликнула Дженнифер. — Ну, пожалуйста…

Остальные ребята поддержали Дженнифер.

— Давай, Эвелин, — кричали они, не выказывая никакого уважения к ее «преклонным» годам. Нужно было представиться как мисс Флауэр, а не Эвелин, подумала она. И не позволять держаться так запросто.

Но теперь уже поздно. Прежде чем Эвелин успела напустить на себя строгий вид, кто-то выхватил у нее из рук вазу с фруктами и потащил в очередь. Шест был примерно на уровне ее носа. Тут сквозь музыку, шум голосов и смех ей удалось расслышать звонок в дверь.

Слава Богу. Спасена.

— Я открою, — крикнул худощавый Дастин и помчался в холл. — А то ты пропустишь свою очередь, Эвелин.

Все, влипла.

Эвелин смирилась. Она постаралась расслабиться. Кажется, это и вправду забавно. Кто-то поставил кассету с записью рок-н-ролла, и ее сердце забилось в такт ритму. К этому времени шест опустился уже довольно низко. Выбывшие из игры стояли вокруг и болели за оставшихся. Каждый успешный проход под шестом вызывал одобрительный рев, каждое падение — взрывы смеха.

У Эвелин свело колени и бедра. Она изо всех сил старалась не упасть. На лбу выступил пот, ей вдруг стало очень жарко в шелковой оранжевой блузке. Наконец она сделала отчаянную попытку и прогнулась как можно сильнее. Она почти прошла, едва задев шест грудью. Осталось только не зацепиться подбородком. Только бы не потерять равновесие…

И тут Эвелин заметила нового зрителя. Вначале она увидела только темные брюки. Ее взгляд судорожно переместился выше и уперся в мужественный подбородок с дурацкой ямочкой.

Неужели она все-таки перебрала спиртного? Но это действительно был Квентин Блейн, и на этот раз он не улыбался вежливо, а, чуть запрокинув голову, ехидно ухмылялся.

Поймав его насмешливый взгляд, Эвелин почувствовала, что у нее подгибаются колени. И она с размаху хлопнулась на задницу.

Квентин не должен был смеяться. И сам понимал это. Но когда Эвелин Флауэр, пару дней назад такая строгая и неприступная, беспомощно шлепнулась на пол, он не смог сдержаться. Хоть это и непростительно. Остается только надеяться, что его смех потонул во всеобщем веселье.

Господи, кто бы мог подумать, что она такая хорошенькая? Накануне Квентин принял ее за одну из замороженных, хорошо воспитанных и хорошо образованных дамочек. Он встречал много таких женщин на своем веку. И мужчин тоже. Конечно, такие люди прекрасные профессионалы, но после работы общаться с ними не хочется.

Но сейчас он смотрел на Эвелин во все глаза. Ее юбка высоко задралась, открыв стройные бедра, красное от смущения лицо блестело от пота. Трудно было поверить, что это одна и та же женщина.

Эвелин встала на колени, одернула юбку и свирепо зыркнула на него, словно именно он был в ответе за закон всемирного тяготения. Квентин увидел знакомый холодный блеск в ее огромных серо-голубых глазах, но какой завораживающий блеск! Она просто вне себя оттого, что ее увидели в столь неловком положении.

Стараясь сохранять невозмутимость, Квентин протянул ей руку.

— Простите, что помешал вашей вечеринке, — как можно серьезнее проговорил он, что далось ему с трудом, так как губы помимо воли растягивались в улыбке. Сейчас Эвелин походила на маленькую разобиженную девочку, которая пытается держаться с достоинством. — Я хотел еще раз поговорить с вами и услышать ответ.

Квентин понял, что Эвелин пытается собраться с мыслями. Она несколько раз глубоко вдохнула, затем пожала протянутую руку, но встала, опираясь не на нее, а лишь усилием своих тренированных ног.

Она заговорила. Не грубо, но так, что Квентин сразу понял: он для нее один из наименее приятных собеседников.

— Хорошо, мистер Блейн, — проговорила она. Ее тон странно противоречил растрепавшимся кудрям и легкомысленной короткой юбке. Такой голос должен принадлежать женщине с гладко зачесанными волосами, одетой в строгий деловой костюм. — Пойдемте.

Квентин почти физически ощутил ледяной холод, когда она прошла мимо него. Ну и ну! За десять секунд — из огня в лед.

Но все это не имеет значения, напомнил он себе, направляясь следом за Эвелин и глядя, как сердито подпрыгивают ее каштановые кудри. Лишь бы только она согласилась помочь ему с Конни.

Ну и нервы у этого парня! Эвелин резко распахнула дверь. Кто дал ему право заявляться без приглашения и даже без звонка? Она просто не выносила таких, как этот Блейн, которые считают, что весь мир создан к их услугам.

Сделав усилие над собой, Эвелин подавила эти мысли и попыталась унять негодование. Может, она злится потому, что ее застали в глупом положении. Или потому, что действительно беспокоится за Конни, хотя пока этот Блейн еще не сказал ничего, что могло бы послужить серьезным основанием для тревоги.

Господи, какой же дурой, она, наверное, выглядела! Ноги широко раскинуты, юбка задралась… Эвелин даже подумать об этом не могла без содрогания.

Пока они шли по коридору, она чувствовала спиной его взгляд.

Когда Эвелин обставляла свой дом, она полностью раскрыла романтическую сторону своей души. На окнах висели занавески из ирландского кружева, мягкие диваны были обиты розовым ситцем. Сосновая мебель хорошо сочеталась с букетами цветов на полках.

Глядя теперь на свое жилище, Эвелин думала, что Квентин, скорее всего, находит ее дом пошлым. Он, разумеется, принадлежит к тем, кто предпочитает элегантный минимализм. Его жилище, скорее всего, изобилует дорогой электроникой и произведениями современного искусства, тщательно подобранными модным дизайнером. Типично для богатого холостяка.

Эвелин вела его в маленькую гостиную, единственную комнату, которая, хотя бы в некоторой степени, соответствовала атмосфере деловых разговоров.

Они шли вдоль стен, увешанных семейными фотографиями. Эвелин удивленно заморгала, когда Квентин остановился, чтобы получше рассмотреть одну из них.

Это был довольно сентиментальный снимок — залитый солнцем, как полотна импрессионистов. На нем была запечатлена четырехлетняя Эвелин. Она стояла на зеленой поляне в желтом платьице, ее каштановые волосы с бронзовым отливом развевались на ветру. Она смотрела прямо в объектив доверчивым взглядом своих огромных серо-голубых глаз. Разумеется, это было еще до того, как их семья распалась и Эвелин научилась не доверять никому.

— Славная девочка, — пробормотал он. — Очень красивая.

— Все четырехлетние дети красивые, — отрезала Эвелин и распахнула перед ним дверь гостиной.

Ей показалось, что Квентин вздохнул, но она не была в этом уверена. Дверь гостиной была плотно закрыта, однако ритм рок-н-ролла мешал сосредоточиться. Эвелин устроилась за столом и жестом предложила Квентину сесть в кресло.

— О чем вы хотели со мной поговорить?

Прежде чем ответить, он поудобнее устроился в кресле и осмотрелся. Эвелин была довольна, что у этой комнаты все же достаточно деловой вид.

Наконец, Квентин заговорил:

— На прошлой неделе, — произнес он так, словно сам процесс речи был ему неприятен, — Конни угрожала мне самоубийством.

Рот Эвелин медленно приоткрылся. Она пораженно смотрела на Квентина, ничего не понимая. У него в волосах седина. Но ведь он слишком молод, чтобы седеть. Кажется, Конни говорила, что ему тридцать три… Или нет?

Но ведь дело не в этом. Он только что сказал… Эвелин заставила себя собраться с мыслями.

— Нет! Не может быть! — горячо сказала она просто для того, чтобы не вникать в страшный смысл услышанного. Да, конечно, письма Конни после гибели Талберта были очень печальны, но они никак не походили на письма человека, который хочет покончить с собой. Если бы это было так, то она, Эвелин, обязательно почувствовала бы недоброе.

— Это правда. — Квентин подался вперед. — Правда.

— Но она же ждет ребенка! — едва смогла выдавить Эвелин. Ей не хватало воздуха. Нет, это не может быть правдой. Ведь еще две недели назад пришло последнее письмо от Конни… — Как это было?

— В прошлую среду у нее началась истерика, пришлось вызвать врача. Конни вроде бы пришла в себя и вдруг ледяным тоном произнесла, что наложит на себя руки. — Квентин откинулся на спинку кресла и пригладил волосы. Это был первый жест, выдававший его волнение. — Не думаю, что она действительно пойдет на это, но все же…

— Но все же… — голос Эвелин зазвучал хрипло, и она откашлялась, — все же к угрозе самоубийства нужно относиться серьезно. Это… — она еще раз откашлялась, — возможно, крик о помощи.

Мне ли не знать, думала она. Да, мне ли этого не знать.

Квентин коротко кивнул.

— Верно. Положение действительно серьезное. Мисс Флауэр, Конни вынашивает ребенка моего покойного брата. Если она попытается покончить с собой, то ребенок… — Он замолчал, правая щека едва заметно дернулась. — Я прошу вас помочь не потому, что мне самому не хочется заниматься этим. Конни действительно нужны именно вы.

— Ей просто нужен кто-то рядом, — осторожно начала Эвелин. — Но, может быть, лучше, если это будет врач, который знает…

— Нет, — уже раздраженно перебил ее Квентин. — Она не хочет идти к психологу. Она говорит, что ей будет спокойно только с вами. Я прошу вас об этой услуге только потому, что Конни считает вас своим другом. Кроме того, у вас есть опыт, как вести себя в подобной ситуации…

Как он узнал? Эвелин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Что Конни наговорила ему? Разумеется, она не должна была рассказывать постороннему человеку… Это же слишком личное.

Но, взглянув ему в глаза, Эвелин поняла, что он знает все. Значит, Конни все же рассказала ему, что…

— Конни и ваша сестра были подругами, не так ли?

Эвелин устало кивнула. Она ожидала от Квентина настойчивости и прямой атаки. И такой хитрый подход издалека сильно удивил ее.

— Да, — подтвердила она. — Они дружили. У Конни почти не было настоящих подруг, но к Дженнифер она всегда тянулась.

— Они много времени проводили вместе?

— Да. — Эвелин мысленно вернулась в те далекие дни, когда Конни еще не уехала в Южную Дакоту и не завела бурного романа с Талбертом Блейном. Тогда Эвелин сильно беспокоилась за Конни. Она была такая красивая, так страстно мечтала о развлечениях, о любви, о богатстве, о мужчинах. И ни секунды не сомневалась, что красота может помочь ей обрести все вышеперечисленное. Но в то же время мечты Конни были по-детски наивны и даже трогательны. — У Конни кроме нас никого нет. Ее мать умерла, когда она была еще ребенком, а с отцом они так и не смогли поладить…

— А как вы сами к ней относитесь?

Эвелин нахмурилась. К чему этот вопрос?

— Как отношусь? Я уже говорила вам, — пылко произнесла она. — Конни нам с Дженнифер, как родная сестра.

— Она вас тоже любит, — сказал он и положил ногу на ногу. — Но ответьте мне еще на один вопрос… Вам не кажется, что, возможно, Конни говорит о самоубийстве просто потому, что пытается подражать вашей сестре?

Эвелин едва справилась с собой и смогла подавить стон, не веря собственным ушам. Она пыталась осмыслить услышанное. Помрачнев, она бросила тревожный взгляд на дверь. Остается надеяться, что Дженнифер не слышала этого.

Конечно, не слышала. Сейчас ребятам не до них. Эвелин снова взглянула на Квентина и постаралась подобрать слова для ответа. Как он смеет обвинять Дженнифер в проблемах Конни? После попытки самоубийства Дженнифер так и не избавилась от чувства вины за свой поступок. И новые страдания ей совершенно не нужны.

— Нет, разумеется! — решительно заявила Эвелин. По ее тону было понятно, что она в ярости, но это ее не беспокоило. — Вы действительно так думаете?

— Не знаю. — Голос Квентина звучал ровно и бесстрастно, и Эвелин вдруг захотелось влепить ему пощечину. Похоже, он злится на Конни. Мог хотя бы испугаться за нее. — Просто мне пришла в голову мысль о такой возможности.

— Почему?

— Это лишь мои предположения, — задумчиво произнес он. — Конни много рассказывала о вас и о Дженнифер. Похоже, она немного завидует тому, как вы заботитесь о Дженнифер. — Он вздохнул с таким видом, точно все это ему смертельно надоело. — И, откровенно говоря, мне кажется, Конни, из тех, кто любит любой ценой привлечь к себе внимание.

Эвелин не могла этого отрицать. Скорее всего, Конни действительно позавидовала тому, что после трагедии Эвелин отнеслась к младшей сестре с удвоенной нежностью и заботой.

Конни уехала в Южную Дакоту еще до романа Дженнифер. Когда она объявилась, то стала часто писать и звонить, но в Уилметте больше не появлялась. Поэтому Эвелин так и не смогла познакомиться ни с Талбертом, ни с его братом Квентином.

Видимо, теперь, зная, что Дженнифер пора возвращаться в колледж, Конни надеялась, что у Эвелин найдется время и для нее. Бедная Конни, всегда ей не хватает любви, в которой она так нуждается.

Но, может, Квентин не дал себе труда разобраться в мотивах, которые движут Конни? Поскольку он не постеснялся обвинить Дженнифер, Эвелин тоже не сочла нужным смягчать свои слова.

— А вы уверены, — прямо спросила она, — что Конни хочет моего внимания, а не вашего?

Квентин удивленно поднял брови.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, что, возможно, ей нужно именно ваше внимание. При сложившихся обстоятельствах вы для нее самый близкий человек.

Квентин покачал головой.

— Нет. Но я отношусь к ней с большим вниманием. Она же ждет ребенка от моего брата, не так ли?

— Но, возможно, Конни нужно больше, чем просто забота о будущем ребенке, — предположила Эвелин. — Может быть, вы стали играть в ее жизни очень важную роль. Не исключено, что вы напоминаете ей Талберта.

Квентин заерзал в кресле.

— Глупости. Брат был совершенно не похож на меня.

Эвелин вдруг вся обратилась в слух. Голос Квентина звучал слишком запальчиво. Почему его так взволновало это предположение? Теперь Эвелин жалела, что не успела познакомиться с Талбертом.

— И все-таки Конни, возможно, надеется, что…

— Ни на что она не надеется, — резко перебил он ее. — Ей известно, какого я о ней мнения. И она знает, что я был категорически против их брака.

— Вы считали, что Талберт слишком молод для создания семьи?

— Когда они поженились, Талберту было двадцать два года. Достаточно для того, чтобы считать себя взрослым. Но недостаточно для того, чтобы взять на себя ответственность за жену и ребенка. И, конечно, он был слишком молод, чтобы умереть. Слишком молод, слишком избалован, слишком наивен, слишком упрям… Все слишком. — Губы Квентина исказились в горькой улыбке, в его бархатном голосе слышалась боль. Похоже, эта трагедия так и не стала для него прошлым. — Да, я был против женитьбы Талберта. В особенности против женитьбы на Конни. Талберт нуждался в твердой руке, которая держала бы его в узде, а Конни такая же, каким был он сам. Может, даже хуже. На двоих у них не набралось бы здравого смысла даже на то, чтобы нормально поджарить яичницу. — Квентин снова встретился глазами с Эвелин. — Это был совершенно неприемлемый, неразумный брак, обреченный с самого начала.

Эвелин удивил едва сдерживаемый гнев, зазвучавший в его голосе. Она прижалась к спинке стула, точно пытаясь избежать потока злобы и презрения, исходившего от Квентина. Вдруг она поняла, что Конни говорила ей правду. Квентин действительно презирал Конни и не скрывал этого. И в это мгновение, под тяжелым взглядом Квентина, Эвелин осознала, что ничто не сможет помешать ей поехать к Конни в Вермонт.

— Я поеду к Конни, — быстро, чтобы не передумать, сказала она. — Кажется, ей действительно нужен друг.

3

Когда Квентин приезжал в «Лесную сказку», ему казалось, что так должен чувствовать себя человек, который возвращается домой. Или почти так. Даже капризы взбалмошной Конни не могли испортить ему настроение. Квентин выехал из города и повел машину по извилистой дороге. На душе у него посветлело. Над головой смыкались ветви дубов, кленов и грабов. Он уже почти у цели.

Скорее бы. В последние дни Квентин провел много времени за рулем и в кресле самолета, и теперь у него побаливала спина. Он с радостью свернул на подъездную дорожку и припарковался на стоянке возле гостиницы.

Не выходя из машины, он любовался потрясающе красивым закатом, тонувшими в оранжевом свете осенними деревьями.

Отель «Лесная сказка» был расположен в самом чудесном месте на земле. В любое время года, при любом освещении пейзаж был прекрасен. Квентин все силы бросил на то, чтобы вернуть себе эту жемчужину. Ему хотелось сидеть вот так каждый вечер, любоваться закатом и сознавать, что все это принадлежит ему.

С легким шумом стекло дверцы автомобиля опустилось, и в лицо ему ударил чистый лесной воздух. Квентин выключил двигатель и откинулся на сиденье, наслаждаясь покоем.

Господи, как же он устал. Но пора возвращаться домой. Он и так в последнее время слишком часто оставлял Конни одну. И всякий раз боялся, что с ней что-то случится… Боялся. Ему было отвратительно это слово. Он не привык произносить его по отношению к себе.

Именно поэтому он чувствует себя теперь таким усталым. Похоже, страх отнимает все силы. Да к тому же бесконечные разъезды… Квентин заморгал, почувствовав, что засыпает. Хорошо было бы проспать всю ночь тут, под раскидистыми деревьями. Квентин не мог припомнить, чтобы раньше когда-нибудь испытывал страх. До тех пор пока его дяде не пришлось продать «Лесную сказку» и судьба «Блейн хоутел» не оказалась под угрозой. А раньше… жизнь была такой легкой, словно развивалась по некоему сценарию с запрограммированным счастливым концом.

И все же, даже когда дядя Эдвард едва не разорил компанию, Квентин испытывал не страх, а гнев и решимость все исправить. Он не сомневался, что сможет сделать это. Ему было даже интересно играть по-крупному и быть уверенным в выигрыше.

Пошевелившись на сиденье, Квентин попытался размять ноющую спину. Боль он может вытерпеть. А страх — нет. Страх и эти проклятые кошмары по ночам.

Квентин резко выпрямился, завел мотор и отправился в обратный путь. Почему он не может смотреть на сложившуюся ситуацию, как на игру, которую тоже нужно выиграть? Нужно вернуть тот сценарий, для которого он рожден. Может, после того, как он купит «Лесную сказку», после того, как ребенок Талберта появится на свет, кошмары прекратятся.

Он испытывал раздражение, что теперь все в его жизни зависит от этого ребенка. Он же слишком разумен, слишком практичен, чтобы верить в чудо, которое исцелит его. Кроме того, если все действительно зависит от этого ребенка, значит, по логике, теперь все зависит от Конни, от ее бесконечных капризов и перепадов настроения… Мысли о Конни заставляли его с большей силой давить на педаль тормоза, дабы оттянуть момент «счастливой» встречи. Но вот и дом, стоящий на холме в окружении могучих кленов.

Квентин свернул на гравийную дорожку и остановился у входа. Все, пора идти. Домработница Марта взяла выходной. Значит, Конни теперь одна. Остается надеяться, что сегодня она не в плаксивом настроении. Или, Боже упаси, не злится. В такие моменты она отказывается сказать хотя бы слово, демонстративно смотрит в одну точку и шумно вздыхает, чтобы показать, как ее гнетет печаль.

Квентин взял кейс и захлопнул дверцу машины. Впрочем, неважно, что у нас сегодня в программе, рыдания или вздохи ведь у него есть хорошая новость.

Слава Богу, через пару дней здесь будет Эвелин Флауэр.

Эвелин добралась до дома Блейнов только к полудню. В субботу она отвезла Дженнифер в колледж в Чикаго. После объятий и смеха сквозь слезы сестры попрощались. Эвелин было тяжело расстаться с Дженнифер. Всю дорогу в Вермонт все вокруг казалось ей мрачным и безрадостным.

Может, это и хорошо, что ей пришлось поехать на северо-восток. Времени горевать не останется. Она прилетела сюда самолетом, и, когда в иллюминаторе увидела желто-коричневые горы, у нее на душе стало легче. Здесь действительно оказалось красиво.

Это похоже на отпуск. Эвелин так давно не была в отпуске, что успела забыть, какой чудесный эффект оказывает перемена обстановки. Маленькая машина, которую она взяла напрокат, быстро домчала ее до Эдаманта.

Немного поплутав по городку, Эвелин разыскала дом Блейнов. Она не сразу смогла рассмотреть его, так органично он вписывался в окружающий пейзаж. Современный и очевидно дорогой, он словно прятался в осеннем парке и походил на сказочный домик.

Присмотревшись, Эвелин обнаружила, что дом очень большой. На каждом этаже — а всего их было три — одна из стен была стеклянной, и в ней отражались клены и небо.

Казалось, дом дышал покоем. Дженнифер очень понравилось бы здесь, лучшего места для раненой души не найти, подумала Эвелин.

Она сделала глубокий вдох, и ей показалось, что она вдыхает не воздух, а само умиротворение. Теперь Эвелин была рада, что приехала.

Но радость оказалась недолгой. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Эвелин подняла глаза и увидела, что на открытой веранде стоит Конни и вся трясется от ярости.

— Ненавижу тебя! — обращаясь к кому-то в доме, визжала она голосом, похожим на клекот разгневанной птицы. — Тебе на меня наплевать! Тебе даже на ребенка наплевать! Ты занят только собой! Квентин Блейн, я вас ненавижу! — Ее голос оборвался, и она бессильно опустилась на деревянный пол, закрыв лицо руками. — Ненавижу, — рыдала Конни. — Ненавижу тебя…

Эвелин выскочила из машины и через две ступеньки помчалась по лестнице, ведущей к входу. Она подбежала к Конни и крепко обняла ее. В эту минуту на веранду из комнаты вышел Квентин Блейн. Эвелин осуждающе посмотрела на него.

— Что здесь происходит? — спросила она. Она так волновалась за Конни, что даже забыла поздороваться. — Что вы ей сделали?

Она погладила Конни по голове, потом снова посмотрела на Квентина в ожидании ответа. Но он ничего не сказал, и по его глазам тоже ничего нельзя было прочесть. Что же все-таки было в его взгляде? — мелькнуло у Эвелин в голове. Одиночество?

Наконец слезы Конни высохли. Она сидела с каменным лицом на своей постели и теребила вышитое атласное покрывало. Каким-то чудом ее роскошные светлые волосы, собранные в высокую прическу, не растрепались даже после безудержных рыданий. Она аккуратно вытерла тушь, растекшуюся под глазами. Эвелин с удивлением отметила, что в несчастье кузина стала еще красивее. Вздохнув, Конни откинулась на подушки, положив ладонь на свой живот, довольно большой для семи месяцев. Но беременность шла Конни. Большой живот только подчеркивал стройность ее ног и изящество рук.

— Эвелин, он просто садист. Он не дает мне ни копейки из денег Талберта, и только потому, что ему нравится меня мучить.

Эвелин, которая сидела на постели, утешая ее, пересела в кресло.

— Будет тебе, Конни. Это уже смахивает на мелодраму, тебе не кажется?

— Нет, не кажется. Он хочет, чтобы я жила тут как рабыня и чтобы мне приходилось выпрашивать каждую малость. Каждый кусок хлеба, каждую тряпку. Все.

Эвелин обвела взглядом большую уютную комнату, явно недавно отремонтированную. Мебель, обитая голубым сатином, прелестные гардины в цветочек, повсюду бесчисленные баночки и флакончики с дорогой косметикой. Что-то не похоже на тюрьму… А на самой Конни было красивое синее платье для беременных, определенно из натурального шелка. Она вовсе не походила на обиженную сиротку. Но Эвелин уже пришлось не раз убедиться, что иногда люди расплачиваются за удобства не только деньгами. Бывает, за красивые платья платят подчинением, полной зависимостью, что для натур свободолюбивых совершенно непереносимо. Человек, который щедро оплачивает дорогой шелк и безделушки, может быть очень жестоким. Взять хотя бы отца самой Эвелин. Он давал ее матери все необходимое в материальном смысле, но в эмоциональном — не давал ничего. Это все равно что дать умирающему от жажды в пустыне чековую книжку и сказать, что вернешься проведать его через пару дней.

К счастью, Конни не интересовало мнение Эвелин. Она подсунула себе под спину еще одну подушку и продолжила:

— Он никуда меня не водит. Целыми днями, а то и неделями его вообще не бывает дома. Все, что он делает, — это ездит на переговоры о покупке «Лесной сказки», говорит по телефону о своей вожделенной гостинице, и если мне повезет, то и со мной обсуждает «Лесную сказку». Я сыта по горло его сказками. Как будто меня это интересует! У него и так десятки этих отелей, к чему ему еще один? Что он так из-за него суетится? К тому же это по соседству. Согласна, здесь красиво, но… — Конни подняла на Эвелин свои зеленые печальные глаза. — Клянусь тебе, Эвелин, я для него просто производительница потомства. Он меня не считает за человека. Никогда не спросит, как себя чувствую я, может спросить только о ребенке. Ему даже наплевать на то, что я вдова Талберта. — Ее голос снова задрожал. — Если с ребенком что-то случится, он вышвырнет меня на улицу в одну секунду…

Эвелин прервала этот поток жалоб, который все больше начал напоминать дешевую мелодраму.

— Мы не допустим, чтобы с ребенком что-то случилось. Кроме того, каковы бы ни были мотивы его поведения, чувство долга или…

— Садизм, — вставила Конни.

— Садизм или что угодно, все-таки он готов помогать тебе до тех пор, пока не родится ребенок. Это уже кое-что, ведь правда?

— Наверное, — не очень уверенно согласилась Конни. — Но что будет со мной потом?

Эвелин не ответила. Она сама уже не раз задавалась этим вопросом. А что будет с Конни потом? Неужели Квентин действительно думает что они — Квентин, Конни и ребенок — будут жить здесь все вместе? Или он надеется, что ему как богатому дядюшке будет разрешено беспрепятственно видеться с ребенком, когда только пожелает?

— Я не удивлюсь, — горько сказала Конни, — если он просто попытается от меня откупиться. Я хочу сказать, попытается купить у меня ребенка.

Эвелин была шокирована. Она недоуменно посмотрела на Конни и решила, что с этим драматическим спектаклем пора кончать.

— Перестань, этого не может быть. Глупости!

— Да? — Конни чуть прищурилась, ей эта мысль явно не казалась такой уж чудовищной. — И все же интересно, сколько бы он предложил. — Тут она вздохнула. — Но ведь это все равно были бы деньги Талберта, верно? Не понимаю, почему Квентин лишь изредка бросает мне доллар-другой. Да хоть бы он еще держался при этом со мной любезно!

Эвелин с трудом подавила желание застонать. Она провела здесь всего один час, а Конни уже испытывала ее терпение. Но все равно положение действительно странное. Разве Конни как вдова Талберта не должна была унаследовать его состояние? Эвелин решила внести ясность в этот вопрос. Наверное, Квентин будет не слишком доволен, если она начнет совать нос в его дела. Но все равно. Если она не выяснит истинное положение дел, то не сможет помочь Конни.

— Любезность — это прекрасно, — осторожно заговорила Эвелин. — Но не забывай, ты никогда не сможешь изменить этого человека. Ты не можешь заставить стать другим никого, кроме себя самой. А твоя забота теперь — ребенок. Когда он должен родиться?

Несмотря на попытки Эвелин переменить тему, Конни только еще больше разволновалась. Ничего не ответив, она вскочила с постели, быстро подошла к окну и стала с отсутствующим видом смотреть на деревья. У нее был взгляд заключенного, который смотрит на волю из-за толстой решетки.

Что делать дальше? Эвелин подошла и встала рядом с кузиной у окна.

Конни смотрела на восхитительный пейзаж, явно не замечая его красоты. Она молчала, все ее тело было напряжено. Эвелин пришло в голову, что Конни, возможно, в глубине души боится родов — и боли, и последующей ответственности за ребенка, и того, что с его рождением ее беспечная юность кончится. Это естественная реакция, но молодые матери почему-то относятся ко всему этому очень болезненно.

— Разве врач не сказал, когда тебе рожать?

— В первых числах декабря, — не глядя на Эвелин, ответила Конни. Ее голос звучал сдавленно, точно слова давались ей с трудом.

Эвелин узнала все, что хотела. Подсчет был прост. Талберт Блейн и Конни поженились всего за три месяца до несчастного случая. После гибели Талберта прошло еще два месяца. А до декабря осталось еще два месяца. Всего семь. Ребенок был зачат до того, как Талберт и Конни поженились.

В наше просвещенное время это не имеет большого значения, тут нечего переживать. Но, по опыту общения с друзьями Дженнифер, Эвелин знала, что молодежь часто воспринимает все слишком серьезно. Сама же Эвелин почувствовала облегчение. Она обняла Конни за плечи.

— Вот и хорошо, — твердо сказала она. — У нас хватит времени, чтобы купить все, что нужно для маленького.

Но Конни так и не успокоилась.

— Я не могу ничего купить, — капризным тоном ответила она. — Его светлость не изволят давать мне деньги, я же говорила, помнишь? Думаю, они желают, чтобы их племянника или племянницу завернули в половые тряпки и старые кухонные полотенца.

Ладонь Эвелин лежала на прохладном дорогом шелке, из которого было сшито платье Конни. Эвелин не могла избавиться от мысли, что Конни вряд ли справедлива. Квентин определенно не допускал того, чтобы его невестка ходила в лохмотьях. Может, он просто хотел, чтобы Конни поменьше тратила на себя и побольше на ребенка.

— Я поговорю с ним, — пообещала Эвелин, стараясь, чтобы ее голос не выдал того, что она сама считает такую попытку обреченной на неудачу. — Может, он раскошелится на пару подгузников.

Но к тому времени, как Конни прилегла отдохнуть и Эвелин спустилась в гостиную, Квентин уже куда-то уехал.

Эвелин воспользовалась возможностью осмотреть дом. С небольшим чемоданом в руке она шла через просторные светлые комнаты и удивлялась. Нигде она не обнаружила и следов того подчеркнуто холодного, модного минимализма, который предполагала найти в жилище Квентина. Мебель была в основном деревянная, повсюду стояли мягкие диваны, создавая особый уют. В углах располагались живые растения, которые, сливаясь с пейзажем за большими окнами, создавали впечатление единства с природой. В просторной гостиной приятно потрескивали дрова в камине. Эвелин вдруг захотелось взять книгу из шкафа и свернуться клубочком у огня в большом кресле.

Но вначале нужно найти комнату, предназначенную для нее. Этажи соединялись между собой короткими лестницами, комнаты переходили одна в другую параллельно балкону. Конни сказала Эвелин, что для нее готова комната на третьем этаже, и Эвелин без труда отыскала ее. Не такая большая, как комната Конни, но это была очаровательная спальня.

Поставив чемодан, Эвелин тут же пошла в ванную, чтобы побыстрее смыть с себя дорожную пыль и переодеться. Она бросила еще один взгляд в окно, на ручей, который весело бурлил внизу, прямо под ее балконом.

Здесь так красиво! И дом чудесный. А ванная оказалась просто роскошной. Склонившись над мраморной ванной, она одной рукой начала расстегивать кофту, а второй открыла кран.

Состояние Конни оказалось вовсе не таким серьезным, как она опасалась. Как ни досадно в этом признаться, но, кажется, Квентин был прав — угроза самоубийства имела целью заставить Эвелин приехать сюда. Тем паче не будет ничего дурного в том, чтобы получить удовольствие от этой поездки, лежа в горячей воде, думала Эвелин.

Почти крадучись, Квентин вошел в темный дом. Ему ужасно не хотелось столкнуться с Конни. Тяжелые и безрезультатные переговоры затянулись до позднего вечера, поэтому он уже не ручался за свое терпение и выдержку.

Налив в стакан неразбавленного скотча, он подбросил дров в камин и направился в свой кабинет. Хотя было уже довольно поздно, Квентин знал, что все равно не сможет заснуть. Как, черт побери, конкуренты узнали о его намерении выкупить «Лесную сказку»? Он допил виски, подошел к бару у шкафа и налил себе еще. Кто-то поплатится за утечку информации. Хозяин «Лесной сказки» тут же запросил двойную цену, как только почуял, что пахнет жареным.

Он-то понимает, что для Квентина это не просто очередная сделка. Зная, что когда-то «Лесная сказка» принадлежала его семье, нетрудно сообразить, насколько для него важно — и по финансовым соображениям в том числе — снова приобрести эту гостиницу. Этот пронырливый старикан уже не сомневается, что может выжать из меня гораздо больше первоначально названной суммы, подумал Квентин.

Спиртное не помогло. Он раздраженно оттолкнул стакан, и виски расплескалось по письменному столу. Квентин понимал, что должен расторгнуть сделку. Главное правило бизнеса — никаких личных чувств. В делах нет места ни предубеждению, ни мести, ни сантиментам.

Отец любил повторять: «Не горячись и не вкладывай в дела душу». Квентин слышал это сотни раз. Именно нарушение этого правила и явилось непростительной оплошностью дяди. Он не мог действовать без горячности, такая уж неугомонная натура была у дядюшки Эдварда.

И теперь Квентин понимал, что обязан отступиться. Хозяин «Лесной сказки» уверен, что поймал его на крючок и может воспользоваться случаем набить чужими деньгами свои карманы. Умная рыба в такой ситуации должна бросить наживку и сорваться с крючка. А глупая будет продолжать цепляться, все глубже насаживаясь на крючок…

Черт! Похоже, Конни включила отопление на полную мощность. Здесь нечем дышать. Ослабив галстук, Квентин сбросил пиджак и распахнул дверь на балкон.

В лицо ему ударил холодный воздух. С удовольствием вдыхая его, Квентин понемногу протрезвел. Он попытался вспомнить, сколько выпил сегодня, но не смог. Значит, слишком много. Словно наказывая себя за это, он вышел на балкон. Ощутив порыв северного ветра, Квентин поежился от холода.

— Это вы, мистер Блейн?

Квентин не сразу понял, кто его окликнул. Вокруг было темно, луна пряталась за облаками, свет нигде не горел.

Наконец ему все же удалось разглядеть ее. Буквально в паре метров от него, на балконе этажом выше, стояла Эвелин Флауэр. Он совсем забыл, что поселил ее в комнате для гостей.

Она склонилась через перила балкона, ее вьющиеся волосы свесились вниз. На ней было что-то свободное, ниспадающее, с закрытым воротом и длинными рукавами. Квентин не разобрал, какого цвета было ее одеяние, но что-то светлое.

— Мистер Блейн! — снова окликнула она его, склонив голову. Слабый свет из его комнаты осветил ее лицо с одной стороны. Квентину была видна лишь часть ее щеки и уголок рта. Ему показалось, что она чем-то огорчена. Губы выглядели чуть припухшими, как будто она недавно плакала или целовалась.

На какое-то мгновение Квентин застыл и молча смотрел на нее, как Ромео под луной. Он почувствовал, что его тело явно откликается на эту картину. Это юношеское возбуждение разозлило его. Последнее время он не встречался с женщинами и теперь решил, что именно поэтому сейчас настроен слишком патетически, — его, как подростка, приводит в возбуждение первая встречная женщина, у которой чувственный рот и одеяние, как у Джульетты.

К тому же эта женщина его явно недолюбливает. Квентин вспомнил, как обвинительно и гневно смотрели на него сегодня днем эти глаза, теперь скрытые ночным мраком.

— Что вы ей сделали? — спросила она тогда, заранее не сомневаясь в его вине. Она уже отнесла его к разряду отрицательных типов.

Что ж, пусть. Если это доставит удовольствие Конни, то он вытерпит. Пусть Эвелин Флауэр ненавидит его. У него нет ни малейшего намерения заводить мимолетный роман с кузиной Конни. Ни малейшего.

Но его тело, по-видимому, с этим не было согласно. И, рассердившись еще больше, он без улыбки посмотрел вверх.

— Может, будем звать друг друга по имени? Нам придется какое-то время жить в одном доме, так что лучше обойтись без формальностей, они довольно утомительны. — Его голос был таким же холодным, как воздух вокруг. Так она, по крайней мере, не догадается о его неуместном возбуждении.

— Хорошо. — Эвелин выпрямилась. — Квентин, я рада, что вы еще не легли спать.

Он едва сдержался, чтобы не рассмеяться в ответ на это совершенно невинное замечание. Сейчас всего час ночи. Он уже не помнил, когда ему удавалось заснуть так рано.

— Да? — немного иронично осведомился он. — И почему же?

— Я надеялась, что мы сможем поговорить.

Он хотел демонстративно посмотреть на часы, но она все равно не увидела бы этого жеста из-за темноты.

— Прямо сейчас?

Эвелин кивнула. Квентин увидел, как по ее волосам пробежали блики света.

— Если можно, — вежливо ответила она. — Если вы не против. Мне кажется, нам лучше поговорить, пока Конни спит.

— Хорошо. — Он пожал плечами. — Тогда, может, спуститесь в мой кабинет?

Эвелин снова кивнула.

— Может, мне подняться к вам, чтобы показать дорогу?

Эвелин отрицательно покачала головой, ее лицо на секунду оказалось в полоске света, затем снова скрылось в темноте.

— Я найду, — сказала она и отошла от перил.

Квентин был рад передышке, пусть короткой. Ему нужно было время, чтобы взять себя в руки. Наверное, это из-за холода на балконе он так остро чувствует присутствие рядом этой женщины. Он вошел в комнату, захлопнув за собой дверь.

Наверное, стоит еще выпить. А напиться до беспамятства было бы еще лучше.

4

Когда, войдя в кабинет, Эвелин увидела Квентина, она пожалела, что не отложила разговор до утра. Квентин выглядел смертельно усталым и неизвестно почему рассерженным. Его галстук сбился на сторону, словно его долго теребили пальцами. Белая рубашка сильно измялась, рукава были закатаны, открывая до локтей мускулистые загорелые руки.

Хуже того, стоя на балконе, Эвелин не заметила, что он явно выпил. И, судя по выражению его глаз, пил он не с радости. Он поняла, что выбрала не лучший момент, чтобы просить денег на подгузники.

Но отступать было поздно. Квентин оставил дверь в кабинет открытой, а сам сел за большой письменный стол, словно намекая, что она оторвала его от важных дел. Эвелин в это не верилось. На столе не лежало ни одной бумаги. Она могла держать пари: сейчас все его дела заключались в изучении содержимого бара.

Когда она вошла в кабинет, он даже не привстал, а лишь указал рукой, в которой держал стакан с виски, на стул.

— Насколько я понимаю, дело касается Конни?

— Да. — Эвелин села напротив него на стул с прямой спинкой. Она чувствовала себя как человек, которой пришел просить. Несомненно, этого Квентин и добивался. — Разумеется.

— Разумеется, — с тяжелым вздохом повторил он и удивленно посмотрел на стакан в своей руке, словно совершенно забыл о нем. — Вы уже говорили с ней?

Эвелин кивнула.

— Мы провели вместе весь вечер. Естественно, мы разговаривали.

— Не вижу в этом ничего естественного. — Вспомнив о виски, он залпом проглотил остатки. — Конни может просидеть в гостиной несколько часов, не сказав ни слова. Она мастерица на подобные выходки. По моим подсчетам, рекорд составляет примерно часа четыре.

Эвелин не знала, что на это ответить. Она заерзала на жестком стуле, только теперь почувствовав, как здесь холодно. Должно быть, он очень долго стоял на балконе, не закрыв дверь в комнату.

От его тона теплее тоже не становилось. Зачем он вообще говорит ей все это? Ждет извинений за поведение Конни? Что ж, извиняться она не собирается. Пока что она еще совершенно не уверена в том, что в ледяном молчании Конни нет его вины.

— Это неприятно для вас обоих, — стараясь не принимать ничью сторону, проговорила Эвелин. — Сидеть молча довольно тоскливо.

Квентин медленно поставил стакан на стол.

— Да. — Закинув ногу на ногу, он откинулся на спинку элегантного кожаного кресла, которое скрипнуло под тяжестью его тела. — Дело в том, что в связи со спецификой бизнеса я часто останавливаюсь в отелях и привык жить рядом с людьми, которых не знаю, которые мне не нравятся и с которыми не общаюсь.

Второй раз за время разговора Эвелин не нашлась с ответом. А что тут скажешь? Эта фраза, произнесенная без всякого пафоса, как бы заранее пресекала возможные изъявления сочувствия. Кроме того, и сама Эвелин, скорее всего, попадала в категорию людей, которых он не знает и которые ему не нравятся. Что это, как не намеренная грубость? Его лицо было абсолютно бесстрастным, и Эвелин ничего не смогла по нему прочесть. Неудивительно, что Конни не стремится к общению с этим человеком. Это слишком тяжело.

— Итак, — он снял галстук резким движением, — что вы хотите мне сказать? Как вы поговорили? Наверное, посвятили весь вечер обсуждению моих бесчисленных недостатков?

— Нет, не всех. — Эвелин чувствовала себя как сапер, который идет по минному полю. Но, если она надеется помочь Конни, необходимо научиться противостоять Квентину. Может, ему и удалось запугать Конни, но она не двадцатилетняя девочка, и пора дать ему это понять. — Она перечисляла их в алфавитном порядке, и сегодня мы дошли до буквы «п».

— «П»… — Он с безразличным видом крутил в руках галстук. — Попробую угадать… Вряд ли она назвала меня положительным и приветливым, а уж тем более прекрасным.

В его тихом голосе Эвелин удалось различить веселые нотки, и она немного успокоилась. Поудобнее устроившись на стуле, она сделала глубокий вдох.

— Вряд ли, — покачала она головой.

— Гм… тогда, может, придирчивым?

— Ну, — Эвелин чуть улыбнулась, — с этого она начала.

Квентин склонил голову набок.

— Подавляющим ее?

— Опять угадали. — Эвелин заметила, что его глаза весело поблескивают в свете лампы.

— Примитивным, презренным, противным, похотливым? — Он явно увлекся затеянной игрой.

Эвелин сунула руки в карманы халата.

— Нет, так далеко она не зашла, — осознав абсурдность происходящего, ответила она. — Первое и второе — да, но остальное — нет.

Он повел себя чисто по-мужски. Он же знает, что Конни даже в самом отвратительном настроении не могла назвать его противным. Ни одна женщина не смогла бы так его охарактеризовать. Господи, он так красив. И привлекателен. Вот еще одно прилагательное на «п», которое подходит Квентину Блейну. Привлекательный.

В это мгновение включилось отопление. Мощный поток теплого воздуха приподнял длинные распущенные волосы Эвелин. Вьющиеся пряди рассыпались, попав на щеки и губы.

Взгляд Квентина переместился на ее рот, словно его завораживали эти каштановые пряди на ее губах. Эвелин неловким движением убрала волосы с лица. Под его пристальным взглядом ей вдруг стало жарко, и она почувствовала, что краснеет.

Господи, это же просто глупо! Она здесь не для того, чтобы обмениваться горячими взглядами с Квентином Блейном. Разговор стал несколько фривольным, пора вернуться к делу. Последнее, чего в данный момент хотела Эвелин, — это чтобы Квентин решил, что она пытается с ним флиртовать.

— В общем, мне показалось, что Конни подавлена, — твердо проговорила она, стараясь не краснеть. — Для такой живой и веселой девушки, как Конни, непереносима зависимость, даже от человека, который желает ей только добра.

— Подавлена? Вряд ли это странно в сложившейся ситуации. — Его глаза потемнели, голос зазвучал безразлично. Веселье покинуло его. — Но вы хотите сказать, что виной тому я?

— Дело в образе жизни, который она ведет. — Эвелин постаралась скрыть разочарование. Может, в своих шутках она перешла границы дозволенного? Или он вообще не переносит критики? — Оттого что она одинока и зависима. Она чувствует себя… — Эвелин поискала нужное слово, — приниженной.

На мгновение глаза Квентина прищурились, в них промелькнул холодный свет. Затем он встал и, повернувшись, направился к бару. Сжав бутылку сильной рукой, он щедро плеснул виски в стакан.

— Приниженной… Еще одно слово на «п». Надо понимать, жестокий угнетатель — это я? И следы кулаков на ее спине тоже мои?

— Не говорите глупости, — отозвалась Эвелин, стараясь сохранять хладнокровие, хотя ее сердце беспокойно забилось, когда она увидела, что он наливает очередную порцию. Не хватит ли? Если он окончательно опьянеет, его ни в чем нельзя будет убедить. — Если бы вы предоставили ей больше независимости, может, тогда она бы…

— Независимости? — Он резко обернулся, по-прежнему сжимая в руке стакан. У него даже побелели костяшки пальцев. — Эвелин, пожалуйста, называйте вещи своими именами. Вы меня разочаровываете. Почему бы не сказать прямо? Конни не нужна независимость. Ей нужны деньги. И как можно больше.

Эвелин открыла было рот, чтобы яростно запротестовать, но не смогла выдавить ничего членораздельного.

— Вот именно. Это все, чего она хотела и хочет, — словно подводя итог, произнес Квентин.

— Но это не так, — стараясь продолжать разговор в спокойном тоне, сказала Эвелин.

— Неужели? — Подняв одну бровь, он поставил стакан на стол. — Разве она прислала вас ко мне не за деньгами?

— Да, но…

Эвелин осеклась. Квентин с отвращением фыркнул. Он откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать свой стакан. Молчание Эвелин он расценил как капитуляцию.

Но Эвелин так просто не сдавалась.

— Конни не посылала меня к вам. Это была моя идея поговорить и…

Она не понимала, слушает ли ее Квентин. Он пристально смотрел на стакан, словно пытался разглядеть в его глубине какие-то тайны.

— Квентин, — снова начала Эвелин. Ее голос звучал ровно, хотя внутри все клокотало. Нужно взять себя в руки. Если она забудет об осторожности, дело кончится тем, что положение Конни ухудшится. — Квентин, она хочет лишь того, чего хотят все молодые мамы. Ей хочется накупить красивых распашонок и всяких мелочей для ребенка. Для женщины это такой радостный и волнующий период…

Квентин поднял глаза на собеседницу.

— Чепуха, — устало сказал он, и впервые его слова прозвучали как-то невнятно. — Конни вышла за Талберта исключительно из-за денег. И теперь ее проблема в том, что она не может смириться с очевидным фактом: талоны на бесплатное питание кончились.

Талоны на питание?! Пораженная Эвелин едва не задохнулась, так как одновременно попыталась сглотнуть и что-то сказать.

— Хватит! — Она резко встала и почти оттолкнула свой стул. В ней бушевали оскорбленные родственные чувства. — Мне еще не приходилось слышать ничего более оскорбительного. Противно смотреть, как вы напиваетесь! В трезвом виде вы никогда не сказали бы такого!

Он улыбнулся, но какой-то неприятной улыбкой, и в глазах опять появился недобрый блеск.

— Вот мы дошли и до «противного». Наконец-то. — Подняв подбородок, он пристально посмотрел на Эвелин. Черты его лица в неясном свете показались ей вдруг совершенно незнакомыми. — Наверное, вы правы. Если бы я был трезв, то не сказал бы этого. Но, пьян я или трезв, сказал я что-то вслух или не сказал, все равно это правда. — Он запрокинул голову и закрыл глаза. — Бедный Талберт. Он был такой наивный. — На его лбу пролегла морщинка. Он как будто говорил сам с собой. — Бедный дурачок, черт его побери.

Эвелин боялась, что расплачется. Не вынимая рук из карманов, она сжала их в кулаки.

— Что ж, — проговорила она, — если Конни и вышла за Талберта по расчету, то где его деньги? Почему она вынуждена просить деньги у вас, чтобы купить все необходимое для будущего ребенка? Где все, что она унаследовала от «бедного дурачка», который был ее мужем?

Квентин открыл глаза, и Эвелин на мгновение показалось, что их уголки влажны. Но, похоже, это была игра света, потому что его голос звучал уверенно и без эмоций:

— Слава Богу, она ничего не унаследовала. Талберт не мог ничего ей оставить. Отец все свое состояние завещал мне и попросил позаботиться о младшем брате. А знаете почему?

— Почему?

— Потому что мой отец знал: в мире много таких, как ваша кузина. Красивых и корыстных. И достаточно беспринципных для того, чтобы выйти замуж по расчету, а потом всю оставшуюся жизнь приносить мужу одни несчастья.

С таким же успехом он мог ее ударить. С горящими глазами она попятилась к двери, не отводя от Квентина взгляда, как будто у того в руках был нацеленный на нее револьвер. Единственной отчетливой мыслью было побыстрее покинуть эту комнату.

Но у двери Эвелин вдруг остановилась.

— Если вы такого мнения о ней, — произнесла она, презирая себя за дрожь в голосе, — то почему позволили ей здесь жить?

Он хрипло и коротко рассмеялся.

— Это же очевидно, разве нет? У Конни все козыри на руках. Она прекрасно знает, что, как бы себя ни вела, я не допущу, чтобы она забрала ребенка. Возможно… это единственное, что осталось от моего брата. Я молю Бога об этом.

— Возможно?! — Что он имеет в виду? У Эвелин вдруг закружилась голова, и она оперлась о дверной косяк.

Квентин кивнул, он сосредоточенно водил пальцем по ободку стакана.

— А может, и нет. Может, это просто очередной джокер, а не настоящая карта. — Его голос опять звучал так тихо, что казалось, он говорит все это самому себе. — Поживем — увидим.

Эвелин не могла поверить собственным ушам. Она вцепилась в дверь. В это мгновение она ненавидела Квентина. Ей были отвратительны его гнусные обвинения и то, с каким усталым безразличием он их выдвигал. Бедная Конни, ей и так пришлось в жизни несладко, а теперь она еще зависит от этого… этого бессердечного… равнодушного…

— Вы пытаетесь убедить меня в том, — с нажимом начала Эвелин, — что ребенок Конни не от вашего брата?

Квентин удивленно поднял глаза, будто забыл о присутствии гостьи. Затем вновь смежил веки, словно этот взгляд отнял у него слишком много сил.

— А вы уверены, что он от моего брата? И можете убедить в этом меня?

— Разумеется, уверена! — Эвелин хмуро посмотрела на него. — Конни была без ума от Талберта. Она была его женой. Она… — Эвелин не могла подобрать слова. Да и как можно убедить его в том, что и так очевидно? Во что невозможно не верить? Как доказать, что некоторые вещи невозможны уже потому, что такое и в голову никому не придет? — Я уверена, — закончила она, — потому что знаю Конни.

Прежде чем ответить, Квентин какое-то время смотрел на нее. Так долго, что ей стало не по себе. У него был затравленный взгляд. В это мгновение Квентин казался маленьким мальчиком, который проснулся посреди долгой, страшной ночи и отчаянно ищет того, кто мог бы его утешить и успокоить.

Это сравнение поразило Эвелин. Хотя такой взгляд был ей знаком. Она не раз замечала его у Дженнифер, пока та находилась в глубокой депрессии. Но что может быть общего между тридцатитрехлетним бизнесменом и восемнадцатилетней девушкой с разбитым сердцем?

— Может, вы и правы. Надеюсь, что так. Господи, еще как надеюсь!

Когда на следующее утро Эвелин спустилась к завтраку, она была просто потрясена, увидев, что Конни опередила ее. Конни всегда спала допоздна, предпочитая веселые вечера дневным заботам. И Эвелин не сомневалась, что раньше полудня не увидит кузину. Она даже заморгала, это походило на галлюцинацию. Она еще раз взглянула на часы. Всего девять, а Конни, одетая в нарядное розовое шелковое платье, уже спустилась вниз. Ее волосы были гладко зачесаны и стянуты в хвост. Стоя у окна, она жевала тост и мурлыкала себе под нос что-то веселое.

— Бывают еще на свете чудеса, — пробормотала Эвелин, наливая себе кофе из серебряного кофейника. Затем подошла к окну и шутливо подергала ее за хвост. — Конни встречает рассвет!

Губы Конни, покрытые розовым, в цвет платья, блеском, растянулись в широкой улыбке.

— Не удивляйся, — застенчиво потупившись, ответила она. — Ведь сегодня такое чудесное утро, правда?

Эвелин недоверчиво фыркнула. Она почти всю ночь не спала, без конца прокручивая в голове безобразную сцену в кабинете Квентина. Ничего не скажешь, чудесное утро. К тому же накрапывает дождь.

— С каких это пор тебе нравится дождливое утро?

Улыбка Конни стала еще шире, ее зеленые глаза блеснули.

— Вот с каких! — Она сунула руку в карман и вытащила желтый листок бумаги. — Это может поднять настроение даже в самый дождливый день!

Эвелин поставила нетронутый кофе на стол и потянулась за листком, которым торжествующе размахивала Конни. Это явно был чек. И, видимо, на большую сумму, если судить по сияющим глазам Конни.

— Подожди. — Эвелин взяла чек. Когда она увидела цифру, ее глаза удивленно расширились. На чеке стояла подпись Квентина Блейна, четкая и уверенная. Щедро. Очень щедро.

После сцены в кабинете Эвелин никак такого не ожидала. Она еще и еще перечитала сумму, словно это был код, который она никак не могла расшифровать.

— Так что плевать на дождь, — весело сказала Конни. — Когда мы с тобой будем ходить по лучшим магазинам города и радоваться жизни, то дождя и не заметим. — Она выхватила у Эвелин чек, сунула его обратно и с довольным видом похлопала по карману.

— Давай быстрее, — поторопила она Эвелин. — Пойдем делать покупки!

Эвелин не сдвинулась с места.

— А что он тебе сказал? — медленно спросила сна, пытаясь понять его поступок.

Конни уже стояла у зеркала, проверяя, в порядке ли макияж.

— Кто?

— Квентин. — Эвелин машинально провела рукой по скатерти на столе, стряхивая крошки. Ей хотелось, чтобы голос звучал непринужденно и Конни не поняла, насколько она удивлена. Разумеется, девочке незачем знать о тех чудовищных подозрениях, которые вчера высказал Квентин. Эвелин пригубила кофе и подняла глаза на Конни. — Что сказал Квентин, когда давал тебе чек?

Конни пальцем провела по верхней губе, освежая блеск после завтрака.

— Ничего не сказал. — Она пригладила брови, придав им форму идеальных дуг. — Я его даже не видела. Когда я проснулась, чек лежал в холле на столе. Чек и записка: «Это для ребенка».

Для ребенка. Эвелин с трудом проглотила кофе, который показался ей чересчур горьким. Он оставил такую крупную сумму, чтобы Конни могла купить вещи для ребенка. У Эвелин чуть отлегло от сердца. Наверное, Квентин таким образом признал, что его вчерашние обвинения были беспочвенны. Он вовсе так не думал на самом деле. Ей нужно было сразу понять, что в трезвом виде подобная чушь просто не могла бы прийти ему в голову. Он был пьян и расстроен, поэтому не мог рассуждать здраво.

Эвелин сама поразилась собственной готовности найти оправдание поступкам Квентина. Но, с другой стороны, она с самого начала чувствовала, что он не злой человек, а бесконечно несчастный. Даже страшно, насколько несчастный и одинокий.

Эвелин никак не могла забыть тот затравленный взгляд, который заметила вчера. Именно этот взгляд не давал ей спать сегодня ночью, и она разрывалась между двумя чувствами — гневом и жалостью. Почему же он так несчастен? Из-за того, что потерял брата, или тут что-то еще? Эвелин почувствовала необоримое желание выяснить это и помочь ему справиться с теми несчастьями, что преследуют его.

— Идем же! — Конни нетерпеливо потянула Эвелин за рукав. — Этот чек сейчас прожжет дырку в моем кармане.

Эвелин потребовалось усилие, чтобы выбросить тревожные мысли из головы. Ведь ее все это не касается. К тому же вчера Квентин ясно дал ей понять, что ее присутствие здесь — вынужденная мера, а это не располагает к душевной близости.

Впрочем, неважно. Конни сегодня счастлива. Эвелин опасалась, что ей придется все утро утешать недовольную и страшно жалеющую себя девицу подросткового возраста. А вместо этого ее встретила улыбающаяся молодая женщина, сияющая и прекрасная в розовом платье с вышитой кокеткой.

И именно для этого — и только для этого — она, Эвелин, приехала в Эдамант. Чтобы Конни была счастлива и довольна.

А Квентин сам справится со своими несчастьями.

Разговор чересчур затянулся, все, что нужно, они уже обсудили.

Но Квентин слишком устал, чтобы расстраиваться из-за этого. Он встал с кресла, которое стояло у камина, и подошел к окну. Его раздражала перебранка между одним из вице-президентов его компании, Питером Харрелсоном, и адвокатом Купером Кингсли. Квентин намеренно повернулся к ним спиной, а они продолжали возмущенно спорить, не обращая на это внимания.

Пит и Купер отражались в оконном стекле. Квентин смотрел на их отражения так, словно видел этих людей впервые. Это же лучшие его сотрудники. А сейчас они похожи на бойцовых петухов. Квентин подавил зевок. Неужели они всегда были такими занудами?

Честно говоря, он понимал, что не прав. Он сам назначил им встречу и спровоцировал этот спор своим заявлением. Квентин дал им два часа на то, чтобы обнаружить источник утечки информации о планах купить «Лесную сказку». А потом сообщил, как он предполагает спасти эту сделку. После минуты панической растерянности эти двое оживились и бурно заспорили.

Квентин вздохнул. Интересно, что теперь делают Эвелин и Конни. Неужели все еще ходят по магазинам? Может, пошли обедать и засиделись за кофе, выбирая имя и колледж для будущего ребенка. Такое занятие пришлось бы Конни по душе, и Квентин почему-то чувствовал, что Эвелин поможет ей отвлечься от мрачных мыслей. Такая уж она, эта Эвелин, прирожденная утешительница.

Но ведь уже темнеет, а незнакомые дороги довольно опасны, когда сгущаются сумерки. Он посмотрел на шоссе, не покажется ли там свет фар.

Спор за его спиной стал громче. Квентин взглянул на часы. Почти девять. Прошел час, а Питер и Купер еще ни на йоту не приблизились к поставленной перед ними цели. Пит впал в ненужный пафос и из своего кресла, точно с трибуны, обличал падение нравов и отсутствие у людей преданности своему делу. А Купер, перебивая его, чертил в воздухе воображаемые линии и твердил:

— Больше оговоренной суммы мы дать не можем! — Он погрозил пальцем невидимому оппоненту. — Ни пенни больше ты не получишь!

Застонав, Квентин закрыл глаза. Его веки за последние дни словно отяжелели и к вечеру начинали гореть. Тупая пульсирующая боль в висках тоже была не нова. Нет, больше он не в силах слушать все это. Спор за его спиной казался ему глупым и воинственным одновременно, как ссора двух мальчишек-коллекционеров, не поделивших открытки с автографами спортсменов. Господи, даже выбирать имя ребенку не так глупо, как это!

Вдруг его ладонь, которой он в задумчивости потирал подбородок, замерла на месте. О чем он только что подумал? Наверное, сказывается нехватка сна. Он помассировал переносицу, чтобы унять мигрень, и встряхнул головой, поскольку предметы расплывались у него перед глазами. Нет, это точно от недостатка сна. Раньше деловые разговоры никогда не казались ему глупыми, а говорить о младенцах его можно было заставить только под дулом пистолета, да и то вряд ли. А теперь он рассуждает, как Талберт.

Талберт. Квентина пронзила резкая боль, и комок подступил к горлу. Талберт, Талберт, почему я не смог уберечь тебя?

Вдруг Квентин заметил, что в комнате воцарилась тишина. Он резко обернулся и увидел, что Питер и Купер сменили раздражение на улыбки, чтобы поприветствовать Конни и Эвелин, которые вернулись домой.

Купер вскочил первым и выхватил многочисленные пакеты у Конни.

— Я помогу. Садитесь.

Конни мило улыбнулась. В последние месяцы Квентин ни разу не видел ее такой довольной. Несомненно, это благодаря Эвелин, которая пронянчилась с ней весь день. Только чье-то безграничное внимание могло заставить Конни так улыбаться. Или флирт. Квентин с сарказмом смотрел, как Купер помогает Конни опуститься в кресло, и отметил, что его галантность еще более улучшила настроение будущей мамы.

— Как хорошо! — Конни села, вытянув натруженные ноги. — Мы ходили по магазинам до тех пор, пока хватило сил, правда, Эвелин?

Купер так смотрел на ноги Конни, что у него разве что глаза не вылезали из орбит. При виде этого Квентин в первый раз за весь день улыбнулся. Куперу нет еще и тридцати, но он уже облысел и ужасно комплексовал, словно переживал жестокий кризис среднего возраста. Для него такая женщина-ребенок с длинными, как у Конни, ногами, была лакомым кусочком.

Зато Питер не сводил глаз с Эвелин, которая сосредоточенно складывала в угол коробки и пакеты. Затем Питер отчаянными жестами стал подзывать Квентина, чтобы тот их познакомил, но Квентину почему-то не хотелось делать этого. Питер Харрелсон ведь женатый человек. Сара, его жена и мать его троих детей, явно была бы недовольна теми взглядами, которые ее преданный супруг бросал на Эвелин.

Но Квентину трудно было упрекнуть его, потому что и сам он не мог отвести взгляд от своей гостьи. Вьющиеся светло-каштановые волосы Эвелин были влажные от дождя, ко лбу и щекам прилипли трогательные колечки, что производило какой-то странный эффект. На ней был очень мягкий свитер, которого почему-то страшно хотелось коснуться. Он пестрел разными цветами — синим, зеленым, желтым, оранжевым, на нем переплетались цветы и листья или что-то еще… Но эти яркие краски лишь подчеркивали глубину ее серо-голубых глаз.

Квентин внутренне сжался. Он почувствовал уже знакомое возбуждение и смутился. Что это с ним такое? Вчера она показалась ему Джульеттой. Сегодня чем-то напоминает лесную фею. Он же взрослый человек, опытный мужчина, а стоит посреди комнаты, раскрыв рот…

Возьми себя в руки, твердо сказал он себе. Одного мужчины, переживающего кризисный период, для их компании более чем достаточно. Не хватало только, чтобы и он тоже…

Но тут Эвелин улыбнулась и подошла к хозяину дома, к огромному разочарованию Питера, которому пришлось присоединиться к воркующим Куперу и Конни.

— Было очень мило с вашей стороны дать Конни такую большую сумму, — сказала Эвелин, коснувшись ладонью плеча Квентина, и ему пришлось вновь испытать приступ минутной внутренней борьбы с самим собой. — Давайте забудем все, что мы вчера наговорили друг другу. Идет?

Квентин не знал, что ответить. Эвелин явно решила, что он сгоряча произнес резкие слова, которые ей пришлось вчера выслушать. И оставил для Конни чек в знак раскаяния. Но ведь это не так. Свои подозрения он высказал абсолютно серьезно.

Нет, все, наверное, гораздо проще. На этот поступок его побудили совершенно иные причины. Он сделал это только потому, что хотел увидеть, как Эвелин Флауэр улыбается. Улыбается ему, Квентину Блейну.

Но он не станет переубеждать ее. Не стоит строить призрачных иллюзий и предаваться несбыточным мечтам.

— Идет, — солгал Квентин и накрыл ладонью ее руку.

5

Было три часа ночи. Эвелин стояла в холодном коридоре и пыталась разобраться, что за странный звук она только что слышала. Ее сердце билось быстро, но ровно. Она думала, что все в доме давно уснули, но затем послышался этот странный звук. Это был не стон, не плач и уж никак не скрип дверных петель. Это больше походило на болезненный вскрик.

Наверное, где-то работает телевизор, решила она, или приемник. Эвелин попыталась сориентироваться в ночи. Она думала, будто находится рядом с холлом, но, привыкнув к темноте, со смущением обнаружила, что стоит возле комнаты Квентина.

Послышался какой-то неясный шорох, и Эвелин, затаив дыхание, прислушалась. Шорох повторился. Он доносился из-за двери спальни. Снова и снова. Наконец Эвелин поняла, что это такое. Такой звук бывает, когда кто-то беспокойно ворочается в постели.

Эвелин невольно шагнула к двери. Может, он заболел? Может, ему нужна помощь? Тогда она…

Одна ее рука уже легла на ручку двери, а второй она приготовилась постучать. Но тут Эвелин вздрогнула и пришла в себя. Она замерла на месте, испугавшись того, чего чуть было не сделала. В ее мозгу возник образ Квентина… Вот он лежит, вытянувшись во весь рост на постели, одеяло упало на пол, обнажив стройное мускулистое тело, в лунном свете отчетливо виден греческий профиль красивого лица…

Что бы он подумал о ней, если бы она заявилась в его комнату в такой час? Эвелин представила себе, как он встает с постели, идет к двери, открывает ее, у него заспанный вид, он одет в… Или не одет?.. Эвелин покраснела, ее сердце подпрыгнуло. В легком халате ей вдруг стало жарко, как в сауне. Нужно побыстрее уходить отсюда.

— Нет! Подожди!

Это раздался громкий голос Квентина. Сердце Эвелин забилось где-то в горле. Она прижалась к стене и, едва дыша, смотрела на дверь, ожидая, что та вот-вот распахнется. С кем он говорит?

— Ключ! — На этот раз голос Квентина звучал тише, но так же надрывно. Снова послышался шорох простыней. Эвелин смотрела на дверь. Что там происходит?

— Ради Бога, ключ!

Затем раздался долгий беспомощный стон, от которого у Эвелин сжалось сердце.

— Нет, — бормотал он за дверью, его голос звучал сдавленно, словно он уткнулся лицом в подушку. — Нет, нет, нет…

Она зажмурилась. Никому, в особенности человеку постороннему, нельзя быть свидетелем столь очевидного горя. Такому, как Квентин, гордому и волевому, который превыше всего ценит выдержку, было бы невыносимо показать свою слабость и ранимость…

Эвелин почувствовала, что он никогда не простил бы ей, если бы узнал, что она слышала все это.

— Пожалуйста, — уже умолял Квентин, и ее сердце снова сжалось. — Ну, пожалуйста… Нет.

Эвелин не могла больше выносить эту пытку. Если она останется тут, то непременно не выдержит, откроет дверь и скажет ему, что это всего лишь ночной кошмар, постарается успокоить. И тогда…

Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. И тогда… Что тогда?

Тогда они посмотрят друг на друга и каждый увидит перед собой чужого человека. И оба почувствуют себя очень глупо. А Квентин возненавидит ее за то, что она слышала то, чего не должна была слышать.

Эвелин не могла допустить это. Прежде чем услышать еще одно горестное восклицание, которое могло бы заставить ее сделать то, о чем она впоследствии пожалеет, она подобрала повыше подол халата и поспешила к себе.

Ночью ей мешали спать кошмары. Но, к собственному удивлению, все утро она проспала и встала довольно поздно.

Эвелин встала, открыла окно, чтобы в ее заспанной голове прояснилось. Стояло ясное, солнечное осеннее утро. От вчерашних туч не осталось даже облачка. Пейзаж за окном был просто великолепен.

Да, природа пережила дождь и была вознаграждена за свое терпение. Опуская окно, Эвелин подумала, что должна усвоить этот урок.

Она надела джинсы и водолазку и постаралась настроиться на оптимистический лад, хотя ее сердце тревожно билось: она страшилась встречи с Квентином, опасаясь, что после ночного кошмара его раздражительность еще больше усилится.

Когда она собралась с силами и спустилась вниз, Квентин и Конни сидели друг против друга за столом, накрытым к завтраку. Перед ними стояли почти пустые тарелки, а атмосфера была явно накаленной. В воздухе чувствовался запах пережженного кофе.

Эвелин сразу же поняла, что что-то не так. Конни выглядела просто восхитительно в просторном платье солнечного желтого цвета, но лицо ее было хмурым и недовольным. Доедая тост с джемом, она то и дело бросала исподлобья мрачные взгляды на Квентина. А тот с невозмутимым видом читал газету, не обращая внимания на недовольство Конни.

Эвелин захотелось застонать. Что еще случилось? Но, вместо этого, она с улыбкой поздоровалась.

— Эвелин, — тут же затянула Конни высоким и печальным голосом, который дрожал, как у обиженного ребенка. — Квентин не хочет везти меня к врачу, а у меня сегодня назначена консультация!

Эвелин бросила быстрый взгляд на Квентина. Тот спокойно встретил его.

— Я не смогу. У меня важная встреча.

Конни сердито топнула ногой и отбросила нож, едва не разбив тарелку.

— Вот видишь? А ведь он знал, что сегодня у меня визит к врачу.

— Не вижу причин для волнений и споров. Разве тебя не может отвезти Эвелин? — Его взгляд не отрывался от газеты.

— Квентин, но ведь ты всегда возил меня к врачу сам. — Конни положила руку на его локоть, ее длинные тонкие пальцы с оранжевыми ногтями казались еще красивее на фоне серого шерстяного пиджака. — Всегда сам.

— Потому что больше было некому. — Квентин демонстративно убрал руку Конни со своего локтя. Затем, словно пытаясь смягчить свои слова, добавил: — Зато теперь здесь твоя кузина. Она может тебя отвезти. Не правда ли, Эвелин?

— Конечно, отвезу. — Эвелин старалась, чтобы ее голос был полон энтузиазма. — Это будет здорово. Ты покажешь мне город. Вчера мы же видели только детские магазины.

Последнее она сказала намеренно, чтобы воскресить в памяти Конни вчерашний день, когда они как сумасшедшие носились по магазинам. Еще двадцать четыре часа назад Конни без устали превозносила щедрость Квентина Блейна и его внушительный банковский счет.

Но Конни не желала униматься. Она скрестила руки под грудью, отвернулась и обиженно уставилась в стену.

Это было глупо и по-ребячески, и у Эвелин появилось желание отшлепать ее. Конни откровенно покушалась на время и внимание Квентина, и, хотя Эвелин сочувствовала ее одиночеству, ей было неприятно видеть, как нахально ведет себя кузина.

Неужели она думает, что этим примитивным способом может привлечь внимание такого мужчины, как Квентин? Эвелин чувствовала, что ему это откровенно противно. Он отложил газету и приготовился к спешному отступлению. Неужели Конни этого не понимает?

— Квентин, — в последней попытке заныла Конни, — а вдруг что-то случится? — Она озабоченно посмотрела на свой живот, словно намекая, что это что-то может произойти прямо сейчас. Ее голос звучал едва слышно, но с отчетливой патетикой. У Эвелин усилилось желание отшлепать эту бездарную артистку.

— Что, к примеру? — Квентин был настроен скептически, он тяжелым взглядом следил за рукой Конни, которой она поглаживала свой прикрытый желтым шелком живот. Она недовольно поморщилась, когда ребенок заметно шевельнулся, испортив этим проявлением здоровья весь спектакль.

— К примеру… — Конни закусила нижнюю губу, — к примеру, я чувствую боли. Мне страшно, Квентин. Доктор Фергюсон сказал, что это плохой признак. Вдруг у меня начнутся роды? Ведь еще слишком рано.

Эвелин пораженно следила за сменой эмоций, отражавшихся на лице Квентина. Сначала на его лице появилось возмущенное недоверие, затем его губы презрительно поджались. Он понимал, что Конни пытается им манипулировать, и его это бесило. Эвелин ждала, что сейчас он скажет Конни что-нибудь резкое по поводу ее поведения.

Но так же ясно она увидела сомнение, мелькнувшее в его глазах. Они потемнели, став почти черными. У него был вид человека, который знает, что идет прямо в ловушку, но не может ничего с этим поделать. Здравый смысл подсказывал ему, что на капризы Конни не стоит обращать внимания, но забота о ребенке заставила его сжать зубы и признаться себе, что он не в силах вырваться на свободу.

Эвелин только сейчас поняла значение того, что хотел сказать ей Квентин тогда, в кабинете. Да, у Конни на руках все козыри.

Это правда, думала она, и потому очень опасно. Для убитой горем юной вдовы Конни слишком хорошо просчитывает свои карты. И прекрасно понимает ценность козырей, которые у нее на руках. Что бы там ни выдумывал Квентин, абсолютно очевидно — будущий ребенок очень важен для него. При одной мысли о том, что дитя покойного брата в опасности, он весь побелел и его прежняя невозмутимость улетучилась.

Еще до того, как Квентин заговорил, Эвелин поняла, что он сдался. Для этого ребенка он сделает все. Все, что угодно.

Эвелин вдруг увидела ситуацию под другим углом. Она переводила взгляд с Конни на Квентина, и ее сердце билось учащенно. Какой может быть выход из создавшегося положения? Скоро родится ребенок, но ведь это не ребенок Квентина, как бы тот им ни дорожил. А Конни его невестка, а не жена…

Эвелин часто задышала, а потом у нее и вовсе перехватило дыхание. Насколько далеко намерен Квентин зайти ради этого ребенка? Какую цель преследует Конни? Куда это их приведет? К алтарю?

Нет! Лучшего сценария для драмы не придумаешь. Брак абсолютно разных людей, которые не любят и не уважают друг друга, которых не связывает даже дружба, не говоря о страсти…

— Так ты отвезешь меня? Пожалуйста. — Конни поняла, что победила. Эвелин читала это в ее глазах. — Ну пожалуйста… ты же понимаешь, как мне нужна твоя поддержка. Правда?

Квентин кивнул.

— Понимаю, — сказал он, и от того, как прозвучали эти слова, Эвелин поежилась.

Триумф Конни длился недолго. Квентин скрылся в ту же минуту, как привез невестку домой. Он скороговоркой сказал, что ему нужно сделать несколько звонков, и поспешил уединиться в кабинете.

Эвелин видела, что в нем борются презрение к Конни и волнение за будущего ребенка. Ей подумалось, что ее кузина еще, возможно, пожалеет о своей маленькой победе. Квентин был пленником Конни в течение двух часов, но это был опасный заключенный — возмущенный и не смирившийся.

А Конни, которая определенно не заметила всех этих нюансов, снова надулась как мышь на крупу и, пожаловавшись на головную боль, отправилась в постель.

Оставшись одна, Эвелин почувствовала облегчение. Она уютно устроилась с книгой на мягком диване, но не столько читала, сколько размышляла о тех неурядицах, свидетелем которых оказалась сегодняшним утром. Да, еще до приезда в Эдамант, Эвелин понимала, что ситуация сложная, но степень сложности и представить не могла… Это все равно что идти по тонкому канату, к тому же над зыбучими песками.

Ей вдруг захотелось поговорить с Дженнифер. Да, именно этого ей и не хватает. Она просто соскучилась по родному дому и по любимой сестренке. Уронив книгу, она поспешила на залитую солнцем кухню и, сев за боковой столик, подвинула телефон поближе.

Девушка, которая сняла трубку на том конце провода, сказала, что Дженнифер вернется поздно. Сразу после занятий она собирается пойти на вечеринку. И добавила, что, если дело срочное, Эвелин может позвонить на вечеринку, и предложила записать номер.

Хотя Эвелин и не собиралась звонить туда — Дженнифер может подумать, что старшая сестра пытается ее контролировать, — она все же решила записать номер на всякий случай. Но ручки с собой не оказалось. Эвелин пошарила в верхнем ящике кухонного стола, но ничего пишущего не нашла.

— Подождите минутку.

Растерявшись, она выдвинула соседний ящик и там обнаружила именно то, что нужно. Не меньше десятка ручек и фломастеров, два мелка, даже карандаш для глаз…

В ящике лежало кое-что еще, и такое, чему явно было тут не место. Маленькая, обтянутая бархатом коробочка. Очевидно, из ювелирного магазина.

— Нашли карандаш? — Девушка уже торопилась.

— Что? — Эвелин почти забыла, зачем выдвинула ящик. Она рассматривала коробочку со всех сторон и не могла решить, имеет ли право открыть крышку. — Ах да… Записываю.

И тут ее пальцы по собственной инициативе доказали, что нормы этики их не волнуют. Они открыли коробочку. Внутри, на белом атласе, сверкало самое красивое кольцо с бриллиантом, какое ей доводилось видеть.

Три карата! Или больше? Эвелин не разбиралась в подобных вещах. Она видела только, что кольцо с большим камнем, но нисколько не вульгарное. Изумительно красивое!

Стараясь, чтобы голос звучал ровно, Эвелин поблагодарила девушку и повесила трубку. Потом долго сидела в молчании и смотрела на бриллиант. Что делает такая вещь среди кухонной утвари и мелочей? Кто ее сюда положил?

Разумеется, Квентин. Кто же еще? Но интересовало ее не это. Для кого Квентин купил кольцо? У Эвелин закружилась голова. Ее пронзило совершенно очевидное предположение…

— Нет, — громко сказала она, обращаясь к пустоте. — Это не для Конни. На это он не пойдет.

Даже ради ребенка? Все равно нет. Эвелин в это не верила. Единственным чувством, которое Конни сумела внушить Квентину Блейну, было презрение.

Тогда для кого такой подарок? Но это не ее дело. Эвелин поспешно сунула коробочку назад в ящик.

— Простите. Я не знал, что вы разговариваете по телефону.

Она не заметила, что на кухню вошел Квентин. Давно он здесь? Видел ли он, как она разглядывала кольцо? Эвелин подняла на хозяина дома виноватый взгляд, ее щеки покраснели так, словно она намеревалась украсть этот чертов бриллиант, а не просто любовалась на него.

— Я уже закончила, — смущенно сказала она, неловким жестом указывая на повешенную трубку. — Дженнифер нет дома.

На Квентине были спортивные брюки стального цвета. Видимо, куртку он снял только что. Небрежным жестом он вытер ею лицо и бросил на спинку стула, стоящего возле кухонного стола. Его волосы были влажными, а торс поблескивал от пота, как если бы он пробежал изрядное расстояние.

Но ведь он сказал, что собирается сделать несколько важных звонков? Видимо, это был только предлог для того, чтобы ретироваться. Наверное, он вышел через заднюю дверь и пробежался по парку. Почему-то Эвелин почувствовала себя спокойнее. Мужчины обычно не убегают от той, на ком собираются жениться.

— Вы звонили сестре? — Открыв холодильник, Квентин достал пол-литровую бутылку минералки и выпил ее залпом.

— Да. — Эвелин смотрела, как струйки пота сбегают по его мускулистой шее на загорелую грудь, покрытую темными волосами. Как ему удается выглядеть таким сексуальным после обычной пробежки? Когда она потеет, она выглядит просто… потной. — Хотела убедиться, что у сестры все в порядке. Но ее целый день не будет дома. Занятия, потом вечеринка… — Эвелин осеклась.

Зачем она все это рассказывает? Он же задал вопрос просто из вежливости. Но он выглядит так по-мужски привлекательно в этих трикотажных спортивных брюках. Без куртки было видно, какие у него широкие плечи. Когда он поднял руку и бросил пустую бутылку в корзину, на спине заиграли мускулы.

Эвелин смутилась, заморгала и отвела взгляд, приложив определенные усилия. Что это с ней такое? Она не из тех, кто любуется мужской статью! Сколько раз она упрекала Конни и Дженнифер за подобные разговоры? «Для мужчины важнее голова!» Эти слова она повторяла столько раз, что они уже навязли в зубах. И она действительно так считала. Зачастую в мускулистых, красивых телах кроются эгоистичные, грубые души.

— Что ж, если у Дженнифер столько дел, значит, у нее все в порядке. — Квентин обернулся и улыбнулся Эвелин, в его глазах блеснули золотистые искорки.

Она кивнула.

— Судя по всему, да. — Эвелин попыталась взять себя в руки. Будто она никогда раньше не видела мужчину, голого по пояс! Где же ее хваленый иммунитет? А женская гордость?

Но Квентин словно задался целью проверить ее иммунитет на прочность.

— Вам что-нибудь налить? — спросил он.

Когда Эвелин отрицательно покачала головой, он вальяжно опустился на соседний стул. Откинувшись на спинку, поддернул брюки, вытянул длинные мускулистые ноги и положил руки в карманы.

Это была откровенно мужская поза, очень сексуальная, хотя он явно принял ее не намеренно. Такие мужчины опаснее всего. Они не стараются разбить сердце женщины, это получается само собой.

Теперь он сидел так близко от Эвелин, что она чувствовала его запах — влажный, чистый и свежий, как капли осеннего дождя, что вчера шумел за окном. Она глубоко вздохнула.

Черт. Что же все-таки происходит?

Стараясь не терять здравого смысла, Эвелин подумала, что, возможно, все еще находится под впечатлением прошлой ночи, когда их разделяла только дверь его спальни.

Она бросила на него беглый взгляд. Давно ли его мучают кошмары? Часто ли? И почему?

Но на эти вопросы нельзя получить ответа. Она никогда не сможет спросить Квентина напрямую. Даже теперь, полуобнаженный, покрытый капельками пота, он умудрялся оставаться властным и неприступным.

Он очень похож на ее отца, вдруг с дрожью поняла Эвелин. Им обоим свойственно врожденное высокомерие, которое пресекает все попытки вмешательства в их дела. Именно поэтому только после смерти отца ей стало известно о его романах…

— А может, вы пригласите сестру сюда на выходные?

Эвелин постаралась вспомнить, о чем они говорили. Ах да, о Дженнифер.

— Сюда?

Уголок его губ пополз вверх в улыбке, в глазах снова появилось золотистое мерцание.

— Разумеется.

Его искренняя улыбка оказалась такой заразительной, что Эвелин невольно улыбнулась в ответ. Соблазнительное предложение.

Ее вдруг захлестнула волна счастья. Она увидится с Дженнифер… Что может быть лучше? Они проведут вместе уик-энд, и Эвелин окончательно убедится, что с сестрой все в порядке.

— Спасибо, — произнесла она, сдерживаясь, чтобы не рассыпаться в благодарностях. — Но не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством. У вас много работы, и вряд ли дом, полный женщин, поможет создать деловую обстановку.

Квентин покачал головой и потер ладонью шею.

— Меня в выходные тут, скорее всего, не будет. Через пару часов я уезжаю и не знаю, когда вернусь. Не раньше чем через неделю.

Эвелин удивилась и, не вполне понимая почему, немного расстроилась. Может, потому, что ей опять придется утешать Конни, которая, разумеется, будет страшно недовольна.

— А куда вы едете?

— В Милуоки. В его окрестностях на берегу озера Мичиган продается довольно симпатичный отель. Хочу на него взглянуть. Если дело выгорит, можно заработать больше за более короткий срок, чем на «Лесной сказке».

Эвелин нахмурилась, удивленная его небрежным тоном.

— Значит, вы оставили мысль вернуть «Лесную сказку»? — Ей в это не верилось. Она знала, что «Лесная сказка» очень нужна ему. Нужна до боли. Эвелин чувствовала это по тому, как Квентин говорил об этом отеле. Такую же страсть она слышала в голосе отца, когда тот заключал сделки. — Вы действительно хотите изменить свои намерения?

Квентин хитро усмехнулся, его брови приподнялись в шутливо-невинной гримасе.

— Ни за что на свете.

— Но… — Похоже, от бессонницы голова совсем не работает. Эвелин ничего не могла понять.

— Хозяин «Лесной сказки» должен думать, что это весьма вероятно.

— Ах вот как? — Эвелин удивлялась. Неужели она ничему не научилась у отца? Бизнес, бизнес и еще раз бизнес. Ложь, ложь и еще раз ложь. — Значит, это просто спектакль, да?

— Я на самом деле еду в Милуоки, — безразличным тоном ответил Квентин. — Но вы правы, в действительности это спектакль. Видите ли, бизнес в чем-то похож на танец. Шаг туда, шаг сюда, вперед, назад…

— Раз-два-три, пируэт, а потом гром аплодисментов?

— Вот именно. — Он снова улыбнулся.

— Вам это кажется забавным? — Это был не вопрос. Отец Эвелин рассуждал точно так же. Сделки, переговоры, блеф, манипуляции — вот страсть его жизни. Бизнес управляет всем.

Эвелин слышала, что однажды отец уволил сотрудника за то, что тот не был до конца верен компании, в которой работал. Какая горькая ирония! Сам отец не был верен собственной жене, которой изменял по очереди с тремя секретаршами и разрушил семью ради четвертой, оставив молоденькой вдове приличное состояние и жалкие крохи дочерям.

— Овации бывают тогда, когда удается выиграть. — Квентин уже не улыбался. Видимо, тема казалась ему слишком серьезной, чтобы шутить. — Важно стать хореографом каждого танца. Гораздо менее забавно, на мой взгляд, плясать под чужую дудку.

— А если хозяин «Лесной сказки» не попадется на удочку?

— Придумаю что-нибудь еще. — Его голос звучал так уверенно, что Эвелин поняла: этот мужчина добьется своего во что бы то ни стало. — «Лесную сказку» я все равно получу. Ее построил мой отец. С этого проекта началась наша компания.

— Но тогда зачем вы ее продали?

— Мы не продавали. — Голос Квентина зазвучал безжизненно; он встал, словно тема разговора так нервировала его, что он не мог усидеть па месте. — Все дело в дяде Эдварде. Когда отец заболел, я учился в школе и не мог управлять компанией. Тогда казалось логичным, чтобы эти функции взял на себя дядя, до тех пор пока я не повзрослею или отец не поправится. — Квентин снял со спинки стула куртку и принялся комкать ее. — Загвоздка оказалась в том, что дядя был художником, а не бизнесменом.

— Правда? Талберт ведь тоже учился живописи, верно? — Едва эти слова слетели с ее губ, она тут же поняла, что сделала ошибку. Она хотела отвлечь Квентина от неприятных воспоминаний, но при упоминании о Талберте он помрачнел еще больше.

— Да. Именно поэтому отец все состояние завещал мне. Талберт и дядя Эдвард были очень похожи. В них не было и капли деловой сметки. Дядя управлял компанией всего два года, но успел почти разорить ее. Он строил грандиозные планы, не вписывающиеся в экономические законы, переплачивал за плохие земли и закладывал перспективные… так продолжалось до тех пор, пока он окончательно не увяз в долгах. К тому времени как я закончил колледж, дядя успел наломать много дров. — Квентин с такой силой отшвырнул куртку, что та улетела в угол. — Такое фиаско убило моего отца.

Эвелин покачала головой, не пытаясь спорить, ей просто хотелось как-то утишить гнев, который, казалось, волнами исходил от него.

— Мне очень жаль, — машинально сказала она.

Банальную фразу сочувствия Квентин встретил яростным взглядом.

— Не стоит сожалеть. Все это уже неважно. Сейчас важно то, что ровно через неделю «Лесная сказка» будет моей.

Что неважно? Что умер его отец? Эвелин встала, почувствовав приступ отвращения. Она больше не хотела ничего слышать. Подумать только, несколько минут назад она восхищалась красотой этого человека!

Иммунитет вернулся с полной силой. О таких, как Квентин Блейн, она знает все. Стоит ли беспокоиться о том, что Конни может хитрыми маневрами заставить его жениться на себе? Напротив, надо беспокоиться за Конни, которую Квентин может лишить ребенка. Ведь Конни, несмотря на все ее штучки, совсем ребенок по сравнению с Квентином. Она лишь одна из танцовщиц в его спектакле, чей удел крохотная роль в массовке, только и всего. Этот человек никогда не позволит ей проявить волю.

А что будет, если ребенок пойдет в отца? Если малыш родится с этим, по мнению дяди, чудовищным недостатком — художественными наклонностями, без капли делового чутья? Тогда Конни может не опасаться за свои материнские права. А как поступают с теми танцорами, кто прыгает недостаточно высоко и вертится недостаточно быстро? Их ведь выгоняют из шоу, не так ли? Заменяют другими, более талантливыми.

Ведь и ее, Эвелин, Квентин привез сюда ради собственного удобства. Она поняла, что даже не заметила, как тоже стала членом его труппы.

Ну и черт с ним.

— Пойду проведаю Конни, — скороговоркой произнесла она и положила карандаш на стол. Скорей бы оказаться подальше от него.

— Я иду с вами. Мне нужен номер телефона доктора Фергюсона.

По его тону можно подумать, что доктор целый день ждет не дождется его звонка, с горечью думала Эвелин, выходя из кухни. Доктор Фергюсон тоже статист труппы. Он будет делать то, что угодно Квентину Блейну.

Но как? Он же не может пообещать Квентину всего, чего тот захочет. Разве может он обещать, что с ребенком Конни все будет хорошо? Нет. Здесь Квентину ничто не подвластно. Дирижирует не он. И никто — ни доктор, ни даже сам Квентин Блейн — не может знать, каким будет ребенок Конни: мальчиком или девочкой, умным или глупым, бизнесменом или музыкантом. Они не знают даже, когда этот ребенок появится на свет.

И это хорошо, малыш. Настроение Эвелин улучшилось, когда она подумала о маленьком существе, единственном из них всех, кому безразлично мнение Квентина Блейна.

6

Красоты озера Мичиган не впечатлили Квентина. Живописность холма, где располагался отель, ради которого ему пришлось отправиться в эту поездку, он был вынужден оценить по достоинству, но это обстоятельство не прибавляло вдохновения. Профессионально взвесив стоимость проекта, он уже в Эдаманте понял, что игра не стоит свеч. Даже если бы речь шла о супервыгодной сделке, он отступился бы от своих принципов ради «Лесной сказки». Зачем он согласился на этот отвлекающий маневр? За последние месяцы он так устал от театрализованных представлений и сценических эффектов, что мечта о тихой заводи превратилась в навязчивую идею. Он не провел в этой поездке и половины запланированного срока, но чувствовал, что больше не может здесь оставаться. Хватит, он уезжает.

Когда за завтраком Квентин объявил об этом Куперу, тот пришел в ужас и бурно запротестовал, без конца повторяя, что сделка под угрозой. Сегодня только воскресенье, и, если он уедет теперь же, хозяин «Лесной сказки» поймет, что это был блеф, и не скинет цену ни на пенни.

Но Квентину было наплевать. Когда он заявил об этом, Купер онемел и его вилка с куском бекона остановилась на полпути ко рту. Лицо выражало крайнюю растерянность.

Тогда Квентин повторил:

— Мне плевать.

Он наспех побросал вещи в чемодан и ближайшим рейсом вылетел в Денвер, оставив Купера приносить извинения брокерам. Квентину хотелось как можно скорее вдохнуть родной воздух, увидеть покрытые дымкой лесистые холмы в окрестностях Эдаманта. Ему хотелось домой.

Единственный раз в своей запутанной жизни он просто сделает то, что хочет. Ему плевать, если придется переплатить пару долларов за «Лесную сказку». Он готов переплатить. Он устал разгадывать ребусы, устал играть в шахматы вслепую… Просто чертовски устал.

Самолет как ракета взмыл в голубое небо, но Квентину казалось, что лайнер летит слишком медленно. Он очень спешил. У него было ощущение, что ему необходимо попасть домой как можно скорее, пока не поздно, хотя он сам не понимал, куда боится опоздать.

Было всего два часа дня, когда Квентин переступил порог дома, где царила полночная тишина.

— Эй! — Квентин поставил чемодан на пол, и гулкое эхо разнеслось по дому. — Кто-нибудь есть дома?

Ответа не последовало. Дом был пуст. Он все-таки опоздал. Он сам удивился тому, насколько огорчился. Раньше Квентин не понимал, как ненавистен ему пустой дом.

Решив, что компанию ему может составить только виски, он подошел к бару и щедро плеснул его в стакан. Но запах и вид напитка вызвал у него приступ тошноты. И тут Квентин услышал звонкий смех. Он подошел к окну и посмотрел в сторону парка. Сначала он никого не увидел, хотя смех по-прежнему звучал. Откуда это?

Но тут Квентин заметил девушек — Эвелин и ее сестра сидели на ветках большого дуба. Дженнифер пыталась забраться повыше, а Эвелин удобно устроилась, прислонившись спиной к массивному стволу.

Квентин едва не выронил стакан. Господи, она просто красавица! Эвелин смеялась, запрокинув голову. У нее был такой вид… У нее был вид человека здорового и физически и психически. Квентин приложил ладони к стеклу, но стекло обожгло холодом, и он убрал руки.

Спустя мгновение из глубины парка не спеша вышла Конни, прижимая к груди охапку желто-золотистых листьев. На ее лице играла такая безыскусная улыбка, что Квентин едва узнал в ней ту вечно надутую капризницу, с которой жил в одном доме.

Может, это и есть настоящая Конни? Он уже успел забыть, как это мало — двадцать лет. Господи, она совсем еще ребенок! Ему вдруг стало жаль ее, эту девочку с огромным животом, которая уже испытала горечь вдовства и к тому же скоро станет матерью.

У него появилось неприятное чувство, что он наделал много ошибок. Может, он поступал с ней слишком жестоко. Конни действительно часто раздражала его, она неразумна и капризна, но все равно ему следовало быть добрее.

Ведь, что ни говори, она тоже потеряла Талберта. Может, он просто устал один нести груз вины и только теперь осознал, насколько эта ноша тяжела.

Да, он Должен быть добрее. И будет. Обязательно будет.

Заметив Конни, Эвелин улыбнулась и позвала кузину. Эвелин сидела на причудливой ветке и болтала ногами. Ее волосы развевал ветер. Она снова засмеялась, подалась вперед, обхватив ветку руками. У Квентина что-то сжалось в груди. Он не мог вспомнить, когда сам был таким — беззаботным, цветущим и жизнерадостным.

Поставив нетронутый стакан обратно в бар, он направился к двери. Это не было осознанным решением, его просто тянуло к этим девушкам словно магнитом.

Но он опять опоздал. Сестры уже направлялись обратно. Они шли медленно, гуськом, впереди — Эвелин. Она выглядела просто и одновременно элегантно в узких синих джинсах. Поверх желтой водолазки она надела серую куртку, а на ее растрепавшихся волосах красовался венок из желтых листьев.

— Привет, — сказал Квентин, и девушки разом взглянули на него, онемев от удивления. Он говорил, что уезжает на неделю, и никто не ожидал увидеть его так скоро. Эвелин поспешно сняла с головы венок и спрятала его за спину с виноватым видом, словно школьница, пойманная строгим учителем.

Квентин помрачнел. Таким она видит его? Почему-то эта мысль причинила боль, и ему захотелось изменить собственный образ в ее сознании.

Из всех женщин, которых ему доводилось встречать, Эвелин Флауэр мыслила наиболее самостоятельно. В ее глазах читалась надпись: «Вход воспрещен».

Но как человек, который нарушил основные заповеди бизнеса, Квентин не был расположен уважать чужие запреты. Он протянул руку и, коснувшись мягкой шерсти куртки Эвелин, достал венок из-за ее спины. Прежде чем она успела запротестовать, он осторожно вернул драгоценную корону на ее голову. Волосы Эвелин оказались нежными как шелк, и его руки чуть задержались, убирая пряди, упавшие ей на лоб. Когда она почувствовала прикосновение его пальцев, то вся напряглась. В глазах Эвелин появился новый знак, еще выразительнее прежнего: «Руками не трогать».

— Не снимайте венок, — попросил Квентин и провел ладонью по нежной щеке, наслаждаясь собственной дерзостью. Что с ним сегодня творится? — Вам идет.

Идет? Этого слова явно было недостаточно, чтобы выразить чувства, которые его обуревали. Квентин сунул руки в карманы, чтобы скрыть волнение. Место Эвелин — здесь. Эта девушка в осенней короне, с солнечными бликами на лице — словно часть здешних мест, лесная фея, украшение осени. В ее глазах отражается глубина синего неба. Когда он коснулся бархатной щеки, она покраснела, и ее кожа стала темно-розовой, как лесные ягоды.

Вдруг Квентин понял, что с ним происходит. Он хочет ее. Хочет до боли. Интересно, как бы она отреагировала, если бы он поднял ее на руки и унес далеко-далеко в лес? Может, пришла бы в ярость? Или отдалась порыву страсти и доверчиво положила бы голову ему на грудь, обвив руками шею? И позволила бы уложить себя на опавшие листья, закружить в вихре любви, до тех пор пока…

Господи! Отчаянным усилием воли Квентин постарался подавить безудержные фантазии. Неужели он по-настоящему сходит с ума? Унести в лес? Заняться любовью? Судя по выражению лица Эвелин, попытайся он сделать нечто подобное, возмездие неизбежно. Достаточно взглянуть на нее. Пока он давал волю юношеским чувственным мечтам, Эвелин успела отдалиться от него. Кажется, она и шага назад не сделала, но лицо стало замкнутым, искорки в глазах погасли, улыбка увяла. В одно мгновение она превратилась в безмолвную статую, прекрасную, но холодную, которая не способна испытывать никаких чувств.

Но почему, черт подери? Квентин едва не задал этот вопрос вслух. Почему? Почему она все время держится с ним настороже? Почему такая неприступная? Пытаться приблизиться к Ней — такое же бесполезное занятие, как ловить собственное отражение в воде. В ту минуту, когда, кажется, схватил его, оно вытекает по капле между пальцами.

Кто-то потянул его за локоть.

— О, Квентин, — с чувством воскликнула Конни, которая стояла за его спиной. — Как я рада, что ты вернулся пораньше!

Квентин посмотрел на невестку сверху вниз, недоумевая: неужели Конни стояла рядом все это время? Невероятно. Он совершенно забыл о ней и о другой девушке. Дженнифер застенчиво пряталась за спиной старшей сестры. Зато Конни, пока он предавался грезам, прилипла к его локтю как пиявка.

Чудесно. Квентин сделал над собой усилие, чтобы не вырвать локоть. Просто чудесно. Может, это какой-то новый закон подлости: женщины, которых вы хотите, превращаются в камень, а те, которые вам не нужны, так и липнут?

Но Квентин почти сразу же вспомнил данное себе слово быть с Конни добрее. Он не станет вымещать на ней недовольство. Он постарается быть терпимее, пусть это и трудно. Да, это будет очень трудно.

Ему удалось выдавить улыбку.

— Я уезжал всего на несколько дней, — сказал он. — А вы, похоже, прекрасно проводите время. — Он с улыбкой посмотрел на Эвелин, пытаясь дать понять, что это ее заслуга, но в ответ получил лишь леденящий холод статуи. Ей было все равно, что он думает о ней. И что думает вообще.

Квентин неожиданно для себя рассердился. Как сильно отличалось это безразличное лицо от того, которое он видел через оконное стекло! Это несправедливо. И Эвелин к нему несправедлива. Он не сделал ей ничего плохого. Ему захотелось взять ее за ворот шерстяной куртки, встряхнуть и потребовать объяснений. И, если понадобится, трясти до тех пор, пока венок не свалится с этой красивой головки.

— У соседей недавно был бал, — с гордостью заявила Конни. — А завтра начинается праздник урожая. Будет очень весело. Хочешь пойти с нами?

Эвелин сделала движение, такое легкое, что Квентин не заметил бы его, если бы не ждал. Это была инстинктивная попытка остановить Конни. Эвелин не хотела провести завтрашний день в его обществе.

Что ж, это плохо. Но, хотя до последней минуты Квентин не собирался тратить время на пустяки — к тому же на завтра назначено совещание, — он понял, что ни за что не пропустит праздник. Может, завтра у него появится шанс разрушить мраморный фасад, за которым прячется Эвелин. Если же не удастся, то тогда он действительно возьмет ее за ворот куртки и…

Этого Эвелин и боялась. Не прошло и получаса, с тех пор как они пришли на праздник, как Конни и Дженнифер куда-то умчались, оставив ее наедине с Квентином. Конни вертелась рядом так долго, как только смогла, отчаянно заигрывая со своим неприступным родственником. Но потом все же, оставаясь в душе еще ребенком, предпочла поесть сладкой ваты и похихикать с подружкой.

— Похоже, Конни сегодня счастлива.

Эвелин взглянула на Квентина, ища в его словах иронию. Удивительно, но ее не было. Он смотрел вслед уходившим девушкам, и его губы Путь изогнулись в намеке на улыбку.

К тому же он вчера весь день держался с Конни очень терпимо. Эвелин никак не могла понять этой перемены. Что все это значит? Откуда-то доносились звуки банджо, чувствовался запах жареных пончиков. Здесь не место для преуспевающего бизнесмена. Такие, как Квентин, не привыкли тратить время на подобные мероприятия.

— Общество вашей сестры идет Конни на пользу, — сказал он, пока они шли между рядами кувшинов для варенья. — Они обе еще совсем дети.

Эвелин кивнула и вдруг вспомнила, что совсем забыла о вежливости.

— Дженнифер здесь тоже хорошо. Спасибо, что разрешили пригласить сестру на уик-энд.

Квентин отмахнулся от официальной благодарности.

— Как у нее дела? Она привыкла к колледжу?

— Все отлично. — Слава Богу, это была правда. В первый раз за последние месяцы Дженнифер снова стала самой собой. Ей сказали, что тот тип развелся, причем его жена получила даже больше того, на что рассчитывала. Бракоразводный процесс закончился, положив конец и роману Дженнифер, и она была готова идти дальше, забыв обо всем пережитом. Ей нравился колледж, где, как выяснилось, очень много симпатичных молодых парней.

— Ей намного лучше, — продолжала Эвелин. — Дженнифер нравится в колледже, и теперь она пытается уговорить Конни заняться учебой, после того как ребенок появится на свет.

Квентин невольно замедлил шаг и примерно минуту молчал, рассматривая прилавки с декоративными лоскутными ковриками.

— Колледж… Наверное, это будет непросто, как мне кажется, — сказал он, не глядя на Эвелин. Его голос звучал почти бесстрастно. — Нужно будет ухаживать за новорожденным.

Почти бесстрастно, но все же не совсем. Эвелин уловила в его искусственно-ровном тоне недовольство и заметила, как дрогнули его пальцы, которыми он потрогал коврик, делая вид, что рассматривает причудливый узор. Значит, он не хочет, чтобы Конни поступила в колледж. Он вообще не хочет, чтобы она уезжала.

Эвелин сделала глубокий вдох. Не потому ли он был подчеркнуто любезен со своей невесткой все это время? Может, Квентин решил, что должен быть добр и вежлив с Конни, если хочет, чтобы она осталась? И если он хочет на ней жениться?

Но Квентин спустя мгновение уже успокоился и, положив коврик на место, направился к следующему прилавку. Эвелин неохотно последовала за ним. Наверное, у нее разыгралось воображение. Квентин на тринадцать лет старше Конни. И, что еще важнее, он и пяти минут не может вынести ее общества. Наверняка мысль о браке с ней даже в голову ему не приходила. А если и приходила, то он слишком умен, чтобы не выбросить ее из головы незамедлительно.

Зато эта мысль пришла в голову Конни. В эти выходные они с Дженнифер по ночам много болтали, и Эвелин, присутствуя при девичьих беседах в роли дуэньи, кое-что слышала. Они строили самые невероятные планы. Да, мысль о браке с Квентином приходила в голову Конни. Все выходные Эвелин думала о том, что ей теперь делать.

— Но об этом еще есть время подумать, верно? — сказал Квентин беззаботным тоном. — Здесь довольно забавно. Как вам нравятся наши места? Вы еще не были в «Лесной сказке». Уверен, вам там понравится.

— Не сомневаюсь. — Эвелин чувствовала себя, как танцор, который не успел вовремя сменить темп. Она готовилась к противоборству с ним — кто, как не она, должен отстаивать интересы Конни? Но такой Квентин, легкий и приятный, был ей совершенно не знаком. И он явно не хотел никаких споров.

— Куда же мы пойдем? — Не дожидаясь ответа, он сложил губы трубочкой, засвистел какую-то веселую песенку и направился к прилавку с игрушками.

Сбитая с толку Эвелин пошла вслед за Квентином. Кажется, все это доставляет ему огромное удовольствие. Словно ему больше не нужны ни бесконечные совещания, ни отвлекающие маневры с целью заполучить «Лесную сказку».

Ну конечно… Эвелин резко остановилась. Как она раньше не догадалась? Вот в чем дело — его поездка в Милуоки увенчалась успехом. Он сегодня такой… не то что счастливый, но определенно выглядит совсем по-другому. Как человек, которому удалось порвать оковы. Человек свободный.

— Посмотрите, какая работа. — Тоже остановившись, Квентин протянул ей куклу в крестильной рубашечке, покрытой искусной вышивкой.

Но Эвелин едва взглянула на игрушку. Квентин снова отвернулся, и она могла безбоязненно наблюдать за ним, отмечая перемены. Одежда тоже другая, думала она, глядя, как Квентин наклонился над другой куклой. Она впервые видела его в джинсах, которые сидели на нем так же хорошо, как и все остальное.

Честно говоря, когда она сегодня утром увидела его, у нее дрогнули колени. Хорошо, что она не сидела на дереве, — она бы просто упала. До сих пор у нее внутри что-то вздрагивает.

На Квентине, кроме джинсов, были ковбойские сапоги и белая хлопковая рубашка без воротника с открытым горлом. В вырезе проглядывали темные волосы на его груди, напоминая ей о том дне, когда он снял спортивную куртку после пробежки. Так как вечер обещал быть холодным, Квентин накинул на плечи фланелевую рубашку в синюю и зеленую клетку.

Квентин, откинув назад голову, заговорил с кем-то и повернулся к Эвелин в профиль. Сегодня он не побрился, и темные тени на его подбородке и над верхней губой волновали ее.

— Как вы думаете, не купить ли такую для ребенка Конни? Ей понравится? — Он показал Эвелин еще одну куклу.

Эвелин покраснела, зная, что смотрела на него не так, как следовало.

— Уверена, что понравится, — быстро сказала она, пряча смущение и удивляясь его заботе о Конни. — А что, если у нее родится мальчик?

— И это говорит современная женщина, — заметил Квентин, достал бумажник и отсчитал гораздо больше денег, чем кукла стоила. — Разве мальчики не могут играть в куклы?

— Нет, сэр, — сказал старый, морщинистый старик, что сидел за прилавком. — Уж точно это не про них.

Квентин рассмеялся и протянул деньги, которые старик флегматично принял.

— Что ж, ладно. Тогда оставьте эту куклу себе, Эвелин. — Квентин протянул ей игрушку, руки которой, вытянутые вперед, словно хотели обнять ее. — Вот, держите. Теперь вы ее мама, так что вам надо познакомиться.

Эвелин хотела отказаться. Что-то в этой глупой игре ее беспокоило. Может, сам Квентин, которого она до сего дня считала самым высокомерным типом на свете, а он вдруг забавляется с игрушкой без всякого намека на самодовольство. Или, если быть совсем честной, ее охватило напряжение, которое, как Эвелин призналась себе, было чисто сексуальным. Это напряжение возникло при мысли о Квентине и о детях одновременно.

Квентин укоризненно нахмурился.

— Что? У вас нет материнского инстинкта? — Он взял руку Эвелин и согнул ее на уровне груди, соорудив таким образом подобие колыбели для куклы. Затем аккуратно устроил туда купленную игрушку. — Ну, посмотрим. — Он сделал шаг назад и внимательно осмотрел результат своих стараний. — Так гораздо лучше.

— Эй ты, мистер Большой Человек, — послышался грубый голос, — ты идешь сюда или нет?

Квентин повернулся на голос. Его окликнул очень высокий худой старик из соседней палатки. Он был одет так, как рисуют деревенских жителей в комиксах. На нем была мягкая шляпа, и на удивление белыми зубами он сжимал трубку из стебля кукурузы.

— Или ты слишком зазнался, чтобы поговорить со старыми друзьями? Еще бы! Ведь земля, по которой мы ходим, скоро будет твоей.

Квентин усмехнулся и подошел к палатке. Прилавок был сплошь уставлен маленькими причудливыми фигурками животных, вырезанными из дерева.

— Здравствуй, старина Билли. — Он отодвинул фигурки и уселся на край стола. — Как продвигаются дела? Я слышал, ты побил все рекорды и удачно продал свой урожай?

— С Божьей помощью, — улыбнулся старик. — А у тебя, похоже, проблемы?

Квентин поморщился.

— Похоже на то.

Но поморщился он не вполне искренне. Эвелин поразилась, каким спокойным было лицо Квентина. То, что она услышала, было очень важным. Значит, сделка еще не заключена. Но почему же тогда его настроение так переменилось?

Квентин жестом подозвал ее поближе.

— Эвелин, познакомьтесь — это старый Уильям Хоун, мой друг. Его все зовут Билли.

— Здравствуйте, — сказала она, поправляя складки на платье куклы, которую несла с подчеркнутым безразличием. Потом улыбнулась и спросила: — Это ваших рук дело?

Старик лезвием устрашающего на вид ножа приподнял свою мягкую шляпу.

— Да, мэм. Если ты ловко обращаешься с ножом, веселее коротать дождливые вечера. Понимаете, о чем я?

— Вполне. — Старик просто очаровал ее. Эвелин пожала протянутую ей руку. Она посмотрела на фигурки, стоявшие в большом количестве на прилавке, вначале из вежливости, но, приглядевшись, поняла, что каждая из них произведение искусства. Медведи, зайцы, олени и драконы… Много драконов… Все они были искусно вырезаны, но каждая фигурка отличалась особым обаянием, какое присуще только изделиям ручной работы.

Эвелин взяла в руку деревянного котенка.

— Ваши работы просто восхитительны, — искренне сказала она. — У вас настоящий талант.

— Да, верно. — Его голос звучал грубо, но белые зубы сверкнули в веселой улыбке. Кончиком ножа он указал на Квентина. — Эта девушка мне нравится. Нравится гораздо больше… У нее есть вкус. Значит, ты наконец-то нашел себе подружку?

— А откуда ты знаешь, что у нее есть вкус? — Квентин с подчеркнутым безразличием проигнорировал последний вопрос. Эвелин не отводила глаз от резных фигурок, сгорая от любопытства. Нравится больше… чем кто? Но Квентин явно не собирался просвещать ее на этот счет. — Может, она просто хорошо воспитана и потому вежлива.

Билли что-то неодобрительно проворчал и повернулся к Эвелин.

— Я знаю этот парня еще с тех времен, когда он был таким же маленьким, как ваша кукла. Он всегда отличался ослиным упрямством.

Эвелин бросила на Квентина беглый взгляд.

— Правда?

— Ага. — Билли подался вперед и стал раскачиваться на передних ножках стула. — Я и его учил вырезать, но он для этого слишком своенравный, черт его возьми. А руки у него хорошие.

Эвелин с трудом подавила желание посмотреть на руки Квентина, для чего ей понадобилось большое усилие. Она сжала в пальцах резной нож для бумаг и заинтересованно посмотрела на Билли. Ей действительно хотелось узнать больше.

— Руки у него хорошие, это верно, да уж больно он упрямый и гордый, — продолжал старик. — Знаете, у каждого кусочка дерева своя судьба. Вот смотрите. — Он взял с прилавка деревянную звезду. — Этому была судьба стать звездой. Так уж он был устроен. Но вот, к примеру, чего-то неохота мне вырезать звезду или продать трудно. Вы, может, слыхали, что туристы больше любят покупать разных животных. — Билли с усталым недовольством посмотрел на звезду. — Но, задумай я сделать из этого куска корову, все равно добра не выйдет. Потому что должна-то была быть звезда. Вам понятно?

Эвелин улыбнулась.

— Думаю, понятно, — ответила она и заметила, что Квентин притих. Он злится? Или просто слушает?

— Ну так-то… И вся беда этого парня с гонором была в том, что он все время хотел что-то навязать дереву. Он был не то что капризный, просто слишком любил командовать. Он не мог подчиниться дереву, понимаете? Если уж он хотел корову, то и начинал вырезать ее. Заставлял это дерево стать коровой. Может, получалось и похоже, но чертовски никудышная выходила корова. А все потому, что должна-то была быть звезда.

Эвелин вздохнула, она чувствовала, что Квентин весь напрягся. Похоже, Билли сказал нечто большее, чем мог понять посторонний, в том числе и она.

— Сами посудите, — продолжал Билли. Он смотрел на Эвелин, но она понимала, что говорит он с Квентином. — Тому, чтобы понять, что из чего может получиться, нужно учиться. Есть для этого два способа. Можно прожить свою жизнь и состариться, как я. Или набивать себе шишки каждый раз, как попадается бугорок. Квентин тогда был слишком молодой и бугорков еще в жизни не видывал. Его дорога была асфальтом вымощена, гладкая как стекло.

Наконец Эвелин решилась поднять глаза на Квентина. Она поразилась, заметив, как вытянулось и помрачнело его лицо, а под глазами пролегли темные тени. Билли тоже посмотрел на него со смешанным чувством любопытства и сострадания.

— Но, сдается мне, дай я тебе сегодня кусок красного дерева, ты уже повел бы себя по-другому, верно, сынок?

Квентин медленно покачал головой, взял с прилавка фигурку дракона и повертел в руке.

— Не знаю, Билли. Правда, не знаю. Но я бы попытался.

— Я слыхал о Талберте, — продолжал Билли, явно не считая, что меняет тему разговора. — Чертовски жаль его. Хороший был мальчик. — Билли посмотрел на дракона в руке Квентина. — Хотя нет, он был уже не мальчик, верно? Слыхал я, что у него осталась вдова и скоро будет ребенок.

Квентин ничего не ответил, его взгляд не отрывался от дракона, которого он ритмично крутил в пальцах. Эвелин не видела его лица, но заметила, что на его виске пульсирует жилка. Она решила нарушить ставшее невыносимым молчание.

— Да, это правда, Билли, — сказала она. — Талберт и Конни поженились за два месяца до его смерти. И через пару месяцев родится ребенок. — Она бросила беглый взгляд на Квентина, но тот не поднял глаз. — Я двоюродная сестра Конни, поэтому я здесь.

Билли улыбнулся.

— И хорошо, что вы здесь. — Он повысил голос, словно Квентин был глуховат. — А ты разве не рад, что она здесь, сынок? В этой леди есть покой. Ты меня понимаешь? А тебе сейчас его не хватает.

Глаза Квентина и Эвелин встретились. Они оба смотрели скептически. Покой? Эвелин вдруг ощутила неуемное желание рассмеяться и почувствовала, что Квентин испытывает то же самое. В первый раз с момента их встречи они в чем-то были едины. И все из-за крестьянской мудрости Билли.

Старик перехватил взгляды, недоверчивые и насмешливые, которыми они обменялись, и рассердился.

— Я не хочу сказать, что ей спокойно с тобой, балбес ты этакий. У нее внутри покой. С тобой никому не будет спокойно, пока ты сам во всем не разберешься. — Билли нетерпеливо и резко подтолкнул локтем Квентина. — А теперь слезай с моего прилавка, освободи место для тех, кто готов платить. Пойди накорми чем-нибудь свою леди. А дракона можешь взять себе. Он мне никогда не нравился. Я не понял дерево. Наверное, тому куску была судьба стать ослом.

7

Потом они шли по аллее багряных кленов и молчали. Где-то вдали позвякивали цимбалы, и Эвелин показалось, что она узнает мелодию. Может, стоит спросить Квентина, что это за песня, чтобы разрушить магию слов Уильяма Хоуна. Эвелин открыла было рот, но вначале взглянула на Квентина. Он шел, сунув руки глубоко в карманы и ссутулившись. Она передумала спрашивать. Конечно, она не знает истории отношений двух братьев, но, по намекам Билли, поняла, что для Квентина они складывались непросто.

Эвелин отвела взгляд. Она не хотела ни в малейшей степени быть назойливой. Если ему нужно время подумать, она не против. Ее не пугают паузы.

Они прошли мимо доброй дюжины палаток, в каждой из которых предлагались замечательные поделки, но Квентин ничего не замечал. В вечернем свете эти пестрые лоскутные одеяла, изящные колыбельки, улыбающиеся куклы и губные гармошки из вишневого дерева казались просто волшебными. Но он шел мимо, его глаза были затуманены и ни на что не смотрели. Эвелин с извиняющимся видом улыбалась направо и налево и спешила вслед за Квентином, отставая лишь на полшага.

Постепенно кленовая аллея стала гуще, свет здесь казался совсем багряным. Эвелин поежилась, поплотнее запахнула куртку и прижала к груди куклу.

— Замерзли?

Эвелин подняла глаза, удивляясь, что Квентин заметил это. Когда он успел вернуться с небес на землю?

— Немного, — призналась она. — Ветер стал сильнее. — Банальнее не придумаешь! Это же и так очевидно. Листья срывались с деревьев и, пролетев немного по воздуху, падали на дорожку. — Господи! — Эвелин отряхнула куртку, за рукав которой зацепился яркий лист. — Еще лучше! Но нужно же хоть что-то сказать.

Квентин смотрел на нее, и Эвелин боялась, что… Так оно и вышло.

— Идите сюда, — сказал он. Совершенно естественным жестом он обнял Эвелин за плечи и притянул ее к себе, согревая своим теплом. — Теплее? — Не обращая внимания на ее слабый протест, он мягко потер рукой ее плечи. По спине Эвелин пробежали мурашки, но ей стало теплее.

— Да, — ответила она. — Намного теплее, спасибо.

Это была правда. Независимо от ее воли мышцы расслабились, принимая тепло и ласковое движения его руки. Осторожнее! — сказала она себе, стараясь прямо держать спину. Это не объятие. Это простой жест вежливости. У него нет с собой куртки, вот он и предложил свое тепло.

— Нам не пора идти к Конни и Дженнифер? — Эвелин пыталась ухватиться за соломинку.

Как Эвелин ожидала и надеялась, он взглянул на часы, и у нее появилась возможность чуть отодвинуться. Она сжала зубы от порыва холодного ветра, который словно разделил их. Больше никаких кокетливых поеживаний, твердо сказала она себе. Даже если будешь замерзать до смерти.

— Кажется, пора. — Его голос зазвучал безразлично, так что нельзя было судить, радует это его или нет. Квентин обвел глазами окрестности, уже не делая попытки снова обнять Эвелин. — Мы почти там, где договорились с ними встретиться. Чувствуете, как пахнет луковыми пончиками?

Эвелин кивнула, но это была неправда. Она ничего не чувствовала, кроме тепла его руки на своем плече. Сделав глубокий вдох, она спросила:

— Куда дальше?

— Отсюда все время прямо. — Квентин прошел между двумя палатками, и они оказались на месте — на лужайке для пикников, где стояло с десяток деревянных лавок, а в центре располагались столы с самыми разными закусками — сандвичами, пирожными, пиццей, картошкой фри, хот-догами и, разумеется, ароматными пончиками.

Но Дженнифер и Конни нигде не было видно.

— Может, выпьете чашку горячего шоколада, пока мы их ждем? — Квентин непринужденно взял ее под локоть и повел через толпу в поисках свободных мест. — Это поможет вам согреться.

— Было бы неплохо, — ответила Эвелин, хотя терпеть не могла горячий шоколад. Но она сможет хотя бы согреть о чашку руки.

Пока Квентин делал заказ, она сидела за столом, где кроме нее разместилось еще пять человек — семья с тремя детьми. Дети с чавканьем жевали сахарную вату. Зато столик находился на солнце, и у Эвелин начала согреваться спина. Отодвинувшись от детей, которые шумно слизывали розовый сахар с пальцев, Эвелин отвернулась и подставила лицо осенним лучам. Она почувствовала, как щеки начали согреваться.

— Привет! Мы опоздали, извините! — Весело щебеча и шурша пакетами, появились Дженнифер и Конни.

Девушки производили столько шума, и Эвелин не сразу заметила, что их сопровождает Купер.

— Привет, малышка, — сказала Эвелин, обняв Дженнифер. — Здравствуйте, Купер. — Тот по-овечьи улыбнулся, перекладывая гору пакетов из одной руки в другую. — Конни, — строго прибавила Эвелин, но тут же смягчила тон поцелуем, — что вы там, покупали все, что попадалось на глаза?

— Только хорошее. Всякие безделушки. — Конни устало опустилась на скамью, которую наконец-то освободила жующая семья. — На ножи и инструменты мы даже не смотрели.

Эвелин вздохнула.

— Знала ведь, что вас нельзя отпускать одних. Купер, как они вас-то в это втянули? Разве вы ничего не могли сделать, чтобы остановить этот набег на палатки?

— Абсолютно ничего, — ответил он, но сияющий взгляд, которым он смотрел на Конни, говорил о том, что он и не пытался. — Я встретил их всего час назад, и они были так нагружены покупками, что я предложил им себя в качестве вьючного животного.

Дженнифер рассмеялась.

— Конни нагрузила его пакетами до ушей. Она купила тысячу всяких очаровательных мелочей для ребенка. Подождите, она вам покажет.

Конни принялась рыться в своих пакетах, ей не терпелось продемонстрировать покупки. Но Эвелин остановила ее, указав на розовое пятно на столе:

— Не здесь. Ты же не хочешь все перепачкать сладкой ватой.

Но дело было не только в этом. Глядя на эту груду покупок, Эвелин невольно посмотрела на ситуацию глазами Квентина. Он и так думает, что Конни вышла за Талберта из-за денег, и эта вспышка стяжательства лишь укрепит его в этом мнении.

Эвелин опять вздохнула. Она любила Конни, но ей было бы куда легче ее защищать, если бы та научилась немного сдерживаться.

Тем не менее сейчас у Эвелин не было никакого желания поучать. У девушек прекрасное настроение, и, кроме того, незачем вводить в курс дела Дженнифер и Купера. Она поговорит с Конни позже.

Когда Эвелин увидела, что к ним идет Квентин с двумя чашками горячего шоколада в руках, у нее внутри что-то сжалось.

— Привет, — весело сказал он и поставил одну из чашек перед Эвелин. Увидев Купера, он недоуменно поднял брови, зато груда покупок, как ни странно, не произвела на него никакого впечатления. — Я не знал, что вы уже здесь. Пойду принесу еще.

— А что это? — Конни заглянула в чашку Эвелин. — Ой, шоколад! Как вкусно! А я совсем замерзла.

— Горячий шоколад? — Дженнифер поморщилась и озадаченно посмотрела на сестру. — Ведь ты же не пьешь шоколад, Эвелин. Ты его терпеть не можешь.

Щеки Эвелин вспыхнули.

— Дженнифер… — повысив голос, начала она.

Но Квентин уже слышал.

— Ничего страшного, — заверил он Дженнифер, которая совсем смутилась. — Этот шоколад выпьет кто-нибудь другой. А я принесу Эвелин чашку кофе.

— Дело не в шоколаде, — быстро заговорила Дженнифер, желая оправдаться. Эвелин в ужасе поняла, что сестра не реагирует на ее знаки замолчать. — Просто куколки всегда поили нас горячим шоколадом, и теперь даже запах шоколада напоминает нам о них.

Купер ничего не понял.

— Какие куколки?

Дженнифер весело рассмеялась. Эвелин обычно радовалась, когда слышала звонкий смех сестры. Но теперь у нее по спине побежали мурашки. Дженнифер собирается рассказать им всю эту историю.

— Ну, так мы с Эвелин назвали папиных секретарш. Куколка один, Куколка два. Знаете, как продолжение одноименного фильма. Всего их было четыре. Все болтливые и глупые. Папа женился на четвертой, после того как развелся с мамой.

Купер открыл рот.

— И все они поили вас горячим шоколадом?

— Ну да, каждый раз, как мы приходили в офис. Они хотели подружиться с нами, чтобы угодить папе. Они думали, что мы любим горячий шоколад.

— А почему они так думали? — спросил Квентин. Он смотрел на Эвелин, ожидая ответа именно от нее, а не от Дженнифер. Хотя все остальные, кажется, нашли эту историю забавной, Квентин явно был другого мнения.

— Потому что так им сказал наш отец, — вздернув подбородок, ответила Эвелин. Эти воспоминания не причиняли Дженнифер такую боль, как ей. Дженнифер была тогда слишком маленькой. Она даже не понимала, что куколки символ предательства. — Он довольно плохо знал нас. Наверное, он где-то вычитал, что все дети любят горячий шоколад.

Эвелин отвернулась, чтобы не видеть сочувствия, которое светилось в глазах Квентина. Она сжала зубы и постаралась сморгнуть непрошеные слезы.

Ей не нужно ничье сочувствие, в особенности его. Все это было много лет назад, и боль стала почти воспоминанием. Эвелин извлекла из прошлого главный урок: она поклялась, что ни один мужчина не причинит ей такой боли, как ее отец матери. Ни один мужчина, как бы он ни был красив, какие бы у него ни были потрясающие глаза и ямочка на подбородке… Он и близко не сможет подойти к ней, и уж тем более разбить ей сердце.

Эвелин все еще лихорадочно пыталась сдержать слезы. Из-за этой внутренней борьбы она не слышала, какие планы строят остальные на то время, пока будет продолжаться праздник. Кажется, говорили что-то о концерте под открытым небом.

Нет, нет и нет. Она не сможет оставаться здесь весь вечер под все понимающим взглядом Квентина.

— Простите, друзья, но с меня довольно, — твердо сказала она. — На концерт моих сил уже не хватит. Не хочу портить себе впечатление. Я устала. Возьму такси и поеду домой.

— Глупости, — вмешался Квентин. — Я тоже собирался сказать, что выпадаю из игры. Дженнифер и Конни могут остаться с Купером. А я отвезу вас домой. — Хотя вначале Конни надулась, но потом, когда Купер с нескрываемой радостью согласился их сопровождать, почувствовала себя польщенной и не стала спорить. Через пару минут Купер и две его дамы собрали многочисленные покупки и распрощались, торопясь занять места получше.

Глядя вслед веселой компании, Эвелин ругала себя за поспешное решение. Она должна быть осторожнее. Всегда надо держать ухо востро, если рядом Квентин.

— Идем? — Квентин протянул ей куклу. Эвелин смотрела на него и чувствовала, как желудок сводит от страха и… Она должна быть честной перед собой. Кроме страха, она чувствовала предвкушение. Остаться на весь вечер с ним наедине? У Эвелин перехватило дыхание.

А Квентин, черт его побери, улыбнулся, словно понимал те противоречивые чувства, которые терзали ее, и наслаждался этим пониманием. Но даже эта проницательная улыбка выглядела вызывающе сексуально, и сердце Эвелин задрожало, как лист на ветру.

С чем она недавно сравнивала их общение… Словно идти по канату над зыбучими песками.

Похоже, она только что свалилась с тонкого каната.

— Хотите увидеть Чудовищный водопад? — Подъехав к развилке, Квентин притормозил и вопросительно посмотрел на Эвелин. — Это не самый большой водопад в здешних местах, но мой самый любимый. Он сказочно красив. — Квентин посмотрел на небо, туда, где оно окрасилось в пурпурный цвет. — Сегодня это будет великолепное зрелище.

Эвелин не знала, как ей быть. Если она согласится, то немного оттянет момент, когда они окажутся наедине в пустом доме. Но, с другой стороны, в доме его могут отвлечь телефонные звонки, деловые бумаги… Одним словом, нужно контролировать ситуацию. И она будет спасена.

Она никак не могла решиться, и Квентин, который привык командовать, принял молчание за согласие. Он свернул вправо с главной дороги, которая вела к дому.

Дорога сузилась и начала подниматься вверх по каменистому склону. Слева возвышалась высокая каменная стена, расцвеченная огнями заката, а справа, всего в нескольких сантиметрах от дороги, начинался крутой обрыв. Одно неосторожное движение, и машина улетит в пропасть.

Но Квентина нельзя было назвать неосторожным водителем. С виду совершенно невозмутимый, он, хотя и придерживал руль одной рукой, мастерски вел автомобиль.

— А почему водопад называется Чудовищным? — спросила Эвелин больше для того, чтобы не думать об обрыве. Проверив, заблокирован ли замок правой двери, она повернулась и посмотрела на Квентина.

— Чтобы полностью оценить его красоту, нужно подняться вверх на вертолете, — ответил Квентин, уверенно миновав крутой поворот. — Сверху водопад похож на пасть чудовища, какого-то сказочного дракона. — Он усмехнулся. — Довольно злого дракона, который извергает более пятисот литров воды в секунду.

— Звучит устрашающе, — заметила Эвелин. Квентин вновь успешно справился с очередным изгибом дороги, и она судорожно сглотнула.

Когда через пару миль они свернули с дороги, она расслабилась. Машина с урчанием поползла по грязи.

— Пешком будет быстрее, — сказал он, остановился и положил ключи от машины в карман. — Если вы, конечно, не против.

Эвелин неуверенно посмотрела на крутую тропинку.

Квентин перехватил ее взгляд и понял, о чем она думает.

— Тропа только с виду опасная. — Повернувшись, он взял с заднего сиденья ветровку для себя и большой свитер из ирландской шерсти, который протянул Эвелин. — Наверное, вам лучше надеть вместо вашей куртки вот это, — предложил он. — У водопада прохладно.

Послушно — а разве можно вести себя по-другому с таким человеком? — Эвелин надела через голову свитер, открыла дверцу машины и вышла на холодный вечерний воздух. Они совсем недалеко отъехали от того места, где проходил праздник, но, казалось, попали в какой-то другой мир.

Они остановились у машины, он с улыбкой осмотрел спутницу.

— Свитер великоват, но ничего, сойдет. — Он медленно высвободил ее волнистые волосы из узкого ворота свитера. Затем сам закатал слишком длинные для Эвелин рукава. Потом его взгляд переместился на ее ноги. Резинка свитера оказалась где-то у колен. — Надеюсь, вы не запутаетесь в нем?

— Все будет отлично, — ответила Эвелин напряженно, так как чувствовала прикосновение его рук. Она не запутается в свитере, но, если он не уберет руки, попросту не сможет сделать и шагу.

— Тогда пошли. — Квентин взял спутницу за руку и повел по тропинке. — Осторожно, здесь скользко.

Вначале Эвелин не понравилось, что ее ведут за ручку, как ребенка, но, после того как в первый раз оступилась, она обрадовалась, что может опереться на сильную руку. Тропинка оказалась именно такой, какой была с виду — скользкая и местами ухабистая. Только собственная гордость и нарастающий шум воды заставляли Эвелин идти вперед. Хотя водопада пока не было видно, чувствовалось, что он где-то рядом.

Вдруг Квентин свернул с тропинки и, подхватив Эвелин за талию, приподнял ее и поставил на небольшой пригорок.

Прямо перед ними возник Чудовищный водопад. Эвелин сдавленно вскрикнула, не веря собственным глазам.

Это походило на каскад искр. Огромная масса воды падала с высоты примерно пятнадцати метров. Лучи заходящего солнца раскрашивали воду в сверкающий золотой и огненно-красный цвета. Внизу был небольшой пруд, куда и падали струи воды, успокаиваясь в его рубиново-красной поверхности.

— О, — выдохнула Эвелин, едва слыша сквозь шум воды собственный голос. — Господи, это великолепно!

Ладони Квентина по-прежнему лежали на талии Эвелин, поддерживая ее на покрытом мхом пригорке. Затем он чуть подтолкнул ее вперед, на широкую гранитную площадку. Эвелин мелкими осторожными шагами двинулась к каменному выступу. Всей тяжестью она опиралась на его руки, чтобы не потерять равновесия. Почувствовав под собой твердую почву, она села на гладкий камень.

Перепрыгнув через скользкую грязь, Квентин сел сзади, вытянув ноги вперед так, что Эвелин оказалась сидящей между его ногами и прижатой спиной к его груди. Он обнял ее обеими руками, и ей было приятно это объятие, которое, казалось, говорило, что он не даст ей упасть. Они сидели близко, опасно близко от водопада, и Эвелин было одновременно страшно и весело.

Горячие губы коснулись уха Эвелин.

— Нравится? — спросил он. Голос звучал тепло и ровно.

Эвелин молча кивнула. Это было самое завораживающее зрелище, которое ей доводилось видеть. Она дрожала всем телом, ее голова невольно откинулась назад, на его плечо.

Руки Квентина обнимали Эвелин, перекрещиваясь на ее груди и сжимая плечи. Он снова начал гладить ее, как тогда, на празднике, его ладони медленно двигались от ее плеч к локтям. Сердце Эвелин, которое и так колотилось, забилось быстрыми толчками, она чувствовала, как кровь приливает к щекам.

Эвелин ощутила едва заметный запах его рубашки. Она пахла сосновой хвоей. Видимо, в этой рубашке он много времени провел в лесу, поняла она.

Кроме аромата сосны, она чувствовала еще один запах — запах его сильного тела, вызвавший волну чувственного возбуждения, одновременно пугающего и сладостного.

Странно, насколько удобно они устроились рядом. Ее голова совершенно естественно лежала у него на плече. Так же, как голова куклы в ее объятиях, словно сквозь туман подумала Эвелин. Может, так задумано природой: два тела словно созданы друг для друга. Мать и дитя, мужчина и женщина…

Какой-то ехидный внутренний голос подсказал, что у этого чуда есть более грубое объяснение — инстинктивная жажда соития. Этого она хочет?

Но этот голос был довольно слаб, и ей не хотелось прислушиваться к нему. Эвелин слышала только шум водопада и глубокое дыхание Квентина у своего уха. И еще биение собственного сердца, которое вдруг стало гулким и частым. Зачем он?.. Почему она позволяет это? Это похоже на объятия влюбленных, но они же не любовники.

В ее мозгу мелькнула предательская мысль, что он был бы прекрасным любовником. Она чувствовала это с самого начала. Как бы увидев Квентина глазами Билли, она угадала в нем страстное сердце. А какие у него ласковые руки…

Это было какое-то сладкое сумасшествие. Весь день она держалась из последних сил. Чувствуя опасность, она словно отгородилась от него невидимой стеной, за которой чувствовала себя спокойно.

Но ему все-таки удалось преодолеть эту стену.

Видимо, нашлась какая-то трещинка, которой она не заметила, какая-то слабина, которой не придала значения.

И теперь Эвелин не в силах вытолкнуть его обратно. И не хочет, а это особенно опасно…

Эвелин опять поежилась.

— Совсем замерзли?

Она молча покачала головой, нечаянно коснувшись щекой его небритого подбородка. Его сильное тело согревало ее, хотя холодные брызги водопада осыпали их мелкими капельками.

— Вот и хорошо. — Его ладони легли ей на плечи, он прижался к ней еще крепче, и Эвелин стало так тепло, что она едва не начала таять, как сахар на солнце. Теперь она не смогла бы поднять голову, даже если бы попыталась.

Но она должна была попытаться, так как прикосновения Квентина изменились. Из ласковых они стали откровенно чувственными. Его рука гладила ее обнаженную шею, Эвелин ощутила прикосновение его прохладных пальцев к мочке уха.

Это похоже на гипноз, подумала она и закрыла глаза. Завороженная настойчивым и невероятно чувственным движением его пальцев, она не стала протестовать. Его ладонь уже более уверенно скользнула за ворот свитера и стала гладить ямку у основания шеи.

Эвелин судорожно сглотнула. Она знала, что он почувствовал, как она учащенно задышала, предвкушая следующее движение. Нужно остановить его прямо сейчас, пока она в состоянии сделать это.

Но Квентин удивил ее. Словно осознав ее нерешительность, он убрал руку и аккуратно расправил свитер, позволяя ей спрятаться за толстым слоем шерсти.

Но шерсть вдруг показалась ей тонкой как паутинка, ибо каждым сантиметром тела она чувствовала прикосновение его рук, которые продолжали гладить ее, до тех пор пока не остановились на мягком изгибе груди, которая тут же отзывчиво напряглась от откровенной ласки. Может, он не заметил этого? — смущенно подумала она.

Но он, конечно, заметил. Его руки безошибочно нашли чувствительные кончики грудей и сжали их. Эвелин показалось, что она издала какой-то звук, потонувший в шуме водопада. Да, у него действительно опытные руки, которые сначала легкими, осторожными движениями зародили чудо, затем начали действовать более уверенно, приближая тот момент, когда она сама захочет большего.

Эвелин вздохнула, и в этом звуке было полное согласие. Ее ноги расслабились, она выпрямила их и почувствовала под ступнями пустоту.

Плоская гранитная площадка заканчивалась обрывом, и Эвелин вдруг ощутила неясный страх. Не задумываясь, она подчинилась инстинктивному желанию и положила ладони на ноги Квентина.

Казалось, именно этого знака он и ждал. Его ласки стали более интимными, руки опускались все ниже, исследуя каждый выступ, каждую впадинку ее тела. Эвелин казалось, что неведомая сила захватила ее целиком и тащит вниз. Ее вдруг пронзил страх. Но всего на одну секунду.

А потом было только неуправляемое возбуждение. Внутри кипели незнакомые доселе чувства, она едва понимала, что происходит. Это словно оседлать дракона, бессвязно думала она, постепенно соскальзывая к его огненной пасти.

— Эвелин. — Горячее дыхание Квентина обожгло ей шею. Его пальцы стали более нетерпеливыми и настойчивыми, проникая под свитер.

Эвелин застонала. Дракон стал управляемым, и она, вскрикнув, выгнулась назад, прижавшись крепче к Квентину. Ей казалось, что кровь из нее вытекла до капли, тело потеряло чувствительность везде, кроме тех мест, к которым прикасались его руки. Эвелин сжала пальцами крепкие мускулы его ног и снова вскрикнула, точно огонь дракона обжег ее.

— Эвелин, — прошептал он, — пусть это случится.

Она выдохнула. Господи, она не должна падать. Если упадет, то пропала. Нельзя позволить этому случиться.

Ей вдруг показалось, что она может победить. Но только на мгновение. А потом почудилось, что все кончилось, и мир вокруг замер. Замер водопад в своем бесконечном падении, стих ветер в безмолвном небе. Кровь застыла в жилах.

Но руки Квентина вновь пришли в движение, и даже самым отчаянным усилием воли она не смогла бы остановить его. Эвелин начала падать.

— Квентин, — вскрикнула она, и водопад превратился в дракона, яростного, рычащего. — Нет!

Она все падала и падала, но не достигала дна. Рядом не было ничего. Только он. Его плечи, его руки, его хриплый голос.

— Да, — пробормотал он. — Да, дорогая.

8

Домой они ехали в полном молчании. Закат погас, и небо стало угольно-черным. Квентин хотел было что-то сказать, но Эвелин так старательно прятала глаза, что он промолчал. Хотя между ними ничего больше не произошло — на скале было слишком опасно, да и место довольно людное, — Квентин чувствовал, что зашел слишком далеко. И Эвелин просто в ярости.

Черт побери, он сам в этом виноват. Он вел себя, как подросток! Обычно он не торопил события, но, почувствовав ее тело под своими ладонями, словно сошел с ума.

Сумасшествие. Это слово подходит больше всего. Если бы он хотя бы наполовину сохранил здравый рассудок, то не совершил бы подобной ошибки. Для нее это явно внове и шокирует ее. Квентин понятия не имел, насколько она опытна, но интуитивно чувствовал, что если у нее и был любовник, то плохой.

И в этом есть определенная трагедия. Неужели другие мужчины в ее жизни, если таковые и были, оказались эгоистами? Квентин крепче сжал руль. Он до боли ясно вспомнил, как горячо она отзывалась на его ласки. Даже сопротивляясь. Но эта полная потеря контроля над собой испугала ее. Она была не готова, она еще недостаточно доверяла ему. И себе.

Господи, если бы он только немного подождал!

Если бы она до этого уже занималась любовью, все было по-другому. Она не пыталась бы подавить свой отклик. Она понимала бы, что он уязвим не меньше ее. Она знала бы, что в момент близости любовники делят поровну и власть, и страх.

А теперь она чувствует только смущение, будто ею манипулировали. Она смотрит в окно, не поворачивая головы к человеку, который видел ее слабой, словно между ними было что-то унизительное.

Эвелин, Эвелин, простонал он про себя. Ему хотелось объяснить, как она ошибается. Если бы она только знала, как он сам был близок к тому, чтобы потерять над собой контроль. Когда невдалеке послышались голоса туристов, ему едва удалось встать. Каждый шаг назад к машине причинял острую боль.

Ему было немного легче оттого, что для Эвелин вернуться назад было тоже нелегко. Она пыталась сохранить невозмутимое выражение лица, но ее выдавали ноги. Они ступали нетвердо, и ей приходилось цепляться за ветви, чтобы не упасть.

Квентин позволил себе мысленно улыбнуться. Ночь еще не кончилась. Они уже почти дома. Осталась всего одна миля, а потом они наверстают упущенное.

Эту милю он проехал на рекордной скорости. Когда они подъехали к дому и увидели, что все окна светятся, Квентин впервые взглянул в лицо Эвелин. Чувство вины пронзило его. Она была страшно бледная, только на щеках горели два красных пятна. Эти пятна вспыхнули еще ярче, когда она поняла, что Квентин смотрит на нее.

Втянув голову в плечи, Эвелин взяла свою куртку и сумочку. Ее движения были напряженными и скованными, она держалась, как плохая актриса, пытающаяся изобразить непринужденность. Она низко опустила голову так, что волосы упали на лицо, не зная, что к ним все же прилип один влажный листок, который сверкал как бриллиант. Квентин едва сдержался, чтобы не дотронуться до этого листика.

— Эвелин, — начал он, еще не зная, что скажет. Он не мог позволить ей убежать без объяснений. Может, нужно извиниться, сказать, что ему очень жаль? Но ведь он ни о чем не жалеет, по крайней мере не о том, что было. Он не жалеет, что ласкал ее. Он жалеет лишь о том, что не смог сделать все правильно. — Эвелин, посмотри на меня. — Может, увидев его в ярком свете, она поверит, что там, на скале, он больше давал, чем брал.

Но она не подняла глаз.

— Я устала, — тихо проговорила она. — И хочу спать.

— Нет, — сказал Квентин и потянулся к ней, но его пальцы лишь скользнули по лацкану куртки.

Эвелин уже поднималась по ступенькам, когда дверь внезапно распахнулась. На пороге, прижав ладони к щекам, стояла Дженнифер. Было видно, что она плачет.

— Слава Богу, — всхлипывая, сказала она. — Вы приехали. — Она протянула вперед руки, точно ища утешения у сестры.

— Что случилось? — уронив куртку, Эвелин рванулась навстречу. Ее голос переполнял нескрываемый страх. — Девочка, что случилось?

— Конни, — рыдала Дженнифер, схватив Эвелин за руку и бросая затравленные взгляды на Квентина. — Вам надо ехать в больницу. Купер повез ее туда. У нее началось кровотечение.

Эвелин резко обернулась, ее лицо стало белым как мел.

— Квентин, — проговорила она, — Конни…

— Я слышал. — Страх и боль, два чувства, лишающее разумное существо способности действовать, охватили его. Он вцепился в перила и сделал глубокий вдох. На секунду закрыл глаза, потом открыл их, усилием воли подавив страх. — Когда это случилось?

Дженнифер замотала головой, пытаясь вспомнить.

— Точно не знаю. Целую вечность назад. Мы не знали, где вы. Меня оставили здесь ждать вас, чтобы сообщить обо всем. — Она вытерла слезы. — Кажется, это случилось как раз перед тем, как стемнело. Может, час назад? — Ее лицо сморщилось. — Я не помню.

— Ну-ну, успокойся. Ничего страшного, что не помнишь, — быстро сказал Квентин и через две ступеньки помчался вниз к машине. — Ждите здесь, — крикнул он Дженнифер и Эвелин, которые замерев стояли у двери. — Когда все узнаю, позвоню.

— Квентин! — словно очнувшись, когда взревел двигатель машины, крикнула Эвелин. Она схватила Дженнифер за руку и потащила сестру вниз по ступенькам. — Мы едем с вами.

— Нет, — не раздумывая ответил он. Он сам не знал, как долго сможет сохранять внешнее спокойствие. Его способность к самоконтролю сильно пострадала в боях с ночными кошмарами, с невидимыми драконами. Если ребенок Талберта… Он тут же постарался выбросить страшную мысль из головы. Если что-нибудь случится, разве ему хватит сил справиться с горем? Нет, если новости окажутся плохими, то лучше принять их одному.

— Мы едем, — повторила Эвелин не допускающим возражения тоном. — Мы ведь одна семья.

Семья. Какая ирония, что только теперь он осознал всю силу этого слова. Семья. Вдруг Квентин понял, как он заблуждался. У него нет никакого права отстранять Эвелин, чтобы защитить самого себя. Если с Конни что-то случится, Эвелин не сможет жить с сознанием того, что ее не было рядом.

— Садитесь, — глухо сказал он и распахнул дверцу.

Дженнифер села на заднее сиденье, а Эвелин быстро запрыгнула на переднее.

Квентин так резко сорвался с места, что колеса взвизгнули. Эвелин повернулась и положила руку на ладонь сестры.

— Все будет хорошо, — проговорила она, но Дженнифер молча плакала.

Квентин смотрел на дорогу, старательно обходя опасные повороты, но краем глаза все же следил за Эвелин.

— Не волнуйся, — сказала она тем тихим ласковым голосом, которым всегда говорила с Дженнифер. Квентин старался не слушать: этот голос проникал за его маску невозмутимой сдержанности. А эта маска была теперь ему так необходима. Она выручала его в самые тяжелые моменты жизни, помогала «не думать сердцем» и вызывала неизменное восхищение отца.

Но отца больше нет. И Талберта нет. Талберт, сердце которого всегда было открыто, который не пытался добиться одобрения отца при помощи масок… А теперь еще и ребенок Талберта…

— Все будет хорошо, я в этом уверена. — Голос Эвелин укутывал его, словно одеяло. Теплый и успокаивающий, он укрывал его от страха. Но на этот раз этот нежный голос предназначался не Дженнифер. Она не смотрела на сестру.

Она смотрела на него.

Присев на краешек стула, Эвелин с ненавистью смотрела в бежевую стену больничной приемной. Она ненавидела и ее, и эти удобные стулья. Зачем они испуганным страдающим людям, которые проводят здесь бесконечные часы ожидания? Ненавидела она и эти двойные двери, которые никак не открывались. И врача, потому что минута шла за минутой, а он все не выходил к ним. Эвелин встала и подошла к окну. Господи, как она ненавидит больницы.

Они пробыли здесь уже целый час, хотя им сразу же по приезде сказали, что у Конни врач и через пару минут он выйдет. Купер дважды ходил жаловаться и метал громы и молнии, до тех пор пока Квентин не послал его за кофе. Дженнифер свернулась в одном из кресел с промокшим носовым платком в руке.

А Квентин… Эвелин посмотрела на него. Он стоял на пороге приемной, опершись плечом о стену, и невидящим взглядом смотрел в глубь коридора. Эвелин не знала, какими словами можно описать его состояние. Он словно был не здесь, а где-то далеко.

— Мистер Блейн? — Свершилось чудо. Двойные двери распахнулись, и к ним вышел молодой человек в белом халате. Врач! Эвелин и Дженнифер рванулись к нему. Квентин кивнул. Молодой человек представился: доктор Тоссберг, врач «скорой помощи». Доктор улыбнулся девушкам, затем повернулся к Квентину: — С миссис Блейн все будет в порядке. И с ребенком тоже.

Дженнифер издала какой-то всхлипывающий звук, а Эвелин с огромным облегчением обняла сестру за плечи.

Лицо Квентина не дрогнуло. Если он и почувствовал облегчение, то никак не показал этого. Ни этого, ни своей тревоги. Он был где-то очень далеко.

— А кровотечение? — спросил он каким-то безжизненным голосом.

— Оно было несильным и теперь полностью остановлено. — Врач успокаивающе улыбнулся. — Такое иногда бывает на последней стадии беременности, но миссис Блейн очень испугалась. У нее по крайней мере семь месяцев беременности, так что с ребенком уже вряд ли что случится, даже если роды начнутся раньше. Но, конечно, лучше предотвратить это. — Он посмотрел на Квентина взглядом, в котором читалось: нам надо поговорить, как мужчина с мужчиной. — Мы звонили ее врачу, доктору Фергюсону. Он только что приехал, так что нужно немного подождать. Он решит, нужно ли положить ее в больницу.

— Положить в больницу? — Голос Эвелин звучал напряженно. — Но вы же сказали, что с ней все в порядке.

Доктор Тоссберг слегка коснулся ее руки. Хоть он и был молод, но умел успокоить.

— Это так. Но ей нужно оставаться в постели некоторое время и побольше отдыхать. И, разумеется, нельзя напрягаться. Возможно, доктор Фергюсон решит, что здесь она наверняка не нарушит постельного режима.

— А где она сейчас? — Эвелин ожидала, что данный вопрос задаст Квентин, но, похоже, он не собирался этого делать. — Можем мы увидеть ее?

— Только после того, как доктор Фергюсон закончит осмотр. Уже поздно. Может, вам лучше поехать домой и отдохнуть? Обещаю, ничего не случится.

К удивлению Эвелин, Квентин кивнул, словно счел эту мысль весьма разумной.

— Эвелин, найдите Купера, и он отвезет вас с Дженнифер домой. А я подожду здесь.

— Нет, — твердо ответила она. — Мы тоже подождем.

— Но в этом нет нужды, — вмешался доктор и улыбнулся Дженнифер. — К тому же эта девушка совсем выдохлась.

Дженнифер смутилась и заспорила.

— Я в порядке, — заверила она, но ее улыбка никого не убедила. У нее был затравленный взгляд, а лицо совсем посерело.

Хотя от жалости к сестре у Эвелин разрывалось сердце, она все же не хотела ехать домой.

Дело было в Квентине. Эвелин подозрительно посмотрела на него. В его выдержке было что-то неестественное. Если бы она не знала, как важен для него этот ребенок, то не беспокоилась бы. Но она знала.

Но что она могла сказать? «Я не могу уехать из-за Квентина»? Принимая во внимание его невозмутимый вид, это прозвучало бы глупо. Но в душе ей хотелось кричать. Его глаза из карих стали совсем черными. А рот превратился в тонкую линию.

— Вот и хорошо. — Доктор решил, что она согласилась. — Мистер Блейн, вам нужно подписать кое-какие бумаги. Кроме того, мне нужно поговорить с вами.

Примерно час спустя Эвелин присела на корточки перед камином в доме Квентина и принялась помешивать пахучие дрова. Ее все еще немного трясло, и ни отопление, ни камин не помогали.

Рядом на диване спала Дженнифер. Она отказалась идти спать, пока не вернется Конни, и Эвелин настояла, чтобы она прилегла здесь.

Удивительно, но сама Эвелин не чувствовала усталости. Ее переполняла нервная энергия, поэтому она суетилась, собирая для Дженнифер одеяла и подушки, заваривая ей чай с корицей и растапливая камин. Завтра утром Дженнифер должна возвращаться в колледж, и ей нужно отдохнуть.

Тишину разорвал телефонный звонок.

Дженнифер рывком села на диване, а Эвелин поспешила к телефону.

— Алло?

— Привет. — Это был Квентин. Эвелин опустилась на стул и крепко сжала трубку. — Я хотел только сказать, что мы едем домой. Доктор Фергюсон говорит, что с Конни все будет хорошо.

— Да, — тупо отозвалась Эвелин. — Да. Я рада.

— А у вас все в порядке?

— Все отлично, — ответила она. — Я напоила Дженнифер чаем и уложила в постель. И разожгла камин. — Господи, как глупо это звучит! Она, как ребенок, перечисляет, что успела сделать. Но она была очень рада, что он едет домой, хотя еще несколько часов назад хотела оказаться как можно дальше от него. Эвелин уже сама не понимала, как относится к Квентину.

— Спасибо, — вежливо отозвался он. — Мы скоро будем.

Они попрощались официально, точно малознакомые люди, и Эвелин почему-то стало не по себе. Повесив трубку, она повернулась к Дженнифер, чтобы успокоить ее.

— С Конни все хорошо. Доктор Фергюсон разрешил ей ехать домой.

Дженнифер со вздохом откинулась на подушки.

— Слава Богу, — глухо сказала она, но Эвелин не услышала в ее голосе ожидаемого облегчения. Ей показалось, что у сестры на душе какой-то камень.

Дженнифер вдруг заговорила, пристально глядя на огонь в камине.

— Я хотела кое-что спросить. — Она поджала под себя ноги. — Почему все бумаги Конни в больнице подписывает Квентин?

В ее голосе звучало такое волнение, что Эвелин недоуменно посмотрела на сестру. А почему это ее беспокоит? Но огонь отбрасывал тени на лицо Дженнифер, и Эвелин ничего не могла прочесть на нем.

— Не знаю, — неуверенно ответила она. Ее мысли вернулись к Квентину и Конни. О чем они говорят теперь по дороге домой? Когда с Квентином ехала она сама, то он почти все время молчал… — Наверное, потому, что это связано со страховкой и с оплатой счетов…

— Понимаю, но при чем тут Квентин? Разве он оплачивает ее счета? — Дженнифер посмотрела на старшую сестру, в ее голосе отчетливо звучало волнение.

— Конечно, он. — Эвелин небрежно подняла брови, стараясь не выдавать своих чувств. — Кто же еще? Разве ты не помнишь, Конни жаловалась в письмах, что у нее совсем нет денег, а Квентин скупердяй?

— Да, но… Я думала, она преувеличивает. Ты же знаешь, она… — Дженнифер осеклась, закусив губу. — Мне все же кажется, что какие-то деньги у нее есть.

— Не думаю. Похоже, за все платит Квентин.

Нахмурившись, Дженнифер принялась смотреть в пол.

— А когда твои счета оплачивает кто-то другой, — медленно начала она, тщательно подбирая слова, — значит ли это, что врачи ему все про тебя рассказывают?

Эвелин сдвинула брови. Странный вопрос, но, видимо, важный для Дженнифер.

— Что значит «все»?

— Ну… — Дженнифер смяла пальцами край одеяла. — Ведь врачи как священники, да? Они ведь не должны никому рассказывать то, что им доверили. Но, если врачу платит кто-то другой, получает ли он право знать все?

Что-то здесь не то.

— Дженнифер, — твердо произнесла Эвелин, поставив чашку и придвинувшись к сестре так, чтобы видеть ее лицо, — о чем ты? Конни что-то рассказала тебе?

— Нет-нет, — горячо запротестовала Дженнифер, стараясь не смотреть сестре в глаза.

— Тогда зачем все эти вопросы о врачебной тайне? — Она сжала плечо сестры. — Дженнифер, если с Конни что-то не так, Квентин должен об этом знать.

Дженнифер ничего не ответила. Эвелин охватил страх.

— Господи, что-то с ребенком?!

Дженнифер энергично замотала головой.

— Ничего подобного. Я знаю, что и у ребенка, и у Конни все в порядке. — Дженнифер попыталась освободить плечо от хватки сестры. — Да успокойся ты. Даже если бы Конни и правда мне что-то сказала, я бы все равно не могла передать это тебе. А она ничего и не говорила. Честно. Ой, мне больно!

Смутившись, Эвелин отпустила ее плечо и попыталась собраться с мыслями. Вполне возможно, что этот секрет — только то, что ребенок был зачат до свадьбы. Наверное, Дженнифер просто не знает, что Эвелин это давно известно.

Но Дженнифер не должна так волноваться. Бедняжка просто не знает, что делать: на нее давит и требовательная дружба Конни, и инквизиторские допросы старшей сестры.

— Прости, девочка, — мягко сказала Эвелин, стараясь говорить обычным тоном. Лучше больше не допытываться. Когда Конни достаточно окрепнет, Эвелин поговорит с ней.

— Знаешь, — Дженнифер подалась вперед, сжимая пальцами керамическую чашку, — ты просто поразительный человек…

— Прости, детка, — повторила Эвелин. — Я не хотела делать тебе больно. Ты вовсе не обязана выдавать мне чужие секреты.

— Я не об этом. — Дженнифер серьезно посмотрела на сестру. — Ты всегда все делаешь совершенно правильно. У тебя не бывает ошибок, и ты страшно огорчаешься, что мы, все остальные, не можем соответствовать твоим высоким требованиям… — Дженнифер робко улыбнулась. — Рядом с тобой чувствуешь себя какой-то дрянью.

Эвелин была поражена. Ее захлестнула обида. Неужели сестра действительно видит ее такой — сурово осуждающей, неумолимой и безапелляционной?

Она придвинулась поближе к Дженнифер.

— Дорогая, — сказала она, забирая из рук девушки пустую чашку, — ты никогда не огорчала меня. Все, что было не твоя вина. И я никогда тебя в этом не упрекала.

Дженнифер всхлипнула и с чувством сжала руку Эвелин.

— Об этом я и говорю, — с горечью сказала она. — Ты не можешь смириться с тем, что я делаю ошибки. Но я их делаю, Эвелин. И в том, что произошло, есть моя вина. Я не знала, что он женат, но я прекрасно знала, что он много старше. И знала, что не должна с ним спать. И не должна была влюбляться в него.

Эвелин попыталась успокоить сестру, но Дженнифер не хотела, чтобы ее прерывали.

— Знаешь, что для меня было тяжелее всего? Не то, что он женат. Хуже всего мне было тогда, когда пришлось рассказать обо всем тебе. Мне казалось, что я этого не вынесу. — Она коснулась шрама на своем запястье. — Вот почему я это сделала. Я поняла, что не смогу посмотреть тебе в глаза. Что ты будешь разочарована во мне. И никогда не сможешь меня понять.

Неужели это говорит ее сестра? Ведь Эвелин ни разу в жизни не осудила Дженнифер, она всегда пыталась помочь младшей сестре.

— Понимаешь, — продолжала Дженнифер, словно отвечая на мысленные возражения сестры, — ты никогда не была злой со мной. Просто после того, как ушел папа, ты учила меня быть сильной, чтобы никто не мог разбить мое сердце. Разве ты смогла бы понять, почему я оказалась такой дурой?

У Эвелин потекли слезы, вызванные безжалостным портретом, нарисованным Дженнифер. Она сказала ужасную правду.

Хотя она всегда поддерживала и утешала сестру, но никогда не понимала ее. Она самонадеянно считала себя сильной женщиной. Была самодовольной и вечно правой.

Какая глупая шутка! Эвелин действительно никогда не понимала, какой властью может обладать страсть, как заглушает она голос разума. Не представляла себе, как загораешься, когда тебя касается любимый мужчина и когда ты касаешься его…

До сегодняшнего дня.

Слезы заливали лицо Эвелин. Теперь она это знает. Теперь, как ее мать и сестра, она тоже полюбила. И, продолжая семейную традицию, полюбила неразумно, безнадежно. И совершенно неуправляемо. К тому же человека, похожего на ее отца. Волевого бизнесмена, который никогда не сможет по-настоящему полюбить ее. Они оба, ее отец и Квентин Блейн, любят власть и успех гораздо больше, чем могли бы полюбить женщину.

И тем не менее Эвелин понимала, что, даже если Квентин предложит ей одну-единственную ночь, она согласится. Не потому, что это разумно или необходимо, а просто ради неповторимого мгновения счастья. Потому что ее тело этого требовало.

Когда-нибудь она расскажет об этом сестре и признается, что была не права. Но не теперь. Достаточно и того, что ей хватило мужества признаться в этом самой себе.

Эвелин наклонилась и поцеловала Дженнифер.

— Прости меня, — сказала она. — Я вела себя глупо.

— Нет, — покачала головой Дженнифер и обняла Эвелин за шею. — Ты самая лучшая на свете старшая сестра.

Эвелин прижала ее к себе, понимая, что на душе у нее появилась новая рана. Рана, с которой придется жить всю оставшуюся жизнь.

Она едва расслышала, как в замке повернулся ключ. Дверь открылась. Квентин поддерживал Конни под локоть, и на этот раз такая забота была нужна Конни по-настоящему: она казалась измученной и подавленной.

Наспех вытерев слезы и откашлявшись, Эвелин весело сказала:

— Привет! — Она обняла Конни. — Давай, я провожу тебя в твою комнату. Квентин, я…

Но закончить не успела. Зазвонил телефон, и Квентин поспешил снять трубку. Эвелин ждала, пока он закончит разговор, а Конни недовольно фыркнула:

— Вечно эти его дела. — Она опять злилась.

Когда Эвелин подошла и протянула руку, чтобы помочь ей дойти до спальни, Конни сердито оттолкнула ее.

— Я хочу побыть одна, — опираясь о стену, заявила она. — Приходи потом, ладно? — сказала Конни и вышла.

Эвелин решила, что Конни чересчур нервничает, но, вспомнив странные вопросы сестры, негромко, чтобы не услышал Квентин, спросила:

— Дженнифер, что происходит с Конни?

— Не знаю. — Дженнифер отвела взгляд. Она закусила губу, потом добавила: — Но… когда будешь говорить с Конни, вспомни о том, что я тебе сказала.

— Что именно?

— Ты меня поняла. О том, чтобы она не почувствовала себя дрянью.

Эвелин нахмурилась. Ей стало страшно. Похоже, дело не в том, что ребенок зачат до свадьбы. Не настолько уж Дженнифер наивная. Пусть в глазах Эвелин она по-прежнему ребенок, но сестра взрослая женщина, которая уже знает, что такое горе, и может отличить важное от пустяков.

Нет. Это явно не пустяки. Здесь что-то серьезное.

9

Когда десять минут спустя Эвелин постучалась и вошла в комнату Конни, та сидела на постели бледная, с трагическим выражением лица.

— Как ты себя чувствуешь? — Эвелин тепло обняла кузину и присела на край кровати. На самом деле ей больше всего на свете хотелось бежать из этой комнаты, подальше от взрывоопасных тайн Конни.

— Ужасно. — Глаза Конни были полны слез, которые стекали, смешиваясь с тушью, по нарумяненным щекам грязными ручейками. — Ой, Эвелин, я должна поговорить с тобой.

С бьющимся сердцем Эвелин молча кивнула. Значит, Конни решилась. Подавив смутную тревогу, она постаралась казаться сильной и любящей.

— Давай поговорим. Я тебя слушаю.

Конни, закусив губу, устремила взгляд в стену.

— Не знаю, смогу ли я… — нерешительно начала она.

— Конечно, сможешь, — ободряюще Эвелин улыбнулась.

— Эвелин, пообещай не сердиться.

Прямо как Дженнифер, подумала Эвелин, и ее охватило чувство вины.

— Обещаю. Я же люблю тебя, Конни.

— Обещай, что ничего не скажешь Квентину. — Она до боли сжала руку двоюродной сестры.

У Эвелин упало сердце. Имеет ли она право давать подобное обещание?

— Конни, — осторожно начала она, стараясь говорить спокойно, — не знаю, смогу ли я…

— Нет, дай слово! — Хотя голос Конни упал до шепота, Эвелин казалось, что та кричит. — Если не пообещаешь, я ничего не скажу. И… и не знаю, что сделаю. — Кто бы мог остаться равнодушным к подобной мольбе? — Пожалуйста, Эвелин, — просила Конни. — Я не знаю, что делать. Пожалуйста… Помоги мне.

Сердце Эвелин разрывалось. Но, если Квентин действительно должен об этом знать, она сможет уговорить Конни все рассказать деверю.

— Ладно, — решилась она. — Обещаю, что без твоего разрешения ничего никому не скажу. Так из-за чего ты переживаешь?

Примерно с минуту Конни молчала. Она лежала, уронив голову на подушки. Эвелин погладила кузину по голове. Конни казалась сейчас совсем девочкой.

— Говори, дорогая.

— Речь о ребенке. О сроках. Я соврала доктору насчет того, когда у меня были последние месячные, поэтому он считает, что я рожу не раньше декабря. — Она снова закусила губу, и две слезы скатились у нее по щекам. — Конечно, он не поверил, но я твердо стояла на своем. Поэтому при Квентине доктор говорит лишь, что ребенок очень быстро развивается. — Конни затравленно посмотрела на Эвелин. — На самом деле мне рожать уже недели через две. На целый месяц раньше.

Эвелин недоуменно покачала головой, она ничего не понимала.

— Но что в этом трагического? — спросила она. — Разве Квентин не умеет считать? Он прекрасно знает, что ты вышла за Талберта, уже будучи беременной. Что страшного в каком-то лишнем месяце?

Вдруг Эвелин показалось, что воздух в комнате стал гуще. Она все поняла.

Один месяц. Но не просто календарный месяц.

Конни прочла на лице Эвелин ужас и закричала:

— Поняла? Господи! Ведь тогда я еще даже не была знакома с Талбертом!

Комната закружилась перед глазами Эвелин, и она зажмурилась, чтобы остановить карусель. Один месяц. Тот, когда Конни убежала из дому. Тот, о котором она почти не рассказывала.

— Эвелин! — рыдала Конни, сжав руки кузины. — Что мне теперь делать? Этот ребенок не от Талберта.

Когда двадцать минут спустя в дверь постучал Квентин, Эвелин и Конни уже пришли к некоему соглашению. Конни настаивала, что Эвелин ничего не должна говорить Квентину, а Эвелин устала убеждать кузину, что сказать все же нужно.

— Талберт хотел, чтобы все думали, что это его ребенок, — упрямо твердила Конни. — Он знал, что это не так, но хотел мне помочь. Эвелин, он был такой добрый и чуткий. Жаль, что вы не успели познакомиться, он бы тебе понравился. Он был совсем не такой, как Квентин.

Эвелин только качала головой. Выяснилось, что этот ребенок от парня, который исчез из жизни Конни еще до того, как узнал о беременности подружки. Конни была в ужасе. Другими словами, прекрасная принцесса попала в беду. Этот трагический образ не мог не тронуть романтическую душу Талберта Блейна.

— Квентин скорее умер бы, чем кому-нибудь помог. — Она как бы оправдывала себя, осуждая деверя. — Ему вообще люди безразличны. Он даже Талберта не любил. Ты знаешь об этом?

Конечно, она знала. Конни сообщала ей об этом раз сто. И о том, что Квентин злой. И эгоист. И жестокий. Эвелин слушала ее и поражалась. Неужели недостатками Квентина Конни готова оправдать свою беззастенчивую ложь?

Видя, что ей не удалось убедить Эвелин, Конни наконец призналась, почему ей так важно сохранить тайну от Квентина.

— Ты не должна говорить ему, Эвелин, — простонала она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Он с ума сойдет от злости. Я боюсь. Я этого не вынесу. Он, — она судорожно всхлипнула, — убьет меня.

— Перестань, — устало произнесла Эвелин. — Хватит мелодрам. К тому же ты несправедлива к нему.

Она понимала, что Квентин никогда не пойдет на насилие, но кто знает, что он предпримет?.. Господи!

Когда Квентин постучал в дверь, у Эвелин сердце едва не выпрыгнуло из груди. Ей было так стыдно, что она не смогла взглянуть ему в глаза. Она же так горячо защищала Конни, когда Квентин предположил, что ребенок не от Талберта.

Конни, как ты могла? Эвелин умирала со стыда.

Она понимала, что сказать ему правду о ребенке все равно надо. Разве Конни сама этого не понимает? Но Конни только предостерегающе посмотрела на кузину.

— Помни, ты обещала, — прошептала она.

— Привет, — спокойно сказал Квентин и захлопнул за собой дверь. — Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно, — мрачно ответила Конни. — Доктор сказал, что мне придется лежать дня два.

Квентин кивнул.

— Но это просто на всякий случай. Доктор Фергюсон только что звонил и сказал, что тебе не о чем волноваться. Даже если роды начнутся прямо сейчас, ребенок достаточно развит, чтобы родиться здоровым. — Он улыбнулся. — Конечно, доктор не думает, что роды начнутся так рано, но все равно, это успокаивает, верно?

У него был бодрый тон человека, который пришел навестить больного. Эвелин вдруг пришло в голову, что она никогда не видела, чтобы Квентин держался с Конни по-другому. И неважно, плакала та или злилась. Он всегда говорил с ней, как с капризным ребенком.

Вдруг она вспомнила о бриллианте. Его отношение доказывает, что кольцо было куплено не для Конни. А что, если для нее? Что, если Конни завтра выйдет с этим кольцом, сверкающим на пальце? Нет. Это невозможно.

Эвелин решила, что должна заставить Конни открыть ему правду. Нужно прекратить эту бессовестную ложь. У них осталась неделя или две на то, чтобы рассказать Квентину правду. А если Конни не захочет…

Что ж, несмотря на данное обещание, Эвелин все скажет сама.

В ту ночь Эвелин проспала часа три и проснулась от навязчивого кошмара. Она села в постели. Так как Конни все время жаловалась на холод, Квентин включил отопление на полную мощь. У Эвелин даже волосы стали влажными. Она накинула халат и открыла дверь на балкон.

В комнате стало свежее. Голова немного прояснилась. Вечером Эвелин много размышляла и пришла к выводу, что не стоит ждать неделю, чтобы сказать Квентину правду. Она все скажет ему завтра, как только Дженнифер уедет. Младшую сестру вмешивать незачем.

Нет, не завтра, поправила себя Эвелин. Уже сегодня.

Она вдруг подумала, что ей будет трудно уехать отсюда, но ничего не поделаешь. Когда Квентин узнает правду, он не захочет больше видеть ни Конни, ни ее родственников.

Эвелин сделала глубокий вдох. Пусть ей теперь тяжело, она переживет это. И Конни тоже. В доме Эвелин хватит места всем. А потом, когда Конни сможет работать, они попытаются возместить Квентину все расходы.

Хотя на это понадобится немало времени. Она вспомнила бесчисленные тряпки, которые Конни с такой жадностью накупала.

Конни, как ты могла? — сгорая со стыда, думала Эвелин. Как ты могла радоваться краденым благам?

Так или иначе, но они справятся. Они же семья. Самое страшное не это. Хуже всего то, что, когда Квентин узнает жестокую правду, он еще раз потеряет брата. И на этот раз навсегда, так как он уже не возродится в ребенке. Это страшная потеря.

Эвелин вышла на балкон и посмотрела на залитые лунным светом деревья. У нее на глаза навернулись слезы. Она не должна думать об очередной утрате Квентина, не должна думать о том, что он возненавидит ее. Ведь это его трагедия, не ее.

— Талберт! Подожди! — громом прозвучал в ночи возглас Квентина. Затем послышался сдавленный стон.

Их балконы разделяла лишь дверца перегородки. Она могла бы оказаться у него через несколько секунд. Но Эвелин была не в силах пошевелиться. Они оба страдают, но каждый по-своему. Квентина мучают ночные кошмары, а у нее нет права даже попытаться успокоить его.

Но вдруг дверь на его балкон распахнулась, и из комнаты в одних пижамных брюках вышел Квентин. Подойдя к перилам, он остановился, уронив голову на грудь.

Пораженная Эвелин думала только о том, что он может простудиться. Но он, похоже, не замечал холода. Его влажная от пота кожа поблескивала в свете луны, мускулы напряглись.

Эвелин сжала кулаки. Ей страшно хотелось пригладить его растрепавшиеся волосы и помассировать напряженные мускулы. Но ведь у нее нет на это права… Постепенно дыхание Квентина стало ровнее. Усилием воли он, по-видимому, взял себя в руки. Пригладив волосы, он поднял голову и тут краем глаза заметил Эвелин. Он замер, затем удивленно повернулся к ней, точно увидел призрак.

Она молча смотрела на него, не в силах произнести ни слова.

— Эвелин. — Он подошел к ней почти вплотную. — Что вы тут делаете?

— Я не могла заснуть, — ответила она, восхищаясь очертаниями его тела в лунном свете.

— Я тоже. — Его голос звучал без всякого выражения, словно он пытался скрыть правду за напускным безразличием.

Эвелин поняла, что настала ее очередь. Она должна вежливо извиниться и уйти к себе. Но она не могла оставить его, тем более зная, что ждет их завтра.

— Я понимаю, — выпалила она, — вам приснился кошмарный сон. Я слышала, как вы кричали.

Квентин замер.

— Простите, если разбудил вас, — сказал он. Квентин не из тех, кому нужны свидетели в горе, поняла Эвелин. Он шагнул назад, словно пытаясь увеличить расстояние между ними. Но ведь у них слишком много общего. Они стоят ночью здесь, обоих мучают тревоги, которые не дают уснуть…

Разве могла Эвелин разыгрывать вежливость и отчуждение, когда от одного его взгляда все ее тело заныло, а в мозгу возникли картины вчерашнего вечера?

— Мне не следовало предлагать вам комнату по соседству с моей, — монотонно произнес он. — Завтра я попрошу Марту перенести ваши вещи в другую.

— Я не хочу этого, — ответила Эвелин, уже не притворяясь равнодушной. — Я хочу вам помочь.

Сначала он удивленно посмотрел на нее, не вполне понимая о чем речь. Затем рассмеялся.

— Помочь? Вы очень милая и наивная, Эвелин. Но здесь ничем не поможешь.

Его голос звучал холодно, но Эвелин все равно чувствовала, что нужна ему. У него такой вид, точно он не спал целую вечность.

— Почему я не могу вам помочь? — спросила она, протягивая к нему руку. — Может, я могу попытаться?

Квентин сердито сверкнул глазами и выругался.

— И как вы собираетесь мне помогать? Повернете время вспять? Дадите мне еще один шанс наладить отношения с братом? Вы умеете воскрешать мертвых? — Каждое его слово было подобно стреле, которая глубоко вонзалась в самые болезненные места. — Не можете, так что нечего болтать попусту.

Его гнев не испугал ее. Она слышала в его голосе только боль.

— Нет, — сказала она и положила руку на его напряженные пальцы, сжимавшие перила. — Конечно, не могу. Но я умею слушать. И мне это небезразлично.

— Что слушать? Крики по ночам? — Его глаза казались совсем темными. — Хотел бы я, чтобы вы никогда этого не слышали.

— Но почему? — спросила Эвелин, погладив его дрожащие пальцы. — Вам нечего стыдиться. Вы просто позвали брата по имени. Вот и все.

— Да? — Его гнев, кажется, начал утихать. — Это правда?

— А сами вы не помните?

Квентин медленно покачал головой.

— Нет. Я никогда не помню, что говорю или делаю во сне. Просто просыпаюсь от звука собственного голоса.

— А сны вы помните?

Со вздохом он опустил подбородок на перила балкона.

— Да. — Он закрыл глаза. — Всегда.

— Расскажите, — попросила Эвелин и провела рукой по его темным волосам. — Расскажите мне свои сны.

— Нет, — прошептал он, и его щека дернулась. — Не могу.

Ее рука не могла остановиться лишь на его волосах. Своенравные пальцы повторяли очертания лба, щек, подбородка этого красивого лица, мужественность которого подчеркивала даже боль в глазах.

Когда ее палец коснулся его губ, Квентин преобразился в одно мгновение. Он посмотрел на Эвелин, и его глаза уже не были такими темными. В них сверкали серебристые отблески луны.

— Нет, — уже другим голосом повторил он. — Я не хочу говорить о снах.

Оторвав руки от перил, он повторил движение Эвелин и обрисовал контур ее лица.

— Я вообще не хочу разговаривать, — с хрипотцой сказал он. Его руки притянули к себе лицо Эвелин так близко, что она едва не утонула в глубине его бездонных глаз.

Она инстинктивно покачнулась, стараясь удержать равновесие. И тогда Квентин поцеловал ее. Его губы были совсем холодными, и Эвелин словно пронзила ледяная молния. Она невольно поежилась, точно каждое нервное окончание пришло в движение. Его поцелуй стал глубже, губы чуть приоткрылись, открывая ей теплоту, которая скрывалась за ними.

Всем своим существом Эвелин потянулась к этой теплоте. Она обвела языком контур его губ, и Квентин не смог сдержать стон.

— Эвелин, — прошептал он и поцеловал ее еще жарче.

Она словно таяла, и пар, исходивший от их разгоряченных тел, сливался в волшебное облако.

Но этого им было мало. Их разделяли перила балкона, не давая жаждущим телам слиться воедино так же, как сливались их губы. Хотя Эвелин не открывала глаз, перед ее мысленным взором стояло его полуобнаженное тело в лунном свете. Наверное, его грудь тоже совсем холодная, мелькнуло у нее в голове, и она представила, как прижимается к ней. Вначале ее обжег бы холод, а потом согрело бы его тепло. Его грудь с темными волосками всего в нескольких сантиметрах от ее рук. Она могла бы положить ладони на его соски и согреть их, и они бы расслабились. А потом она снова заставила бы их напрячься…

— Я хочу тебя, — сказала она, едва дыша после поцелуя.

Он оторвал губы только на секунду, чтобы спросить:

— Ты уверена?

Уверена ли она? Да она никогда ни в чем не была так уверена! Ее грудь напряглась, соски стали твердыми. Она почувствовала, что ее охватила какая-то неодолимая сила.

— Я хочу тебя, — повторила она, и тогда Квентин отстранился.

Она открыла глаза и увидела Квентина. Его губы припухли, глаза сверкали. Ее сердце гулко забилось где-то в горле.

— Иди ко мне, — сказал он и распахнул дверцу, разделявшую их балконы.

Эвелин медленно сделала шаг, не отрывая от него взгляда. Мужество почти покинуло ее. Она открыла было рот, чтобы что-то спросить, но язык не слушался.

— Иди ко мне, Эвелин, — повторил Квентин, и его голос звучал низко и властно. Эвелин чувствовала себя загипнотизированной. Ноги уже слушались не ее, а кого-то другого. — Докажи, что ты уверена.

Один шаг — и она окажется в его объятиях. А завтра? — тревожно спрашивал внутренний голос. Что будет завтра? Завтра он возненавидит тебя.

Но сейчас никакого завтра не существует. Есть только ночь и ее любовь к нему. Опираясь на перила, она шагнула вперед, стараясь не упасть.

В ту же секунду Квентин, точно не в силах больше ждать, подхватил ее на руки и прижал к своей груди. Даже сквозь махровый халат Эвелин чувствовала, как гулко бьется его сердце. Ей хотелось сбросить с себя все и прижаться к Квентину всем телом, сердце к сердцу. Он внес ее в свою комнату. Лунный свет сюда проникал очень слабо. Подойдя к постели, Квентин осторожно поставил ее на ноги, и Эвелин, скользнув вдоль его тела, снова ощутила под ногами пол.

Затаив дыхание, она ждала, что он снимет с нее халат, но он даже не коснулся ее. Вместо этого Квентин рывком развязал шнур на пижамных брюках, которые упали бесформенной кучей к его мускулистым ногам.

Он просто стоял и позволял Эвелин любоваться его телом в неясном свете. Не проронив ни слова, она словно впитывала глазами каждый сантиметр. Даже под ее пристальным взглядом Квентин не чувствовал смущения от собственной наготы, хотя Эвелин по-прежнему оставалась в халате.

— Дотронься до меня, — прошептал он, взял ее дрожащую руку и положил себе на грудь, туда, где быстрыми толчками билось сердце. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь?

Казалось, под ее рукой передается телеграмма с каким-то срочным сообщением, и Эвелин попыталась прочесть ее.

Но, прежде чем она успела сделать это, Квентин опустил ее руку на свой плоский живот, а затем ниже, туда, где жар становился нестерпимым.

— И здесь. — Он не выпускал ее руки. — Почувствуй, что ты со мной делаешь.

Эвелин издала какой-то звук, в котором не было слов, лишь удивление, как горячо откликнулось ее тело на новые ощущения.

— Я должен стыдиться того, что хочу тебя так сильно? — глубоким низким голосом спросил Квентин.

Эвелин в замешательстве покачала головой. Стыдиться? Стыдиться того, что он такой красивый… и мужественный?

— Нет, — ответила она. Его тело было таким восхитительным. — Почему стыдиться? Это же… — Она запнулась, ища подходящее слово. — Это… чудесно.

— Но тебе же было стыдно, когда я трогал тебя у водопада, — проговорил он. — Ты стыдилась того, что хотела меня. — Его глаза закрылись, он словно вызывал воспоминания. — Тогда ты была прекрасна, — напряженно сказал он, и Эвелин почувствовала, как он дрогнул под ее рукой. Она понимала, что это значит — это напряженное, дрожащее, горячее тело желает удовлетворения, которое она ему может дать.

Нет, это нечто большее чем желание. Это необходимость. По тому напряжению, что чувствовалось под ее пальцами, Эвелин поняла, какой властью обладает над ним, и это привело ее в восторг.

Теперь она знает путь, подсказанный собственными желаниями и тем возбуждением, которое она испытала у водопада. Словно поняв это, Квентин убрал ее руку. Затем он застонал, словно дошел до последней точки накала.

— Перестать? — прошептала Эвелин, поражаясь, насколько ей не хочется останавливаться. Ее тело тоже напряглось, словно его удовольствие стало и ее удовольствием тоже.

Квентин глубоко и прерывисто вдохнул.

— Да, пока, — сказал он. — Думаю, теперь моя очередь. — И он протянул руки к поясу ее халата.

Квентин быстро справился с халатом, но, обнаружив под ним рубашку, он яростно заворчал от нетерпения. Затем, расстегнув пуговицы, медленно опустил бретельки с плеч Эвелин.

Когда ее одежда упала на пол рядом с его пижамой, он перевел дух.

— Ты невероятно красивая, — прерывистым голосом сказал он, пожирая Эвелин глазами. — Я мечтал об этой минуте, но и представить себе не мог, какая ты красивая.

Затем его руки повторили каждый изгиб ее тела с таким знанием дела, что Эвелин опасалась, что ноги не удержат ее.

Квентин, видимо, тоже понял это. Он снова поднял Эвелин на руки, и ее грудь на фоне его смуглой кожи казалась белоснежной. Сделав три шага к кровати, он опустил Эвелин на постель с такой нежностью, что она едва не разозлилась. Она не хотела нежности. Она хотела, чтобы Квентин взял ее так страстно, чтобы все закружилось вокруг.

— Люби меня, Квентин, — взмолилась она, протягивая к нему руки. — Прямо сейчас. Пожалуйста.

И, словно прочтя ее путаные мысли, Квентин сжал ее с такой страстью, о существовании которой она раньше и не подозревала. Его поцелуй был горячим и жадным, затем он осыпал поцелуями ее шею и грудь. Он целовал Эвелин до тех пор, пока она не начала извиваться, словно умоляя его коснуться ее везде одновременно.

Квентин прекрасно понял. Он знал, чего она хочет, и предугадывал малейшее желание. Каждый раз, когда она ждала от него чего-то, он давал ей в несколько раз больше. Его руки были жесткими, но не причиняли боли. Его рот стал настойчивее, пальцы требовательнее. Казалось, он понял, что Эвелин не хочет быть фарфоровой статуэткой, к которой нужно относиться с благоговейной осторожностью. Она хотела, чтобы ее захватила страсть, горячая и быстрая, как падающая звезда.

И Эвелин действительно была охвачена испепеляющей страстью. Вдруг ей подумалось: жаль, что Билли не знает, как изменился Квентин. Его руки теперь другие. Он понял, что Эвелин нужно дать возможность стать тем, чем ей было предназначено судьбой.

— Ты знал это, да? — Голос Эвелин прозвучал очень тонко, она задыхалась. Ей казалось, что Квентин сочтет ее слова лишенными смысла. — Ты знал, что это таится внутри меня. Это как с куском дерева.

Квентин продолжал целовать ее, поднимаясь от живота к груди, к шее, пока не накрыл ее своим сильным телом.

— Ты не дерево, любимая, — сказал он, целуя ее волосы и лоб. — Ты совсем не дерево.

— Нет, — согласилась Эвелин, мысли которой путались. Внизу ее живота что-то начало пульсировать, требуя проникновения. — Но… разве ты не понимаешь? Ты знал, какая я, еще раньше, когда я сама ничего не понимала. — Наверное, это похоже на бред. Эвелин чувствовала, что говорит бессвязно, но ей казалось важным, чтобы он услышал это. Может, тогда ему станет легче.

— Нет, не понимаю. Но это и неважно. Просто люби меня, дорогая. — Он дрожал в усилии сдержаться, но Эвелин, вместо того чтобы сжалиться над ним, чуть отстранилась, положив руки ему на бедра.

— Понимаешь, я всегда считала, что мне нужно быть сильной… но ты думал по-другому. — Она проигнорировала его возражения, но гораздо труднее было игнорировать его руку, которая легла ей между ног. — Ты понял, что мне предназначено стать звездой, раскаленной добела звездой, и добился этого.

К удивлению Эвелин, Квентин улыбнулся. И в это мгновение секундного замешательства — неужели она сказала что-то смешное? — он вошел в нее. Она вскрикнула, забыв обо всем, так как огонь, который чуть ослабел, вспыхнул с новой силой.

— Ты ошибаешься, Эвелин, — проговорил он, двигаясь нарочито медленно. Его движения были уверенными, их темп постепенно нарастал. — Я знаю, какой хочу тебя видеть, и такой я тебя и сделаю.

Волосы Эвелин разметались по подушке. Во власти этого гипнотического ритма разум отказывался повиноваться. Она пыталась удержать нить разговора…

Но было уже поздно. Его рывки становились все быстрее, до тех пор пока она окончательно не потеряла способность мыслить.

— Знаешь, какой ты будешь, Эвелин?

— Какой? — прошептала она, механически повторив вопрос. Она ведь уже стала горячей звездой. А звезды разве умеют плакать? Эвелин чувствовала, что по ее щекам текут слезы. Звезда, раскаленная и стремительно падающая. Она сжала неутомимо двигавшиеся плечи Квентина. — Ты…

Но закончить не смогла. Все вокруг закружилось в бешеном вихре, и она полетела куда-то, рассыпаясь на тысячу крошечных звездочек, сверкающих как бриллианты.

— Да, Квентин! — крикнула она. — Да!

Видимо, от искр этих звездочек вспыхнул и его огонь. Выдержка покинула его, ритм усилий стал неистовым, пока не окончился последним горячим взрывом.

Потом они лежали рядом, словно две угасающие звезды.

— Моей, — сонным голосом проговорил Квентин и обнял обессиленную Эвелин. — Ты будешь моей.

10

Эвелин не собиралась спать, ей не хотелось терять ни секунды этой райской ночи, первой и последней ночи с Квентином. Она решила дождаться, пока он заснет, а потом смотреть на него и прогонять терзавших его по ночам драконов.

Но, оказавшись в его объятиях, она лишь на секунду закрыла глаза, а в следующее мгновение уже услышала назойливое верещание будильника. Эвелин не сразу поняла, что происходит.

Она сонно потянулась к тумбочке, чтобы отключить звонок, и нажала на кнопку. Какой противный звук. Вот Джульетту разбудило пение соловья…

Эвелин вдруг все вспомнила и открыла глаза. Господи, неужели уже наступило завтра? В окно струился солнечный свет.

Но Ромео рядом не было.

Его место в постели уже остыло. Эвелин провела ладонью по мягким простыням. Квентин ушел уже давно. Может, он и не спал вовсе.

Эвелин заставила себя взглянуть на часы. Семь утра. Интересно, Квентин поставил будильник для нее? Наверное. Он ведь знает, что самолет Дженнифер вылетает в десять, значит, скоро та проснется и пойдет искать сестру. Если Эвелин поторопится, то успеет проскользнуть в свою комнату. И ее репутация не пострадает.

Если судить по остывшим простыням и по будильнику, Квентин хотел именно этого. Никаких бурных объяснений. Эвелин села и обвела глазами комнату. На кресле рядом с постелью лежали аккуратно сложенные ее халат и ночная рубашка.

Эвелин машинально взглянула на пол, туда, где ночью валялись пижамные брюки Квентина. Пусто. Очень разумно. В комнате ничто не свидетельствовало о том, что здесь недавно занимались любовью.

Эвелин взяла халат и надела его, стараясь не огорчаться. Ведь когда он говорил, что сделает ее своей, то он же не имел в виду навсегда, верно? Это словно взять книгу в городской библиотеке. Просто и удобно.

А может, и того хуже. Не исключено, что Квентин, стремясь всех подчинять себе, хотел оставить у нее в душе неизгладимый след, такой, чтобы она думала о нем всякий раз, как начнет вечереть…

Что ж, ему это удалось. Эвелин встала и посмотрела на женщину с пустыми глазами, которую увидела в зеркале.

— У тебя нет права страдать, — твердо сказала она собственному отражению. — Квентин ничего тебе не обещал.

Не забывай, мысленно продолжила она, как бы тебе ни было теперь больно, сегодня ты вынуждена причинить ему гораздо большую боль.

Квентин приехал в офис, опоздав на двадцать минут. Купер бросил на него откровенно негодующий взгляд. «Мы же работали над этой сделкой больше трех лет, неужели трудно было приехать вовремя?» — говорил его взгляд. Квентин поднял брови и улыбнулся.

— Прошу прощения, — сказал он, обращаясь ко всем присутствующим. — Что я пропустил?

Секретарша поставила перед ним чашку горячего кофе.

— Знаешь же, что ты ничего не пропустил, черт возьми, — тихо произнес Купер. — Без тебя мы не могли начать. Хозяин «Лесной сказки» будет здесь через десять минут.

— А мы дадим ему столько, сколько он запросит. — Квентин откинулся на спинку стула и безразлично посмотрел на своего адвоката. — Для того чтобы договориться на таких условиях, ни ума, ни времени не нужно.

Купер вздохнул.

— Квентин, я уже говорил тебе, что в пункте два можно будет настаивать на изменениях. Если мы сейчас все обсудим, а потом правильно поведем игру, то собьем цену не меньше чем на пятьдесят тысяч.

— Я не хочу ничего обсуждать. — Квентин отшвырнул контракт. — И мне не нужен пункт два. И даже пятьдесят тысяч. Я хочу побыстрее подписать эти чертовы бумаги и уехать домой.

— Квентин! Пятьдесят тысяч…

— Заткнись, Купер. — Голос Квентина звучал дружелюбно и устало. — Ты слишком нервничаешь. Не удалось выспаться?

— Видимо, мне не так хорошо спалось, как тебе, — проворчал он.

На это Квентин лишь улыбнулся. Он вообще почти не спал. Прошлая ночь была удивительной! В его груди поднялась теплая волна. Эвелин оказалась самой великолепной женщиной, какую он только встречал, и самой чувственной. Ее тело… Пальцы Квентина дрогнули.

Да, он не спал, но это не имеет значения. Он смотрел, как засыпает Эвелин, гладил ее по волосам и по руке, которой она прикрыла грудь. И это было гораздо лучше сна.

Поэтому он едва не опоздал на переговоры. Если бы речь шла не о «Лесной сказке», то он просто отменил бы все дела. Но «Лесная сказка» — это слишком важно.

Или так ему казалось раньше? Теперь, приехав в офис, Квентин почувствовал, что ему все равно. Этот отель стал просто одним из объектов, который предстояло приобрести. Квентин смотрел на контракт, составленный, с его теперешней точки зрения, с детской жадностью, и поражался, какую власть еще неделю назад имела над ним «Лесная сказка». Кажется, тогда он был непроходимым глупцом и считал, что сделки и деньги важнее человеческих отношений.

Вдруг ему стало жаль, что он так рано покинул Эвелин. Она не должна была проснуться в одиночестве. Им нужно поговорить, разобраться в том, что значила для них эта ночь. Он улыбнулся, представив себе, как она просыпается, обнаженная и удовлетворенная.

Тут дверь открылась, и в кабинет вошел хозяин «Лесной сказки» в сопровождении адвокатов. Квентин встал и пожал им руки.

Какой приятный сюрприз их ждет! Зная его репутацию, они готовы к долгому танцу со сложными па. А Квентин решил подписать все, как есть, и немедленно. Даже если бы его жизнь зависела от этого, он все равно подписал бы, чтобы побыстрее вернуться к Эвелин.

Квентин выполнил свое решение. Не глядя на болезненно сморщившееся лицо Купера, он подписал контракт, не оспорив ни слова. Теперь «Лесная сказка» принадлежит ему. Он смотрел на свою подпись, не понимая, откуда взялось холодное равнодушие, но в этот момент вошла секретарша. У девушки был взволнованный вид.

— Звонила миссис Блейн, — прошептала она ему так, чтобы остальные не слышали. — Это срочно. Она сказала, что у нее начались роды. — Ее глаза были влажны от волнения. — Мистер Блейн, но еще же рано? Рано для родов?

Квентин мгновенно оказался на ногах, он слышал, как колотится его сердце.

— Нет, — услышал он собственный голос. — Все в порядке. Все будет хорошо. — Он произнес то, что вчера сказала ему Эвелин. — С ребенком все будет хорошо, — повторил он словно заклинание.

Эвелин! Как ему не хватает ее теперь рядом! Ведь никакая собственность в мире не может помочь ребенку Талберта. Только Эвелин, у которой хватает сил на всех. Только Эвелин, хрупкая, с нежным голосом. Только рядом с Эвелин он может встретить любой удар.

В то время как Квентин, преследуемый по пятам драконами-страхами, мчался на машине в больницу, он понял простую истину.

Он любит Эвелин Флауэр.

Квентин, мы должны тебе кое-что сказать. Это касается ребенка Конни. Он не от твоего брата.

Нет, нет. Это никуда не годится. Если она выдаст такое вслух, он и вправду может убить их обеих.

Квентин, ты ведь знаешь, что Конни убегала из дому. Это было за месяц до того, как она встретила Талберта. Она была совсем одна, напугана…

Господи, к чему подобная патетика? Когда он узнает правду, ему будет не до страданий Конни.

Квентин, постарайся понять. И постарайся не винить Конни… Тоже не годится.

Эвелин сжала руль, презирая себя за нерешительность. Все равно к такому нельзя подготовить человека. Она ехала из аэропорта и без конца перебирала разные варианты предстоящего разговора.

Квентин, ты должен мне верить. Я ни о чем не догадывалась.

Тоже нет. Это попытка обелить себя.

Эвелин ехала медленно, не торопясь возвращаться. Она и так задержалась, поскольку рейс Дженнифер ненадолго отложили, а это значит, что Конни встретит ее не в духе. Эвелин застонала. Конни действительно очень избалованная. Как только Квентин справлялся с ней несколько месяцев? Зато теперь он будет счастлив вышвырнуть их обеих за дверь.

Эвелин дважды пропустила нужный поворот. А может, таким образом она откладывает момент, когда придется объявить Конни о своем решении.

Еще подъезжая к дому, она уже поняла: что-то случилось. Дом казался пустым. Ни души.

Тут Эвелин заметила Марту, которая стояла на веранде. Подойдя к ней, Эвелин увидела, что лицо пожилой женщины сморщилось от волнения.

— Мисс Флауэр, — закричала та, неуклюже спеша вниз по ступенькам. — Ох, мисс Флауэр, вам надо ехать в больницу. Пока вас не было, у миссис Блейн начались роды. Пожалуйста, поезжайте быстрее. Она хотела, чтобы вы были рядом.

Кровь отхлынула от лица Эвелин, но ей все же удалось выдавить:

— Кто ее повез?

— Такси. Никого дома ведь не было. А мистеру Блейну ехать сюда не меньше часа.

— Но Квентин уже знает? — глухо спросила она, страшась услышать ответ.

Марта кивнула.

— Да, он уже там. Он поехал прямо в больницу. Но Конни боится его и зовет вас. — Марта сжала руку Эвелин. — Поезжайте быстрее, пожалуйста.

Эвелин так и поступила. В этот раз она ехала по извилистой дороге так, будто всю жизнь провела за рулем. Тревога совершенно вытеснила страх. Глядя перед собой, она старалась не думать о том, что будет дальше.

А что, если она опоздала? Вдруг ребенок уже родился?

На повороте Эвелин нажала на педаль газа так, что шины взвизгнули. Она должна опередить Квентина. Приехать раньше, чем он возьмет ребенка на руки и начнет искать в крошечном личике сходство с Талбертом…

Квентин, Квентин. Что мы с Конни наделали?

Медсестра встретила ее с улыбкой. Она сказала, что ребенок родился около часа назад. Девочка, крошечная девочка, чуть больше двух с половиной килограммов. С ней все будет в порядке. С миссис Блейн тоже все хорошо. Роды были очень легкими. Сейчас у нее мистер Блейн.

А что, она тоже родственница? Двоюродная сестра? Чудесно. Хочет ли она взглянуть на ребенка? Сестра показала ей дорогу. Налево, потом дальше по коридору и направо.

Эвелин легко нашла комнату, где за стеклом спали младенцы. Она оказалась одной из многих родственников, кто спешил взглянуть на малышей.

В отличие от остальных, Эвелин с трудом заставила себя поднять глаза. Вдруг она струсила, и ей вообще захотелось уйти, не увидев девочку. Господи, как такое может быть? Маленький комочек, который лежит за этим стеклом и у которого не хватает еще сил даже на то, чтобы поднять голову, разобьет теперь не одно сердце.

Эвелин сразу же узнала Квентина, хотя он стоял к ней спиной чуть в стороне от остальных. Он смотрел не туда, где лежали младенцы, а в соседнюю палату, где несколько новорожденных согревались под ультрафиолетовой лампой.

Но почему? Почему он смотрит туда? Те дети больны. Ведь сестра сказала, что с новорожденной все в порядке? Эвелин попыталась окликнуть его, но у нее сжалось горло, и она не смогла выдавить ни звука.

Квентин, словно услышав ее, повернулся сам, и Эвелин показалось, что она падает в обморок. Его лицо стало совершенно чужим. Он походил на мраморную скульптуру, на ледяное изваяние, лишенное каких-либо человеческих чувств. А глаза… У Эвелин подогнулись колени. Его глаза походили на дула ружья, и нацелены они были прямо на нее.

— Эвелин. — Никогда ей еще не был так противен звук собственного имени. — Ты пришла посмотреть на ребенка?

Она кивнула, так как голос еще не вернулся к ней. Эти глаза пугали ее. Что с ребенком? Почему Квентин такой отчужденный и жестокий?

— Тогда иди сюда. — Это прозвучало как приказ. — Я покажу.

Эвелин повиновалась. Когда она подошла, Квентин с силой сжал ее плечо и почти толкнул к стеклу.

— Вон она. Вторая с краю.

— Что с ней? — дрожащим голосом спросила Эвелин. — Почему она здесь?

— О, не стоит волноваться, — зловеще ответил Квентин. У него был вид сумасшедшего. — Всего лишь маленькая проблема. Несовместимость резус отрицательного и резус положительного факторов в крови. Но ультрафиолет все исправит.

Эвелин попыталась повернуться, чтобы посмотреть на него, но Квентин с силой прижал ее к стеклу, заставляя смотреть на ребенка.

— Какая несовместимость? — невнятно спросила она, даже не чувствуя боли в плече, которое он с силой сжимал.

— Ничего страшного. Понимаешь, если у матери отрицательный резус, а у ребенка положительный в отца, то могут возникнуть проблемы, как в нашем случае. В целом это неопасно. Через пару дней все будет в норме, даже ультрафиолет больше не понадобится.

Эвелин должна была бы почувствовать облегчение, но этого не произошло. Хватка Квентина не стала слабее. Его голос по-прежнему был полон сарказма.

— Тогда… — она запнулась, — в чем дело? Я хочу сказать, в чем дело с… — У нее не хватило духу закончить фразу.

— Видишь ли, — медленно и с расстановкой, словно что-то обдумывая, произнес Квентин, — есть небольшая проблема с этим положительным резус-фактором. Так же как и у Конни, у Талберта он отрицательный… — Эвелин вскрикнула. В стекле она увидела отражение Квентина и его улыбку, жуткую, зловещую улыбку. — Да-да, — проговорил он. — Нужно какое-то объяснение, не правда ли? Откуда же взялся этот положительный резус?

— Квентин, — начала Эвелин, во рту у нее пересохло, язык не слушался. — Квентин, прошу тебя… — Она закрыла глаза, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. Но это было все равно что пытаться собрать брызги водопада. — Квентин, — спросила она, — ты уже говорил с Конни?

— Да, — подчеркнуто любезно ответил он. Но за этой любезностью прятался опасный разгневанный дракон. — Кстати, я задал Конни этот вопрос. И знаешь, что она мне ответила? — Защитная маска упала, обнажив долго сдерживаемую ярость. Резким рывком он развернул Эвелин лицом к себе и прижал ее спиной к стеклу. — Она умоляла поговорить с тобой.

О Господи! Его глаза казались ей бездонными колодцами, в которые она стремительно падала. Лучше умереть на месте, чем смотреть на него еще хотя бы несколько секунд.

— Конни сказала, что ты все знаешь и все мне объяснишь. Так я жду, Эвелин, — сказал он голосом, похожим на звон погребального колокола. — Будь добра, объяснись.

11

Все присутствующие обернулись к ним. Эвелин безотчетно подумала, что подобные сцены здесь редки.

— Уйдем отсюда, — прошептала она. — На нас смотрят.

— Прекрасно. — Он оторвал ее от стены и потащил по коридору. Никто из них не произнес ни слова, лишь Эвелин беспомощно застонала и пару раз всхлипнула. Квентин сделал вид, что ничего не слышал.

Они в молчании спустились в лифте на первый этаж. Квентин пошел по коридору так быстро, что Эвелин едва успевала за ним. Наконец он остановился на пороге приемной «скорой помощи».

Эвелин инстинктивно рванулась было прочь.

— Здесь?!

— А почему бы и нет? — Он обвел глазами помещение. — В толпе никто не заметит нашей маленькой мелодрамы, тебе не кажется?

Эвелин посмотрела на плачущих детей с травмами, на бледных жен тех, кого привезли с сердечными приступами, и почти мертвенно-белых пациентов на носилках. Да, он по-своему прав. Их место здесь, среди пострадавших.

— Хорошо, — согласилась Эвелин. Она слишком устала, чтобы спорить. Она заметила два свободных стула в углу. — Может, пойдем туда?

Но, когда они сели, она не знала, с чего начать, и молча смотрела на Квентина, пытаясь под маской гнева отыскать черты того человека, которого любила прошлой ночью. Но этого человека больше не было. Из-за эгоистичной лжи Конни он исчез навсегда.

— Квентин, — заговорила она, с трудом сглотнув, — мне так жаль…

— От кого этот ребенок?

Его резкий вопрос предупредил поток ее вымученных извинений.

— Не знаю, — ответила она и заметила, что на его лице написано недоверие. Эвелин торопливо продолжила: — Правда, не знаю. Я никогда его не видела. Конни сказала, что это был короткий роман… Это случилось, когда она убежала из дому. Она не называла его имени. Они расстались раньше, чем Конни узнала о своей беременности. Узнав, что беременна, Конни пришла в ужас. Она работала официанткой, и ей едва хватало денег на себя, что же говорить о ребенке?

Квентин раздраженно взмахнул рукой.

— Эту часть можешь опустить. Я сто раз видел подобные эпизоды в кино.

Эвелин покраснела и стала смотреть на свои руки. Почему от его резких слов ей так больно? Разве она не предполагала, что страдания Конни его не интересуют? Что ж, она больше не станет пытаться вызвать у него сочувствие.

— Как бы там ни было, потом она познакомилась с Талбертом. Конни говорит, что они полюбили друг друга с первого взгляда. Когда она призналась ему, что беременна, Талберт сделал ей предложение. Он хотел ей помочь.

Квентин хрипло и язвительно рассмеялся.

— Хотел помочь? — с непередаваемым сарказмом переспросил он. — Да ладно, Эвелин… Ты же не думаешь, что я в это поверю? Может, мой брат и был наивным, в особенности если дело касалось смазливых блондинок, но он не был дураком, черт побери!

Эвелин промолчала, хотя его тон обжигал ее.

— Ты прав, он не был дураком, Квентин. Он был добрым и щедрым человеком. Он хотел воспитать этого ребенка как собственного. Конни говорит, что он был романтиком, который любил помогать людям…

— Конни говорит? — Он снова рассмеялся, но на этот раз смех больше походил на рычание. — Вот как? Конни говорит… И мы должны поверить Конни? — Он пригладил волосы. — Господи, да послушай сама себя! Неужели ты, Эвелин, веришь во все это дерьмо, которое твоя кузина называет правдой? — Он подался вперед и сверкнул на нее глазами. — Или ты тоже лгунья?

Эвелин встала, поняв, что пора бежать. С ним бесполезно говорить. Ему наплевать на то, как все было на самом деле. Его рассудок находится во власти ненависти и отчаяния, и ему просто нужно на ком-то сорвать злобу. Что ж, может, это его право. Но она не пойдет на это.

— То есть я или доверчивая дура или лгунья? Разница невелика, верно? — Она держалась прямо и смотрела ему в глаза. — А не все ли тебе равно, Квентин? Ты знаешь правду, планы Конни провалились. Насколько я понимаю, ты не хочешь, чтобы мы оставались в твоем доме, и мы уедем, как только сможем.

Но, уже произнося эти слова, Эвелин поняла, как отчаянно надеется, что он станет с ней спорить, его гнев утихнет и он попросит ее остаться.

Глупые надежды!

Квентин без колебаний коротко кивнул.

— Меня не будет дома пару недель. Этого достаточно, чтобы Конни набралась сил. Когда я вернусь, надеюсь, вас уже не будет.

Все было кончено. Эвелин отвернулась, стараясь скрыть горькие слезы, которые застилали ей глаза. Она понимала, что должна идти. Но ей нужно еще кое-что сказать ему, хотя она понимала, что все напрасно.

— Я не знала, — дрожащим голосом произнесла она. — Я собиралась все тебе рассказать. Я узнала только вчера. Уже ночью.

— Прошлой ночью? — В насмешливом удивлении он поднял брови. — Великолепно. А скажи, это было до того, как ты пришла ко мне, или после?

В горле Эвелин стоял комок, ее душили слезы.

— До того.

— Понятно, — сказал он, наклонив голову набок. — Значит, то, что было ночью, тоже ложь. Но сыграно было неплохо. Должен признать, дамы в вашей семье не лишены артистизма.

Будь он проклят! Эвелин обернулась, ей хотелось влепить ему звонкую пощечину. Но, наткнувшись на его взгляд, она не осмелилась поднять руку. Ей еще никогда не было так больно. Может, она дура, но, несмотря на его презрение, не может ненавидеть его. Она любит его и будет любить всегда.

— Прости, — сдавленно сказала она. — Прости.

Сдерживая рыдания, она пошатываясь пошла к двери. Но тут послышался его полный горечи голос:

— Да, еще кое-что… Если вдруг обнаружишь, что беременна, не трудись мне звонить. Я вовсе не такой доверчивый, как мой покойный брат.

Конни с ребенком вернулись домой три дня спустя. И в тот же день Эвелин обнаружила, что Квентину волноваться не о чем — она не беременна.

Эвелин должна была радоваться этому, но после разговора с Квентином она словно вообще перестала что-либо чувствовать. А жизнь шла своим чередом. Девочка Конни чувствовала себя отлично, ее назвали Абби. Марта без конца ворковала над малышкой. Сама Конни быстро набиралась сил. Она неплохо держалась, если принять во внимание всю эту историю. Эвелин казалось, что после родов Конни стала гораздо взрослее и мудрее.

Каждый день заходил Купер, менял девочке подгузники и много шутил. Эвелин было жаль, что они так скоро уезжают. Со временем, возможно, у Конни и Купера могло что-нибудь получиться…

Эвелин раздраженно одернула себя. Хватит мечтать. Пора вернуться к реальности. Было уже довольно поздно, и они с Конни засиделись, обсуждая, как переделать дом Эвелин. Где устроить детскую? Где будет жить Конни? Конни постепенно обретала силу духа и начала верить в то, что может выжить без денег Блейнов. Маленькая Абби была прелестным ребенком, и это помогло смягчить напряжение в отношениях двоюродных сестер. Когда малышке исполнилось десять дней, решено было уезжать. Оставив Конни упаковывать вещи, Эвелин поехала заправлять машину. Они решили ехать в Иллинойс на машине.

По пути с заправки Эвелин думала о том, что будет тосковать по этим местам и по дому Квентина, похожему на сказочный.

В первый раз за эти десять дней Эвелин ощутила что-то. И это была боль. Кричит ли Квентин по-прежнему по ночам? И чей тихий голос успокаивает его?

Не ее. Эвелин изо всех сил сдерживала слезы. Она больше никогда его не увидит.

Но она ошиблась. Когда она вошла в дом, Квентин был там.

Эвелин похолодела. Она решила, что у нее галлюцинации. В безнадежных мечтах она представляла, как он вернулся и в его глазах будут гореть любовь и прощение.

Сейчас все было по-другому. Он напряженно стоял, облокотившись о каминную полку. У него был измученный вид, щеки запали, под глазами залегли темные круги. Он не смотрел на Эвелин. Он смотрел на Конни, которая сидела в кресле с малышкой на руках.

На мгновение Эвелин захотелось защитить Конни, закрыть ее собой, избавить от возможных обвинений. Но она подумала, что если будет и дальше защищать Конни от всего на свете, то та никогда не станет взрослой.

— Здравствуй, Квентин, — безжизненным голосом сказала она.

— Здравствуй, Эвелин. — Его голос тоже звучал подчеркнуто ровно, но это был его прежний голос.

Эвелин вздрогнула.

— Мы не ждали тебя так рано, — сказала она, чтобы пояснить, почему они еще здесь. — Мы уедем, как только погрузим вещи. — Прежде чем он успел ответить, она повернулась к молодой маме: — Конни, я пойду наверх, соберу, что осталось.

— Эвелин! — В голосе Конни было обвинение, она словно не верила, что та бросает ее, но Эвелин, не сказав ни слова, вышла.

В своей комнате она без сил упала в кресло и невидящим взглядом смотрела на голые деревья за окном. Это было унылое зрелище, но ведь после зимы снова наступит весна и обновление. Если конечно, деревья переживут зиму…

Эвелин опустила голову, чтобы больше не смотреть в окно. Она не знала, сколько просидела так. Потом до нее донесся шум двигателя, который, постепенно удаляясь, совсем стих.

Он уехал. Никаких объяснений не будет. Ее охватило облегчение и отчаяние одновременно. Уехал.

Когда Конни постучала, у Эвелин даже не хватило сил встать.

— Входи, — ответила она из кресла, сдерживая слезы. — Он уехал?

— Нет, не уехал.

Услышав его голос, Эвелин вздрогнула, и все поплыло у нее перед глазами. Это был Квентин.

— Я думала, ты уехал, — с трудом проговорила она. — Я слышала машину…

Квентин устало посмотрел на нее.

— Это была Конни. Ты и вправду думала, что я уеду, так и не поговорив с тобой?

— Что еще ты хочешь мне сказать?

Не глядя на Эвелин, Квентин вошел и закрыл за собой дверь.

— Я все же хочу рассказать тебе мой сон, — бесстрастным голосом начал он.

Сон? У Эвелин в животе что-то сжалось. Он хочет показать ей, как мучительны для него последствия лжи Конни. Она не знала, сможет ли выдержать это. Но слушать придется.

— Хорошо, — сжав кулаки, ответила она. — Я слушаю.

Прошло еще несколько секунд, потом Квентин набрал побольше воздуха в грудь и заговорил. Эвелин чувствовала, как трудно ему говорить.

— Это о Талберте. Я… никогда не понимал брата. — Его голос звучал словно издалека. — Он был так не похож на других в нашей семье, он был кротким идеалистом. Только мать принимала его таким, каким он был. Она думала, что у него есть талант к живописи. Она хотела, чтобы он учился этому, но отец возражал. — Квентин покачал головой. — Наш отец был непреклонным человеком. Может, это наследственное. Дяде тоже в свое время не разрешили посвятить себя искусству. Многие поколения Блейнов занимались исключительно бизнесом. — Он коротко рассмеялся. — Я был одним из типичных Блейнов, бизнесменом, продолжателем семейной традиции, осуждающим любое другое поведение. Боже, помоги мне. Я действительно думал тогда, что прав.

Эвелин хотела что-то сказать, но поняла, что словами тут не поможешь, и промолчала.

— Когда мать умерла, Талберту было всего девять. А мне уже двадцать. Она просила меня заботиться о брате и помочь ему найти общий язык с отцом. — Он помолчал. — Я старался. Я пытался учить его играть в бейсбол, учил, как понравиться женщинам, быть более настойчивым, то есть всему тому, что ценилось у Блейнов. Я заставил его отказаться от занятий живописью в пользу гольфа. Я так старался. Кто знал, что в один прекрасный день это обернется против меня? Но я должен, должен был это понять.

У Эвелин разрывалось сердце, она видела, как ему больно. Она вдруг вспомнила: «Может, это и будет похоже на корову, но это будет никудышная корова, черт ее подери. Ведь должна-то была быть звезда».

Квентин смотрел прямо перед собой.

— Я был дураком. Я не понял, что хотела сказать мне мать.

Эвелин отважилась спросить:

— Чего именно ты не понял?

— Она не просила меня изменить Талберта. Она просила защитить его, научить отца воспринимать его таким, какой он есть. — Его голос стал глухим от ненависти к себе. — А вместо этого я стал его врагом.

Эвелин в ужасе покачала головой.

— Не может быть, чтобы он так относился к тебе.

— Может. Когда умер отец, я не оставлял его в покое. Я заставил его пойти в школу бизнеса. Разумеется, его оттуда выгнали. И он как любой подросток начал возмущаться. Он начал пить, отказался работать в нашей компании. Днем он спал, а ночью рисовал и бродил по барам. Думаю, и на Конни он женился назло мне.

— Нет, — возразила Эвелин. — Он любил ее.

— Возможно. — Квентин почти не слышал ее. — Самым большим удовольствием для него стало спорить со мной. В тот вечер он попросил ключи от машины, которые я отобрал у него. — Лицо Квентина стало смертельно бледным. — Я не дал. Он немного выпил, к тому же шел дождь. Но он, разумеется, решил, что я ущемляю его. Ведь я был таким уверенным в своей правоте, так давил на него. Он пришел в ярость и наговорил мне кучу гадостей. Я в ответ тоже. — Голос Квентина упал до почти неразличимого шепота. — Я забыл, что у него был запасной ключ. — Его голос стал совсем безжизненным.

— Квентин, — полным слез голосом сказала Эвелин. — Ты не мог знать, что все так получится. Не мог.

— В этот день мы отвезли Конни в больницу, продолжал он. — Доктор сказал, что с ней все будет в порядке, но Талберт не находил себе места. Он хотел быть рядом с женой. Хотел защитить ее, поддержать…

— О Боже! — борясь со слезами, Эвелин взяла его за руку, словно пытаясь удержать от падения в пропасть горя и вины.

— И теперь я вижу один и тот же сон, — пустым голосом продолжал Квентин. — Я бегу за Талбертом по гравийной дорожке, чтобы остановить его, забрать у него ключи, умоляю остаться дома. Но дорожка никак не кончается, и я не могу его догнать. А он меня не слышит. — Квентин посмотрел на Эвелин невидящим взглядом. Его глаза застилала пелена горя. — Вот почему этот ребенок был так важен для меня. Я хотел получить еще один шанс. Хотел все исправить. Я даже хотел просить Конни позволить мне воспитывать его. Хотя бы временно. Я даже собрался жениться, купил кольцо для женщины, которая мне безразлична… Чтобы она помогла мне создать для ребенка счастливый дом.

Бриллиантовое кольцо! Значит, оно предназначалось не Конни.

— А кто она? — пересохшими губами спросила Эвелин.

— Одна знакомая… Просто я тогда был сумасшедшим. Но я так и не смог сделать ей предложение. — Он подался вперед. — Я был в отчаянии, Эвелин…

— Понимаю, — сказала она, положив ладони ему на грудь. — Понимаю, Квентин.

Он сжал ее руки.

— Правда? Понимаешь? — Она кивнула. — Когда я узнал о том, что ребенок не от Талберта, я был готов кого-нибудь убить, — признался Квентин. — Я просто потерял рассудок. Не знаю, сможешь ли ты простить меня.

— Уже простила, — сама не понимая, что говорит, пробормотала Эвелин. — И все это в прошлом.

— Я обеспечил содержание Конни и девочке, — закрыв глаза, сказал он, а Эвелин стала гладить его по лицу. — Им хватит на всю жизнь. Как того хотел Талберт.

Руки Эвелин замерли.

— Но… — запинаясь начала она, — но ведь ты… Зачем? Ты же считал, что Конни вышла за Талберта по расчету…

— Я больше так не думаю, Эвелин, — тихо сказал он, тронув ее губы пальцем. — Наверное, и никогда не думал. В последние дни я много размышлял и наконец понял, что мне делать. Талберта больше нет. И у меня не будет еще одного шанса показать ему, что я любил его таким, какой он есть. И в память о нем, о его терпимости и щедрости я могу только обеспечить Конни и ребенку спокойную жизнь, как того хотел он.

Слезы потекли у Эвелин по щекам. Ей было трудно дышать.

— Квентин, — дрогнувшим голосом сказала она. — Не нужно было этого делать. Конни поступила неправильно…

— Нет, я был с ней слишком суров, — тихо ответил он и посмотрел Эвелин в глаза глубоким взглядом. Я только теперь понимаю стремление Талберта защитить любимую женщину. — Он дрожащими пальцами провел по залитым слезами щекам Эвелин. — Наверное, теперь я понимаю его лучше потому, что сам испытываю такие же чувства. Для тебя я готов на все.

Эвелин не верила своим ушам.

— Для меня? — прошептала она, глядя на него и затаив дыхание.

— Да, для тебя, Эвелин. — Его голос звучал глухо. — И только для тебя. И еще, может, когда-нибудь потом для нашего ребенка. Я все же надеюсь, Эвелин, что той ночью зародилась новая жизнь…

Эвелин покачала головой, слезы у нее потекли так быстро, что Квентин не успевал вытирать их.

— Нет, — ответила она. — Нет.

С многозначительной улыбкой Квентин поцеловал ее.

— Значит, нужно попытаться еще раз. Еще и еще, пока не получится.

Эвелин охватило такое счастье, что она почти лишилась дара речи.

— Ты… хочешь сказать, что ты… что мы…

— Я хочу сказать, что не могу жить без тебя, — с отчаянием в голосе произнес он. — Если ты уедешь, я буду преследовать тебя повсюду и так или иначе, но ты станешь моей.

— Я уже твоя, — ответила она. — С того дня, когда ты впервые прикоснулся ко мне. И до самой смерти.

Квентин пристально вгляделся в ее лицо. Эвелин продолжала плакать, но теперь это были слезы радости.

— А я твой, — мягко сказал он. — Только в этом я теперь уверен. Все, что раньше, до встречи с тобой, казалось мне важным, больше не имеет никакого значения. Когда я купил «Лесную сказку», то должен был быть счастлив. Но мне было все равно. А когда я потерял тебя, мне показалось, что я умираю. За то, чтобы тебя вернуть, я отдал бы все. Теперь мне нужна только ты.

Тронутая до глубины души, Эвелин попыталась улыбнуться.

— Я хочу снова оказаться у водопада. И чтобы там стоял знак «Проход запрещен». Чтобы вся эта красота была нашей и никто не мог нас потревожить. — Эвелин прижала к губам руку, которой он гладил ее по лицу. — Это был бы наш личный рай.

От прикосновения ее губ глаза Квентина вспыхнули. И этот огонь мгновенно высушил слезы Эвелин.

— Рай, — повторил он, затем медленно склонился над ней. — Ты хочешь оказаться там прямо сейчас, любимая?

Эвелин кивнула, ее охватило желание. Она жаждала этого больше всего на свете.

Квентин на руках отнес ее на кровать. С бьющимся сердцем Эвелин ждала, пока он разденется. Она восхищалась тем, что его руки не дрожат. Сама она сейчас не смогла бы даже расстегнуть пуговицу.

Но Квентин справился с этим за двоих. Встав на колени возле кровати, он стал расстегивать блузку Эвелин, целуя каждый открывавшийся сантиметр ее шелковистой кожи.

Когда наконец одежда больше не отделяла их друг от друга, руки Эвелин обрели свою силу и власть, они прошлись по его длинным мускулистым ногам, по бедрам и по спине. Эвелин прижалась к Квентину, воспламеняя его своим желанием.

Когда-нибудь в будущем, их общем будущем, у них будет время на терпеливые, неспешные ласки. Но теперь страсть заглушила все. Квентин вошел в нее, словно вихрь желания и страсти.

Они сжимали друг друга в объятиях, словно люди, потерявшие было надежду любить. Вихрь страсти нарастал, пока не сменился теплой волной наслаждения.

Позднее Эвелин лежала в объятиях Квентина, ее голова покоилась на его плече, а он зарылся подбородком в ее вьющиеся волосы.

— Я люблю тебя, — чуть слышно сказала она. — Я люблю тебя так сильно, что мне даже больно.

Она почувствовала, что Квентин улыбается.

— Нет, любимая, — усталым голосом проговорил он, притягивая ее к себе. — В раю не бывает боли.

Эпилог

Эвелин шла по дорожке парка, усыпанной осенней листвой. На сердце у нее было светло и радостно, и печальное увядание природы не могло омрачить весны, расцветающей в ее душе. Ни темные скелеты деревьев, ни свинцовые тучи, подгоняемые порывами холодного ветра не в состоянии были даже на секунду затмить яркого солнца, согревающего ее изнутри.

Она задумчиво посмотрела на дом, ставший для нее родным. Когда же это произошло? Сейчас Эвелин казалось, что она почувствовала это в тот самый момент, когда впервые увидела этот дом, похожий на сказочный. Но разве могла она тогда представить, что станет героиней волшебной сказки…

Эвелин взглянула на кольцо, с которым не расставалась ни на минуту. Сверкающий бриллиант, украшенный россыпью сапфиров. Самый дорогой подарок в ее жизни. Но вовсе не шестизначная цифра на чеке определяет его стоимость. Это подарок Квентина, который он выбирал именно для нее, Эвелин Флауэр, в знак бесконечной любви.

Словно по мановению волшебной палочки доброй феи изменилась ее жизнь. Счастье и покой, переполнявшие ее, рвались наружу в стремлении поделиться с близкими.

Конни уехала в Уилметт и, похоже, увлеклась ролью заботливой матери и полновластной хозяйки дома. Наверное, в этом заслуга и Купера, который каждые выходные навещает «своих девочек», что стало предметом доброго подтрунивания над ним Квентина.

У Дженнифер серьезные успехи в учебе, и она все чаще упоминает в ежевечерних беседах с Эвелин по телефону имя однокурсника Стивена.

А Квентин… В те недолгие предрассветные часы, когда, усталые и счастливые, они находят в себе силы оторваться друг от друга, он засыпает крепким безмятежным сном…

Content

Глория Даймонд
Наваждение

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог