Наталья Павлищева

Клеопатра

И многих пронзит, царица,

Насмешливый твой клинок,

И все, что мне только снится,

Ты будешь иметь у ног.

Марина Цветаева

Клеопатра вздохнула:

– Пора…

Служанка чуть встряхнула корзину, которую осторожно держала в руках. Чтото зашуршало, и между плодами смоквы показалась голова змеи.

Кобра!.. Самая благородная из змей, царская… Она никогда не ужалит исподтишка, обязательно встанет в стойку, предупреждая: я здесь, я готова к броску, берегись!

Клеопатра, не сводя глаз с раздувшегося капюшона и раздвоенного язычка, напомнила Хармионе:

– Потом еще булавкой… обязательно. А потом себя.

Она видела маленькие глазкибусины и покачивающуюся темную полосу на желтой шее кобры. Сама кобра, казалось, наблюдала за уреем царицы. Живая змея смотрела на змею золотую.

– Ну, помоги мне!

А по коридорам к ее комнате уже топало множество ног – посланные Октавианом люди пытались опередить задумавшую умереть Клеопатру.

АЛЕКСАНДРИЯ

– Царица, это смертельно опасно! – пыталась убедить Клеопатру ее служанканаперсница Хармиона.

– Жизнь вообще опасна! Ты не знала?

– Но Пофин заполонил всю Александрию своими людьми, тебе не удастся даже добраться до дворца! Он страшен и не остановится перед тем, чтобы убить тебя исподтишка.

– Неужели ты думаешь, что я отправлюсь к Цезарю открыто? Я не столь глупа. Вели принести одежду служанки.

– И все равно опасно… – покачала головой Хармиона.

– Поживем – увидим!

Хармиона знала, о чем говорила.

Когда после смерти Птолемея Авлета выяснилось, что тот оставил трон сразу двум наследникам – Клеопатре и ее брату Птолемеюмладшему при условии, что они поженятся, воспитатель мальчишки евнух Пофин начал против Клеопатры настоящую войну и царице пришлось бежать в Сирию, спасаясь от гнева александрийцев.

Это же надо такое придумать?! Распустил слух, что юная царица стала любовницей прибывшего из Рима Гнея Помпеямладшего! В Александрии не слишком любили римлян, тем более Помпейстарший тут же явился за помощью и получать огромные долги, сделанные отцом Клеопатры в его бытность в Риме.

На Помпеев и долги Хармионе было решительно наплевать, но объявить ее девочку любовницей какогото римлянина?! Нет, он, конечно, мужчинакрасавец, вполне мог бы быть таковым, но ведь ничего же не было! Вот это самое обидное – что не было!

Клеопатру ничуть не беспокоили слухи о ней, распускаемые Пофином. Хармиона же так ненавидела мерзкого кастрата, что тому лучше не попадаться ей на глаза, испепелила бы одним взглядом.

Услышав такие речи, Клеопатра долго смеялась:

– Но пока прячется не он, а мы!

Хармиона не видела в таком положении дел ничего смешного. И как может Клеопатра не терять присутствия духа даже в изгнании?

Пофин перестарался – убил Помпеястаршего. Теперь следом из Рима прибыл бывший тесть и соперник Помпея Гай Юлий Цезарь и потребовал к себе всех наследников Авлета. Птолемейто на месте, младшая из сестер Арсиноя тоже, а что делать Клеопатре? Явиться в Александрию – значит попасть в руки проклятого Пофина, не явиться – потерять египетский трон навсегда. Хармиона представляла, как потирает свои белые пухлые ручонки евнух, при одном упоминании о котором ее тошнило.

Арсиноя, конечно, та еще штучка, но сейчас Пофину выгодно уничтожить Клеопатру и женить глупого Птолемея на младшей из сестер, чтобы воспитанник снова стал фараоном. А справиться с Арсиноей ему будет легче, чем с Клеопатрой. Над любимицей Хармионы нависла смертельная угроза…

Когда в Восточной гавани Александрии среди множества роскошных судов и простых рыбацких лодок появился небольшой утлый кораблик, он остался незамеченным даже шпионами Пофина. Мало ли приплывает всяких из разных концов света? Стражники ожидали появления опальной царицы Клеопатры, а та на лодчонках не плавает, любит наследница умершего царя роскошь, ох как любит!.. Рассказывают, что главные сокровища увезла с собой в Палестину, оставив Птолемеямладшего без ничего. Может, потому и бесится его воспитатель Пофин? Отдаватьто долги Риму надо, никуда не денешься…

Но это не слуг дело, их забота не пропустить появление роскошного корабля Клеопатры. Правда, тут можно не беспокоиться, его не проглядит и слепец.

С суденышка рослый раб выгрузил какието товары, большую корзину с рыбой, помог сойти на берег двум женщинам. Ничего особенного. Рыбу тут же забрал торговец, заплатив очень низкую цену, но женщины не торговались, согласились и на такую мелочь.

Вся троица направилась к стоявшим близ берега домам. Только один из моряков кивнул им вслед, обращаясь к другому:

– А девчонкато гибкая…

– Какая девчонка?

– Да вон та…

Через некоторое время тот же раб уже шагал к дворцовым воротам, неся на плече чтото, завернутое в большой ковер. На строгий вопрос стражи, что и куда несет, спокойно ответил, что это подарок, присланный Цезарю.

Будь стража александрийской, насторожилась бы, но Цезаря охраняли его римляне и против подарков, даже таких странных, не имели ничего. Правда, из ковра торчало какоето тряпье, но по тому, как бережно обращался со своей ношей раб, было ясно, что дар все же ценный.

Начальник стражи махнул рукой:

– Иди, иди!

По территории дворца раб двигался уверенно, словно прекрасно знал расположение всех его комнат. А ведь это было очень нелегко, слишком велики дворцовые постройки, каждый следующий правитель после основавшего Александрию Великого Александра норовил добавить в них свое, получился целый город в городе.

– Цезарь в том крыле, что ближе к морю! – крикнул вслед рабу один из стражников. Гигант только кивнул, не спрашивая как пройти.

Большой рост раба, перекатывающиеся буграми мышцы на руках и ногах, отливавшая масляным блеском коричневая кожа, видно, произвели впечатление и на стражу у дверей комнаты, где сидел сам Цезарь, раба с подарком на плече впустили.

Цезарь чувствовал себя очень неуютно. Он оказался в западне, причем никем нарочно не подстроенной. Удравший от Цезаря в Египет Помпей был убит услужливыми александрийцами, а его голова поднесена воспитателем малолетнего царя Птолемея Пофином и учителем риторики Теодотом на блюде. Конечно, Помпей для Цезаря хотя и бывший зять, но соперник, и ему бы радоваться такому исчезновению члена триумвирата, тем более третий член – Красс – тоже погиб, и теперь Цезарь оставался единственным правителем Рима, но как радоваться, если денегто все равно нет?!

В Египте беспорядок – меж собой не поделили власть двое наследников. Обычное дело, только Клеопатра исчезла, прихватив боˆльшую часть казны. Что делать? Ловить эту девчонку в филистимлийском Аксалоне? Глупо. Трясти местных жрецов, наверняка сокровища у них, не могла же опальная царица утащить все на своем корабле? Но тогда и до собственного не добежишь, распнут по дороге возмущенные египтяне, итак, сидит во дворце как в осаде, за пределы царского квартала Брухейона на улицы города ни один римлянин без риска для жизни носа высунуть не может!

Положение глупейшее, выйти в море невозможно, не было попутного ветра, да и как уходить ни с чем? Но и сидеть, попросту выжидая у моря погоды, тоже нелепо.

Снаружи раздался какойто шум, стража у двери выясняла у посетителя цель. Цезарь крикнул, чтобы впустили. Может, принесли хоть какието известия о беглянке, ведь он отправлял людей в Сирию.

Но это оказался не посланец, в комнату вошел рослый раб, таща на плече чтото, завернутое в ковер. Голос его был подобен внешности – груб и громоподобен:

– Это подарок тебе, Цезарь.

С такими словами раб бережно опустил свою ношу на пол.

– От кого? – чуть нахмурился римлянин, махнув рукой, чтобы положил в угол, и отворачиваясь обратно к столу.

Но объяснение заставило повернуться обратно:

– От царицы Клеопатры.

Однако куда больше слов Цезаря поразило то, что он увидел. Ловкими движениями раб освободил содержимое своего свертка от ковра и тряпья, и взору изумленного Гая Юлия предстала… девушка!

Одним взглядом Цезарь окинул «подарок» с ног до головы, оценивая представшую перед ним картину.

Девушка невысокого роста, тонкая и гибкая. Одета в роскошный наряд, подходящий для танцовщицы – собственно сам наряд начинался на бедрах, все же открывая ножки с красивыми коленками, а выше не было ничего, кроме украшений. Даже красивая упругая девичья грудь вся на виду. Мелькнула мысль: Клеопатра решила порадовать его танцовщицей?

Но чуть подняв глаза, Цезарь замер. Прошло всего мгновение, девушка успела переступить через опавшее вниз тряпье и замерла в блеске своего наряда и украшений. То, что он увидел на голове незнакомки, заставило судорожно глотнуть. На густых волосах сиял… урей – кобра в стойке, знак царского отличия в Египте!

– Клеопатра?..

Юная царица чуть склонила голову:

– Приветствую тебя, Цезарь. Ты звал меня?

Цезарю понадобилась вся его воля, чтобы взять себя в руки. Однако… Царица Египта, самая богатая женщина из известных ему, появилась из вороха тряпья, принесенного на плече раба!

А та чуть оглянулась на самого приникшего к полу слугу и повелительным жестом отправила его прочь. Даже если бы на ней не было короны, уже то, как ползком удалился раб, подсказало, что это не простая девушка.

Гай Юлий встал и подошел ближе. За свое недолгое пребывание в Александрии он немало наслушался об этой дочери Птолемея Авлета.

– Ха… хаха…хахаха!..

По дворцу разнесся хохот Цезаря. Множество людей, выставленных Пофином и им самим, ждут ее с моря, перекрыли все подступы к Александрии, ловят по городу, днем и ночью караулят, соревнуясь, чтобы перехватить царицу, а она вот так запросто появляется из груды тряпья, наплевав на все усилия шпионов!

– Откуда ты?!

Клеопатра спокойно дождалась, пока Цезарь закончит смеяться.

– Ты меня звал, я пришла.

– И не боишься, что я прикажу тебя убить?

– Убить? Все, что я знаю, говорит о твоем уме, а только глупец станет убивать человека, не выслушав его.

Цезарь усмехнулся, в этой царице определенно чтото было. Он сел в кресло, показав жестом, чтобы садилась напротив. Клеопатра подчинилась, но такая покорность не обманула римлянина, он прекрасно разбирался в людях и понимал, что женщина в любой момент может выпустить когти. Мало того, всего два шага, сделанные молодой царицей до второго кресла, продемонстрировали Цезарю такую гибкость, какой могла бы позавидовать любая танцовщица, а покорных женщин с грацией дикой кошки не бывает.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу объяснить тебе коечто про Египет.

У Цезаря слегка приподнялась бровь. Она непохожа ни на одну их тех, кого он знал. Неужели в этой голове есть еще и ум?

– Я чегото не знаю об этой стране из того, что должен знать? Ну, кроме вашей семейной свары за власть…

– Конечно. Кемет много старше Рима и эллинского мира и в нем свои тысячелетние законы. Птолемеи тоже многого не знали…

– А ты знаешь?

В ответ на откровенную насмешку Клеопатра чуть вскинула голову:

– Я – да! Я знаю египетский и могу читать папирусы из библиотеки Мусеума. Могла, пока ты не сжег его.

– Ты пришла укорить меня за эту оплошность? – Цезарь раздраженно отбросил в сторону один из свитков, лежавших на столе, и поднялся на ноги.

– Оплошность?! – Клеопатра тоже встала. – Уничтожение библиотеки, которую собирали тысячи лет, ты называешь оплошностью?!

Глаза молодой женщины возмущенно сверкали. Цезарь с изумлением отметил, что некрасивое лицо мгновенно преобразилось, видно, обаяние Клеопатры было именно в ее живости. Почти смущенно пробормотал:

– Ну ладно… ладно… Да и сгорелото немного… Только книги, привезенные для библиотеки.

– Прости, я не хотела пенять тебе сейчас. – Было видно, что она с трудом взяла себя в руки, чуть вздохнула и продолжила: – В Египте власть передается от отца к дочери и фараоном можно стать, только женившись на дочери фараона.

Цезарь замер, соображая. Думал он, как делал и все остальное, очень быстро, почти сразу усмехнулся:

– Ты хочешь сказать, что, только женившись на тебе, можно стать новым правителем Египта? – Его глаза насмешливо заблестели. – Если ты обо мне, то успокойся, я не собираюсь на тебе жениться, у меня есть супруга в Риме. Или хочешь, чтобы заменил тебе мужа? Но ты замужем за одним братом, если не нравится, то почему бы не выйти за другого, ведь это в обычаях Кемета?

Клеопатру просто передернуло от такого предложения.

– Я не хочу мужем Птолемея!

Цезарь вспомнил младшего Птолемея, дебелого, рыхлого мальчика, воспитанного евнухом в его же понимании жизни, и пожалел молодую женщину.

– Хорошо, мы обсудим это позже, – примирительно произнес он, наливая в кубок вино и протягивая царице. Чуть звякнули браслеты на узком запястье, тонкая, изящная рука приняла поднесенное вино спокойно. Залюбовавшись ее пальцами, он едва не перелил свой кубок через край. Клеопатра тихо рассмеялась. И смех у нее такой же, как голос – низкий, грудной, обволакивающий… Его хотелось слушать и слушать.

Цезарь уже чувствовал себя во власти звуков этого голоса. А еще запаха… Было желание принюхаться, она определенно пахла чемто забытым детским. Борясь сам с собой, он снова встал, для вида прошелся и, остановившись позади нее, слегка наклонился, чтобы действительно понюхать волосы, уложенные в замысловатую прическу под царственным уреем. Вкусно пахло медом и молоком, от этого вдруг стало радостно и светло, словно легкий запах перебивал вонь гари с улиц Александрии и все остальное тоже. А еще мелькнула мысль, что волосы густые и наверняка укутают ее до самых колен, если распустить.

– А если я все же оставлю тебя замужем за братом?

– Я убью его! – голос прозвучал почти спокойно и твердо, не похоже, чтобы она произнесла это в минутном порыве.

– По крайней мере, откровенно, – пробормотал Цезарь. – А знай ты, что я завтра лишу тебя власти, смогла бы убить меня сегодня? – Цезарь впился взглядом в глаза Клеопатры.

Ей и мгновения не понадобилось, чтобы осознать, что от ответа зависит все, даже сама ее жизнь. Солгать нельзя, отшутиться тоже, Цезарь поймет, и его доверие больше не вернешь. Клеопатра не отвела глаз, в них не мелькнули ни страх, ни замешательство:

– Да.

Сколько длилось молчание, они не знали оба. Первым отвел взгляд Цезарь, чуть кривовато усмехнувшись, протянул руку к кубку с вином, отпил глоток.

– А ты меня? – Ее голос спокоен и требователен, такую не испугаешь шпионами Пофина или буйством толпы на улицах Александрии!

От резкого движения вино выплеснулось из кубка, рука схватила ее за волосы на затылке, рывком притянула ближе, глаза снова уставились в глаза, губы насмешливопрезрительно изогнулись:

– Я тоже!

Она не показала, что больно, напротив, почти довольно улыбнулась:

– Мы квиты…

И пальцы, державшие волосы, разжались. Цезарь ничего не мог противопоставить откровенности этой юной женщины.

Не мог или не хотел? Он знал ее меньше часа, но в глубине души уже понимал, что на всю жизнь болен этим низким грудным голосом, пьянящим запахом ее кожи, завораживающим блеском синих глаз.

И это Цезарь, перед которым падали ниц самые красивые женщины Рима, стоило лишь бросить на них взгляд!

Он видел все ее недостатки: крючковатый нос, выступающий подбородок, неровные зубы, пухлые, как у хомячка, щеки, маленький рост… Пожалуй, столь некрасивой любовницы у Цезаря еще не было. Но и столь необычной тоже. Одно ее появление из мешка с тряпьем чего стоило!

Гай Юлий поймал себя на том, что пытается найти оправдание своему внезапному увлечению опальной царицей. Стало досадно, он как насекомое, попавшее в паутину, пытался избавиться от чар Клеопатры, одновременно страстно желая, чтобы эта паутина не рвалась! Получалось, что боролся не с этой женщиной, а сам с собой…

Хмуро покосившись на египтянку, Цезарь вдруг подумал о том… как она целуется. Губы не пухлые, напротив, узковаты… Не отрывая глаз от этих узких губ, попытался поставить кубок с остатками вина на столик, видно, не попал, хрусталь упал и разбился. Но это было уже неважно.

Его рука снова овладела ее затылком, правда, на сей раз не сжимала волосы, а лишь не позволяла убрать голову. Не понимая, чего он хочет, Клеопатра встала. Теперь бросался в глаза маленький рост царицы – чуть выше плеча самого Гая Юлия.

Медленно Цезарь приблизил свое лицо к ее, ожидая ответа. Ничего не последовало, она замерла словно в изумлении. Позже он узнал, что египтянки не знают поцелуя, а тогда коснулся губ сначала слегка, потом отбросил все сомнения и впился в ее рот со всей страстью.

От неожиданности Клеопатра вздрогнула, мгновение Цезарь даже чувствовал ее сопротивление, которое разожгло страсть еще сильнее, потом женщина поддалась. Но стоило ему погрузиться в блаженство, как она змеей выскользнула из рук!

Оторопевший римлянин резко выпрямился. Что себе позволяет эта красотка? Уж онто наслышан о ее любвеобильности, что за выходки? Набивает себе цену?!

И увидел, что она стоит, никуда не убегая и не заигрывая. Наоборот, Клеопатра таращилась на него, с изумлением трогая маленькими пальчиками свои губы:

– Как это ты… зачем?..

В ее голосе, позе, взгляде не было ни наигранности, ни даже кокетства. И сильный, жесткий мужчина растерялся. Шагнул ближе.

– Это поцелуй…

– В рот?

– Ну да… в губы… Вот так, – он снова осторожно притянул ее к себе и коснулся губ, мысленно отметив, что от них пахнет розами.

На сей раз Клеопатра не сопротивлялась и даже подалась навстречу. Цезарь с восторгом подумал, что впервые ему приходится учить женщину целоваться!

Эту науку Клео освоила быстро, а в остальном ей действительно не было равных.

Когда стало не хватать воздуха, Цезарь чуть отстранился, посмотрел на Клеопатру и с трудом узнал. В его объятиях была женщина, равная богине, охваченная страстью, в распахнутых глазах которой бушевало желание, не уступавшее по силе его собственному. Неужели это она всего несколько минут назад хладнокровно обещала убить своего брата?

Но Цезарь забыл и Птолемея, и весь Египет сразу, забыл обо всем. Глядя в ее синие глаза, чувствовал, как его поглощает горячая волна, сметающая все сомнения и мысли. В мире остались только он и эта юная женщина…

Он пришел в себя только с рассветом. Все было столь хорошо, что опытный любовник и сердцеед Цезарь чувствовал себя мальчишкой на первом свидании! Таких любовниц у него еще не было! Гибкая, как дикая кошка, неукротимая и ненасытная, Клеопатра не знала усталости, была одновременно страстной и робкой, требовательной и послушной, она дрожала то от желания, то словно девочка, к которой впервые прикоснулась мужская рука…

Цезарь осторожно покосился на спящую Клеопатру. Свернувшись клубочком, та неслышно дышала ему в плечо. Почемуто мелькнула мысль, что если бы сейчас она вдруг вытащила кинжал и заколола его, то за прошедшую ночь не жаль отдать и саму жизнь. Теперь он понимал, о чем говорили те, кто единожды побывал на ложе у этой царицы: после нее жизни уже нет! Все остальные женщины будут казаться просто пресными.

Рассыпавшиеся волосы покрывали ее почти всю, но крутое бедро и ягодицы оставались на виду. А еще крепкая красивая грудь. Он осторожно подобрался рукой под волосы и провел по спине и ниже, женщина чтото пробормотала и прижалась к нему всем телом, закинув ногу на его бедро.

– Ммм… – почти застонал Цезарь, чувствуя, как его накрывает новая волна. Перевернул ее на спину. Темные в полумраке спальни глаза раскрылись, в них мелькнула радость. Больше он уже ничего не увидел…

Пофин не поверил своим глазам, в низу лестницы стояла… служанка Клеопатры Хармиона! Причем не пряталась, напротив, держалась уверенно.

– Ты? Как посмела прийти сюда?

Евнуху даже не хотелось объяснять глупой женщине, что сейчас с ней будет. Хармиону передернуло от вида Пофина, брезгливо повела плечом, поморщилась:

– Я к хозяйке!

– К кому?! – расхохотался тот тонким визгливым смехом. – Где твоя хозяйка?

Служанка раскрыла рот, чтобы чтото ответить, но не успела, сверху раздался голос Клеопатры:

– Что ты пристал к моей Хармионе? Пошел вон!

– Клеопатра?! Откуда ты здесь?

– Тебя не спросили! – огрызнулась уже служанка и быстро пошла вверх по лестнице, так задев вставшего от неожиданности столбом евнуха, что тот едва не полетел вниз по ступеням. Потом Хармиона не раз пожалела, что действительно не столкнула ненавистного Пофина. – Приветствую тебя, царица Египта.

– Пойдем, мне нужно привести себя в порядок. Здесь нет нормальных слуг, только этот… – Клеопатра скорчила в сторону Пофина такую презрительную рожу, словно наступила во чтото гадкое и дурно пахнущее.

Обе женщины удалились с гордо поднятыми головами.

До самой спальни Клеопатры они вышагивали, держась прямо и неприступно, и только за дверью вдруг принялись хохотать как сумасшедшие.

– Как… ты?.. Все удалось?

– Ага!.. Цезарь ничего… – Клеопатра сладко потянулась, выгибая спину, как только что проснувшаяся кошечка. С лица Хармионы мгновенно сползла улыбка.

– Ты спала с ним?

– А не ты ли мне советовала…

Договорить Клеопатра не успела, на пороге показался Птолемей. Несколько мгновений он стоял, таращась на сестружену и привычно сопя, потом с диким криком вдруг бросился вон. Его вопли были слышны на весь дворец. Женщины метнулись к окну, смотреть, что станет делать горесупруг.

Неуклюже топая, Птолемей выскочил во внутренний двор, сорвал с головы свой урей, швырнул его на землю и принялся топтать, продолжая вопить. На царские крики, что его подло обманули, выскочили многие, в том числе и сам Цезарь. Римлянин немного постоял, недоуменно взирая на беснующегося малолетнего царя Египта, пожал плечами и ушел к себе.

Следом за Птолемеем пришла и Арсиноя. Уста младшей сестры изливали мед, а глаза – яд. Вот по поводу кого Клеопатра ни минуты не сомневалась – эта всадит нож в спину и не поморщится.

– Что, сестричка, не ожидала, что я смогу проникнуть во дворец, миновав ваших охранников?

– Ну что ты, я всегда рада тебя видеть…

И тут Клеопатра повторила вчерашнее движение Цезаря: она неожиданно схватила Арсиною за волосы и зашипела в лицо:

– Надеешься меня отравить? Не выйдет, сестричка! Я вас обоих сама к Осирису отправлю!

От неожиданности Арсиноя потеряла дар речи, только вымученно улыбалась, ее губы дергались, не в силах выдавить ни звука.

– И верни мне все драгоценности, украденные из спальни! – Клеопатра деловито вытащила свою сережку из уха Арсинои и протянула руку за второй. Младшая сестра, все так же криво улыбаясь, вынула вторую сережку и подала старшей. – Остальное принесешь немедленно!

Больше разговаривать с Арсиноей не хотелось совсем. Сестрица решила воспользоваться тем, что Клеопатру изгнали изза клеветы Пофина, даже слова не сказала в защиту, хотя прекрасно знала, что это ложь. Теперь старшая сестра не чувствовала себя ничем обязанной младшей.

Когда Арсиноя была уже у двери, ее вдруг остановил оклик Клеопатры:

– Арсиноя… а если бы ты увидела меня вчера до того, как я встретилась с Цезарем, выдала бы Пофину?

Девушка замерла, не оборачиваясь. Сзади раздался довольный смех:

– Выдала бы… выдала!

Вообщето Цезарю наплевать на семейные разборки отпрысков Птолемея Авлета. Но теперь он встал на сторону Клеопатры, почувствовав в ней необычную женщину. Арсиноя жила рядом немало дней, однако ей и в голову не пришло попытаться очаровать или хотя бы както заинтересовать римлянина, а эта даже появилась вон как!.. О ее умении в постели и говорить не стоило, Цезарь потом полдня ходил как шальной.

Когда малолетний супруг его новой любовницы перестал беситься и вернулся во дворец, Цезарь собрал всех наследников и объявил свою волю:

– Должно быть соблюдено завещание Птолемея Авлета. Править надлежит совместно Птолемею XIII и его сестресупруге Клеопатре.

Ответом были три бешеных взгляда – Птолемея, Клеопатры и Арсинои. Нет, пожалуй, еще и Пофина. Хотя тот постарался спрятать свои мысли, немедленно опустив глаза. А вот Клеопатра не скрывала, с трудом сдержавшись, чтобы не завопить сразу, она в своей комнате принялась швырять все, что попадало под руку:

– Мерзавец! Оставить меня с этим увальнем!

Как надолго хватило бы ее буйства, неизвестно, но тут в комнату безо всякого предупреждения вошел сам Цезарь. И едва успел увернуться от запущенной в голову вазы.

– Ого! Это так ты благодаришь меня за все?

– За что?! – Клеопатра стояла, уперев руки в бока, точно торговка на рынке. – За что мне тебя благодарить?! За то, что ты делишь трон между мной и этим толстым недотепой?!

– Тихо, тихо, тихо! Разбушевалась. Это воля твоего отца, я лишь подтвердил ее.

– У! – Клеопатра со всей силы ударила кулачками по его груди.

Цезарь схватил ее за руки.

– Чего ты хотела, чтобы я, сидя запертым во дворце, объявил, что смещаю законного царя Египта Птолемея в угоду тебе?

То ли ярость Клеопатры уже сошла на нет, то ли она всетаки понимала разумные речи, но царица лишь вырвала руки, фыркнув:

– Пусти!

Видно, все же сжал сильно, отошла, растирая запястья. Цезарь сокрушенно вздохнул, как ей объяснить, что он сам непонятно в каком положении? Из дворцового квартала не выйти, весь город занят людьми Пофина. Правда, сам Пофин вместе со своим царем под его охраной, только что это дает? Цезарь отправил посыльных за помощью, но она прибудет нескоро, а пока надо сидеть тихо и ждать, не нарываясь на серьезный штурм дворца, иначе дело может обернуться плохо.

Он сам себе не сознавался, что ему очень не хочется выглядеть перед этой юной женщиной бессильным или просто слабым. Клеопатра поняла и без объяснений, подошла и вдруг тихо спросила:

– Все плохо?

И снова Цезарь был поражен, куда делась только что бушевавшая строптивая красотка? Перед ним стояла спокойная, умная Клеопатра, та, что появилась вчера из свертка. Перед такой царицей красоваться не стоило, ответил честно:

– Плохо, Клеопатра. Дворец окружен, в осаде, когда подойдет помощь, не знаю.

Она задумчиво закусила губу, помотала головой:

– Если бы я знала…

– Не стала бы пробираться сюда?

В ответ на его насмешку она даже не усмехнулась, только глянула сердито, снова покачала головой:

– Заранее отдала бы своим войскам приказ напасть.

– На меня?

– На Птолемея! Вернее, на Пофина. Птолемей глуп, всем распоряжается Пофин.

– Я знаю.

– Ты следи за ними, особенно за Пофином.

Совет оказался нелишним. За Птолемеем действительно установили круглосуточную слежку, и первым, кто пострадал, был охранниклегионер. Сначала от яда его спасла Хармиона, увидевшая, как Пофин чтото подсыпает в еду. Второй раз бедолаге удалось избежать клинка самому.

Терпение Цезаря лопнуло, когда один из его личных рабов услышал разговор Пофина об отравлении самого консула. Но Цезарь схитрил, теперь тайное наблюдение установили за евнухом. Быстро выяснилось, что тот тесно связан с осаждающими и исправно передает сведения Ахилласу, командующему египетскими войсками.

Клеопатра метнулась к Цезарю:

– Позволь мне вернуться в войска. Я сумею убедить их, что александрийцам ничего не грозит от тебя!

– Нет уж, сиди здесь! Не хватало, чтобы тебя убили!

В этот момент слуги втащили в комнату Пофина. Евнух визжал, как поросенок, над которым занесли нож. Цезарь поморщился:

– Перестань кричать.

Но Пофин продолжал умолять, чтобы ему оставили жизнь. Его визгливый тонкий голос был настолько противен, что Клеопатра не выдержала. С откровенным удовольствием пнув ногой своего поверженного врага, женщина смачно выругалась поегипетски.

– Да заткнешься ты!..

У Цезаря изумленно приподнялась бровь. Хороша молодая царица, ругается, как старый центурион!

Пофин, видно осознав, что сейчас и от Клеопатры зависит его жизнь, принялся целовать ей ноги, умоляя помиловать. Та брезгливо поморщилась, но вырвать ногу сразу не смогла, пришлось помогать верной Хармионе. Служанка с такой страстью врезала ненавистному евнуху по пальцам, что тот завопил уже от боли.

– Казнить! – дольше слушать этот визг Цезарь уже просто не мог.

Тонкий голос Пофина раздавался во дворе до тех пор, пока его жизнь не прервал клинок римского воина. Облегченно вздохнули все.

Выходя из комнаты, Клеопатра тихонько бросила Цезарю:

– Следи за Арсиноей…

Ему бы послушать, но оказалось не до того, александрийцы начали штурм дворца. А когда нападение было отбито, оказалось, что Арсиноя исчезла. Почти сразу принесли весть, что она появилась в войске, где ее объявили царицей вместо Клеопатры. Теперь все зависело от того, как поведет себя Ахиллас, командующий войском Египта. У Клеопатры оставалась надежда на разум военачальника. Возможно, так и было бы, но Арсиноя быстро сумела избавиться от Ахилласа, убив того.

– Это все евнух Арсинои Ганимед! – утверждала Клеопатра.

– У вас что, больше всего надо бояться евнухов?

– Ты зря смеешься, царских детей долго воспитывают евнухи, потому и влияют на них так сильно.

Цезарь пригляделся к Клеопатре:

– А тебя кто воспитывал? Кто твой евнух?

Очень не хотелось сознавать, что рядом с его возлюбленной долго находился такой вот кастрат. Царица помотала головой:

– Меня – Хармиона. И отец. Я – любимая дочь! – с гордостью вскинула голову Клеопатра.

– Чего же он тебе одной трон не оставил? – пробурчал Цезарь.

У Клеопатры прекрасный слух, фыркнула в ответ:

– Я тебе объясняла про обычаи и законы Кемет!

Стояли прохладные месяцы, солнце не пекло, стараясь спалить все живое в Египте, а только грело, прохладный ветер с моря продувал всю Александрию насквозь, но Птолемей обливался потом, мучаясь, правда, не столько от жары, сколько от злости.

Если бы ктото прислушался, то смог сквозь злое сопение разобрать, как царь проклинает свою женусестру Клеопатру:

– Ничего, ничего!.. Придет время и эта сучка ответит мне за все!

Обида на несправедливость собственной судьбы захлестывала Птолемея. Он старший из сыновей Птолемея Авлета, неважно что рожден наложницей, сам отец тоже не от законной жены. Почему же Птолемей Авлет всегда предпочитал эту дерзкую девчонку?! Чем она лучше остальных детей? Старшую дочь Беренику не пожалел, казнил, а для Клеопатры был готов на все.

Тем более обидно Птолемеюмладшему вспоминать о собственном соперничестве с сестрой. Сколько раз мальчишкой он старался сделать все, как хотел отец, и подолгу стоял, ожидая похвалы, но Авлет замечал одну Клеопатру! Сколько раз в детских наивных грезах Птолемеймладший видел картину, как отец на смертном одре держит его за руку, прося прощения за прежнее невнимание, а Клеопатра умоляет нового царя пощадить ее. Казалось, после смерти Авлета все поймут, что настоящий царь – это он!

Но отец умер, и власть перешла к Клеопатре, правда, стараниями евнуха Пофина ненадолго. Если бы не Пофин, сам Птолемеймладший никогда не решился и слова сказать против сестры. Но как же он ненавидел Клеопатру! Разве она знает, что за мука – быть неуклюжим и лезть из кожи вон, стараясь выглядеть ловким и умелым?! Как тяжело сознавать, что ты не так быстр умом, не так памятлив, не так гибок и привлекателен?!

Когда оказалось, что Птолемей и Клеопатра должны править вместе, у брата была надежда все же встать вровень с сестрой, однако все решилось в первый же день. Для торжественного приема послов им поставили обычный двойной трон, причем для Клеопатры чутьчуть сзади, что доставило заметное удовольствие Птолемею. Но на этом удовольствие и закончилось.

На приеме он был вынужден прислушиваться к словам переводчика, в то время как юная царица понимала без помощников, потому как знала несколько языков, и принялась отвечать, не дожидаясь перевода, причем отвечать на языке послов! Не понимавший ни слова Птолемей беспокойно оглядывался на Пофина. Но тот и сам не знал о чем идет речь. Все время, пока царица Египта разговаривала с прибывшими послами, с каждым на их языке, царь ерзал на своем троне, не в силах чтото изменить.

Вечером он решил, что пора взять все в свои руки, и отправился к сестрежене на правах супруга. Вспоминать о том, что произошло у дверей спальни Клеопатры, не хотелось совсем.

По обычаю перед царем Египта следовал его глашатай, объявлявший о приближении Великого. Голос его слышен на все крыло дворца, где находились покои царей, но дверь спальни царицы оказалась запертой! Птолемей растерянно топтался на месте, не зная, как поступить.

Вперед выступил верный Пофин, довольно грубо постучав в дверь. Изза нее раздался голос Хармионы:

– Кто еще?

– Царь пришел к своей супруге! – объявил глашатай.

Несколько мгновений за дверью было тихо, потом она резко распахнулась, едва не сбив с ног Пофина, тот с трудом успел отскочить в сторону. На пороге стояла сама Клеопатра. Заметив шарахнувшегося евнуха, она звонко рассмеялась, потом изумленно поинтересовалась у мужа:

– И чего тебе здесь надо?

Тот опешил:

– Как?.. Я… пришел…

– Это я вижу. Чего хочешьто?

Когда нужно, Клеопатра умела быть очень учтивой и приветливой, но могла быть и грубой, даже наглой.

– Царь Египта пришел к своей супруге, – зачемто снова повторил глашатай.

Звонкий смех снова разнесся по царским покоям, будя прикорнувшую стражу.

– Царь Египта… – передразнила Клеопатра, – супруге!.. Шел бы ты спать, мальчик! И не вздумай больше мешать мне по вечерам!

– Клеопатра, я твой муж, – попробовал урезонить сестру сам Птолемей.

– Муж?! – снова расхохоталась та. – Вот отрастишь… коечто, тогда и будешь мужем!

Дверь захлопнулась, оставив царя в коридоре с толпой сочувствующих вокруг.

Как же он ненавидел Клеопатру в тот момент! Первым опомнился Пофин, подхватил под руку, принялся уговаривать:

– Ваше величество, царица пьяна! Стоит ли пререкаться с глупой женщиной? Пойдемте…

Обычно Пофин разговаривал со своим воспитанником иначе, но сейчас сделал все, чтобы выказать уважение и даже поклонение оскорбленному царю. Птолемей готов был разрыдаться от обиды, но евнух успел увести юного правителя в его покои.

На следующий день Клеопатра восседала на своем троне как ни в чем не бывало. Дождавшись, когда рядом, кроме Пофина и всегдашней Хармионы, никого не будет, она свистящим шепотом поинтересовалась:

– Чего тебе взбрело в голову взрослогото из себя разыгрывать?

Птолемей задохнулся от злости, а сестра ехидно добавила:

– Называться моим мужем и быть им не одно и то же. Это надо заслужить!

И тут же принялась беседовать с кемто на латыни, в которой Птолемей не был силен. Юному царю оставалось только скрипеть зубами. Между соправителями – братом и сестрой – легла пропасть. Клеопатра не собиралась признавать его равноправным, давая понять: правит она, а Птолемей лишь сидит рядом на троне по ее милости.

Если честно, то так и было, правила действительно сама молодая царица, причем правила вполне толково, хотя времена настали очень нелегкие. Впервые за многие годы Нил не разлился, как ожидали, многим землям воды попросту не хватило. Остались без работы тысячи крестьян и рыбаков, резко взлетели цены на хлеб и рыбу. В Александрии это было не так заметно, все же город портовый, но недовольство жителей остальной страны грозило вылиться в нечто большее.

Птолемею и Пофину задуматься бы, как справиться с таким положением, но их заботило только одно – как устранить Клеопатру.

Евнух быстро нашел повод. Когда в Александрию прибыл сын правившего в Риме консула Гней Помпей, Клеопатра, не желая ссориться в такой неподходящий момент с сильным Римом и помня о долгах отца, встретила того приветливо и даже отправила с Гнеем римских легионеров, которых когдато привел для своей защиты отец. Это было совсем неплохо для Египта, и война с сильным соседом ни к чему, и нахлебникилегионеры давно надоели, но царя и его евнуха интересовало другое. Пофин распустил слухи, что Клеопатра стала любовницей молодого Гнея Помпея и стремится подчинить Египет Риму.

Усилия евнуха принесли свои плоды, молодую царицу попросту изгнали из Александрии! Но та умудрилась то ли увезти с собой, то ли припрятать боˆльшую часть казны Египта.

А потом в Александрии появился Помпейстарший, и по приказу Пофина и Теодота, учителя риторики малолетнего царя, его лишили головы. Следом приплыл Цезарь, которому не понравилось излишнее рвение египтян.

В результате всех событий Цезарь и сам Птолемей, а теперь еще и ненавистная маленькому царю Клеопатра сидели, охраняя друг дружку, в осажденном дворце. Пофина казнили за предательство, Теодот вовремя унес ноги, а чего ждать Птолемею – неясно.

И все равно молодому царю больше всего хотелось убить свою несостоявшуюся жену! Жаль, такой возможности не было… Оставалось надеяться на усилия младшей из сестер, Арсинои, может, та выручит?

Арсиноя никогда не стала бы открыто презирать Птолемея, хотя и править тоже не дала. У Птолемея Авлета все дочери как на подбор – сильные и властные, что самая старшая Клеопатра, что Береника, что Арсиноя… А сыновья слабые. Царь вздохнул, плохо быть младшим братом таких сестер… И помочь больше некому, Пофин казнен.

Тоскливо повздыхав, Птолемей протянул руку к подносу со сладостями, который каждый вечер для него наполнял всякой всячиной верный Пофин. Но на подносе лежала всего пара фиников!

Царь не знал, где взять еще. От нахлынувшей обиды сжало горло, отсутствие привычных сладостей стало той последней каплей, что переполнила чашу его страданий. Едва не зарыдав, Птолемей выскочил из комнаты и наткнулся на человека, спешившего к нему.

После разговора с посланником Арсинои стало немного легче, тем более тот разыскал на кухне множество сушеных фруктов и принес страдавшему царю. Сласти (или вести, принесенные слугой с той стороны осады?) успокоили, и Птолемей уже не чувствовал себя брошенным и никому не нужным.

Положение с каждым днем становилось все тяжелее, а помощи не было. Один за другим вдруг стали мучиться животами легионеры. Только к концу дня врач Цезаря вдруг сообразил, что вода, поступающая в район дворца, испорчена.

– Здесь есть где еще брать воду?

– Нет, – мрачно помотала головой Клеопатра. – Только один старый колодец.

Пришлось срочно копать новые.

Кроме самих легионеров Цезаря, в осажденной части города жило множество александрийцев, и чтобы не вызвать среди них паники и бунта, колодцы пришлось копать срочно, за одну ночь. Ганимед, гордившийся своей хитростью с испорченной водой и положивший немало сил, чтобы заложить одни водотоки и углубить другие для поступления в район дворца вместо пресной воды соленой морской, был вне себя! Столько усилий пошло прахом изза настырности этого римского выскочки!

Но были и радостные события. Тридцать седьмой легион смог переправиться по морю и привезти продовольствие и оружие, а также обещание скорой помощи и по морю, и по суше. Но для такой помощи надо было не позволить перекрыть доступ с моря, и Цезарь решил атаковать Фаросский маяк. Боˆльшая часть острова уже и так была в его руках, теперь следовало захватить Фарос полностью.

Клеопатра словно почувствовала чтото недоброе, она долго не отпускала Цезаря от себя. Тот даже рассердился:

– Ну что ты вцепилась, словно старая клуша?

– Возьми меня с собой!

– Куда?!

Битва получилась странной. Сначала все шло, как надо, атака была уверенной и мощной. Но потом легионеры Цезаря вдруг дрогнули, и начался полный хаос. Сколько ни требовал консул прекратить панику, ничего не помогало. Набитые до отказа суда бегущих римлян едва держались на плаву. Судно самого Цезаря не было исключением. Осознав, что еще немного и он пойдет на дно вместе с переполнившими судно легионерами, Цезарь снял доспехи и бросился вплавь.

Он смог добраться до безопасного места и отправить подкрепление, хотя бы вывезти тех, кто оставался барахтаться в воде.

Попытка захватить Фарос дорого обошлась – около 800 легионеров и моряков не вернулись обратно. Но сопротивление войска Арсинои не прекратили.

Клеопатра смотрела на своего возлюбленного с жалостью. Цезарь который час сидел, обхватив голову руками и не желая ни с кем разговаривать.

– Но ведь еще не все потеряно?.. Ты сам говорил, что не бывает битв без потерь.

– Я утопил свой палудамент.

– Что? – даже не сразу поняла Клеопатра.

– Плащ.

У нее хватило ума промолчать. Только позже она вспомнила, как гордился плащом Цезарь, не раз утверждая, что пока на его плечах развевается этот пурпур, он непобедим. Очень хотелось возразить, что сила военачальника не в куске ткани и даже не столько в мече, сколько в уме, но Клеопатра понимала, что сейчас ничего говорить не стоит. Такая потеря для Цезаря сродни потере самого меча и может надолго вывести его из равновесия.

А через пару дней к Цезарю вдруг пришла делегация из видных жителей Александрии с просьбой… отдать им Птолемея! Консул едва не спросил, почему не просят и Клеопатру тоже, но вовремя сдержался. Египтяне утверждали, что устали от Арсинои и Ганимеда.

Цезарь задумался. Отправив Птолемея, он давал александрийцам возможность объявить женой мальчика и законной царицей Арсиною. Тогда Клеопатра оставалась ни с чем. Но выбора у Цезаря попросту не было, и он распорядился позвать самого маленького царя.

Птолемей выглядел не лучшим образом, ежедневный страх за свою жизнь сослужил плохую службу царю, тот был бледен и даже несколько похудел.

– Птолемей, я готов отпустить тебя по просьбе жителей Александрии, но с условием, что ты прикажешь прекратить нападки на мои легионы.

К изумлению Цезаря, Птолемей вдруг принялся… умолять не отсылать его от себя! Рыдая, он бессвязно выкрикивал уверения в своей неминуемой гибели, стоит только покинуть дворец.

– Что ты? Тебя ведь просят отпустить как царя! И там сестра… Прикажи прекратить атаки и все будет в порядке.

В комнату быстрым шагом в сопровождении неизменной Хармионы вошла Клеопатра. От Цезаря не укрылось, что александрийцы невольно приветствовали ее как царицу. Но женщина не обратила на это никакого внимания.

– Ты отпускаешь этого нытика? Веришь, что он не присоединится к Арсиное?

Птолемей оглянулся на свою супругу и вдруг принялся убеждать Цезаря:

– Я вернусь! Не верь ей, я вернусь! Только прикажу прекратить атаки и вернусь!

– Иди.

Клеопатра фыркнула:

– Если ты выступишь против нас, я сама тебя придушу! А еще передай сестрице, что быть ей с выцарапанными глазами!

Спина удалявшегося Птолемея дрогнула, но он не обернулся. Глядя вслед, женщина усмехнулась:

– Завтра он будет в рядах тех, кто выступает против нас. Зря ты его отпустил, Цезарь.

– Это чтото изменит в их силах?

– Нет. Просто неприятно.

Так и случилось: едва оказавшись вне римских позиций, Птолемей примкнул к сестре Арсиное, убеждая египтян усилить атаки на дворец. Это мало что изменило в раскладе сил, но Цезарь ходил мрачнее тучи. Клеопатра помнила о потере плаща, только что она могла поделать?

– Царица, к тебе человек из Дельты.

– Откуда?

Хармиона спокойно повторила:

– Торговец из Дельты.

Дельта – район Александрии, где в основном жили торговцыиудеи. Что нужно иудею от нее? Клеопатра не стала размышлять над этим, кивнула:

– Впусти.

Нарочитая скромность вошедшего не обманула молодую женщину, она заметила, что его глаза успели обежать в комнате все, перед тем как опуститься в пол при приветствии.

– Чего ты хочешь? Вас обижают римляне?

– Нет, царица, римлян нет в нашем районе, и нас никто не обижает. Я принес тебе коечто, – торговец подал на вытянутых руках сверток.

Клеопатра кивнула зорко следившей за нежданным гостем Хармионе, чтобы та взяла и развернула. Подарок был легким и мягким, но его ценность мгновенно осознали обе женщины. В старую потрепанную ткань оказался завернут… знаменитый пурпурный с золотом плащ Цезаря!

– Откуда он у тебя?

Лишь на мгновение глаза торговца вскинулись и снова опустились.

– Римлянин потерял его, когда спасался вплавь. Плыть в плаще тяжело… Мы выкупили…

Клеопатра резко поднялась и подошла к гостю почти вплотную. Уж на что она невелика ростом, но и пришедший был не выше. Густая седина в волосах, нос с горбинкой, жидкая бородка… и глаза, взгляд которых просто невозможно поймать.

– Чего ты хочешь за этот плащ?

Торговец чуть пожал плечом, причем одним правым, отчего его и без того сгорбленная фигура перекосилась еще сильнее:

– Это не товар, это дар…

Царица усмехнулась:

– Чего ты хочешь за этот дар?

Цезарь очень переживал изза потери своего плаща, казалось, что пока его нет, успеха не видать. Это сильно беспокоило Клеопатру, и она готова была платить дорого. Но услышала совсем другое. Снова чуть пожав одним плечом, торговец тихо проговорил:

– Арсиноя в армии, ее поддерживают… Но завтра жители Александрии могут объявить, что недовольны ею и желают видеть царицей Клеопатру…

Он даже не сделал паузы перед ее именем, чтобы произнесенное прозвучало более весомо. Видно знал, что эта дочь Птолемея Авлета отличается сообразительностью.

Клеопатра отличалась, но даже ее голос дрогнул и стал чуть хриплым:

– Чего ты хочешь взамен?

– Когда ты станешь единовластной царицей, не мешай торговле… – Она, наконец, увидела его глаза. Те оказались совершенно непонятного цвета, словно выцветшие за множество прожитых лет.

– Да никто не собирается мешать торговать! Александрия живет торговлей!

Уголки рта под редкими усами чуть тронула улыбка:

– Это хорошо, что ты понимаешь… очень хорошо… Не забудь своих слов, царица Египта… Не обижай Дельту…

Ушел, словно растворился в воздухе. Но Клеопатра долго раздумывать не стала, выхватила плащ из рук Хармионы и помчалась к Цезарю.

Консул был не один, в окружении своих людей пытался придумать хоть какойто выход, не сидеть же без дела в ожидании подхода помощи? Мужчины обернулись к вошедшей быстрым шагом Клеопатре, Цезарь недовольно поморщился: царица, похоже, путает спальню с делами. Это тем более неприятно, что сейчас ему было вовсе не до милований.

– Цезарь, твой плащ! – в моменты волнений голос Клеопатры вдруг становился достаточно звонким, хотя и не утрачивал своего обаяния. Она действительно держала на вытянутых руках его плащ!

Первой мыслью было, что это подделка! Конечно, девочка постаралась утешить его и срочно заказала такой же своим ткачам. Стало даже чуть досадно. Но чтото подсказало Цезарю, что стоит посмотреть.

Он медленно приблизился к Клеопатре, которая, словно смущаясь присутствия мужчин, не сделала от двери ни шага. Увиденное заставило Цезаря судорожно глотнуть, плащ действительно был его! Вот они, следы от множества креплений фибулы и даже небольшой разрыв, который получился, когда он резко дернул не желавшую открываться застежку…

– Где ты его взяла?

– Принес торговец из Дельты, – Клеопатра объяснила почемуто шепотом.

– Много заплатила?

– Ничего, сказал, что это дар.

Что это, почему торговец из Дельты дарит такие вещи и откуда у него плащ? Но задавать эти вопросы Цезарь не стал, решил спросить позже.

Клеопатра была даже чуть обижена, она так радовалась возможности возвратить Цезарю его драгоценный плащ! А тот принял все как должное…

Не дождавшись от римлянина восторгов и расспросов (у нее язык чесался от желания рассказать все о странном госте и его глазах!), Клеопатра чуть фыркнула и, круто развернувшись, отправилась к себе. То весь день ныл изза потери плаща, а сейчас принял его так, словно попросту забыл в спальне! Все мужчины таковы, Хармиона права! Решив, что теперь не скажет Цезарю ни слова, даже если он будет долго умолять, стоя на коленях, Клеопатра неожиданно приказала Хармионе приготовить ванну!

Служанка понимающе усмехнулась. Для хозяйки ванна в неурочное время – лучшее средство сбросить раздражение и верный показатель, что она злится.

Некоторое время Клеопатра лежала в теплой воде, сердито сопя, но потом ароматы сделали свое дело, она забыла и о торговце, и о неблагодарном Цезаре… Тот напомнил о себе сам, отмахнувшись от Хармионы: «Что я твою хозяйку голой не видел?» – присел на край ванны:

– Ну, и откуда взялся этот твой торговец?

Клеопатра постаралась напустить на себя оскорбленный вид, поджала губки, чуть пожала плечами и даже отвернулась. Честно говоря, она меньше думала в тот миг о торговце и плаще и гораздо больше о том, все ли видно Цезарю или лепестки в воде слишком многое прикрывают. Решив, что действительно прикрывают, женщина постаралась незаметным движением руки оттолкнуть самые крупные в сторону.

Цезарь заметил ухищрения любовницы, стало смешно, едва сдерживая улыбку, он вдруг протянул к ней руки и выхватил из воды совсем.

От неожиданности Клеопатра даже взвизгнула, но сопротивляться не стала. Она стояла голенькая, мокрые волосы облепили спину, несколько лепестков прилипли к телу. Один такой расположился на груди у самого соска, снимая его, Цезарь принялся ласкать грудь языком. Клеопатра застонала:

– Цезарь…

– Угу, – отозвался тот, поспешно сбрасывая свою одежду и плюхаясь вместе с ней обратно в воду.

Они барахтались в ванне до тех пор, пока вода совсем не остыла. Хармиона, глядя на эту вакханалию страсти, только качала головой. Но ее любовники давно научились не стесняться.

Только позже, уже одевшись, Цезарь все же поинтересовался:

– Так что ты обещала за такой подарок?

Клеопатра одеваться не собиралась, она лежала на массажном ложе, выгибаясь, как кошечка, и сладко потягиваясь.

– Это не все… Он сказал, что завтра в Александрии меня объявят царицей…

– Что?

– Он сказал… завтра… александрийцы объявят, что им надоели Птолемей и Арсиноя и они хотят царицей снова меня!.. – вся фигура демонстрировала леность и сладострастие.

Одним движением Цезарь подскочил к любовнице, впился глазами в лицо:

– Что?! Что ты пообещала взамен?!

Глаза Клеопатры испуганно расширились:

– Он ничего не просил… Просил только не мешать торговле… Не обижать Дельту…

Цезарь сел рядом на ложе, задумчиво глядя в стену, вернее, мимо нее. Вот оно в чем дело…

– Ты обещала?

– Конечно, кому помешает торговля?

– Не обижать Дельту обещала?

– А кто собирается ее обижать?

– Клеопатра, даже если завтра все произойдет так, как он сказал, мне будут нужны деньги, много денег. Где ты, царица, их возьмешь? Столько, сколько задолжал Риму твой отец, можно получить только у богатых купцов или ростовщиков. Это Дельта. Если возьмешь, то попадешь к ним в зависимость навсегда. А просто отнять нельзя – обещала не обижать.

Клеопатра даже села на ложе, кусая губы. Вот в чем хитрость торговца! Чтобы отдать отцовский долг, она должна влезть в гораздо больший к ростовщикам Дельты… И вдруг ее обожгла мысль о… В глазах мелькнул огонь, пришлось их быстро опустить, чтобы не заметил Цезарь. Даже ему ни к чему знать, где и как возьмет эти деньги царица Египта!

– Я отдам тебе деньги и без Дельты, Цезарь. Если ты назовешь меня царицей и поможешь устранить всех моих соперников, я дам тебе много денег.

Цезарь с сомнением посмотрел на любовницу. Но голенькая Клеопатра говорила так уверенно, словно сидела на троне в полном царском облачении!

– Ладно, мы рано обсуждаем эти вопросы…

Действительно рано, ведь Брухейон был практически в осаде, хотя гость из Дельты не обманул, рвение осаждавших постепенно сошло на нет. Но войска Птолемея и Арсинои от этого никуда не делись.

Наконец, пришло известие о подходившей к Александрии подмоге. Из Сирии вел войска Митридат, ему удалось захватить пограничный Пелусий, и осаждавшим пришлось срочно перебросить часть своих войск туда. Выслушав прибывшего от Митридата гонца, Цезарь решил, что ему самому не стоит оставаться под прикрытием дворца и пора вступать в бой тоже.

Хитрые маневры римских триер, обманувших ночью птолемеевских наблюдателей, позволили Цезарю выйти Птолемею в тыл и вместе с подошедшим Митридатом начисто разгромить его армию. Сам юный царь попытался бежать вниз по реке, чтобы уйти морем, но перегруженное судно перевернулось, и он не смог выплыть изза тяжелых золотых доспехов.

Услышав об этом, Клеопатра прошипела:

– Туда ему и дорога!

Но немного погодя пришла к Цезарю с заявлением, что тело Птолемея обязательно нужно найти!

– Это почему? Хочешь похоронить мужа в гробнице с почестями?

Цезарь не был против, но не очень представлял, как искать царя. Если честно, то его чуть кольнула забота Клеопатры о братемуже. Та фыркнула:

– По мне так пусть бы достался рыбам на корм! Но утонувший царь будет считаться ушедшим на небо. Нужно доказать, что он дохлый, как простой смертный. Он не фараон!

– Что я могу для этого сделать?

– Вели прочесать дно Нила в месте его гибели и найти эту тухлятину!

– Клеопатра… Если уж ты не считала его мужем, то вспомни, что он был твоим братом.

– Лучше бы не был! Жил бы сейчас, а не валялся в тине на дне.

Как всегда, она была права, хотя Цезарь иногда не понимал, кто подсказывает юной царице столь разумные мысли. Тело Птолемея обнаружили в тине по золотым доспехам, утянувшим его на дно. Цезарь мысленно порадовался, что в свое время не стал жалеть ни доспехи, ни даже плащ, чтобы спастись. Плащ вернулся, а жизнь дороже.

Египтяне убедились, что Птолемей не был фараоном, потому как утонул вместе с остальными и ни на какое небо не делся.

Война окончена, теперь предстояло успокоить страну и навести в ней порядок. К сожалению, пришлось снова выдать Клеопатру замуж! И что за законы в этой стране, не позволяющие царице быть просто вдовой?! Царица, видите ли, одна править не могла, нужен рядом царь! Чаще всего это бывал ее собственный брат, так что совет Цезаря выйти замуж если не за старшего, то за младшего Птолемея оказался пророческим. Но этого он хотя бы мог не бояться, у самого младшего из Птолемеев не было зловредного евнуха, а сам он еще не скоро почувствует вкус к власти. Евнуха Клеопатра быстро нашла своего, посоветовал ПшерениПтах, жрец из Мемфиса, которому она полностью доверяла.

Цезарь придирчиво вглядывался в этого евнуха, представляя, что тот будет находиться рядом с Клеопатрой много если не лет, то месяцев. Мардион ему понравился. Он стал евнухом не по своей воле (неужели бывало, чтобы по своей?), просто попал в плен и был оскоплен. А ведь собирался быть жрецом в храме Мемфиса. Умный, незлобивый, несмотря на постигшее его несчастье, Мардион, кажется, проникся симпатией и к Клеопатре, и к ее малолетнему супругу. Цезарь решил, что может доверить любовницу присмотру такого евнуха. Больше всего римлянина насмешило согласие Хармионы, та тоже придирчиво изучила Мардиона и важно кивнула:

– Этого можно, это не Пофин.

Консул согласился:

– Это не Пофин.

Так рядом с Клеопатрой и ее супругоммальчиком появился новый человек. Мардион не лез на глаза, не старался дать понять, что он значит и что от него многое зависит, он просто занимался делами и приглядывал за Птолемеем. Можно было считать дела в Египте завершенными. Правда, оставалась одна мелочь, но столь важная, что Цезарь даже не знал, как завести о ней разговор, – деньги. Консул нуждался в них, так же как и сама Клеопатра. Предстояло обдумать, как получить с Египта если не причитающуюся сумму, то хотя ее часть.

Но сначала Цезарь решил дать себе хоть несколько дней передышки, он уже так устал… Клеопатра охотно поддержала такое решение. Она быстро показала, как умеет принимать гостей, столь роскошных пиров римлянин не видел. Искусство ее поваров затмило все пробованное до сих пор. Умение танцовщиц, как и музыкантов, поражало. В Александрии греческая способность веселиться причудливо переплелась с египетской, оставляя неизгладимое впечатление.

Цезарь всегда был воздержан в еде и питье и редко веселился, но оценить изящество пиров Клеопатры сумел. Об остальных и говорить нечего, военачальники Цезаря, оказавшись за богатыми пиршественными столами египетской царицы, млели от восторга перед ней и увиденным, волнуясь только, что не смогут все запомнить, чтобы пересказать в Риме.

Если честно, то Цезаря это немного беспокоило. Рассказы о богатстве и роскоши Египта могли привести в Александрию новых желающих поживиться. Он понимал, что, уходя, он должен оставить в Александрии какието легионы и… кого? Легата с сенаторскими полномочиями? Но это будет больше похоже на губернатора. К тому же Цезарю вовсе не хотелось, чтобы еще раз нашелся желающий использовать Египет в качестве места для подготовки к броску на Рим.

Он искал выход и не находил. Одно дело объявить Клеопатру царицей, а ее маленького брата царем, и совсем другое действительно передать власть в руки молодой девушки и мальчишки. За ними снова встанут взрослые советники, которые передерутся между собой, и очередной Помпей попробует использовать александрийские дрязги в своих целях. Мысль о том, что любовница сумеет править сама, Цезарю даже не приходила в голову. Быть разумной и даже хитрой женщиной одно, а справиться с огромной страной – совсем другое. День шел за днем, а он не торопился обратно в Рим, проводя время в пирах и развлечениях, пока однажды не произошел интересный разговор.

– Почему я не помню тебя в Риме?

– Ты в это время был в Галлии. Отец встречался с Помпеем.

Цезарь хохотнул:

– Хорошо же сын отплатил за помощь его отцу! Лишить головы того, кому, по сути, обязан самой возможностью взойти на трон?.. Это черта Птолемеев? Твоя сестра Береника тоже расправилась с мужем, без которого стать царицей не смогла бы?

Клеопатра только покосилась на римлянина и фыркнула:

– Правильно сделала!

– Вы умеете быть благодарными?

– Кто «мы»? Птолемеи? Конечно, но только пока благодарность не мешает. А разве ты не так? И все остальные тоже.

Цезарь понял, что завел разговор не туда, и поспешил перевести на другое:

– С кем ты встречалась в Риме?

– Со многими, но если ты их об этом спросишь, не вспомнят.

– Почему?

– Я для них была никем. Тощая, некрасивая дочь отцапросителя. И для твоей Сервилии тоже.

Цезарь изумленно уставился на любовницу:

– Ты знакома с Сервилией? И… как тебе она?

– Сервилия? Красивая… умная… но главная ценность для нее не ты, а ее сынок Марк Брут. Если понадобится твоя голова, чтобы спасти его, она пожертвует.

Цезарь мысленно ахнул: Клеопатра, будучи совсем девочкой, поняла самую суть Сервилии, для которой действительно на первом месте был ее ненаглядный Марк Брут.

– Это тебе отец сказал?

– Отец? – слегка пожала плечами царица. – Сама заметила.

Разговор снова принял нежелательное направление, обсуждать одну любовницу с другой не стоило, но на сей раз менять тему Цезарь не стал.

– А ты сама, что для тебя самое важное? Власть?

– Жизнь.

– Но ты же не сможешь просто жить без власти и денег!

– Не смогу. Но я бы добилась и того, и другого.

И столько в ответе уверенности, что Цезарь даже усомнился, стоило ли влезать в спор Птолемеев. Пожалуй, вот эта и впрямь в одиночку справилась бы даже с Пофином. Но чуть позже он не без ехидства подумал, что не справилась. Не зря же она тайно пробралась к нему, ища защиту. Эта мысль придала уверенности, что сколько бы Клеопатра ни играла опытную правительницу, из прихоти ставшую любовницей римлянина, по сути она просто молодая девушка, которой нужно крепкое плечо и защита.

Почемуто понимание этого не вызвало насмешки, напротив, захотелось именно такое плечо подставить и такую защиту предложить. А еще, несмотря на всю строптивость любовницы, опекать ее и попросту приласкать, как щенка, делающего вид, что он взрослый, сердитый пес.

Хорошо, что Клеопатра не догадывалась о таких сравнениях, пришедших в голову любовника!

Поправляя последний локон в возведенной рабыней сложной прическе, Клеопатра словно между прочим вдруг объявила:

– Тебе придется плыть со мной вверх по Нилу!

Ну что за женщина?! Разговаривает так, словно это он ее должник!

– Не собираюсь, мне и в Александрии сейчас неплохо.

– Придется, – Клеопатра жестом отпустила рабыню, та исчезла с глаз, согнувшись до самого пола.

– Это почему? Силой заставишь? – Цезарь вдруг ехидно подумал, что сложное сооружение, на которое потрачен целый час, довольно легко разрушить, если просто запустить в прическу руки… А потом можно утащить ее обратно на ложе и посмотреть, как будет барахтаться… Мысль была нескромной, но такой заманчивой!

Воплотить не успел. Встала, изящным движением вывернула кисть руки, показывая ладошку. Знала ведь, что он без ума от тонких запястий и щиколоток, и беззастенчиво этим пользовалась.

– Раньше Лагиды получали царский урей в храме Птаха в Мемфисе! Ты ведь собирался торжественно провозгласить меня царицей?

Цезарь очень хотел спросить, нельзя ли сделать это в Александрии, но Клеопатра оказалась в опасной близости, и его руки против воли полезли под ткань одеяния… Сложную прическу он все же испортил, как и сам наряд, но это ничуть не расстроило царицу.

Она стояла в луче света прекрасная в своей наготе. Как можно в чемто отказать такой женщине? Потому Цезарь вздохнул:

– Хорошо, до Мемфиса.

В конце концов, Мемфис недалеко, быстроходные триеры преодолеют этот путь за пару дней туда и обратно.

– До истоков.

Заматывая набедренную повязку, Цезарь отрицательно помотал головой:

– До Мемфиса и обратно.

Ее руки потянули ткань повязки вниз.

– До Фив!

Почувствовав его мгновенное колебание, которое никак не относилось к поездке в Фивы, Клеопатра уже ластилась, как кошка, прижимаясь упругой грудью к его груди:

– Ну, Цезарь… Это совсем недалеко от Мемфиса… Зато какие храмы… какие дворцы!..

От языка не отставали руки, освободившие его тело от ненужной ткани.

– Ну, хорошо, до Фив. Но быстро.

– Угу…

Когда он уже снова наворачивал на себя ткань, чтобы уйти, Клеопатра, довольно потягиваясь на ложе, вдруг напомнила:

– Только отправляться надо немедленно.

– Немедленно?

– Совсем скоро разлив Нила, а в разлив фараонам плавать по реке нельзя…

– Это почему?

Она уже получила от него свое и теперь стала прежней – строптивой и чуть капризной. Дернула плечиком:

– Не знаю, но таков закон.

Цезарь вздохнул – вьет из него веревки… Но это и в его интересах, раньше отправятся, раньше вернутся.

С каждым днем Цезарь все больше поражался своей любовнице. До чего же умна и до чего коварна! И как уверена, что все будет так, как она пожелает! Умом консул понимал, что пора домой, Рим вечно ждать не будет, но каждый день он с интересом следил за Клеопатрой как за царицей и каждый вечер со все возраставшей страстью стремился к ней в постель. Такой женщины он еще не встречал! Все остальные блекли рядом с этой некрасивой красоткой!

Самого Цезаря все больше беспокоил собственный возраст. Никогда раньше не задумывавшийся над этим, он вдруг осознал, что слишком стар для этой дикой кошки с умом мудрого змея.

Клеопатра решила сходить к жрецам в Серапеум. Ничего удивительного, кого, как не Сераписа просить о помощи представительнице рода Птолемеев? Именно основатель династии Птолемей I ввел в Александрии почитание Сераписа, имя которого образовано из имен священного быка Аписа и бога Осириса. Объединение оказалось удачным, и популярней Сераписа в Александрии божества не найти. К нему шли просить исцеления от болезней, помощи в делах и даже совета в личной жизни. Когда кипрский царь Никокреопонт спросил, кто же он, этот новый бог, сам Серапис ответил: «Небо – моя голова, море – мое чрево, ноги мои упираются в землю, мои уши реют в воздухе, мои глаза сияют солнцем».

Как всегда, рядом с царицей ее верная Хармиона.

Хармиона не раз бывала в этом храме и сама задавала божеству вопросы, конечно, не такие, как видела однажды, мол, посоветуй, купить ли приглянувшегося раба! Нет, наперсница египетской царицы прекрасно понимала, что к божеству следует обращаться только с толковыми вопросами, а не по пустякам, тогда и на помощь можно рассчитывать основательную.

Втайне от хозяйки Хармиона подготовила папирус с просьбой посоветовать, как ей вести себя с любовником царицы. Женщина вовсе не была против Цезаря, хотя тот и римлянин. Если бы не он, кто знает, как повернуло с Птолемеем и Арсиноей. Но почемуто у Хармионы дурное предчувствие по поводу этого мужчины, казалось, что их с Клеопатрой любовь добром не кончится.

Хармиона прекрасно сознавала, что если уж Клеопатра чегото захотела, отговаривать ее бесполезно, и любить Цезаря она тоже будет, пока сама не разочаруется. Но как ей самой при этом быть?

Серапеум огромен, это целый город в городе, весь теменос – территория храма и прилегающих построек – окружен мощными белоснежными стенами, на холм вели сто ступеней широкой лестницы.

Даже царицу донесли в носилках только до этих ступеней, дальше надо пешком. Клеопатра настолько задумалась о своем, что не заметила, как пробежала больше половины и только тогда оглянулась, ища глазами Хармиону. Конечно, той куда тяжелее, все равно спешила, как могла.

Взбежав по оставшимся ступеням, Клеопатра снова остановилась, невольно залюбовавшись открывающимся видом города с высоты холма, на котором стоял Серапеум. Хороша Александрия! Далеко виден Фаросский маяк – одно из семи чудес света. Вон там Западная гавань – Эвноста, что значит «Счастливого плавания» с Киботом – местом, где обычно строят корабли и стоит флот Птолемеев. От Фароса к берегу тянется узкая полоска Гепастадиона – насыпи, отделяющей Западную гавань от Восточной, Главной. В Малой части Главной гавани стоят царские суда, а вот в Большой вечная суета сует – великое множество кораблей со всего света, даже несмотря на беспокойное время. Там и поздней ночью не стихает шум и гам, снуют тысячи носильщиков, идет погрузка и разгрузка кораблей, пахнет самыми немыслимыми вещами, округа оглашается криками на самых немыслимых языках. Когдато Клеопатре хотелось выучить их все, чтобы понимать, о чем спорят или договариваются в гавани, но постепенно она поняла, что это невозможно, хотя пять языков она знает свободно, а еще четыре весьма прилично.

Центральная часть города Неаполис прекрасно распланирована, в этом заслуга основателя города Великого Александра, это он приказал расположить улицы так, чтобы даже в самые жаркие месяцы они продувались северным ветром с моря. Получилось, в Александрии не чувствуется близость болотистой Дельты и всегда приятная прохлада. И обрамление у Александрии такое, какого нет ни у одного другого города – с севера лазурное море, с юга – шафранножелтые пески. Главный проспект Неаполиса Канопский тянется целых 6,5 километра, начинаясь величественными Воротами Солнца на востоке и заканчиваясь такими же Воротами Луны на западе. Проспект очень широк – более 30 метров! Посередине большая площадь Месопедион, на которой тоже всегда полно народа.

Клеопатра нашла взглядом здания Гимнасия, Палестры для занятий спортом, Дикастериона – дворца правосудия, храмы Кроноса, Пана, Исиды (туда тоже нужно сходить как можно скорее!).

Серапеум расположен в районе Ракотис, где улицы узкие и кривые. Зато здесь акрополь и стадион.

На северовостоке царский квартал Брухейон. Каждый правитель после Великого Александра считал своей обязанностью расширить царские постройки. Но этот район Клеопатра слишком хорошо знала изнутри, чтобы долго его разглядывать.

Пока царица любовалась подвластным ей городом, Хармиона и две отставшие рабыни тоже успели подняться наверх.

Внутри целых четыреста прекрасно отполированных колонн, проходя между которыми, любой слегка терял чувство пространства и времени. Навстречу царице вышел один из жрецов, чтото тихо спросил, Клеопатра кивнула и сделала знак Хармионе с рабынями остаться снаружи, проследовав за жрецом в одиночку.

Глядя ей вслед, верная Хармиона задумалась. Она была рядом с Клеопатрой с ее раннего детства, пожертвовала своей жизнью ради спокойствия и благополучия будущей царицы (хотя кто тогда думал, что она таковой станет?). Когда умерла мать, девочка осталась совсем крошкой, оказавшись рядом с Хармионой, четырехлетняя Клеопатра просто вложила свою ладошку в ее руку, подняла голову и, блестя синими глазенками, доверчиво спросила:

– Ты не бросишь меня?

Хармионе было самое время выходить замуж, на нее многие заглядывались, но девушка приняла решение мгновенно, кивнув, она пообещала:

– Не брошу.

– Никогданикогда?

– Никогда.

С тех пор прошло много лет, но для царицы вернее Хармионы нет никого, она заменила девочке мать, рисковала вместе с ней, радовалась и печалилась, жила жизнью своей любимицы. Только однажды Хармиона оказалась вдали от Клеопатры – когда та с отцом уплыла в Рим. Сколько слез пролила верная наперсница, сколько переволновалась и как была рада снова увидеть свою любимицу! Именно поэтому женщина считала себя вправе ворчать на царицу, правда, так, чтобы никто не слышал. Клеопатра платила ей тем же, как бы ни переругивались они между собой, никогда царица не отдала бы свою Хармиону никому, никогда не бросила.

Только вот снаружи оставила. Но есть вещи, которые, кроме самой Клеопатры и жрецов, никто знать не должен. Хармиона не сомневалась, что все, что можно, Клеопатра позже расскажет, а если уж нельзя, то и спрашивать не стоит, боги не прощают ненужной болтовни.

Перед самым святилищем жрец кудато исчез, словно растворился в полумраке храма. Это особенность египетских храмов: чем глубже проходишь, тем темнее становится, вплоть до настоящего полумрака. Служение богам не терпит суеты.

Клеопатра остановилась перед огромной фигурой Сераписа. Величественный бог со спускающимися на лоб кудрявыми волосами и пышной бородой сидел на троне, держа левой рукой скипетр, а правую положив на голову злобного стража подземного мира пса Кербера. На голове у бога модий – мера для зерна, символ плодородия.

Обычно у Сераписа толклось немало народа, о чем только не просили бога александрийцы, и не только они! Считалось, что, проведя ночь в храме, человек излечивался от тяжелых болезней, избавлялся от грехов, обретал покой и умиротворение. Большая бронзовая чаша перед статуей всегда полна папирусов с самыми разными просьбами, от отчаянных до просто глупых. И каждый верил, что просьба будет выполнена, если уж он обратился к самому Серапису.

Клеопатра тоже поднесла свои дары и постояла, шепотом беседуя с богом. Не видя никого рядом, она прошла в соседнее святилище Исиды. Эта Исида больше похожа на ту, что стояла в покоях самой Клеопатры, она одета в греческий хитон, завязанный сложным «узлом Исиды» на груди (Клеопатра так и не научилась его вязать, хорошо, что есть Хармиона, у нее получается быстро и красиво), и плащ, перекинутый через левое плечо. На голове у богини три страусовых пера и урей с коброй. В левой руке маленькое ведерко для священной нильской воды. И изваяние ее сына Гарпократа не похоже на того малыша на коленях у матери, которого изображают египетские статуи, здесь мальчик прижимает палец к губам, призывая к молчанию.

Едва Клеопатра успела поднести дары любимой богине, как услышала легкий шелест чуть в стороне. К ней почти бесшумно приблизился жрец храма Сераписа. Полумрак храма надежно скрывал от Клеопатры его лицо, но глаза она видела! Остальное казалось маской, безжизненной и безучастной. Сделав знак, чтобы царица следовала за ним, жрец так же неслышно направился в глубь храмовых помещений. Туда не допускались посетители, приглашение идти следом означало особую милость и особое внимание.

Ушли они вовремя, потому что в храме Исиды уже послышались шаги других жрецов и звуки систр – начиналась служба богине.

Царице пришлось собрать всю свою волю, чтобы вразумительно объяснить жрецу, для чего ей нужны такие огромные деньги. Главный упор она делала на то, что, уплыв, Цезарь оставит Египет в покое, а значит, угрозы стране не будет.

Жрец долго, очень долго, не отрываясь, смотрел в глаза Клеопатре. Она сумела не отвести взгляд.

– Ты хочешь не этого. Ты хочешь править Римом. – Звуки его голоса точно падали откудато сверху. Это не изза разницы в росте. Клеопатре показалось, что устами жреца говорят боги. Но страшно не стало, напротив, появилось чувство, что она ведома. Это ощущение принесло уверенность и успокоение. – Тебе это не нужно, а Риму не нужна ты! Но чтобы это понять, нужно отправиться в Рим. Ты поедешь в Рим, я дам денег.

Из всего сказанного Клеопатру неприятно поразило заверение, что она не нужна Риму. Царица вскинула голову, строптиво дернув плечиком:

– Я завоюю Рим!

На лице жреца не дрогнул ни один мускул, взгляд так и остался безучастным.

– Иди. Деньги привезут в Александрию.

Не совсем понимая, что делает, Клеопатра направилась к выходу. Вслед ей раздалось:

– Ты не завоюешь Рим. Постарайся, чтобы Рим не победил тебя… И береги сына…

Царица вздрогнула: сына?! Но, обернувшись, никого не увидела, жреца словно поглотил сумрак храма.

Два жреца смотрели на удалявшуюся от храма Клеопатру.

– Зачем ты помогаешь ей? Она мечтает о Риме…

Старший вздохнул:

– Теперь будет мечтать. Но суть не в том. Время почитания наших богов проходит, как и самой Черной Земли. В Иудее рождается чтото новое… Нас ждет долгое забвение. Еще многомного сотен раз звезда Сопдет своим появлением на краю неба возвестит о разливе Хапи, прежде чем люди снова вспомнят о нас и поразятся нашим знаниям.

А Клеопатра… она не послушает меня и Рим не покорит, но станет самой известной женщиной нашей земли. Люди забудут многое, но будут помнить именно о ней, правда, совсем не то, что надо бы помнить… – неожиданно проворчал в конце своей речи старший жрец. – Распорядись, чтобы выделили хорошую охрану, большие деньги не должны попасть в руки грабителей.

А Клеопатра весь день ходила сама не своя. Жрец обещал деньги, причем безо всяких условий, не как ростовщики Дельты. А вот в остальном…

Ее обуревали самые противоречивые чувства. Не покорит Рим, но родит сына! Если честно, то до разговора со жрецом о Риме Клеопатра и не помышляла, выбраться бы из нынешних бед! Теперь казалось, что эта мысль была с ней всегда. Если бы царица покопалась сама в себе, то поняла, что глубоко внутри такая мечта уже жила, но копаться Клеопатра не собиралась.

А сына она может родить только от Цезаря.

Царица встрепенулась, рядом с повелителем мира Цезарем да еще и родив ему, не имевшему наследника, сына, как можно самой не стать повелительницей?! Почему такое раньше не пришло в голову? Клеопатра настолько верила в силу и успешность своего любовника, что не сомневалась в победе Цезаря над всеми и всегда. При этом молодая женщина напрочь забыла о первой части предостережения жреца. Видно и впрямь люди способны учиться только на своих ошибках. Да и то не все…

Несколько дней Клеопатра ходила с загадочным видом, неизвестно, что было бы дальше, но ее отвлекло путешествие по Нилу, в которое они все же отправились в сопровождении огромной свиты на роскошном царском корабле «Александриде» и многих римских судах сопровождения.

Увидев воочию этот плавающий дворец, Цезарь вопреки ожиданиям Клеопатры не восхитился, а ужаснулся:

– На воде до первой волны!

– Какой волны? Никто не собирается выходить в море, а на Ниле волн нет.

– К чему столько золота и побрякушек на судне? Ты плыть собираешься или развлекаться?

Клеопатре стало даже обидно за старания своих предков. И отец, и дед, и многие до них вложили столько денег и выдумки в сооружение огромного богато украшенного корабля, а римлянину не нравится! Верная себе, она ехидно поинтересовалась:

– А то и другое одновременно нельзя?

Несколько мгновений Цезарь смотрел на нее неподвижно, потом расхохотался:

– Можно! Пожалуй, можно! Если на Ниле действительно нет волн или их не поднимет проплывающий мимо бегемот!

Не удержавшись, царица улыбнулась.

Конечно, Цезарь еще не раз критиковал плавучее сооружение Птолемеев, но сам же оценил удобства жизни на нем. Отделанный в греческом стиле корабль был действительно роскошен и удобен.

Чтобы привести в движение эту громадину, нужны немалые усилия четырех тысяч гребцов и четырех сотен корабельщиков. На корме и на носу стояли статуи высотой не менее двенадцати локтей, то есть выше трех человек, вставших друг дружке на плечи! Все наружные стены щедро расписаны восковыми красками, борта украшены искусной резьбой. Цезарь усмехнулся, заметив множество изображений витого плюща и тирсы, то, что совсем недавно в Риме было вовсе запрещено изображать, потому как символизировало культ Диониса. Поссорившись с Египтом, римляне сотню лет назад запретили проведение вакханалий, любимого праздника Птолемеев, как и культ самого Вакха (Диониса). Нельзя сказать, чтобы от этого они перестали пить вино или предаваться разгулу, но строгие требования республиканцев принесли свою пользу, воздержание хоть чуть остудило горячие головы Рима.

Что сказал бы тот же Катон, сторонник строгой морали и противник всякой роскоши, увидев громоздкое сооружение Птолемеев? Цезарь поймал себя на том, что, будучи по натуре не слишком требовательным к условиям жизни, он все же с удовольствием и даже восхищением разглядывает плавучий дворец.

А разглядывать было что. Больше трех десятков просторных кают, в которых стены, потолки и двери украшены изумительной резьбой, полы выполнены мозаикой из разноцветных камней со сценами из гомеровской «Илиады» – Птолемеи помнили, что они эллины. Не меньше украшены огромный спортивный зал и галереи для прогулок. А уж храм богини красоты и любви Афродиты вообще поражал воображение своим убранством – статуями, картинами, вазами, дверями из слоновой кости, множеством вьющихся растений, посаженных в бочки.

Самому Цезарю Клеопатра предложила огромный кабинет Птолемеев, намекнув, что для ночных утех пригодится ее собственная спальня. Римлянина поразила библиотека кабинета со множеством папирусов. Клеопатра махнула рукой, мол, это походная библиотечка!

А ведь еще были бани с тремя огромными ваннами, большой бассейн для купания, садок с морской водой для рыбы… Цезарь понял, что ему едва ли хватит времени путешествия, чтобы увидеть все помещения плавучей «Александриды». Поистине Птолемеи умели размахнуться. Римские виллы стали казаться Цезарю скромными сельскими хижинами.

Словно между прочим, Клеопатра поинтересовалась, знает ли он, что спускать на воду это восьмое чудо света помогал Архимед? И именно при этом великий сиракузец произнес свою знаменитую фразу о точке опоры, при помощи которой он смог бы передвинуть Землю. Заметив усмешку Цезаря, царица даже фыркнула:

– Да, он сумел так применить рычаги, что одной рукой справился с работой, которую не могли выполнить сотни человек!

Тон Клеопатры не предполагал ни малейших возражений, Цезарь предпочел промолчать. Пусть себе, Архимед так Архимед, какая разница? Царица, видно, решив, что убедила римлянина единой фразой, гордо покосилась на него, мол, знай наших, словно не Архимед, а она сама придумала сложную систему рычагов! Цезарь едва сдержался, чтобы не окунуть зазнайку в Нил.

Глядя на вытянувшуюся кавалькаду из римских судов, отправившихся с ними, и на удаляющиеся стены Александрии, Цезарь со вздохом покачал головой:

– Вместо того чтобы раздобывать деньги, я отправился развлекаться.

Клеопатра прижалась к его плечу щекой:

– Деньги будут, когда мы вернемся, а развлечься тебе давно не мешает.

– Скажи честно, ты все же влезаешь в долг к ростовщикам?

– Нет, у меня есть другой источник.

– О котором я не знаю?

– Конечно, и знать не должен.

Сколько ни пытался Цезарь вызнать, что это за источник, Клеопатра упорно молчала. Они едва не поссорились.

Не одни любовные беседы вели римский диктатор и египетская царица. Будь она всего лишь любвеобильной красоткой, Цезарю надоело бы уже через неделю, римлянин действительно был пресыщен женскими ласками и вниманием. Клеопатра резко отличалась от римских матрон не просто умом, а интересами. Цезарь уже убедился в ее умении говорить на нескольких языках, но это не все. Оказалось, что, помимо власти и любви, египетскую царицу увлекают… математика и измерение объемов тел, философия и история, и такие вовсе прозаические вещи, как торговля и хозяйственная жизнь страны…

Римлянин понял бы, увлекайся она литературой и музыкой, но вычислениями объемов тел… Откуда такой неженский интерес? «Из Мусеума», – объяснила Клеопатра, она много корпела над папирусами и поняла, что развить логику можно только при помощи математики. Да, да, Цезарь зря не верит, стоит попробовать самому!

Следующие два дня он тоже корпел над математической задачей, мало что в этом соображая, чем вызывал смех у любовницы. А та с увлечением демонстрировала разницу в системе счета греков и египтян.

Шли долгие беседы и о знаниях египтян вообще.

– Почему вы, римляне, не принимаете египетскую богиню Маат?

– Кого?! – изумился Цезарь. Такое могло прийти в голову только непредсказуемой Клеопатре – посоветовать римлянину обратить внимание не просто на чуждую ему богиню, но еще и на богиню египетскую!

– Послушай: «Маат – это одновременно истина и справедливость, благоразумие, прямота и точность в суждениях, неизменный космический закон, порядок, гармония, единство и согласие. Она прямо противоположна богине Исефет, символизирующей хаос, беспорядок, лень, небрежность и зло во всех его проявлениях».

– Что это?

– Я прочитала тебе объяснение, что такое Маат и Исефет. Разве вы думаете не так же?

Цезарь готов был признать, что так же, если бы слова не касались чужой богини.

– У нас есть свои боги, следящие за порядком. Ты же вон тоже предпочитаешь подносить дары Изиде, а не Исиде…

Клеопатра пару дней назад сама объяснила ему, чем отличается греческая Изида от египетской Исиды. Конечно, самому Цезарю была куда ближе эллинская богиня, чем египетская с ребенком на руках.

Клеопатра вспыхнула:

– Это не одно и то же! Как ты не понимаешь? Я эллинка и этого не отрицаю, мой домашний алтарь состоит из греческих богов и богинь. Но как царица Египта я хожу в египетские храмы и поклоняюсь Исиде, Осирису, Серапису, чту Птаха и Аписа, боюсь Анубиса… Только речь не об этом. Цезарь, ты должен хотя бы раз в жизни поговорить с ПшерениПтахом, тогда ты поймешь, что такое Египет.

– С кем?

– ПшерениПтах – главный жрец храма Птаха в Мемфисе. Иногда мне кажется, что в нем заключена вся мудрость Вселенной! Но я понимаю, что ПшерениПтах – только капля мудрости египетских жрецов. Вот послушай, – она живо развернула один из папирусов, лежавших на столе:

«Гармоничное счастье и благополучие любой страны – лишь следствие того, как она выполняет законы справедливости».

«Велик тот владыка, чье окружение составляют великие люди. Силен тот фараон, у которого служащие сведущи в своих делах. Достоин уважения и почитания тот владыка, чье богатство заключается в благородных людях».

– Скажи, разве это не так, разве не верно?

– Это твой Птах сказал?

– ПшерениПтах? Нет, это не он, хотя он может и не хуже. Первые слова из «Притчи человека из оазиса», а вторые Мерикары. Цезарь, Египту во много раз больше лет, чем даже Греции. За тысячелетия в нем накоплена такая мудрость, что нам и не снилась. И еще одно, – Клеопатра почемуто перешла на шепот, – все в мире развивается, верно? Сначала бывает слабым и плохим, а потом становится сильным и мудрым. Архимеду понадобилось много лет, чтобы понять свои законы и записать их. Евклид потратил целую жизнь, чтобы создать основы своей геометрии.

Цезаря мало интересовала геометрия Евклида и куда больше, почему Клеопатра говорит приглушенно. Но он понимал, что спрашивать нельзя, последует возмущение и обида. Такова царица, приходилось с этим считаться. А Клеопатра продолжила:

– У всех все развивается, понимаешь? – Это он понимал, но таинственность от понимания не исчезла. – А у египтян этого нет! Они сразу получили свои знания готовыми. Спроси, откуда они знают, как сделать необходимые расчеты для строительства храма и кто первым это придумал, только пожмут плечами. Они все получили от своего бога Тота. Все, понимаешь?! Вот такой добрый бог, дал египтянам их знания. Даже письменность. И календарь тоже.

Цезарь так и не понял, почему об этом надо говорить шепотом, чтобы Тот не услышал? Его гораздо больше заинтересовали слова о календаре.

– Я слышал о календаре Египта. Он солнечный?

– Да, здесь же главное божество – АмонРа, Солнце. Но началом года принят день, когда над горизонтом впервые появляется звезда Сопдет, возвещающая о начале разлива Хапи.

– Клеопатра, пока мы не в Мемфисе, ты не могла бы называть Нил Нилом, а не Хапи и выражаться чуть понятней? Расскажи о календаре подробней, меня не совсем устраивает римский, приходится то и дело добавлять множество дней, это неудобно.

Было заметно, что царице доставило большое удовольствие продемонстрировать свои знания. Если честно, то они действительно оказались недюжинными. И если слушать о достоинствах геометрических выкладок Евклида или измерении объема тел Архимедом Цезарю было попросту скучно, то делению года на месяцы и дни они посвятили несколько бесед. Цезарь основательно задумался, не внести ли изменения в римский календарь? Только не стоит объявлять, что на это натолкнуло пребывание в Александрии, Рим слишком ревниво относился к чужому влиянию.

А еще он задумался, почему Клеопатра, в которой не было и капли египетской крови, так ревностно соблюдала египетские обряды. Это не мешало ей жить по законам эллинского мира, рассуждать как эллинке, читать папирусы Мусеума и библиотеки, гордиться Архимедом и Евклидом, приносить дары Изиде.

От Александрии до Мемфиса совсем недалеко, но раззолоченное сооружение двигалось немыслимо медленно, остальные вынуждены тащиться вверх по реке с той же скоростью. Цезарь ворчал, что быстрее пешком по берегу. Клеопатра только отмахивалась, она была мысленно погружена в ход предстоящего действа – обряда в храме Птаха в Мемфисе.

Сопровождавший их жрец раз за разом повторял ей весь ход обряда, царица пыталась привлечь к заучиванию и Цезаря, но теперь отмахнулся уже римлянин. Не хватало еще, чтобы консул Рима вышагивал вместе с египтянами по палубе этого монстра, запоминая, как повернуть голову, как посмотреть, что сказать! Не помогло даже напоминание, что Великий Александр тоже был объявлен фараоном в этом храме.

– Ну и что? Я не Александр и фараоном становиться не собираюсь!

Сам обряд в угоду Цезарю значительно сократили и даже слегка изменили, решив позволить именно ему подать знаки царской власти – крюк и плеть – новой царице Египта. Его интересовало: почему новой, ведь Клеопатра уже правила почти четыре года? Правила, но не была объявлена фараоном! Неужели не ясно, что это не одно и то же?

– Почему тебя не короновали в Мемфисе раньше?

– Были те, кто против!

Ответ резкий, губы после фразы сжались в ниточку, в глазах загорелся знакомый бешеный блеск. Видно, Клеопатра очень переживала изза неувязок со своим воцарением. И Цезарь решил сделать все, чтобы признание ее правительницей Египта прошло торжественно.

В конце концов, он мысленно махнул рукой, хочет играть этот спектакль, пусть играет. До Мемфиса недалеко, и вернутся они быстро.

Но в Мемфисе его ждало настоящее потрясение.

Они прибыли в середине дня, были встречены с невиданным размахом, под восторженный рев огромной толпы проследовали к храму, и там Цезарь понял, что ничегошеньки не знал о своей возлюбленной!

Для начала его поразил сам Мемфис. Хотя с первого взгляда было ясно, что лучшие времена города давно прошли, многие постройки обветшали, а то и вообще разрушились, громады храмов, скульптур сидящих фараонов и множество небольших сфинксов потрясли римлян. Сколько же труда нужно было вложить, чтобы вытесать вот этого огромного фараона перед входом в храм?

На вопрос, кто это, Клеопатра даже удивилась:

– Аменхотеп III перед храмом Амона.

– Ты так удивляешься, словно я должен знать всех правителей и храмы твоего Египта!

Размеры сооружений, скульптур, колонн поражали, рядом с ними человек сам себе начинал казаться букашкой под сандалией гиганта.

– Ты еще не видел пирамид!

– Еще больше?

– Выше нашего маяка.

– Мы увидим?

– Да, но на обратном пути, сейчас нужно торопиться.

Цезарь порадовался словам про обратный путь, а про «торопиться» спросить не успел. Подошел все тот же жрец и сказал, что пора.

Но оказалось, что пора не в храм на церемонию, а всего лишь Клеопатре готовиться. Цезарь с сопровождающими отправился осматривать город.

Потом они до самой ночи пировали на роскошном корабле, но без Клеопатры, ту оставили для какихто особых приготовлений. Ночью в одиночку на ложе Цезарь чувствовал себя не слишком уютно. Он вдруг осознал, что привык не только к ее гибкому телу, обволакивающему голосу, но и к ее болтовне. Лежа без сна и вспоминая рассказы любовницы, он вдруг стал понимать, что болтовня по сути пустой не была. Царица очень многое знала и могла рассказать. Приходилось признавать, что в этой не слишком красивой головке был ум.

Весь обряд Цезарь смотрел на Клеопатру и не верил своим глазам. Она преобразилась, большие синие глаза стали просто огромными и сияли, как тысяча звезд сразу. Этот блеск заслонял и крючковатый нос, и узкие губы, и пухлые щеки, завораживал, подчинял себе не меньше ее голоса.

А еще прямая спина. Неужели вот эта юная богиня, больше похожая на каменное изваяние, способна двигаться с кошачьей грацией?! Перед глазами изумленного Цезаря под восторженный рев толпы к трону плыла сама Изида! Даже ковылявший рядом ее малолетний супруг Птолемей смотрел на сестру вместо жрецов.

Когда Цезарь согласно измененному ради них ритуалу протянул ей знаки царской власти, царица одарила всех таким блестящим взглядом, что показалось, будто сумрак храма прорезали солнечные лучи!

Больше всего ему хотелось подхватить Клеопатру под острые локотки тонких рук, прижимавших к груди жезл и плеть, и заключить в свои объятия.

Цезарь уже привык к изменчивости нрава и настроения своей любовницы, но не уставал удивляться переменам ее внешности. Никогда ни одному скульптору не удастся передать очарование Клеопатры, которое кроется не в правильных чертах лица, а в его живости, в сиянии глаз, в смене настроения. Сначала Цезарь думал, что это притворство, но потом понял: она не играет – живет. Просто в его возлюбленной уживаются десяток разных женщин сразу, потому она может быть то нежной, то злой, то ласковой, то капризной, то заботливой, то надменной, то скромницей, то распутницей…

И все это Клеопатра, ее не переделаешь. Но переделывать вовсе не хотелось.

Цезарь вдруг понял, что влюблен! Он, прозванный своими же легионерами распутником за множество покоренных женщин, как мальчишка влюбился в эту дикую кошку, столикую распутную скромницу! Или скромную распутницу? Это все равно, Клеопатре подходило и то, и другое определение.

Одновременно с этим пониманием пришла… ревность. Он смотрел на маленького Птолемея и пытался представить, как мальчик прикасается к Клеопатре. Стало не по себе от желания попросту придушить юного царя.

Цезарь даже головой потряс, отгоняя ненужные мысли. Он что, с ума сошел – ревновать любовницу к ее мужу, да еще и малолетнему?! Смотреть на мальчика расхотелось, но дурацкая ревность не отпускала.

Когда Клеопатра предстала перед его глазами в груде тряпья, она не была девственницей… Но первый из ее малолетних мужей, воспитанный Пофином, явно не был способен на мужские подвиги. Значит, ктото другой? Вспомнив о слухах про связь Клеопатры с Гнеем Помпееммладшим, Цезарь нахмурился. Этот мог! Молод, хорош собой…

Сердито сопя, он лежал на спине, закинув руки за голову, и пытался убедить сам себя, что Клеопатру лишил девственности все же погибший Птолемей. Не получалось, перед глазами возникала крепкая фигура молодого Помпея, заслоняя собой и Птолемея, и евнуха Пофина.

Сама виновница мучений непонимающе смотрела на любовника, уставившегося в потолок с мрачным выражением лица.

– Чтото не так, Цезарь? – ссориться в такой прекрасный день совсем не хотелось, и Клеопатра была настроена миролюбиво.

– У тебя было много мужчин?

– Что? – даже оторопела она от такого вопроса. Уж о чем, а о мужчинах ей, только что получившей царские регалии в Мемфисе из рук Цезаря и ПшерениПтаха, совсем не думалось.

– Я спросил, много ли у тебя было мужчин.

– Нет!

Ну что за женщина?! «Нет!» А он теперь должен думать, сколько включает в себя это «нет».

– Но ты не была девственницей…

Клеопатра подперла кулачками щеки и внимательно посмотрела в лицо любовника.

– До тебя один.

– Птолемей?

– Кто? Птолемей?! – веселый смех разнесся по спальне.

Ей весело, ей очень весело от одного предположения, что ее мужчиной мог быть этот толстяк! Значит, всетаки Гней? Жизнь сыну Помпея в тот миг спасло только то, что он находился очень далеко от Цезаря. Но промолчать Гай Юлий не смог, фыркнул:

– Что же Гней Помпей не научил тебя целоваться?

Клеопатра замерла, чтото соображая.

– А при чем здесь Помпей?

И вдруг снова расхохоталась:

– Ты ревнуешь меня? Цезарь, ты меня ревнуешь?

Тот разозлился окончательно, причем непонятно, на кого больше – любовницу или самого себя.

– Что тут смешного?!

Теперь она уперла локотки в его грудь и уставилась в глаза своими синими омутами. Возможно, от близости, но показалось, что глаза косят.

– Тебе не стоит ревновать, это был хороший мальчик, не имеющий никакого отношения ни к Птолемею, ни к Риму тем более. Просто я не хотела доставаться мужу нетронутой… К счастью, мне удалось прогнать Птолемея в первый же вечер раз и навсегда. Больше никого не было, клянусь Изидой. А сплетню придумал Пофин, чтобы меня прогнали за связь с римлянином.

– Но у тебя и сейчас связь с римлянином.

Клеопатра перевернулась на спину, вытянула руки вверх и почти мечтательно произнесла:

– Теперь меня не прогонишь, я царица, коронованная в Мемфисе самим ПшерениПтахом…

– Кто тебе мешал короноваться раньше?

– Сказала же, что было много противников.

Цезарь решил, что они ведут не те разговоры, а потому притянул ее к себе:

– Ваше величество, а царицам можно заниматься любовью с иноземцами?

– ПшерениПтах ничего об этом не говорил, но ведь нас никто не видит?

Цезарь не был уверен, что она шутит.

Кавалькада судов медленно тащилась по Нилу против течения. Само течение было слабым, поэтому особых трудностей движение не вызывало. С раннего утра пекло солнце, заставляя все живое прятаться в тень, поэтому двигались часто ночью, приводя в изумление живущих по берегам реки. Действительно, с палуб судов, ярко освещенных множеством огней, доносились звуки пира, музыка, пьяные голоса…

Цезаря уже не слишком радовало это путешествие, с Клеопатрой чтото происходило, непонятное ему. Это беспокоило римлянина, как бы строптивая любовница не наделала бед…

Но как же ошибался Цезарь, мысленно ища причины поведения своей непредсказуемой подруги! Онто думал, что Клеопатра беспокоится изза долга, и однажды даже осторожно сказал, что готов часть его простить, чтобы не слишком разорять Египет. В ответ Клеопатра фыркнула:

– Я же сказала, что деньги будут!

– Откуда ты их возьмешь?

– Ты забыл, что я царица Египта и способна справиться сама, без твоей помощи?!

Это Цезарю уже не нравилось. На его скулах заходили желваки.

– Царицей назвал тебя я, я могу и передумать.

– Ты не сделаешь этого!

– Сделаю.

– Нет, не сделаешь!

– Это почему? – насмешливо фыркнул Цезарь.

Клеопатра наклонилась к нему:

– Потому что тогда я не буду тебя любить! – Гордо вскинув головку, она направилась к окну. Не успел Цезарь расхохотаться в ответ, как услышал брошенное через плечо: – И расскажу нашему сыну, как обошелся его отец с его матерью.

Он все же рассмеялся, но смех получился натянутым.

– Надеешься когданибудь родить мне сына?

– Когданибудь? – Настала ее очередь насмехаться. – Это произойдет через семь лун.

Цезарь с трудом сглотнул, такие известия трудно давались даже ему.

– Повтори…

– Ты стал хуже слышать или соображать?

– Ты… хочешь сказать, что…

– О, боги! Все мужчины глупы и ты, Цезарь, не исключение!

Так могла разговаривать с ним только Клеопатра, но сейчас Гай Юлий не заметил ни насмешки, ни вольности. На шестом десятке лет, когда потерял уже всякую надежду иметь наследника, вдруг узнать, что у тебя будет… может быть сын… Как любой мужчина на его месте, Цезарь просто растерялся.

– Ты беременна?..

– Наконецто!

– Иди сюда.

Подошла, встала. Цезарь осторожно приложил руку к ее животу:

– Почему ты уверена, что сын?

– Потому что египетские женщины всегда знают, кто родится.

– Как? – настаивал будущий отец.

– О, Изида! К чему тебе знать?

– Как?!

– Ну, хорошо, если ты такой любопытный… Нужно смочить мочой беременной женщины овес и просо и посмотреть, что раньше прорастет.

– Ну и?..

– Пророс овес. Будет сын!

Цезарь снова с сомнением покосился на тонкую талию своей любовницы:

– Точно овес?

Ночью он лишь сжимал ее в своих объятиях, но не больше. Некоторое время Клеопатра терпела, потом вырвалась из его рук и уселась на ложе, спустив ноги:

– Ты меня больше не хочешь?..

– Хочу, Клео, но мы должны быть осторожными…

– Что?! Ты желаешь, чтобы я умерла от скуки задолго до рождения ребенка?!

– Но, дорогая…

– Нет, если я тебе надоела, так и скажи…

Голос Клеопатры дрожал от обиды, она поспешно оборачивалась куском ткани. Цезарь потянул ее к себе:

– Иди ко мне.

Он больше не сдерживался, но побороть обиду любовницы удалось не сразу, та дулась еще пару дней… Зато к самому Цезарю вернулось ощущение бесшабашного счастья, какое бывает лишь в юности.

Дальнейшее путешествие было уже радостным и принесло массу удовольствий.

Клеопатра сдержала слово, данное еще в осажденном дворце в Александрии. Такого Цезарь еще не видел!

Он и без строптивой любовницы понимал, что Александрия это не Египет, но того, что разворачивалось перед его глазами по берегам разлившегося Нила, не ожидал.

Клеопатра чувствовала себя хозяйкой, дополнительную уверенность ей придавали множество кораблей в свите и умопомрачительная роскошь, окружавшая их во время путешествия. Вела царица себя соответственно, Цезарю доставляло удовольствие ей подыгрывать, но временами Клеопатра переходила границы, и тогда между ними пробегала тень недовольства.

Возможность поссориться у них была не раз. В первый же день Цезаря поразили линии вокруг глаз Клеопатры. Честно говоря, они придавали ее глазам своеобразное очарование, но Цезарь все же фыркнул:

– Что за раскраска?

Та спокойно пожала плечами:

– Чтобы глаза не болели от бликов на воде и от песка, который несет ветер. Тебе тоже не мешает, в Кемете все так подводят.

– Мне?! Еще не хватало, чтобы я ходил разрисованный, как уличный комедиант!

Глаза в обводке стали бешеными:

– Сказав «все», я имела в виду и фараонов Кемет!

Клеопатра теперь упорно называла свою страну ее древним именем, словно подчеркивая, что он в гостях у тысячелетней древности. Немного погодя и Цезарь, и остальные римляне сами осознали это.

По берегам нескончаемым потоком тянулись деревни, переходя одна в другую. Привлеченные невиданным зрелищем, люди высыпали к самой кромке воды, вставали на колени, потом падали ниц, осторожно кося глазами на роскошный корабль с царскими знаками на борту. Стоять так приходилось очень долго, пока не проплывала вся кавалькада, кто знает, что там за важные чиновники на невиданных на Хапи судах?

На спины склоненных в благоговейном приветствии Клеопатра не обращала внимания, зато не уставала рассказывать Цезарю, что там на берегу подальше. Несколько раз они вставали на якорь, пересаживались в лодки и даже уходили далеко от берега в пустыню. Сначала такие путешествия казались опасными, потом Цезарь перестал беспокоиться, их действительно принимали как живых богов, и угрозы жизни не было.

Он долго молчал, глядя на силуэты огромных пирамид. Хотя было еще не слишком жарко, горячий воздух все же дрожал над песком, чуть размывая очертания дальних сооружений. Не хотелось не только разговаривать, даже двигаться, но Клеопатра упорно тащила его кудато:

– Пойдем, ты должен увидеть Сфинкса!

– Кого?

– Пойдем!

Остановившись перед огромной фигурой льва с человеческим лицом, Цезарь обомлел. Глаза Сфинкса смотрели вдаль, в вечность, словно у его огромных лап и не было суетливых людей.

– Он… давно здесь?.. – почемуто шепотом, словно боясь потревожить гиганта, поинтересовался Цезарь.

Клеопатра ответила также одними губами:

– Очень…

До самой реки ему казалось, что Сфинкс смотрит вслед, хотя его силуэт давно скрылся из глаз.

– Много здесь таких?

– Сфинксов? Много, но Большой один. Правда, жутковато? Словно ответ перед ним держишь… А он на тебя не смотрит, но все в душе видит…

Вообще, все, что они увидели, подавляло. Слишком большими были сооружения, колоссы, не говоря уже о храме Хатшепсут и пирамидах.

О самой Хатшепсут Клеопатра внушала ему несколько дней, дескать, вот это была царица!.. Цезарь усмехался, стараясь не обидеть возлюбленную, но когда между скалами вдруг открылась небольшая долина и сам храм, понял, что Клеопатра не преувеличивала… Это даже не один храм, а словно несколько, поставленных друг на дружку!

И еще Цезарь был благодарен своей возлюбленной за то, что, показывая этих гигантов, не позволяла ощутить себя ничтожеством. Кроме познавательных походов в храмы и к сооружениям, были вечерние пиры.

Каждый вечер плавучий дворец вставал на якорь, на него собирался ближний круг Цезаря и самой Клеопатры, и начиналось ночное действо. На остальные суда отправляли огромное количество съестного и вина, чтобы легионерам и морякам не было скучно издали смотреть, как пируют консул и царица.

Вот тут римляне поняли, что пировто они и не видели!

Зал, где проходил поздний обед, был украшен по египетским обычаям, видно, Клеопатра все же решила внушить Цезарю, что она царица Египта, словно он в этом сомневался. Постепенно, правда, он понял, что намерение было чуть другое: показать, насколько более развит Египет по сравнению с Римом. Цезарь не глуп, он готов был признать главенство в умении развлекаться или пускать пыль в глаза, но только не в организации самой жизни. Бывали минуты, когда он попросту тосковал по строгим требованиям аскета Катона и даже по римским законам против роскоши. Интересно, как повела бы себя египетская царица, потребуй от нее подчинения этим законам?

Попробовал спросить. Клеопатра некоторое время пристально смотрела на любовника, потом махнула рукой:

– Глупости! Требовать отказа от роскоши может только тот, кто не умеет ею наслаждаться!

А ведь она права! И в этом Цезарь убедился за время путешествия. Теперь уже появилась другая мысль: а как бы повел себя Катон, оказавшись в гостях у Клеопатры? Или, например, Марк Брут? Или старик Цицерон, столько желчи выливший на римских матрон, погрязших в роскоши? Оглядывая украшенный к ужину зал, ломившиеся от яств столы и снующих с блюдами слуг, Цезарь вдруг попытался представить вон на том стуле Марка Туллия Цицерона, подле которого вилась бы та стройненькая египтяночка с оголенной грудью и огромными темными глазами, манящими в неведомые дали. Стало смешно.

Стены были украшены гирляндами жасмина и белого лотоса, легкий дым курильниц обволакивал, заставляя забыть обо всем, кроме происходящего вокруг.

Цезарь усмехнулся: чем не лукуллов пир? Низкие столики ломились от изобилия мяса, рыбы, фруктов, печения… Лилась неспешная и утонченная беседа. Но помимо яств и беседы всех развлекали танцовщицы. Тут римляне увидели знаменитый танец с осой и потом требовали повторить его раз за разом.

Началось все с того, что Клеопатра лукаво покосилась на возлюбленного и щелкнула пальцами, видимо, подавая знак комуто. Цезарь уже привык не удивляться ее выдумкам, потому спокойно продолжал жевать. Остальные тоже лениво поглощали удивительно вкусную еду под звуки небольшого оркестра.

Вдруг на середину свободного пространства вышла девушкатанцовщица. Юная, стройная, она, однако, не стала извиваться, как все предыдущие, то касаясь заплетенными во множество косичек волосами пола, то выпрямляясь, а медленно заскользила, чуть лениво поводя плечами. С ног до головы она была закутана в прозрачное покрывало. Легкие движения не представляли ничего особенного, но только до тех пор, пока откудато не донеслось… жужжание осы! Оно было тихим, но отчетливым, коекто даже оглянулся, пытаясь понять, где насекомое. Но быстро осознали, что это жужжит… один из оркестрантов.

Искать взглядом осу принялась и девушка, она вдруг резко откинула покрывало с головы и плеч. По движениям стало понятно, что оса забралась под тонкую ткань. Танцовщица двигалась настолько умело, что все мгновенно поверили в попавшую под покрывало осу. Жужжание прекратилось, девушка продолжила свой медленный танец. Но не успели зрители отвернуться к блюдам, как оса зазвучала снова, теперь она уже не оставляла бедолагу в покое! По движениям девушки было понятно, что насекомое садится ей на руки, плечи, пытается забраться в совсем интимные места, казалось, вотвот укусит!

Зрители прекрасно слышали, что жужжание исходит от юноши, но жалели девушку и с трудом удерживались, чтобы не вмешаться и не помочь ей. Постепенно, пытаясь отвязаться от назойливой осы, девушка сбросила покрывало, оставшись в одной небольшой набедренной повязке. Ценой освобождения от назойливого насекомого оказалась нагота!

Юноша замолчал. Оглянувшись на него, зрители поняли, что были свидетелями умело разыгранной сценки. Убегавшую девушку провожали громкими аплодисментами, ведь все было настолько реалистично!

Цезарь поймал себя на том, что вперился глазами в бедолагу, тоже готовый прийти ей на помощь, и тут же увидел лукавый взгляд Клеопатры. Хитрая царица знала, на чем подловить римлян. С того вечера танец с осой стал обязательным среди вечерних развлечений. Оказалось, что это обычная для Александрии пантомима, и на остальных судах танцоры проделывают примерно то же. Да уж, умели эти александрийцы развлекаться…

К греческой кухне добавились блюда египетской, внеся свою прелесть. Такого изобилия птицы, рыбы, печеных хлебов с самыми немыслимыми добавками большинство гостей Клеопатры не сумели перепробовать за всю предыдущую жизнь.

Цезарь шутливо ругался, грозя, что либо он лопнет от немыслимого количества съеденного и выпитого, либо корабль затонет изза лишнего веса своих пассажиров. Клеопатра делано пожимала плечами:

– Не нравится, не ешь…

Сама царица с удовольствием уплетала все, что предлагали. Цезарь дивился: кроме щек, которые у молодой царицы и так выпирали, как у хомячка, все остальное оставалось тонким.

– Куда у тебя девается то, что съедаешь?

Но однажды он сам сообразил. Закончив есть, Клеопатра обязательно выпивала подаваемый Хармионой кубок. Подкараулив миг, когда Хармиона очередной раз протянула напиток своей хозяйке, Цезарь вдруг перехватил ее руку. Царица чуть нахмурилась:

– Отдай, к чему тебе?

– Хочу попробовать, что ты пьешь каждый раз в конце пира.

– Ничего особенного, это невкусно, тебе не понравится.

– А я все же попробую.

Невкусно не было, кисло, но терпимо.

– Что это?

– Яблочный уксус!

– Зачем? Зачем тебе уксус?!

Было видно, что Клеопатре очень не хочется раскрывать свой секрет, но Цезарь был непреклонен.

– Чтобы не толстеть!

– Ах, вот в чем дело!

– Да! Отдай, тебе ни к чему!

– Нет уж, принеси ей другой, – потребовал Цезарь, выпивая напиток Клеопатры.

Правда, постоянно этого делать не стал, не хотелось перебивать множество потрясающих вкусов яблочным уксусом.

А Клеопатра все же растолстела, правда, не изза еды и питья.

За время путешествия он понял одну очень важную вещь, вернее, догадывался о ней давно, а теперь убедился в своей правоте. Настоящие богатства страны не у царей или банкиров Александрии, не в Дельте, а у жрецов в Мемфисе и Фивах.

– Надеешься, став коронованной в Мемфисе царицей, получить в свое распоряжение все богатства Египта?

Он уже осознал, что ни греки в Александрии, ни тем более римляне не видели и сотой доли этих богатств и не имели возможности их получить. Они у жрецов, а те не разбрасываются таковыми в угоду царям или пришлым изза моря. Почему же жрецы дали денег Клеопатре? Чтобы, отдав долг, отвязалась от Рима? Но это можно было сделать и раньше, когда Птолемей Авлет и Рабирий с ним выгребали из страны последнее. Кроме того, ПшерениПтах очень умен, он должен понимать, что Риму сколько ни дай, все окажется мало.

Все же Клеопатра чемто отличается от предшественников Птолемеев…

Однажды спросил. Ожидал, что любовница фыркнет, но та совершенно серьезно кивнула:

– Отличаюсь. Я – живое воплощение богини Исиды, матери Гора и жены Осириса.

Цезарь с трудом сдержал улыбку: как ребенок, уверена, что она лучшая.

– Тогда маленький Птолемей воплощение Осириса?

Теперь фыркнула:

– Он не фараон! И никогда таковым не будет!

– Почему, разве он не проходил обряд в Мемфисе вместе с тобой?

– Только рядом. Чтобы стать фараоном, мало быть мужем царицы. Кроме Птолемея I и Птолемея Александра лишь я знаю египетский, умею читать иероглифы и молюсь не только греческим богам.

– А остальные египетским богам разве не молились? Я знаю, что даже в Александрии почитают не одного Сераписа.

– Цезарь, когда ты приносишь дары Юпитеру или Венере, ты как с ними говоришь, на латыни?

– Ты думаешь, от языка зависит благоволение богов?

– Боги тоже любят, когда их уважают и говорят на их языке. Выучить язык совсем не трудно, а если знаешь слова, то освоить египетские иероглифы еще проще. Но ни отец, ни Береника этого не сделали, они оказались правителями лишь капризной Александрии. – Чуть помолчав, Клеопатра добавила: – Знаешь, я была совсем девчонкой, когда ПшерениПтах сказал мне: если хочешь, чтобы тебя боялись и ненавидели, заведи огромную армию и карай без разбора. Если хочешь, чтобы уважали и любили, говори с каждым на его языке и научись слушать людей.

Цезарь замер. Перед ним сидела молодая женщина с пухлыми щечками, немыслимым количеством локонов в сложной прическе, которая не ходила перед легионерами полуголой только потому, что он запретил. И эта женщина рассуждала так, как смог бы не всякий сенатормужчина.

Поистине, Египет велик!

Мелькнула мысль свести их с Цицероном и посмотреть, кто кого перемудрит.

А сама виновница его раздумий вдруг лукаво улыбнулась:

– А тому, кого любят, легко прощают многое…

Немного погодя она вдруг добавила, словно продолжая разговор:

– А еще я привезла в Хермонтис Бухиса, и он лизал мне руку.

Цезарь молча уставился на любовницу. Он должен вспоминать, где находится Хермонтис, кто такой Бухис и почему его надо кудато везти? Видно, сама поняла, снизошла до объяснений:

– Когда отец был уже совсем болен, умер священный бык Бухис. Это беда для Кемет. Как раз когда жрецы нашли нового быка, Птолемей Авлет умер, нам пришлось на время скрыть смерть царя, чтобы не расстраивать празднества. Редко удается найти именно такого быка, как надо. Пришлось мне, как царице, на своем корабле привозить его в Фивы в храм Хермонтис. Знаешь, предыдущий бык мне тоже лизал руку, я еще девочкой была…

Объяснение получилось сумбурным, пришлось задавать вопросы.

– Апис – священный бык, которого мы видели в Мемфисе?

– Да.

– А Бухис?

– Такой же, только в святилище Хермонтис в Фивах.

– Почему его так трудно найти?

– О, это целая история! Бык должен быть от определенной коровы, но главное – иметь белое треугольное пятно на лбу и нарост в виде жукаскарабея под языком. Там еще много всякого, – махнула рукой Клеопатра, – одни жрецы знают все тонкости. Если находят быстро, то очень рады. Плохо, когда подолгу его стойло пустое.

– А если умирает?

– Хоронят с почестями в гробнице.

Секунду Цезарь таращился на любовницу, потом не сдержал смех:

– Быка в гробнице?!

– Цезарь, умоляю, не произноси что попало, погубишь и себя, и меня! Апис священное животное, его смерть большое горе для египтян, быка почитают как живое воплощение Осириса, потому и хоронят торжественно. После того, как я привезла нового Бухиса жрецам, ко мне изменилось отношение.

Цезарь поднял руки вверх, показывая, что обезоружен:

– Все понял! Я уважаю чужую веру, потому больше не буду задавать глупых вопросов.

– Уж пожалуйста! – привычно фыркнула Клеопатра.

– Где царица?

Хармиона пожала плечами:

– Слушает россказни про верховья Хапи.

– И эта все называет поегипетски! – фыркнул Цезарь. Клеопатра точно помешалась на нильских порогах, ей очень хотелось добраться до самых истоков Нила, ведь утверждали, что он вытекает из чудесного озера, где живут розовые птицы…

Но сделать это не удалось. Причин было несколько. Следовавшие за Цезарем легионеры категорически отказывались плыть так далеко в глубь неведомой земли, справедливо опасаясь не вернуться обратно. Самому Цезарю уже давно было пора в Рим, ждали заброшенные дела.

Однажды он стоял у борта и, глядя на медленно проплывавшие мимо строения, ломал голову, как сказать об этом Клеопатре, чтобы та не устроила скандал. Сама царица в это время принимала ванну.

К римлянину подошла Хармиона:

– Царица приветствует тебя, консул, и приглашает через час на завтрак.

– Скажи, до Фив далеко?

– Нет, за поворотом уже будут видны.

– А от них до порогов? – Цезарь пытался прикинуть, сколько времени уйдет на такое плавание. Может, хоть там удастся убедить Клеопатру не плыть дальше, воды в реке немного, судам будет слишком трудно пройти пороги.

– Мы не поплывем дальше.

– С чего ты взяла?

– Со дня на день может показаться звезда Сотис, начнется разлив Нила. – Видя, что Цезарь не понял в чем дело, Хармиона спокойно пояснила: – Фараоны не могут плавать по Нилу в разлив, запрещено законом.

– Слава богам… – пробормотал Цезарь. – А точно скоро разлив?

– Да. Клеопатра просто не знает, как сказать тебе, чтобы ты не обиделся.

– Передай, что я не сержусь. Тем более что нам давно пора обратно.

Вздохнув с облегчением, Цезарь принялся вглядываться в появившиеся постройки вдали. Стовратые Фивы… Он много читал об этом чуде, но увидеть воочию – совсем другое дело!

В Фивах ему пришлось присутствовать еще при одной удивительной церемонии: Клеопатра приказывала Нилу разливаться! Услышав, что завтра состоится такое действо, он вытаращил глаза:

– Полагаешь, без твоего повеления он не разольется?

Но царица была серьезна как никогда:

– Не смейся, Цезарь. Это очень древний обычай. Много столетий назад фараон в этот день выплывал на середину реки и бросал в нее приказ разливаться. И Хапи выполнял.

– Всегда?

– Конечно, жрецы же точно знают день, когда придет новая вода.

– Но ведь это жульничество!

И снова глаза Клеопатры стали бешеными:

– Не вздумай сказать такое при всех! Даже я тебя не спасу!

Не успел Цезарь подумать насчет этого «даже я», как царица объяснила уже спокойней (сколько раз его поражала вот эта способность мгновенно вспыхивать и так же быстро приходить в себя!):

– Несколько прошлых лет разлив был плохим, многим не хватило воды. Если в этот раз я прикажу и Нил разольется как надо…

Она могла не объяснять дальше, Цезарь и сам понимал, что будет, недаром царицу зовут живой богиней.

– А если нет?

– Не знаю, – вздохнула живая богиня.

Утром Клеопатра поинтересовалась, примет ли он участие в церемонии?

– Что я должен буду делать?

– Грести.

– Что?!

Нет, Цезарь не боялся работы веслом, но за кого она его принимает?

– Когда фараон выплывает на середину Хапи, чтобы бросить в него приказ разливаться, на веслах сидят только очень высокородные родственники, иначе Хапи может обидеться. Ты не бойся, сам корабль будет привязан к идущим впереди лодкам, так что сильно грести не придется.

– Какой корабль, вот этот?! – ахнул Цезарь, кивнув на плавучий дворец.

– Вот еще! Нет, другой, небольшой.

Стало любопытно, Цезарь согласился. Он вообще удивлялся сам себе, под влиянием этой дикой кошки он уже который месяц творил непонятно что. Вместо того чтобы поспешить в Рим, сидел в Александрии, да не просто сидел, а теперь вот тащился к истокам Нила и даже собирался быть гребцом, пока фараон станет приказывать реке разлиться! О попытках выучить хоть чтото поегипетски или решить математическую задачу он вообще старался не вспоминать.

– Когда будет церемония?

– Вечером.

Он позволил отвести себя на действительно небольшой кораблик, скорее даже большую лодку, усадить за весла и с интересом наблюдал появление Клеопатры и ее малолетнего супруга.

Процессию было слышно издали. Расчищая путь, впереди двигался отряд воинов, одетых в египетские юбки схенти. За ними толпа, видимо, приближенных к царским особам, все разодеты и разукрашены, блеск золота и драгоценных камней спорил с солнечными бликами на воде. Четыре огромных нубийца несли роскошные носилки из черного эбенового дерева, тоже щедро украшенные золотом и слоновой костью. Цезарь догадался, что в них Клеопатра и Птолемей. Особенно позабавило его то, что вперемешку с рабами шли богато разодетые вельможи, делая вид, что тоже несут носилки. Один толстячок даже пыхтел, словно от тяжести, а в действительности от избытка собственного веса. За носилками следовала огромная толпа жрецов и придворных.

«Неужели они все собираются взойти на кораблик?!» – мысленно ахнул Цезарь. Это неминуемо потопило бы раззолоченную лодку. Невольно он глянул на воду, купаться в ней сейчас не хотелось совсем. Вода уже несколько дней как стала красной. Сначала римляне даже испугались, но их успокоили, объяснив, что так всегда бывает перед разливом Нила.

Но оказалось, что зря беспокоился, Клеопатре с верховным жрецом тоже не хотелось купаться в красной воде, потому на борт внесли только носилки и поднялись еще несколько, видимо, таких же высокородных, как сам Цезарь. Оглянувшись на соседей по веслам, римлянин едва не расхохотался. Среди высокородных он был едва ли не самым бедным, во всяком случае, такое впечатление создавалось, если сравнить его и их наряды и украшения. Восток есть Восток! Он все больше и больше понимал Лукулла, погрязшего в восточной роскоши после своего похода. Как тут не заразиться?

А действо продолжалось. Все расселись по своим кораблям, кемто дан знак движения, и вереница судов потянулась по Нилу против течения. Вокруг слышны звуки музыкальных инструментов, пение многих голосов. Больше всего Цезаря поразило то, что разнобоя не было. Как певцы и музыканты, находясь на разных лодках, умудрялись попадать в такт друг дружке – непонятно.

Грести действительно почти не пришлось, кораблик тащили на десятке прочных веревок плывущие впереди суда. Выбравшись на середину реки, главное судно остановилось. Видимо, по чьемуто знаку певцы разом затянули стройный гимн, а отовсюду раздался звон – это жрецы и все дамы старательно зазвенели систрами. Жрецы принялись громко читать молитвы, и снова Цезаря поразили отсутствие разнобоя и ритмичность произносимых слов.

Клеопатра и Птолемей рядом с ней вышли на нос основного корабля, жрец за ними нес ларец. В воду отовсюду полетели самые разные дары, здесь были и цветы, и даже богатые украшения. Женщины срывали с рук браслеты, с шей разные подвески и бросали в красные воды реки. Наконец, когда молитва закончилась, Клеопатра протянула руку, в которую жрец тут же вложил свиток папируса, перевязанный золотой лентой с большой царской печатью. Вокруг стало на удивление тихо, видно, все ждали чегото особенного.

Цезарь невольно даже привстал со своего места. Когда еще доведется увидеть, как приказывают большой реке разливаться?

В полной тишине Клеопатра подняла свиток над головой и с силой швырнула его в воду. Тот быстро пошел ко дну. И тут же окрестности огласились воплем восторга! Все точно очумелые выкрикивали похвалы царице, слова радости, что благополучие на год обеспечено!

Римлянин с изумлением понял, что тоже вопит от восторга! Всеобщее сумасшествие охватило и Цезаря! В этот момент он поверил в воплощение богини в его любовнице. Выполнив положенный ритуал, Клеопатра подошла к нему:

– Хапи принял приказ! Он разольется!

– Я рад за тебя! – Цезарь прижал царицу к своей груди.

Едва ли не до самого утра продолжалось празднество.

Позже Цезарь узнал, что для верности в свиток был положен золотой слиток, видно, Хапи тоже не против блестящего металла.

Но возражать и обличать совсем не хотелось, он на себе почувствовал, что значит всеобщая уверенность и единая радость. Кроме того, вода действительно начала прибывать довольно быстро, это добавило Клеопатре популярности. Цезарь вздыхал: поймет ли он когданибудь этот мир, где популярность приходит не изза разумных решений или выступлений, а просто потому что вовремя брошен в воду свиток с золотом внутри. Ведь все прекрасно понимали, что Нил и без приказа уже начал затапливать прибрежные земли, но как же радовались, когда свиток ушел под воду!

Вера великая вещь, народ, единый в вере, един во всем остальном. Цезарь дал себе слово это запомнить. А еще понял, что сам мало уделял внимания божествам, надо бы превратить поднесение даров в настоящий праздник. Это нетрудно, боги будут довольны, а уж люди тем более.

В Фивах Клеопатра показала Цезарю еще одно чудо. Предупредив, что подняться придется до рассвета, чтобы успеть с первыми лучами солнца к храму АмонаРа на западном берегу Нила.

– Мы там уже были.

– Неважно, мы были вечером, в Маамон, а надо на рассвете в Мемнон.

– Еще раз и понятно, пожалуйста.

– Египтяне называют восход солнца Мемнон, когда оно на самом верху небесного свода – это Амон, а закат – Маамон. Нужно быть у статуй в Мемнон.

– Зачем?

В ответ загадочная улыбка:

– Там услышишь.

Действительно, услышал. Стоило первым солнечным лучам показаться изза горизонта, как Клеопатра приложила палец к губам, призывая к тишине. Стоявшие вокруг египтяне замерли и без повеления царицы, римляне не могли понять в чем дело, но затихли и они. Потому что огромная правая статуя вдруг начала… петь!

Сначала Цезарю показалось, что это просто розыгрыш, поет ктото прячущийся за ней, но быстро понял, что это колосс фараона действительно приветствует мать богиню зари! Звуки не выводили мелодию, они просто длились, повышаясь с каждой минутой, были протяжными и очень чистыми. Римляне поняли, что никогда и нигде больше не слышали столь чистых и столь точных звуков.

Солнце взошло, в этот миг прекратилось и пение, закончившись на самой высокой из чистых нот!

Вокруг уже рассыпались солнечные лучи, засверкали на водной глади Нила, можно отправляться обратно, а Цезарь все стоял, потрясенный, и вслушивался, так хотелось, чтобы звуки появились снова.

– Хочешь услышать еще? Только завтра на рассвете. Знаешь, греческие музыканты специально приезжают к колоссу, чтобы услышать эти семь основных чистых нот.

Вечером Клеопатра поинтересовалась, не жалеет ли Цезарь, что поплыл с ней по Нилу?

– Ты хотела показать, насколько Египет богаче Рима?

– Я хотела показать, что есть другой мир, кроме римского, в котором живут люди, добившиеся не меньшего, хотя и живут не как вы.

– Скажи тогда, почему же эллины не приняли египетскую культуру, почему живут в Египте особняком?

Клеопатра вздохнула:

– Не знаю… сама думала об этом. Наверное, чтобы принять ее, нужно прожить столько же, сколько она существует. Они другие, и как бы я ни старалась, мне не понять их преклонения перед фараоном, как перед живым богом. Хотя это приятно – чувствовать себя живым воплощением богини.

Цезарь рассмеялся:

– Особенно когда приказываешь разлиться огромной реке?

Но, несмотря на смех, он удивился серьезности размышлений любовницы. Похоже, судьба подарила ему встречу с самой необычной женщиной из всех возможных. У Клеопатры не поймешь чего больше – капризной женственности или цепкого мужского ума. Может, она и притягательна именно этой смесью?

Почемуто появилась твердая уверенность, что ее саму ждет необычная судьба и очень долгая слава. Одновременно показалось, что и судьба и слава будут вовсе не такими, каких эта женщина заслуживает. Судьба не всегда справедлива к людям, особенно если те стоят многого.

Впервые в голову Цезаря пришла мысль, какой была бы Клеопатра, родись она в Риме. Неужели такой же ветреной и развратной, как остальные матроны, которых он знал? Нет, они не все ветрены и развратны, взять хотя бы его собственную жену Кальпурнию. Она образец верности и нравственности. Но как же далеко римлянке до египетской царицы в остальном!

А другие? В Риме очень много достойных женщин, умных, красивых, прекрасных душой и телом. И тут он понял, как все же хочется домой! Хотя бы просто пройтись по узким улицам Рима, услышать родную латынь, вдохнуть невообразимую смесь запахов Форума, поспорить с Цицероном, похлопать по плечу Марка Антония, улыбнуться Сервилии, пошутить с ехидной Фульвией… Хорошо на Ниле и в Александрии, но дома все равно лучше.

Гдето вдали в пустыне раздался смех гиен. Но не хохот противных животных разбудил Цезаря, а какоето смутное ощущение беспокойства. Гай Юлий не привык прислушиваться к ощущениям, он всегда действовал согласно разуму, быстро, четко и настойчиво. Цезарь сам себе дивился в последние месяцы. Вместо того чтобы и здесь поступать по римским обычаям, он словно тряпка во всем потворствует женщине!

Цезарь лежал в своей привычной позе – на спине, руки за головой. Клеопатра как обычно свернулась калачиком. Чуть покосившись на спящую любовницу, которую не беспокоили голоса пустыни, он осторожно спустил ноги с ложа, оделся и вышел на палубу.

Перед рассветом ночь темнее всего, но гдето на самом краю уже угадывался слабый отсвет будущего утра. Ночные хищники заканчивали свою охоту и убирались восвояси, а дневные еще не проснулись. На самом корабле спали все, кроме стражи и Цезаря. Спал, казалось, даже сам Нил, его вода чуть плескалась, ударяясь в борта.

Римлянин немного постоял, глядя вдаль на темные силуэты скал на берегу, потом принялся смотреть на темную воду внизу.

Мысли снова вернулись к нынешним делам. На завтра назначен разворот огромного судна. Это не такое уж простое дело, никаких рулевых весел не хватало, чтобы справляться с монстром, его все время приходилось тащить десятком других лодок и кораблей. Но не бросать же «Александриду» посреди Нила? Хотя для себя Цезарь уже решил, что если разворот не удастся с первой попытки или чтото пойдет не так, то он настоит на отплытии обратно на нормальной быстроходной триере.

У борта плеснула большая рыбина. Чего это она так рано, до света еще есть время?

И снова мысли вернулись к Клеопатре. Цезарь познал в своей жизни немало женщин, причем самых разных – умных и глупеньких, знатных и не очень, совсем молоденьких и опытных, но все они были красивы. И ни одна из них не имела над ним власти. Цезарь много лет привязан к умнице Сервилии, давно уже не как к любовнице, а как к прекрасной собеседнице и советчице, но и та, как ни старалась, не властна над устремлениями консула Рима.

С Клеопатрой совсем иначе. Египетская царица некрасива, хотя удивительно умна и разносторонне образованна. Кажется, что она не прилагает ни малейших усилий, чтобы соблазнить и удержать при себе римлянина и уж тем более властвовать над ним, а вот поди ж ты… Цезарь уже несколько месяцев только и делает, что подчиняется Клеопатре! Власть этой маленькой некрасивой женщины над сильнейшим мужчиной Рима необъяснима, но крепка. Цезарь, согнувший твердой рукой несгибаемых галлов, сам подчиняется капризам египтянки.

С ней интересно, большая выдумщица Клеопатра не давала ему покоя все время путешествия. На ложе она прекрасная любовница, иногда Цезарь завидовал сам себе изза обладания такой женщиной. Но и вне его царица опережала всех остальных.

Кто еще мог убедить его отправиться в дальнее и совершенно ненужное ему, как римскому консулу, путешествие, да еще на медлительном неповоротливом судне и в сопровождении огромного числа своих кораблей?

Кто мог заразить его страстью к разгадыванию математических ребусов или изучению иероглифов?

Кто мог уговорить отправиться в мастерскую папирусов, переодевшись в египетское платье?

Это произошло в предыдущий день. Клеопатра внезапно поинтересовалась, знает ли он, как делают папирусы?

– Нет, конечно.

– Хочешь посмотреть?

– Хочу.

– На рассвете пойдем.

– Почему так рано?

– В жаркие месяцы в Египте все делают в самые ранние часы, пока не слишком печет солнце.

На рассвете они действительно отправились на берег, но перед этим Цезарю пришлось… переодеться в египетское схенти и позволить умастить себя маслами. Попытка воспротивиться привела к вопросу:

– Ты смотреть собираешься или себя показывать?

– А то и другое одновременно нельзя? – вспомнил слова Клеопатры Цезарь.

– Нет.

Сама царица тоже была в калазирисе – сарафане на широких лямках, полностью открывавшем грудь, и накинутой поверх прозрачной ткани. Объяснила коротко:

– Там очень грязно, никто ради нас не станет эту грязь убирать. Или ты боишься испачкаться?

Цезарь фыркнул:

– Ты самато не боишься?

На вопрос, откуда она знает, каково там, царица как всегда дернула плечиком:

– Видела.

Если Клеопатра не находила нужным чтото объяснять, то лучше не спрашивать, ответит так, что затылок почешешь.

На носилках в сопровождении все того же жреца, что был рядом от самой Александрии, они добрались до входа в какойто двор. Все были при деле, и на гостей никто не обратил внимания.

Цезарь с любопытством огляделся. Посреди двора стояло длинное низкое здание, под навесом возле него рабы трепали стебли папируса, очищая от внешней коры и срезая метелки. Другие пучками уносили очищенные стебли внутрь здания.

Чтото спросив у подбежавшего служителя, Клеопатра жестом позвала консула за собой. В самом здании раздавался ритмичный стук, но это не был музыкальный ритм, ктото словно бил молотком. Так и было, на длинных нешироких столах рабы расстилали стебли папируса, стараясь, чтобы те ложились ровно и покрывали стол равномерно.

Цезарь остановился у первого стола. И без объяснений понятно, что собирается делать мастер. Он смочил разложенные стебли какимто раствором, поднял деревянный молоток, намереваясь стукнуть им по папирусу, но тут заметил гостя и замер, чуть растерянно оглядываясь. Сзади раздался смех Клеопатры, она чтото произнесла поегипетски, чуть потянув Цезаря за руку назад. Вовремя, потому что изпод опустившегося на стол молотка во все стороны полетели брызги!

Некоторое время Цезарь стоял, наблюдая за ритмичными движениями мастера. Тот явно разбивал стебли в однородную массу, то и дело обрызгивая ее из сосуда.

– Чем он поливает?

– Это клей, чтобы волокна склеились между собой. Это первая часть работы, пойдем к следующему столу, там уже начали следующую.

На втором столе стебли были разложены уже не только вдоль стола, но и поперек, а вот молоток ходил так же ритмично и так же во все стороны летели клейкие брызги.

Дальше были столы, на которых папирус уже укрыли тонкой тканью и оставили подсыхать. Потом те, где масса подсохла. Цезарь поразился, насколько равномерно удалось отбить и уплотнить волокнистую массу, она получалась удивительно однородной. Подсохшие листы укладывали на следующий стол, наслаивая короткие края друг на дружку, снова размачивали и отбивали, добиваясь соединения. И уже окончательно высохшие длинные полосы сматывали в свитки.

Когда они вышли во двор, солнце уже поднялось довольно высоко. В ушах Цезаря долго стоял стук деревянных молотков мастеров, а перед глазами полосы размоченных стеблей. Теперь он иначе смотрел на папирус, представляя, сколько раз нужно ударить мастеру, чтобы волокна так переплелись и склеились между собой.

Клеопатра со смехом потянула его за собой к большому чану с водой. Вымыться действительно не мешало – и Цезарь, и тем более Клеопатра были заляпаны клейким раствором. Царица умудрилась и сама постучать молотком. Глядя на Клеопатру, вдохновенно лупящую инструментом по разложенным стеблям папируса (она даже язык от старания высунула), Цезарь в который раз поразился любопытству и интересу к жизни своей любовницы.

Хармиона, отмывая волосы хозяйки от клея, видно, чтото выговаривала, Клеопатра отмахивалась от нее, все так же смеясь. Она стояла обнаженная по пояс, опустив голову и старательно выполаскивая распущенные волосы, которые служанка поливала из большого ковша. Грудь от движения раскачивалась. Цезарю почемуто стало не по себе, вокруг рабы, к чему им видеть грудь царицы? Но как раз рабы не обращали на это никакого внимания. Чуть покосившись в сторону, Цезарь увидел, что рабыни одеты еще фривольней, сверху ни на одной ничего не было.

Не только танцовщицы Египта демонстрировали свои тела…

Он так увлекся воспоминаниями о предыдущем дне, что проглядел появление первых солнечных лучей. Они както вдруг заиграли на воде, словно разбудив все живое, в том числе и царицу. Клеопатра прижалась к плечу возлюбленного:

– Чтото не так? Ты задумался о Риме?

Цезарь очнулся. И хотя думал не о Риме, кивнул:

– Да, мне давно пора обратно.

– Я помню, – вздохнула царица.

Все в мире имеет свое начало и конец. Настало время возвращения в Александрию. Город принял их восторженно, Нил впервые за несколько лет разлился хорошо, это обещало стране благоденствие. Клеопатра чувствовала себя героиней.

Она хорошо переносила беременность, видно, сказывался здоровый молодой организм, но все чаще мысленно задавалась вопросом: а что же дальше? Думал об этом и Цезарь.

На его счастье, именно Клеопатре времени на глубокие размышления по поводу их будущего попросту не оставалось. Гражданская война, терзавшая Египет много лет, неурожаи изза плохого разлива реки, огромные долги, наделанные сначала отцом Клеопатры, а потом и остальными противоборствующими сторонами, поставили страну в очень тяжелые условия. Бывали минуты, когда Цезарь даже сомневался, имеет ли право выгребать и без того не слишком богатую казну Египта? Но Клеопатра была спокойна, деньги у нее откудато появились, и она утверждала, что с ростовщиками Дельты не связывалась. Цезарь распорядился разведать, ему подтвердили, что царица у Дельты не занимала.

Но долги долгами, а назвавшись царицей, Клеопатре приходилось заниматься делами с утра до вечера. Теперь она и вовсе не доверяла множеству советников, прекрасно помня, до чего довели страну за последние годы. Для себя царица решила, что сможет поставить ее на ноги в самые короткие сроки. Вот когда пригодилось многодневное пребывание рядом с отцом!

Сначала Клеопатру смущало то, что управлять приходится под пристальным вниманием Цезаря, все же его опыт правления и мудрость несравнимы с ее. Но постепенно осознала, что если будет без конца оглядываться на любовника, то ничего хорошего не выйдет. Она царица, и ее слово главное!

Цезарь пытался подсказывать, но он и сам неважно знал дела Египта и не собирался в них вникать. Не хватало еще налаживать жизнь в покоренной стране! Для этого есть местные правители. Как бы Клеопатра ни старалась, ее саму он таковой не воспринимал. То есть он признавал любовницу царицей, но не больше. Царица должна царствовать, приказывать Нилу разлиться, приносить дары богам и богиням, возглавлять всяческие шествия… С этим он согласен, но к чему лезть в управление государством, да еще и таким огромным и запущенным? Советников мало? Это их дело во все вникать и распоряжаться. Пусть отрабатывают свои доходы.

Клеопатра так не считала, она с головой влезала в каждую мелочь. Сначала Цезарю была смешна сама мысль, что его любовница будет обсуждать серьезные вопросы с мужчинами.

Однажды, когда он собрался позвать ее выйти в море на его триере, Хармиона сообщила, что царица принимает в малом зале. Войдя туда, Цезарь увидел, что Клеопатра и впрямь окружена советниками. Это даже чуть рассердило римлянина: к чему мучить женщину, неужели сами не могут разобраться? Он позвал Клеопатру, ожидая, что советники все поймут и оставят царицу в покое.

Но в следующий миг Цезарь замер, потому что Клеопатра… попросту отмахнулась от него, как от назойливой мухи!

– Не мешай! Мне нужно отдать коекакие распоряжения.

От гнева консула царицу спасло только то, что сам вид Клеопатры показался Цезарю забавным, как и мысль о том, что женщина будет отдавать распоряжения советникам. Хмыкнув: «Интересно послушать!» – он пристроился чуть в стороне и весь обратился в слух, насмешливо блестя глазами.

Но уже через минуту его насмешка превратилась в искренний интерес. Клеопатра не просто отдавала распоряжения, она разбиралась в том, о чем сообщали. А вопросы были самыми разными.

О том, стоит ли возить хлеб из Фив, где лучше закупить масло и финики, сколько будет выделено на содержание маяка в этом году, о лавках в порту, о приближающемся празднике и еще много о чем…

– Нет, финики лучше везти из Иудеи, там они вкуснее. А скот купите в Фивах, хотя там и дороже. В прошлом году был низкий разлив, надо помочь своим крестьянам. Нанять тех, кто остался без работы, на восстановление маяка и других построек в Александрии, деньги взять из казны. Купца, виновного в многократном обмане покупателей, я буду судить сама и перед всеми. Плевать, что он уважаемый человек! Был уважаемый!

Советники, казалось, не слышали грубости ее слов, зато хорошо воспринимали их разумность. К концу приема, когда все вопросы были решены, как мысленно отметил Цезарь, быстро и очень толково, он рассмеялся:

– Клянусь Юпитером, если бы ты не была царицей Египта, я нанял бы тебя управляющим своих имений!

Клеопатра уставилась на любовника, словно только сейчас вспомнила, что тот рядом (наверное, так и было):

– Зачем мне твои имения?! У меня есть свой Египет, который в тысячу раз больше и богаче!

Цезарь рассмеялся:

– Я сказал: «Если бы ты не была царицей Египта».

– Но я – царица!

– Это я заметил…

Ее любопытство не знало границ. Но одновременно Цезарю приходилось убеждаться, что у любовницы есть черты характера, которых он предпочел бы не знать, например жестокость.

– Цезарь, мне рассказали, как ты победил в Фарсале войско Помпея.

– И что тебя заинтересовало?

– Правда, что воины Помпея попросту испугались, что им изуродуют лица твои копейщики?

– Тебя это удивляет?

– Кто придумал, ты?

– Да, я приказал поднять копья и целиться в лица, в глаза вместо обычных ног. Человек, видя устремленное в его глаза острие копья, поневоле отворачивается. Это помогло разделить на части, окружить и разбить конницу Помпея. Но почему это интересует тебя? Впервые вижу, чтобы женщина интересовалась тем, как добывается победа в бою.

Клеопатра задумчиво произнесла:

– Человек всегда боится, если видит угрозу своему лицу. Не изза красоты, больше боится потерять глаза… Если хочешь победить когото, одержи победу над его глазами, и он твой…

Цезарь с изумлением смотрел на любовницу, женщины, конечно, хитры, но царица еще и куда более разумна, чем многие мужчины.

– Тебе бы родиться мужчиной, Клеопатра…

Царица фыркнула, как разъяренная кошка:

– Вот еще! Фи! Мне и женщиной хорошо!

– Не сомневаюсь.

– Ты прощаешь врагов?

– Да.

– Почему?

– Вряд ли ктото из них действительно желал мне смерти, скорее, просто был вынужден выступать против. Так бы поступил и я сам.

– Ты бы простил Помпея?

– Если бы он выжил? Простил. Конечно, постарался, чтобы он никогда не получил достаточно власти, но зла на него не держал бы.

– Я должна простить Арсиною?

– Должна. Разве ты на ее месте сделала бы иначе?

– Нет!

– Что нет?

– Не прощу! Никогда не прощу!

– Ты хочешь ее смерти?

– Да!

– Она будет жить, Клеопатра. Арсиноя просто воевала за свое место под солнцем. Врагов нужно уметь прощать, их лучше иметь обязанными тебе за спасение…

– Она бы меня не простила и в случае победы обязательно убила.

Цезарь содрогнулся от жесткости ее голоса и злости, которая в нем звучала. Он понял, что Арсиною действительно нужно увезти в Рим, иначе Клеопатра обязательно лишит сестру жизни. Цезарь имел на это право, ведь Арсиноя была военной добычей, которую следовало провести по улицам Рима во время триумфа, который ему обязательно положен.

Клеопатра, видно, догадалась о его мыслях, усмехнулась:

– Постараешься упрятать сестрицу от меня подальше? Ничего, я ее и в Риме достану…

– Клео, ты что?

– Никогда не прощу, никогда! Она была против меня вместе с этим мерзавцем Пофином! Птолемей, тот маленький дурак, ему простительно. Арсиноя взрослая и хорошо понимала, что делала. Цезарь, они всегда ненавидели меня, понимаешь? Потому что отец меня любил больше, потому что я стала его соправительницей еще при жизни, потому что я быстрее соображаю, больше знаю, решительней. Но кто мешал дураку Птолемею учить египетский или латынь? Кто не давал Арсиное заниматься математикой или учиться игре на музыкальных инструментах? Они развлекались, пока я корпела над папирусами или запоминала чужие слова!

Было видно, что Клеопатру сильно задевает зависть сестры и брата, глаза ее горели возмущением, а на скулах даже выступил румянец. Цезарь молчал, давая ей выговориться.

– Птолемей только и знал, что есть сладости, а Арсиноя наряжаться. Разве правительница может думать лишь о нарядах и побрякушках?! Отец учил меня, что правительница должна видеть прежде всего выгоду для своего государства.

Цезарь все же не выдержал:

– Отец учил тебя? А что же он сам так не поступал?

Она чуть задумалась, потом вздохнула:

– Пониматьто он все понимал, только не хватало твердости делать так, как нужно. Отец был прекрасным советчиком, но не правителем сам. Если бы он не умер, мы бы с ним хорошо правили.

– Скажи, почему в Египте началась гражданская война?

– Это все Пофин и многие с ним. Я тоже не сама правила, и у меня много советчиков. Мои советчики не поладили с его советчиками…

– А… что было бы, не появись в Александрии я?

Клеопатра пожала плечами:

– С Птолемеем? То же, что и с Помпеем. Я не собиралась всю жизнь сидеть в Аксалоне, немного погодя мои войска разбили бы войско Птолемея.

– Ты так уверена?

– Не один ты соображаешь, куда направлять удары копий. Ахиллас был достаточно умен, чтобы не класть тысячи жизней ради удовольствия проклятого Пофина. На все нужно только время.

Цезарю стало слегка обидно, получалось, что он лишь ускорил ее приход к власти? Хотел напомнить о своей заслуге в ее нынешнем положении, о том, что без римлян Клеопатре не быть царицей. Уже открыл рот и вдруг вспомнил… Цицерона.

Марк Туллий Цицерон, будучи консулом, раскрыл заговор Катилины, и в первую очередь его стараниями угроза Риму была предотвращена. Римляне этого не забыли, но Цицерону оказалось мало просто памяти о его деяниях, боги, щедро наградившие философа всеми возможными достоинствами, на погибель дали ему два недостатка – неуемное тщеславие и потрясающую невоздержанность языка, приводившую к поразительному умению наживать себе врагов даже среди вчерашних друзей. Язык Цицерона был главным его богатством и главной его бедой одновременно. Умение говорить логично и складно, с одной стороны, дало всенародную славу и любовь, с другой – стало причиной вражды и даже ненависти обиженных им. А тщеславие сыграло дурную шутку, ни одно заседание сената не обходилось без выступления Цицерона с упоминанием о том, как он разоблачил заговорщиков и уничтожил Катилину. Его книги и речи писались с единственной целью – воздать похвалу самому себе. Подробный рассказ о своей прозорливости Цицерон в сотый раз повторял любому, даже случайному собеседнику, и собеседников с каждым днем становилось все меньше. Человек, который часто повторяется, не может вызывать симпатию, когда же он постоянно занимается самовосхвалением – вызывает просто отвращение!

Цезарь сам не раз твердил, что, содеяв чтото, ни к чему постоянно требовать себе восхваления, смеялся над Цицероном, правда, беззлобно, что взять со старика? А теперь получалось, что сам ожидал постоянной благодарности от Клеопатры за помощь? Как бы не уподобиться Цицерону…

Понимала ли она, что рано или поздно, но им придется расстаться? Конечно, понимала, но старательно гнала от себя такую мысль. Казалось, что стоит только родить сына, и Цезарь навсегда останется в Александрии. Зачем ему оставаться и что он будет делать, сидя в чужом городе, Клеопатра почемуто не задумывалась. Вернее, тоже гнала такие размышления.

Умная женщина не могла не понимать, что у них вместе нет будущего: Цезаря ждал Рим, а ее дела в Александрии.

Прекрасно видела его приготовления, слышала разговоры о том, что выйти в море нужно до смены ветра, пока он не начал снова дуть с моря. Но Цезарь не заводил разговор о расставании, и Клеопатра, как истинная женщина, предпочитала верить непонятно во что и надеяться, что все както обойдется.

Она радовалась каждому движению ребенка в утробе, стараясь не думать о будущем. Беспокойная натура царицы не позволяла ей сидеть без дела ни минуты, правда, пиров приходилось избегать, а в остальном никаких ограничений не было, Хармиона попрежнему едва поспевала за своей хозяйкой.

Иногда на Цезаря накатывали раздумья, хотя обычно он действовал быстро и решительно.

В его жизни было много женщин, но особенно Гай Юлий привязался к Сервилии. Когда та стала любовницей Цезаря, она уже не была молода, хотя для женщины в тридцать семь весьма и весьма хороша. Очарование Сервилии было особенным, оно скрывалось не столько в тонких, безупречных чертах ее лица и тела, в темных, глубоких глазах, сколько в остром и холодном уме. Именно честолюбие, трезвая расчетливость, любовь к власти и интригам привлекали к ней Гая Юлия.

Она любила роскошь и самые дорогие украшения, и он с радостью дарил ей такие. Одна жемчужина баснословной стоимости в шесть миллионов сестерций, преподнесенная Цезарем любовнице, наделала в Риме столько шума, сколько не смог бы сделать даже чейто триумф. Сервилия и Цезарь нашли друг друга, и уже много лет любовников объединяло всепоглощающее честолюбие, трезвый расчет и желание властвовать над другими. Но ни один из них и мысли не имел о браке, это было бы слишком, оба любили свободу. Она могла быть ему хорошей помощницей и даже советчицей, но никогда не сумела бы стать его соперницей. Это устраивало Цезаря, полезно иметь преданного, умного человека, а Сервилия была ему предана, потому как давно осознала, что другой защиты у нее в беспокойном Риме не будет. И никогда Цезарь не задавался вопросом, как долго продлится их с Сервилией связь и к чему приведет.

Почему же теперь вдруг стал раздумывать? Цезарь умел быть честным сам с собой, еще в юности уяснив, что лгать себе не просто бесполезно, но и крайне вредно. Себя надо любить и оберегать, а для этого нужно прекрасно понимать любые движения собственной души.

И вот теперь он пытался понять эти самые движения. Цезарь уже несколько месяцев ничего не писал в Рим, такого с ним не бывало. Собственно, не писал он именно с тех самых пор, как встретил Клеопатру. Крайне сухие сообщения о состоянии дел не в счет, ведь Цезарь всегда славился умением излагать мысли на папирусе или воске. Но на сей раз ни один из друзей и тем более Сервилия ничего не знали о душевном смятении консула и о том, почему он торчит в Александрии вместо того, чтобы твердой поступью шествовать по просторам Востока.

Сначала Цезаря просто снедал любовный пыл, египетская царица оказалась страстной любовницей. Но шло время, и он все больше и больше понимал, что привязан к Клеопатре совсем не изза ее жарких объятий. Было в царице чтото еще, не дававшее римлянину покоя и не позволявшее покинуть с легким сердцем. Никогда прежде Цезарь не переживал изза скорого расставания с женщиной! Сколько их было… Если бы изза каждой страдал, то давно утонул бы в потоке слез и горести.

В жизни Цезаря все было просто и ясно, даже тогда, когда ясно не было ничего и никому вообще. В самые трудные годы Республики он не терял головы, умел выпутываться из самых сложных ситуаций, настоять на своем, дождаться своего часа и не упустить единственный выпадавший шанс. Верный своей привычке быстро анализировать создавшееся положение, чтобы так же быстро принять решение, Цезарь попытался сделать это и сейчас. Казалось, если поймет, чем привязала его к себе Клеопатра, то сумеет освободиться от этой зависимости. И как бы ни хотелось Цезарю все оставить как есть, он сознавал, что сделать это давно пора, легионеры уже не первый день ворчат, что консул воюет только в постели, забыв о том, что есть и другие поля для битв.

Для начала Гай Юлий попытался сравнить Клеопатру с Сервилией. Обе умны мужским, острым умом, но насколько же этот ум разный! У Сервилии он холодный, расчетливый, направленный только на получение власти, на успех и бесконечные интриги ради этого. Клеопатра не меньше римлянки любила власть и расчетливой была тоже весьма и весьма, Цезарь отдавал себе отчет, что она появилась в его спальне вовсе не из покорности и с определенными намерениями. И жестокой египетская царица тоже была: отдай он ей несчастную глупую Арсиною, Клеопатра спокойно перерезала бы сестрице горло собственной рукой. Но к трезвому расчету примешивалось еще чтото, чего Цезарь никак не мог уловить.

Для Сервилии существовали два направления приложения ума: достижение власти и богатства и ее сын Марк Брут. Пожалуй, от власти она могла отказаться только ради ненаглядного сыночка, который никак не оправдывал материнских надежд, то и дело попадая в ситуации, из которых Сервилии приходилось вытаскивать его с помощью Цезаря. Однажды Гай Юлий даже посмеялся, мол, кто будет спасать твоего Марка Брута, когда я умру? Сказал и тут же понял, что это жестокая шутка, Сервилия и впрямь матерью была ненормальной, готовой за Марка выцарапать глаза кому угодно.

Возможно, изза молодости и неимения детей у Клеопатры, кроме власти, были весьма необычные для женщины интересы – наука. Этого оказался не в состоянии понять даже Цезарь: молодая женщина увлекалась не только литературой, музыкой, но и работами Архимеда, Евклида, философскими трудами, теологией… И не похоже, чтобы это было мимолетным капризом, слишком много Клеопатра знала и слишком глубоко для сиюминутной блажи вникала во все.

Задумавшись над тем, чем же собственно увлекается Клеопатра, Цезарь понял, что всем. Он вспомнил, как царица увлеченно лупила деревянным молотком по разложенным стеблям папируса или как с восторгом декламировала поучения из древнеегипетских свитков, и улыбнулся. Просто Клеопатра еще слишком молода. Пройдет время, она родит сына и превратится в обычную наседку, готовую прятать свое чадо под крылышко при малейшей угрозе. Даже Сервилия и та не избежала подобного. Цезарю было досадно наблюдать затухание интереса к жизни с возрастом у юношей, а здесь женщина…

И он вдруг понял, что уплывать надо как можно скорее, но не потому, что может слишком серьезно увлечься царицей, а потому, что стало страшно увидеть вот это превращение – беспокойной Клеопатры в обычную озабоченную здоровьем детей и собственным старением женщину! Нет, он покинет Александрию и вернется в Рим! А Клеопатра останется прекрасным воспоминанием, что бывают на свете женщины, не умеющие целоваться, но знающие множество языков и увлекающиеся всем на свете. Любить издали легче, чем видеть вблизи, как разрушается идеал, хотя никаким идеалом Клеопатра для него не была.

От этого решения вдруг стало довольно легко, Цезарь внутренне нашел себе оправдание: он не хочет быть свидетелем того, как необычная женщина превращается в обычную. Получив такое прощение самого себя, римлянин словно проснулся, он приказал срочно готовиться к отплытию. Легионеры поняли все посвоему: царице скоро рожать, то ли она уже перестала удовлетворять консула, то ли тот боится, что придется признавать сына своим, а значит, брать его в Рим со всеми вытекающими последствиями. Если честно, то большинству было жаль некрасивую царицу, под ее обаяние успели попасть многие, крючковатый нос уже не замечали, а вот жизнерадостность оценили. Но выбирая между Цезарем и Клеопатрой, все, конечно, выбрали консула.

– Я оставляю в Александрии три легиона во главе с Руфионом.

Он ожидал вопросов, почему только три легиона, почему именно Руфион, ведь он сын освобожденного раба… но она, как истинная женщина, именно на это не обратила внимания. Клеопатру интересовало совсем другое.

– Ты не можешь со мной так поступить!

– Как «так»? – Цезарь на всякий случай схватил ее за запястья, чтобы не вцепилась в лицо.

– Ты не можешь бросить меня беременной!

– Хочешь поехать со мной?

– Вот еще!

– Но я не могу вечно сидеть здесь, ты прекрасно понимаешь это сама. Мое место в Риме.

– Подожди хотя бы рождения сына.

– Клеопатра, это еще несколько месяцев, я и так уже отсутствую едва ли не год. Может, поплывешь со мной? – Он и сам не был уверен, что это хорошее предложение. Кем прибудет в Рим Клеопатра, просто любовницей, которую надлежит скрывать от людей? Она никогда не согласится с такой ролью, а другой Цезарь предложить не мог.

Царица вдруг выпрямилась, отбросила его руки, взгляд стал жестким:

– Уплывай! Немедленно!

– Обиделась? Пойми…

– Завтра же! И не возвращайся!

Повернулась и вышла вон, горестно шепча: «никогда…»

Он не собирался отправляться так срочно, но теперь не знал, как быть. Цезарю броситься бы следом за Клеопатрой сразу, а он не сделал этого. Она права, рвать надо сразу и не раздумывая, стоит ему дать послабление, и не уплывет вовсе. Но и оставаться тоже нельзя. Клеопатре нет места в Риме, а ему в Александрии.

Она просила дождаться рождения ребенка. И что он будет делать столько времени? День за днем сидеть, наблюдая, как беременная любовница занимается государственными делами? И легионеры уже начали ворчать, что консул стал воевать только в спальне. Еще немного, и они просто потребуют возвращения. Клеопатра умница, она не может этого не понимать. Нужно только дать ей время, чтобы сообразила сама. И Цезарь решил подождать до вечера, чтобы в ночной тишине, сжав Клеопатру в объятиях, спокойно объяснить ей положение дел.

Но вечером дверь в спальню любовницы оказалась запертой.

Вот глупышка, онто думал, что Клеопатра уже чуть успокоилась и не станет запираться. Но ни на стук, ни на зов изза двери никто не откликнулся. Зато подошедший раб объяснил, что царицы и ее служанки нет во дворце.

– А где они?

Раб пожал плечами:

– Говорят, отправились в храм…

– Какой?

Глупо спрашивать у раба: если Клеопатра не пожелает, то никто не узнает, где она. И что теперь делать? Обходить один храм за другим, выясняя, не у них ли строптивая царица? Или стоять под стенами, до хрипоты крича, чтобы вышла и поговорила?

Утром он позвал чади царицы.

– Где может быть Клеопатра?

Тот лишь пожал плечами.

– Мне нужно срочно ее увидеть, пора уплывать, я не могу ждать.

К вечеру раб принес папирус. Взломав царскую печать, Цезарь прочел:

«Прощай и будь счастлив. Я благодарна за радость, которую познала с тобой. Ты прав – твое место в Риме, а мое здесь. Я назову сына твоим именем и буду помнить тебя долгодолго…».

Почемуто Цезаря взяла злость: могла бы попрощаться нормально. Женщина есть женщина! Все у них, даже самых умных и необычных, одинаково – слезы, глупости, капризы… Цезарь встряхнулся: пора заканчивать затянувшееся пребывание в Египте! Любовница и будущий сын, конечно, хорошо, но он, Цезарь, консул Рима, а теперь еще и единственный консул, его ждут дела дома, ждет собственная жизнь, хотя в ней и нет места Клеопатре!

Глядя на консула, вышедшего к ним твердым шагом, легионеры облегченно вздохнули: слава богам, перед ними был прежний Цезарь, а не эта размазня, готовая в угоду любовнице тащиться до самых истоков медлительной реки! Слава Цезарю, победителю Помпея! Пора в Рим!

И все равно он без конца оглядывался на дворец, ища глазами Клеопатру. Царицы не было видно. Цезарь мрачнел все больше, единственная необычная женщина, которую он встретил, оказалась такой же, как остальные. Прав Марк Антоний, утверждающий, что женщины годятся только для спальни и для рождения детей!

Корабли готовы к отплытию, несколько из них даже вышли в море, оставалось только отправиться последним двум с самим Цезарем на борту, еще немного, и сменится ветер, тогда в море снова не выйти целых полгода, а консул тянул и тянул. Но все имеет свой конец, закончились и сборы.

Цезарь послал узнать, не вернулась ли Клеопатра. Сообщили, что нет. Вздохнув, он направился по длинному пирсу к стоявшему кораблю, и вдруг словно чтото остановило. Оглянувшись, Цезарь увидел спешившую следом Клеопатру.

Подошла, с трудом дыша от быстрого шага, молча прижалась к его груди и тихо, чтобы не было слышно остальным, произнесла:

– Я буду ждать тебя… Всю жизнь… Иди, тебе пора!

Оттолкнула обеими руками, резко развернулась и поспешила прочь. А Цезарь остался стоять, глядя ей вслед. Догонять нельзя, иначе он действительно не сможет уплыть. Стройная фигурка, которую не портил даже выступающий живот, удалялась по пирсу. Чувствуя, что еще немного и он не выдержит, Цезарь бросился на корабль:

– Поднять паруса!

Глядя на выходившие мимо Фаросского маяка в море два последних римских корабля, Клеопатра тихо вздохнула:

– Я рожу тебе сына, Цезарь, и сама приплыву в Рим! И тогда посмотрим, сумеешь ли ты отказаться от меня…

Хармиона покачала головой: бедная девочка совсем потеряла голову изза этого старого развратника. Где это видано, чтобы царица Египта рожала ребенка от любовника и не скрывала этого?! Да еще и сама навязывалась римлянину!

Уплыл и ладно, может, забудет? Время лечит все, тем более сердечные раны.

БЕЗ ЦЕЗАРЯ

Несколько дней Клеопатра попросту валялась на ложе, не желая никого видеть и ничего делать. Даже излюбленную ванну не принимала.

Сквозь полудрему она услышала, как по спальне, нарочито громко топая, прошла Хармиона. Натянув на голову покрывало, Клеопатра попыталась отвернуться, но Хармиона сдаваться не собиралась. Резко сдернув с окна закрывающий свет занавес, она так же решительно стащила со своей хозяйки и покрывало:

– Вставай!

– Отстань! Не хочу!

– Вставай, я сказала!

Клеопатра разозлилась. Конечно, Хармиона заменила ей мать, но кто позволил служанке, даже благородной крови, так разговаривать с царицей?!

– Как ты смеешь?! Я прогоню тебя!

Хармиона стояла, уперев руки в бока и держа в правой покрывало:

– Ты можешь хоть продать меня на невольничьем рынке, но только после того, как встанешь и примешь ванну! Посмотри, на кого похожа?! Словно дохлая рыба на берегу!

Клеопатра распахнула глаза:

– Хармиона…

– Что Хармиона?! Любовник от нее сбежал… Да если бы он тебя сейчас увидел, то пожалел бы, что вообще связывался! – И вдруг безо всякого перехода заговорщически сообщила: – Я велела приготовить твою любимую ванну из молока. Иди уж…

Клеопатра со вздохом поднялась. По пути она скосила глаза на большое зеркало, стоявшее в углу. Изображение заставило царицу замереть. И это она?! Всклоченная, помятая тетка! Хармиона с ухмылкой подтолкнула свою любимицу в спину:

– Вотвот… размазня.

После того как ванна была принята, массаж сделан, волосы уложены, глаза накрашены, а кожа сияла после маски и разных притираний, одевая Клеопатру, Хармиона поинтересовалась:

– Прогонять меня будешь?

Та сверкнула глазами:

– Не дождешься! Мучайся со мной дальше!

Служанка делано вздохнула:

– Да видно придется…

Рабыни прекрасно знали, что такой тон позволителен только Хармионе, воспитывавшей Клеопатру с самого детства. Преданная женщина всю свою жизнь посвятила царице и готова отдать последнюю каплю крови ради нее, если бы понадобилось. Но к чести Хармионы, она никогда не злоупотребляла своим влиянием на Клеопатру и прекрасно понимала, когда и как можно с ней разговаривать. Никто не мог упрекнуть царицу в вольном обращении с ней служанки, разве что ближние рабыни иногда краем уха слышали перебранки, подобные утренней, но на то они и рабыни, чтобы молчать…

Клеопатра словно проснулась. Случившегося не воротишь, Цезарю действительно пора уплывать в Рим, а ей заниматься делами в Александрии.

К счастью, дела закрутили настолько, что времени на раздумья днем не оставалось совсем. Толку от малолеткимужа никакого, приходилось во все вникать самой. Снова и снова она решала, где сначала чинить дороги, стоит ли отправлять караван за финиками в Иудею, сколько денег выделить на ремонт маяка, покроют ли все расходы казны налоги будущего года, если их немного понизить, чтобы было меньше недовольных… Конечно, все докладывали советники, выполняли тоже они, но царица считала своим долгом совать нос в любые дела Египта, на то она и царица.

Но приходила ночь, и мысли о Цезаре возвращались… Где он, как он, с кем он? Последнее было самым болезненным. Однажды Клеопатра даже села на ложе, сообразив, что задержи она римлянина еще немного, тот снова не смог бы уплыть, потому что ветер сменился! И тогда ему поневоле пришлось бы жить в Александрии еще полгода!

С досадой закусив губу, Клеопатра встала, чтобы подойти к окну и убедиться, что ветер действительно сменился. И тут снова увидела себя в зеркале… Живот уже заметно выпирал, от стройной фигурки остались одни воспоминания, она сильно поправилась. Ойой! Хорошо, что Цезарь уплыл, любоваться вот такой гусыней вряд ли кому понравится…

Во дворце суета, хотя ничего страшного не происходило, просто Клеопатра рожала. Малолетний муж сидел в соседней комнате и пытался делать вид, что волнуется. Несколько дней назад он великодушно пообещал признать ребенка своим. Какоето время Клеопатра молча таращилась на Птолемея, а потом фыркнула:

– Нужно мне!

– Нужно! – отозвалась Хармиона. – Этот ребенок – наследник трона, тебе нужно, чтобы царь признал дитя своим.

Конечно, все вокруг прекрасно понимали, чье это дитя, единодушно осуждали Клеопатру за связь с римлянином, но не больше. За прошедшие месяцы в Александрии не просто установилось хрупкое равновесие, стало понастоящему спокойно. Молодая царица распоряжалась толково, старалась, пусть и ценой собственных убытков, не допустить голода и волнений, чем могла помогала. Народу в общемто все равно, с кем спит царица в своей спальне, а в остальном Клеопатра вела себя как хорошая хозяйка большого дома по имени Египет.

А еще как живое воплощение Изиды. Ей пришло в голову объявить, что будущий сын зачат от погибшего Птолемея XII. Возразить никто не посмел.

Пока Птолемей XIII клевал носом в уголке, размышляя о странностях своей сестрыжены, та родила сына, как и обещала Цезарю. Говорят, что дети в первые минуты жизни обязательно похожи на своих отцов. Новорожденный мальчик был копией уплывшего римлянина и ничуть не напоминал увальня Птолемея XII. Клеопатра выглядела победительницей.

Повитуха, принимавшая роды, вынесла ребенка Птолемею:

– Поздравляю с сыном, ваше величество.

Все замерли: одно дело говорить, что примешь чужого малыша, и совсем другое – сделать. Птолемей взял на руки тугой сверточек:

– Я принимаю тебя… – на мгновение снова воцарилось молчание, какое имя назовет царь? – … Цезарион!

Клеопатра шумно выдохнула, пробормотав: «Хороший мальчик…». И только Хармиона поняла, что речь шла не о сыне, а о муже.

Но малышу дали и обычное наследственное имя Птолемей, ведь все в роду Птолемеев были Птолемеями…

Египет праздновал рождение царевича. У египтян считалось, что сыновья царицы рождаются от бога Гора, а в чьем обличье тот придет в спальню правительницы, не столь уж важно. Обычно это бывал муж царицы, но если муж так молод, то мог постараться и ктото другой. Хитрая Клеопатра объявила, что ребенок был зачат от предыдущего царя, утонувшего Птолемея XII. Египет принял такое объяснение.

Пиры по поводу рождения наследника продолжались целый месяц, хотя поговаривали, что раньше праздновали и дольше. Немыслимое количество подарков царевичу и его матери, бесконечные приемы, необходимость улыбаться, соглашаться, благодарить за пожелания ее сыну утомили даже Клеопатру.

Она раздавала милости налево и направо, кормила и поила, сорила деньгами, и мало кто знал, что каждый вечер царица дотошно требовала отчета о потраченном. Это только казалось, что Клеопатра не знает счета деньгам, в действительности цепкости молодой царицы могли позавидовать банкиры Дельты. Она тоже быстро научилась давать в долг, видеть выгоду в выдаче разрешений, назначений на посты и своего собственного благоволения. Ай да царица! – дивились все вокруг. Оказалось, что Клеопатра вполне способна править и без опекунов. Птолемей Авлет не зря столько лет держал юную дочь рядом, она сумела заметить то, что проглядел отец, и имела хватку куда более сильную, чем у него!

Среди прочих милостей в честь рождения сына Клеопатра решила даровать жизнь нескольким преступникам. Правда, заранее были отобраны те, кого можно помиловать, не выпускать же на волю настоящих убийц. К царице привели провинившихся не зверствами, но очень сильно, это были рабы, так или иначе оскорбившие своих хозяев.

Клеопатра вышла к ним в прекрасном настроении. Она не привыкла когото жалеть, прекрасно зная, что никто не пожалеет ее, но сейчас твердо решила даровать жизнь. Перед царицей стояли шестеро рослых, сильных мужчин, решено было не оскорблять взор правительницы показом оборванных и тщедушных.

– В чем виноват этот?

– Он оскорбил своего хозяина, царица.

– А этот?

– Этот ударил начальника. А этот возводил хулу на нашего умершего царя.

– А вот этот?

Кивнув на человека, с которого можно было лепить скульптуры Геракла и Аполлона в равной степени, эпитроп – управляющий делами – усмехнулся:

– А этот склонял к сожительству жену своего хозяина.

У царицы чуть приподнялась бровь:

– Только склонял?

Раб хмыкнул:

– Конечно, не только! Иначе с чего бы злиться старому уроду?

В другое время Клеопатра даже слушать дальше не стала, наглость раба равнялась его красоте. Но сейчас почемуто хотелось быть милостивой. Как там говорил Цезарь? Нужно уметь прощать даже своих врагов? Перед ней стоял не враг, но человек, покусившийся на жену хозяина. Хотя кто знает, может, она и сама была не против?

Размышляя над этим, царица прошлась вдоль стоявших и снова остановилась перед приговоренным соблазнителем.

– Чего ты хочешь больше всего?

Любому ясно, что это просто игра в милость! Жизнь сохранит, кому пожелает, зачем спрашивать?

Но глаза осужденного смотрели прямо и почти вызывающе.

– Провести ночь с тобой, царица.

Вокруг ахнули! Уже за одно это дерзкое слово его следовало казнить, а ведь Клеопатра явно собиралась помиловать. Но глаза царицы неожиданно блеснули чуть лукаво:

– Вот как? Хорошо же, выбирай: помилование сегодня или ночь со мной и казнь завтра!

Ее голос прозвучал неожиданно звонко, хотя вообщето был довольно низким и грудным. Клеопатра прекрасно понимала, что он ответит: «А можно и то, и другое?». И знала, что скажет сама: «Кто хочет все, не получит ничего! Тебя казнят немедленно!».

Но он ответил неожиданно:

– Ночь с тобой.

Осужденного усиленно пихал стоявший рядом страж, шипя:

– С ума сошел?! Это же царица!

Тот усмехнулся:

– Потому и хочу ценой жизни провести ночь с ней, другие у меня были и без этого!

Теперь у Клеопатры не было пути к отступлению, слишком многие слышали их разговор. Но она не привыкла отступать, вскинула голову, усмехнулась:

– Не пожалей… Приведите его ко мне вечером.

В носилках Хармиона принялась укорять:

– Вот к чему было в такое ввязываться?! Кто тебя тянул за язык? Хочешь, я прикажу дать ему яд в обед?

Клеопатра ошалело посмотрела на свою кормилицу и помотала головой:

– Неет… он был честен, я должна быть тоже!

Немного погодя она вздохнула:

– Только бы Цезарь не узнал…

– Ты думаешь, твой Цезарь блюдет там верность?! Да у него женщин, что песка в море! Да он бабник всем известный! Да у него каждую ночь другая!

Клеопатра вдруг расхохоталась:

– Тыто откуда знаешь?

– А от чего у мужчин плешь?

– Что?

– Я тебе давно говорила, что у мужчин плешь бывает либо от ума, либо от сна на чужом ложе!

– У него от ума.

– Ага! Только ум этот ниже пояса! Знаю я этих плешивых, знаю!

Хармиона была непреклонна, такие споры с ней доставляли Клеопатре особое удовольствие, потому что царице прекрасно известно, что в действительности Хармиона – девственница и никогда не испытывала мужской ласки ни от плешивых, ни от волосатых. Никакие попытки убедить ее в прелести ночных объятий не удавались, служанка стояла на своем: все мужчины одинаковы и среди них нет ни одного достойного внимания Клеопатры!

Правда, Хармиона снисходительно относилась к ночным похождениям своей госпожи, считая ту просто слабой к мужскому вниманию. Но всякий раз выговаривала. По ее словам выходило, что в мире пока не нашлось любовника, достойного ее любимицы.

Цезарь знал о ворчании служанки и посмеивался над ней, иногда даже охальничал. То приглашал посветить, пока он станет искать «коечто» у своей возлюбленной, то прикладывал руку служанки к своему причинному месту, интересуясь, как по ее мнению, готов ли он к деяниям на ложе? Хармиона плевалась, смущенно отводила глаза и краснела. Цезарь в ответ хохотал.

Хармиона заглянула в лицо Клеопатре:

– Ты и правда не хочешь, чтобы я приказала его отравить?

– Нет!

– Ну, смотри…

Но спокойствия служанки хватило ненадолго, немного погодя она принялась ворчать себе под нос. Клеопатра прислушалась.

– Докатилась… спать с преступниками… требуя за это их жизни…

– Что ты бормочешь? С какими преступниками?! Это всего лишь раз, да и то неизвестно, что получится!

– Замуж тебе пора понастоящему, вот что! – не вынесла своих мучений Хармиона.

– Я замужем!

– Ага, за этим малолетним лентяем? Тебе нужен нормальный муж, чтоб глупостями не занималась!

– Найди.

Такие перепалки между ними были нередки, правда, происходили только, когда не слышал никто другой. Позорить госпожу своим ворчанием Хармиона не стала бы даже под страхом смерти. Клеопатра относилась к грубоватым поучениям своей наставницы спокойно и даже разговаривала в том же тоне.

Уже в ее покоях Хармиона принялась выговаривать снова, словно продолжая прерванный разговор:

– Кто путный на тебе женится, зная, что ты спишь с кем попало?!

– С кем я сплю?! После Цезаря у меня не было мужчины!

– А вот что скажет народ после твоей сегодняшней выходки? Аа… не знаешь?! А я знаю. Скажут, что царица Египта берет на ложе мужчин и взамен требует их жизни! – Хармиона стояла, уперев руки в бока.

Мгновение Клеопатра смотрела на нее, вытаращив глаза. А ведь Хармиона права, действительно скажут. Потом тряхнула головой и даже ножкой притопнула:

– Ну и пусть болтают, что хотят! Проследи, чтобы этого… привели вечером! Царица Египта недосягаема для сплетен!

– Еще как досягаема…

Но ворчала служанка недолго, теперь она озаботилась только тем, чтобы осужденного хорошенько вымыли и накормили, и постаралась разузнать, не болен ли тот дурной болезнью.

Оглядывая мужчину перед тем, как впустить его в спальню своей госпожи, Хармиона чуть хмыкнула: этот ей понравился куда больше Цезаря, во всяком случае, плеши у него не было! Ну и что, что римлянин умный? Его ума хватило только, чтобы бросить Клеопатру беременной и не вспоминать столько лун. Эх, Клеопатре хорошего мужика бы на ложе, а с Египтом она управится и без помощи лысеющих умников!

Нет, Хармиона ничего не имела против Цезаря, тем более девочка была с ним счастлива, но у римлянина жена и он стар для Клеопатры. А молодые глупы…

Чего собственно Хармиона цеплялась к залысинам Цезаря, она не могла бы объяснить сама, просто больше не нашла к чему. Если честно, то ей самой нравились тонкие черты умного лица, сухощавость любовника Клеопатры, а придиралась она скорее для порядка.

БЕЗ КЛЕОПАТРЫ

Фаросский маяк еще не успел скрыться из глаз, а Цезаря словно подменили. Легионеры радовались: перед ними снова был прежний Цезарь, решительный, деятельный, уверенный в себе.

Старый легионер сидел, привалившись спиной к большому ящику, и начищал оружие. Рядом пристроился новичок, видно взятый Цезарем из александрийцев. Ему очень хотелось расспросить бывалого о прежних победах, о доблести легионов Цезаря, о его удачливости и умении побеждать даже малыми силами. Новичок кивнул на богато украшенную рукоять меча собеседника:

– Гдето смог добыть после боя?

Тот покачал головой:

– Нет, это подарок консула.

– Консула? Консул дарит такое дорогое оружие своим солдатам?

– Дарит. Но он никогда не называет нас солдатами.

– А кем?

– Соратниками, – бывалый легионер поднял вверх палец, подчеркивая значимость слов. – Понял, мы его соратники!

– И… я могу получить… вот такое?

Легионер с насмешкой оглядел довольно тщедушную фигуру новичка и вдруг кивнул на самого консула, стоявшего на носу триеры:

– Смотри, вон стоит Цезарь. Как ты мыслишь, он силен?

– А зачем ему быть сильным? Для битвы есть легионеры, он должен командовать.

– Дурак! – с чувством произнес слышавший разговор другой старый воин. – Если легион на марше, кто впереди всех? Цезарь! Пешком и без всяких там шапок. Его выносливости может позавидовать любой. Цезарь не боится ни жары, ни холода, ни дальних дорог, ни вражеских мечей!

– Есть у него, правда, своя странность…

– Какая? – глаза новичка перебегали со стоящего Цезаря на говоривших товарищей, хотелось полюбоваться таким замечательным военачальником, но он боялся пропустить хоть слово о консуле.

– Добрый слишком…

– А… это плохо?

Первый легионер вздохнул:

– По мне так да. Всех попавших в плен отпускает.

– Как это?

– А вот так, сказано же, что добрый! – в голосе легионера слышалась даже досада. – Но уж если человек снова берется за оружие против него, то пощады не жди!

– Ух ты…

– А… ты думал, что абы куда попал? Нет, брат, у Цезаря хоть и строго, зато порядок. Зато ему везет, рискует консул и всегда выигрывает. Фортуна на его стороне!

Новичок не очень понял, почему строго и порядок противопоставляются, но ему понравилось.

В верности рассказов о доброте и милости Фортуны новенький смог быстро убедиться сам.

Консул отправился из Александрии не в Рим, а совсем в другую сторону – воевать против боспорского царя Фарнака. В этом был свой резон. Поняв, что в Риме разлад и решив использовать его в своих целях, Фарнак поспешил вернуть захваченные Помпеем земли. Этого Цезарь допустить никак не мог. Его война с Помпеем никак не касалась завоеваний Республики, и гибель второго члена триумвирата вовсе не означала, что Цезарь отдаст и его завоевания.

Фарнак чувствовал себя уверенно, в его распоряжении была страшная сила – боевые слоны! А еще невиданное оружие – боевые колесницы с прикрепленными к ободам колес острыми клинками. Если честно, то легионеры и сам Цезарь в первые минуты испытали ужас при виде блестящих клинков, но справиться со страхом удалось быстро, а слоны испугались большого количества полетевших в них камней из пращей, сдали назад, основательно потоптав собственных солдат.

В результате победа получилась быстрой и довольно легкой. В Рим отправилось сообщение: «Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил». Коротко и ясно, как в насмешку над погибшим Помпеем, который в свое время праздновал триумф изза победы над Фарнаком. Фарнаку снова удалось бежать, но его убили уже в собственном царстве.

Цезарь мог возвращаться домой победителем, уничтожен Помпей, под его властью Египет, разбит Фарнак. Он выполнил гораздо больше, чем даже рассчитывал.

Молодой легионер проявил в бою завидную храбрость и был награжден Цезарем за это дорогим оружием с золотой отделкой, а вот двум ветеранам, наставлявшим его на борту судна, не повезло: одному отрезало ноги теми самыми страшными клинками, а второго зарубили в пылу схватки. Но такова судьба легионера, не все возвращаются из боя.

После полуторагодичного отсутствия легионы Цезаря возвращались в Рим.

Он никогда не думал, что по Риму можно так соскучиться! Ведь уже столько раз уезжал и надолго, но тут впервые осознал, что без Города не может жить. При виде простых плит Аппиевой дороги защемило сердце. «Старею», – подумал Цезарь. Хотелось соскочить с колесницы и погладить эти камни руками. Не в торжественном строю на колеснице, а ногами обойти все кривые улочки Рима, вспоминая, за каким поворотом что находится… Клеопатра права: его единственная и вечная любовь – Рим и ради этого Города он готов отдать все богатства мира.

Ворота Аппиевой дороги широко распахнуты, а как же иначе – ехал триумфатор, единственный из оставшихся в живых членов триумвирата, нынешний хозяин Рима! А триумфатор крутил головой, вспоминая: вон там на углу маленький фонтанчик со всегда прохладной водой, еще мальчишкой он бегал к нему набрать воды в рот, чтобы потом выдуть на сестру Юлию, вызвав у той возмущенный и одновременно довольный визг. Там обычно сидел торговец книгами, он немыслимо задирал цену, прекрасно зная, что Гай Юлий выложит любую, но и Цезарь не промах, он отправлял покупать своего раба, а хитрый торговец намеренно подсовывал глупому рабу чтото похожее, но не то, приходилось обменивать, доплачивая еще больше.

Тесное, суетливое сердце Города – форум – привычно заполнен людьми. Там всегда толчея, даже когда нет никаких праздников или шествий, гомон людских голосов не слышен только ночью. Вообще многоголосье для Рима привычное состояние, великое множество людей, рожденных вне Города, всяк на свой лад коверкали латынь. Иногда сами римляне ворчали, что скоро послушать настоящую латынь можно будет лишь в храмах. На эти замечания обижался Цицерон, без ложной скромности считавший свою латынь образцовой.

Сейчас даже Цицерону Цезарь был несказанно рад, оратор тоже неотъемлемая часть Города. Знакомые крики, знакомые запахи, знакомая суета… Он вернулся домой, туда, где родился и вырос, где его сердце.

Цезарь пока не собирался праздновать триумф, поэтому запросто отправился к своему дому. Навстречу выбежала уже предупрежденная рабами Кальпурния, ее глаза горели радостью встречи, а он искал и не находил чтото другое. Немного погодя понял, что именно – хотелось увидеть и желание его, простое женское желание объятий и страсти. Не было, Кальпурния необыкновенно добропорядочна и скромна, она не страдала от невозможности сбросить с него одежду, впиться губами в его губы, прильнуть к его телу. А если и страдала, то очень глубоко и молча, никогда не показывая этого мужу даже ночами на супружеском ложе.

Когдато женившись, он в первую же ночь понял, что всегда будет изменять жене не потому, что она некрасива, а потому, что не чувствует в добропорядочной патрицианке желания его как мужчины. Кальпурния послушна его страсти и только… Невольно пришло сравнение с Клеопатрой, царица наверняка бы уже утащила любовника на ложе, на ходу снимая с него тунику. Даже Сервилия, и та уже потребовала бы страстного поцелуя. Но не Кальпурния…

И все же ночь он провел дома, держа супругу в объятьях. Цезарю пришло в голову, что это он виноват, не сумел пробудить в жене женщину. Может, поэтому у них нет детей? Гай Юлий решил исправить дело, и когда Кальпурния, оставшись в одной тонкой ночной тунике, направилась к ложу, Цезарь отрицательно покачал головой. Жена растерялась, он не хочет с ней спать даже после стольких месяцев разлуки? На большие серые глаза мгновенно набежали слезы, все же слухи о египетской любовнице дошли и до Рима. Услужливые болтуны постарались донести их до ушей жены Цезаря.

Но муж протянул к ней руки:

– Иди сюда.

Послушалась, не понимая в чем дело. Цезарь медленно и осторожно снял с Кальпурнии тунику, обнажив стройное тело, освободил грудь от повязки и взялся за набедренную. Дыхание Кальпурнии участилось, но не больше. Руки Цезаря пробежали по ее телу, но Кальпурния просто не знала, что делать ей самой, и поэтому чувствовала себя неуверенно. Цезарь, видно, понял, обнимая, шепнул на ухо:

– Закрой глаза и отдайся страсти.

Впервые за много лет супружества она действительно отдалась нахлынувшему чувству и получила непередаваемое наслаждение! Теперь Кальпурния поняла, о чем шепотом болтали между собой женщины, когда их не могли слышать мужчины или пожилые матроны. Именного этого удовольствия так жаждали все.

Но сам Цезарь, видно, особого удовлетворения все же не получил. Лежа с закинутыми за голову руками, он осторожно поинтересовался:

– Ты по мне не скучала?

– Скучала, – чуть растерялась Кальпурния.

– Ну, хоть когданибудь представляла, как раздеваешь меня, как ласкаешь?

Даже в темноте спальни было заметно, как покраснела женщина. Она пролепетала в ответ чтото невразумительное. Цезарь вздохнул: даже впервые пробудив в жене страсть, он вряд ли изменил ее, завтра все встанет на свои места, Кальпурния просто неспособна сгорать от желания, и обвинять ее в этом глупо.

Пробормотав: «По крайней мере, мне не наставляют рога…» – Цезарь отвернулся, прикрыв глаза. Перед ним тут же встала Клеопатра, голенькая, самоуверенная, желавшая не только дарить удовольствием его, но и получать сама.

Но египетская царица была немыслимо далеко, а ровная, спокойная Кальпурния рядом.

Совсем иначе встретила его Сервилия, эта действительно ждала именно любовника, хотя Цезарь прекрасно понимал, что надежда на богатые дары подогревала ее страсть. И все же решил чутьчуть поиграть с давней любовницей, как кошка с мышью. Он не стал привычно одаривать Сервилию, словно не догадываясь о ее мыслях. Все поведение Цезаря говорило, что он рад встрече, жаждет овладеть красавицей, но и в мыслях не держит чемто ее одарить.

Привыкшая к бесконечным подаркам Сервилия даже чуть растерялась. Кроме того, она уже не чувствовала себя такой привлекательной внешне и серьезно боялась разочаровать Цезаря. Но Цезарь и не ждал от нее юношеской страстности, зато умения и опыта Сервилии было не занимать. У Цезаря всегда найдется, кому ублажить на ложе, с Сервилией куда важнее и приятней просто беседа.

– Я хочу серьезно поговорить…

Сервилия в ответ кивнула и знаком отослала служанку прочь:

– Иди и не смей подслушивать за дверью.

Что за требование, где это видано, чтобы рабы не подслушивали?! Хотя Цезарь прекрасно знал, что именно в доме Сервилии этого не делают, жизнь дороже. Однажды он даже пошутил, что если соберется организовывать заговор, то непременно назначит местом встреч дом Сервилии, потому что ее рабы ничего не выболтают. Знать бы Цезарю, что именно так и произойдет, но только против него самого!

Служанка исчезла, а хозяйка впилась взглядом в любовника. Тот не спешил, потягивая отличное вино, каким славился дом Сервилии.

– Сначала о твоем сыне…

Сервилия помрачнела. Марк присоединился к Помпею и только благоволение Цезаря спасло бредившего идеями Катона молодого человека. От самого Марка и своих собственных источников Сервилия уже знала, что Цезарь сначала при Фарсале распорядился не убивать Брута и позволить ему бежать, а потом и вовсе принял передумавшего сражаться за Помпея сына любовницы. Чем она могла отблагодарить диктатора? Как после такого подарка ждать других?

Иногда Сервилию брало зло на сына: имея блестящую возможность подняться наверх при помощи всесильного любовника матери, этот глупец предпочитал якшаться с дядей Катоном – младшим братом самой Сервилии, ее полной противоположностью. «Катон погубит себя и всех, кто будет рядом с ним!» – это не раз твердила сыну матрона, но разве можно вложить свой ум в детей?! У Брута блестящая репутация неподкупного и честного человека, но как же она иногда усложняет жизнь его матери…

Это все прекрасно понимал Цезарь, поэтому поспешил успокоить любовницу:

– Марк умница, вовремя поспешил отмежеваться от этих глупцов. И блестяще справился с делами, порученными ему. Скажи, это твой совет написать мне?

Сервилия вскинула на любовника большие темные глаза, медленно помотала головой:

– Я даже не знала, где он. Сам принял решение.

– Умница, это показывает, что у него нет предубеждения. Твой сын достоин многого, Сервилия. И я дам ему все, чего Марк достоин.

Цезарь снова протянул руку к чаше с вином, стоящей на столике. Сервилия удивилась – он никогда не пил столько, неужели научили в Александрии?

– Твои дети не слишком похожи на тебя, а, Сервилия? Разве что внешне, – Цезарь кивнул на вошедшую Юнию Терцию.

Сервилия и сама замечала сходство дочери с ней в молодости. С одной стороны, было приятно сознавать, что Юния красива, с другой – больно задевало при мысли, сколь безжалостно время, если младшую дочь уже сравнивают с матерью.

С первого взгляда матери поняв, что ей здесь не место, Юния проговорила положенные слова приветствия гостю и поспешила удалиться. Цезарь проводил ее долгим раздевающим взглядом, он умел смотреть так, что женщина чувствовала себя перед ним обнаженной. Правда, женщин это почемуто не обижало. Уже отвернувшаяся Юния взгляда не заметила, а вот Сервилия увидела. Откуда Сервилии было знать, что он просто мысленно сравнивал Юнию с Кальпурнией, размышляя, сгорает ли эта от страсти в объятьях Кассия. Хотя как она может сгорать, если и Кассий среди помпеянцев?

– А вот твой зять написать мне не догадался. Кассий более упрям, чем Брут, или менее умен?

– И то, и другое.

– Юнии с ним тяжело? – спросил, просто чтобы чтото сказать, но Сервилия приняла это за интерес к дочери.

Цезарь не спешил тащить любовницу в постель, это обижало ее и немного радовало одновременно. Сервилия была немолода и очень боялась разочаровать Цезаря, понимая, что тогда потеряет его совсем. И тут ей в голову пришла неожиданная мысль:

– Гай, тебе нравится Юния?

Тот удивленно оглянулся:

– Да, а почему бы и нет?

– Она давно без ума от тебя и действительно скучает не только без Кассия, но и при нем.

Намек был настолько прозрачным, что Цезарь даже поперхнулся фалернским.

– Ты предлагаешь свою дочь мне?!

Слова Сервилии были ложью, ни по какому Цезарю Юния не страдала, она не страдала вообще ни по кому, но мать слишком хорошо знала умение любовника, чтобы не понять, что после первых же прикосновений Цезаря Юния потеряет голову. Оставалось только организовать эти прикосновения. «Лучше уж пусть с Юнией, чем с кемто другим», – с горечью подумала Сервилия.

– Предложить тебе я могу только свою любовь, но, похоже, Гай, она тебе больше не нужна.

Кого другого, а Цезаря такими речами с толку не собьешь.

– Прежде чем ты позовешь дочь обратно, я хочу коечто сказать. Я позволю тебе скупить поместья Помпея по сходной цене.

Сервилия с трудом сдержалась, чтобы не взвизгнуть подевчоночьи! Испытавшая в свое время почти бедность, она была жадной до любой возможности обогатиться и на такой щедрый подарок не могла даже рассчитывать. Он дороже любой золотой безделушки, будь она даже очень большой.

Заметив лихорадочный блеск глаз любовницы, вызванный таким сообщением, Цезарь усмехнулся:

– Это стоит твоей дочери, Сервилия?

Та опустила глаза, с трудом сдерживаясь, кивнула:

– Стоит.

Они знали друг друга настолько хорошо, что иногда могли говорить без слов. Но никогда обоим не приходило в голову объединиться в семью, потому что это было бы началом конца не только их страсти, но и самой жизни. Два скорпиона в одной банке не живут. Им отлично вместе и в качестве любовников.

Юния сумела заменить мать в постели. Она не была столь утонченной в беседе, но в качестве любовницы этого и не требовалось. Теперь Цезарь беседовал с матерью, а спал с дочерью. Кальпурния попрежнему довольствовалась редкими ночами, во время которых все пыталась понять, чего же мужу не хватает. Понять не удавалось. А спросить не хватало смелости.

Но Цезарь задержался в Риме ровно настолько, чтобы поправить дела, запущенные Марком Антонием и Долабеллой, которых оставлял вместо себя. Числившийся у диктатора «мастером конюшни», то есть его заместителем на время отсутствия, Марк Антоний больше думал не о Риме, а о самом себе. Сенаторы возмущались бы куда меньше, занимайся Марк обогащением, но тот увлекся попойками. Он часто устраивал роскошные пиры, на следующий день обычно сильно страдая от похмелья. По Риму ходила шутка его любовницы, выдающейся актрисы Кифеиды, что Марк не просто мастер конюшни, а в своей конюшне лучший жеребец. Марку Антонию нравилось изображать из себя Геркулеса, мало того, он даже запрягал в колесницу трех львов, пугая окружающих.

В довершение всего Антоний просто ненавидел зятя Цицерона, первого красавца Рима Долабеллу, с которым был вынужден делить власть в отсутствие Цезаря. Эта ненависть была взаимной и приводила к бесконечным стычкам. Долабелла даже развелся с женой – любимой единственной дочерью Цицерона Тулией, подозревая ее в связи с ненавистным Марком Антонием.

Поскольку оба были ставленниками Цезаря, Рим все больше боялся, что и само его правление не принесет ничего хорошего. Теперь вернувшемуся в Город Цезарю приходилось разгребать деловые завалы, устроенные не в меру ретивыми где не нужно помощниками, и доказывать римлянам, что ничего плохого его власть не принесет. Конечно, и Долабелла, и в первую очередь Марк Антоний попали в опалу.

Но беспокойного рубаку это опечалило ненадолго, он нашел себе новое увлечение. Бросив любовницу, Марк Антоний… женился. Его избранницей, причем по взаимной страсти, стала красавицабогачка Фульвия. Наследница Гракхов, еще и от своих первых двух супругов получившая немалые средства, была вдовой. Красивая вдовушка с огромными деньгами оказалась под стать самому Марку – так же любила повеселиться, посорить деньгами и не знала удержу в любовных похождениях.

Первый ее муж Клодий тоже не был образцом верности, за ним числилась даже любовная связь с собственной сестрой Клодией, а также осквернение праздника Доброй Богини в доме верховного понтифика, которым в то время был Цезарь. Клодий в женской одежде проник в дом, чтобы встретиться с тогдашней женой Цезаря Помпеей. Присутствие мужчины на этом празднике было невиданным святотатством, тень легла и на супругу понтифика. В результате Клодия наказали не слишком сильно, а Цезарь развелся со своей женой, заявив, что жена Цезаря должна быть вне подозрений. Многие подозревали, что Клодий невольно оказал Гаю Юлию своеобразную услугу, скомпрометировав его жену. Во всяком случае, выступать против Клодия на суде или както мстить ему понтифик не стал. Позже Клодий был убит своим политическим противником.

Фульвия долго вдовой не пробыла, снова выскочила замуж, снова быстро овдовела и превратилась в очень заманчивую мишень для многих. Но далеко не все рискнули связываться с красоткой, прекрасно понимая, что обрастут рогами и станут посмешищем всего Рима. А Марк Антоний рискнул. Он женился на вдове, причем в Риме утверждали, что действительно по любви и с ее стороны тоже. Красавицаактриса Кифеида с жалостью констатировала, что они потеряли прекрасного любовника:

– От Фульвии увести Марка Антония не сможет никто!

На долгое время она оказалась права, беспутный Марк после женитьбы серьезней не стал, но супруге не изменял, как и она ему, к вящему изумлению всех, прекрасно помнивших об их репутации. Действительно, любовь творит чудеса.

Через много лет эти чудеса закончатся после новой встречи Марка Антония с Клеопатрой. Они станут друг для друга последней и роковой любовью.

Но тогда до этого было еще очень далеко. Царица жила в Александрии, Цезарь готовился к новым битвам с помпеянцами в Африке, а Марк Антоний зализывал раны неудавшегося правления в объятиях супруги.

Почта принесла диктатору неожиданное послание: о себе напомнила египетская царица.

Цезарь не мог поверить своим глазам: Клеопатра в письме просила подробно рассказать о том, как римляне мостят свои дороги! Сначала мелькнула мысль, что это лишь повод лишний раз напомнить о себе, но вчитавшись, понял, что не только. Царица Египта действительно злилась на своих строителей, которые не чета прежним, возводившим пирамиды. Нынешние сляпали дорогу так, что она разъехалась после первого года использования.

Что ж, даже если такое письмо попадет в руки недоброжелателей, упрекнуть Цезаря в любовной переписке с египетской царицей никто не сможет. Он подробно разъяснил, что нужно для начала вырыть траншею глубиной по пояс рослому мужчине, а шириной с желаемую будущую дорогу, выложить края каменными плитами для крепости, а потом наполнять слоями: крупный камень, камень помельче, песок, снова камень, известь, черепичная крошка. И только после этого укладывать каменные плиты плотно и ровно.

Конечно, она сообщала о маленьком Цезарионе, а он расспрашивал о ее делах, здоровье, о… муже.

И всетаки ему было не до Клеопатры, тяжелым грузом давили дела, отложить которые не было никакой возможности.

Приведя в порядок дела в Риме, Цезарь осенью отправился на Сицилию, где уже были сосредоточены войска для наступления на остатки помпеянцев в Африке. Никто не отправлялся в море в декабре, с наступлением осеннего ненастья навигация закрывалась до самой весны, мало того, авгуры сказали, что все предзнаменования неблагоприятны для наступления в ближайшее время. Но Цезарь никогда не беспокоился о подобных вещах, кроме того, он прекрасно понимал, что, отложив наступление до весны, он даст возможность противнику хорошо подготовиться.

И рискнул. Сколько раз за свою жизнь Цезарь рисковал и всегда выигрывал! Он не собирался отступать и на сей раз. С армией, куда малочисленней, чем у его противников, переправляясь в зимнюю непогоду и без надежды пополнить в Африке запасы продовольствия, Цезарь все же рассчитывал победить. И это ему удалось!

Битва при Тапсе 6 апреля 46 г. до н. э. позволила Цезарю разгромить основные силы помпеянцев, невзирая на их численное превосходство и то, что они тоже использовали при наступлении слонов.

У Цезаря было правило: он прощал раскаявшегося противника, отпуская его на все четыре стороны. Но только один раз! Если тот снова оказывался в рядах врагов, такого следовало убить. После битвы при Фарсале, когда армию Помпея не столько побили, сколько просто разогнали или распустили, большая часть ее легионеров снова оказалась под знаменами помпеянцев. Даже если бы их простил диктатор, его легионеры этого делать не собирались. Теперьто они прекрасно понимали, что, просто разогнав противника, будут вынуждены снова же с ним воевать. Больше никто никого брать в плен и отпускать не собирался, резня была страшной. Римляне убивали римлян безжалостно. Пострадали даже несколько командиров Цезаря, пытавшихся остановить резню, их тоже убили.

Разгром оказался полнейшим, бежать удалось немногим, но и тех догнали. Потери Цезаря были минимальными, называли всего 50 человек, а у противника 10 000!

Теперь оставались только сыновья Помпея Гней и Секст в Испании и Катон, бывший командующим в городе Утика. Когда стало ясно, что войска Цезаря с легкостью возьмут и Утику, Катон предпочел покончить с собой, прекрасно понимая, что с ним сделает заклятый враг Цезарь.

Конечно, можно было попытаться бежать или сдаться на милость победителя, но непримиримый республиканец выбрал смерть. Однако рука его дрогнула, и рана оказалась тяжелой, но не смертельной. Пришедший на помощь лекарь промыл и зашил рану, вложив на место вывалившиеся из распоротого живота внутренности. Но стоило окружающим оставить Катона одного, как тот повторил попытку умереть, вскрыв зашитую рану.

Услышав о такой страшной гибели Катона, Цезарь выразил сожаление, что тот лишил его возможности простить самого непримиримого врага. Все прекрасно понимали, что, убивая себя, Катон как раз этого прощения и стремился избежать!

Теперь Цезарю предстояло доказывать бывшим помпеянцам, что он не враг им и сумеет править Республикой гораздо лучше Помпея.

Военные действия против помпеянцев, которые нашли поддержку у местного царя Юбы, закончились, можно бы отправляться домой. Но Цезарь снова задержался на пару месяцев. И не последней причиной, заставившей диктатора не спешить в Рим, было… новое любовное увлечение! Цезарь закрутил роман с дочерью мавританского царя Богулы Эвноей. Бывалые легионеры смеялись, что теперь, пока Цезарь не обрюхатит царевну, с места не двинется.

Правда, ворчали не слишком громко, вопервых, Цезарь не очень любил такие вольности в свой адрес, они позволялись лишь один раз – во время триумфов, когда легионеры распевали скабрезности насчет своего командующего на все лады. Вовторых, пребывание в Африке было весьма сытым, Цезарь обложил тяжкой данью всех, кто поддерживал его противников, и из нее щедро одаривал своих легионеров.

Это было в обычае Цезаря, он никогда не жалел средств для поддержания воинов, прекрасно понимая, что без их верности и преданности не добьется ничего.

В Александрию приходили вести о битвах Цезаря сначала с фарнакским царем, потом о разгроме при Тапсе. Клеопатра радовалась изобретательности любовника, отправившего в Рим донесение знаменитой фразой «Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил». Так сказать мог только Цезарь и никто другой!

А вот сообщение о романе римлянина с красавицей Эвноей Клеопатру, конечно, не порадовало.

– Как малый ребенок… С глаз долой – из сердца вон? – Губы царицы даже задрожали.

Хармионе очень хотелось напомнить, что она все время твердила, чтобы Клеопатра забыла этого старого развратника! Но служанка пожалела свою любимицу и подсказала совсем другое:

– Значит, надо снова оказаться у него на глазах.

Клеопатра с надеждой вскинула на нее глаза:

– Ты думаешь?

Хармиона чуть испугалась, что хозяйка может завтра же ринуться к бывшему любовнику в объятия, не заботясь ни о каких правилах приличия.

– Только сама не напрашивайся! Просто не давай ему о себе забывать.

– Я писала про дороги, правда, по делу, но все же…

– Ответил же.

– Да, – вздохнула царица, – тоже про дороги.

– Ничего, никакая Эвноя с тобой не сравнится!

– Она красавица.

– А ты кто? Никуда не денется, приплывет повидать сына!

Клеопатра некоторое время внимательно смотрела на Хармиону, потом покачала головой:

– Он сюда не приплывет. Надо собираться в Рим.

– Что?!

Сколько бы после этого Хармиона ни твердила, что в Риме делать нечего, царица ничего не желала слышать! И снова на голову лысого развратника сыпались проклятья верной служанки египетской царицы. В какой недобрый час его принесло в Александрию?! Почему бы ему не утонуть гденибудь по пути?! Почему Помпею в поисках спасения не уплыть к совсем другим берегам, вон к тому же Юбе? Пусть бы там Цезарь и очаровывал Эвною еще прошлым летом, а Клеопатру не трогал.

Но однажды она услышала беседу эпитропа (управляющего делами царицы) евнуха Мардиона с кемто из его помощников. Мардион не был таким противным, как Пофин, и его Хармиона не только спокойно переносила, но даже уважала, а потому прислушалась. Евнух хвалил царицу за разумность политики с Римом, мол, Рим лучше иметь в друзьях, если не желаешь стать его провинцией. Из всех окружающих стран только Египет пока избежал такой участи.

Хармиона задумалась, получалось, что только благодаря связи Клеопатры с Цезарем их Египет самостоятелен? Не выдержав, спросила у самого Мардиона, тот согласно кивнул:

– Пожалуй, да. Рим слишком силен, чтобы в одиночку ему противостоять, но пока царица дружит с его правителем, мы в безопасности. Только правители там меняются не реже, чем у нас…

Женщина ужаснулась: как бы не пришлось Клеопатре дружить и с другими, кроме Цезаря. Но, немного поразмыслив, решила, что пока Цезарь одерживает победы, волноваться рано. Зато теперь на связь своей любимицы с римским диктатором Хармиона смотрела несколько иначе.

Она никогда не интересовалась политикой, вся жизнь женщины была заключена в жизни ее царицы, но теперь пришлось размышлять и над такими вопросами. Мардион терпеливо объяснял то, что Хармионе оказалось непонятно, он был куда более приятным в общении, чем прежние евнухи, эти двое даже подружились.

Однажды, услышав вполне зрелые рассуждения о политике Рима от обычно не интересующейся ею Хармионы, Клеопатра изумленно приподняла брови:

– Тыто откуда знаешь?

Служанка чуть смутилась:

– Мардион сказал.

– О… Ну, Мардион молодец, его можно слушать, это не Пофин!

Удивительно, но Мардион поддержал намерение царицы плыть в Рим. Сначала Хармиона заподозрила неладное, вдруг старается сплавить Клеопатру, чтобы захватить власть, но потом поняла, что ошибается. Мардион мечтал стать жрецом, даже учился, но попал в плен и был кастрирован. Именно ПшерениПтах рекомендовал Клеопатре этого евнуха как порядочного и достойного человека, к тому же грамотного и преданного. Поговорив с евнухом откровенно, Хармиона стала относиться к идее поездки в Рим терпимо.

В Александрии вовсю шли приготовления…

Очередное письмо из Александрии вызвало у Цезаря хохот. Клеопатра подробно описывала снадобье для роста волос. Прочитав текст, Гай Юлий едва не повалился на сиденье. Неужели она думает, что диктатор собирается жечь летучих мышей или лошадиные зубы?! Рецепт Клеопатры гласил:

«Следующее средство, применяемое вместе с маслом или помадой, лучше всего действует при выпадении волос или ресниц или при облысении. Взять одну часть из пепла летучих мышей, одну часть из сожженного волокна виноградного листа, одну часть из сожженных лошадиных зубов, одну часть медвежьего сала, одну часть костного мозга оленя, одну часть коры тростника. Растолочь в сухом виде и смешать с большим количеством меда до получения однородной массы; сало и костный мозг добавлять, когда расплавятся. Снадобье хранить в медном флаконе и растирать облысевшие места, пока не вырастут волосы».

Возможно, такое средство и вызвало бы рост шевелюры Цезаря, но одна мысль, что голову придется мазать мозгом оленя или жженными летучими мышами, вызывала у него попеременно то хохот, то отвращение. Неужели и она мажется?! Волосам Клеопатры могла бы позавидовать любая модница Рима.

Вообще, Клеопатра была иной во всем. Иногда Цезарь действительно не мог понять, чего в ней больше – римского разума или восточной дикости. Хотя она сама это дикостью не считала, напротив, совершенно серьезно полагала, что просто необразованный Рим еще не достиг уровня, когда будет способен понять разумность эллинов и тех же египтян. И эту ее уверенность не могло поколебать ничто.

Однажды, еще в Риме, глядя на без умолка щебечущий женский рой, Цезарь вдруг отчетливо вспомнил один разговор с Клеопатрой после их возвращения из поездки. Начало беседы уже забылось, но некоторые слова врезались в память.

Клеопатра рассуждала о том, чем отличается от других женщин:

– Они просто женщины, даже ваши римские матроны простые женщины.

Цезарь усмехнулся: хорошо, что ее не слышит Сервилия или Фульвия, например! Хотел возразить, что у этих простых женщин в жилах течет кровь самых древних родов Рима. Клеопатра поняла сама, усмехнулась:

– Даже если они очень родовиты и уважаемы, они просто женщины! А я – живое воплощение богини Изиды! Богиня, понимаешь?

Цезарь уставился на любовницу:

– Ты серьезно?

– Конечно! Ты забыл, что ПшерениПтах назвал меня именно так во время обряда в храме?

Хотелось фыркнуть, мол, назватьто можно как угодно… Но он не рискнул сказать такое строптивой самоуверенной красотке, слишком уж твердо она была убеждена в своей богоизбранности.

– Но ведь ты живешь, как простая женщина: ешь, пьешь, спишь со мной, даже забеременела!

Клеопатра серьезно кивнула:

– Когда богиня Изида воплощается в человеческом теле царицы, та продолжает жить попрежнему.

– Тогда в чем проявляется ее присутствие в твоем теле?

– В духе!

И снова Цезарю хотелось возразить, что это не слишком заметно, но спросил другое:

– Так в ком Изида – в тебе или в Арсиное?

Клеопатра даже ножкой притопнула от такой глупости:

– Она не воплощалась в Арсиное!

– Почему, ведь твоя сестра тоже была царицей?

– Арсиноя не была царицей!

Решив чуть увести разговор в сторону, Цезарь снова поинтересовался:

– А в твоей матери?

– Нет.

– Почему, Клеопатра?

– И в моей бабке тоже! Ни в ком из предыдущих женщин давно нет! Они не проходили обряд в храме Птаха в Мемфисе! Они были царицами только по людским меркам, как жены царей или просто правительницы.

Вот тут он понял, почему Клеопатра так стремилась получить знаки власти из рук ПшерениПтаха в Мемфисе! Это давало право не просто быть правительницей Египта и зваться царицей, это ставило ее на недосягаемую высоту над остальными. Она – живое воплощение богини Изиды!

Цезарь присмотрелся к болтавшим матронам. Интересно, что сказали бы они, узнай о таких претензиях Клеопатры? Конечно, Изида почитаема в Египте и в Греции, но даже просто уравнять себя с любой богиней ни у кого не повернется язык. И тут же Цезарь осадил сам себя: сколь бы ни была Клеопатра самоуверенна, она никогда себя с богиней не уравнивала, всегда подчеркивала, что просто богиня на время ее земной жизни теперь воплотилась в ее теле.

Что произошло с Гаем Юлием при таком размышлении, он не понял сам, но вдруг осознал, что Клеопатра и впрямь словно выше всех этих римлянок с прекрасной родословной. Неужели действительно такое возможно – живое воплощение богини? Вмиг лоб покрылся испариной – а он обрюхатил это живое воплощение! Хотя нет, забеременела Клеопатра до того, как стала этим самым воплощением. А ведь Изида у греков сродни Венере в Риме. Если учесть, что Венера – прародительница рода Юлиев, то Цезарион получался дважды божественного происхождения. Интересно, а рожденный ребенок несет в себе чьенибудь божественное воплощение? Надо спросить у Клеопатры, только осторожно, чтобы не вызвать гнев пусть и живой, но все же богини.

С этого дня он почемуто стал думать о Клеопатре чуть иначе – более уважительно и даже чуть осторожно. Пытался вспомнить, изменилась ли она сама после такого воплощения. Получалось, что вовсе нет: какой была, строптивой, упрямой и немного капризной, такой и осталась. Умом, живостью и жизнелюбием Клеопатра отличалась и до того… Но чем больше размышлял, тем больше верил, что Изида не могла воплотиться в ком попало, видно, Клеопатре судьбой предопределено быть царицей Египта, а ему, соответственно, этому помочь. Смешно, но в какойто миг Цезарь даже чуть загордился, что именно ему выпало сыграть такую роль в жизни живого воплощения богини.

И очень хотелось снова сжать в своих объятьях Клеопатру, живую и страстную, забыв о том, что она богиня! С каждым днем это желание становилось все сильнее.

Он тоже не абы кто, свой род Юлии вели от богини Венеры. Именно ее просил о помощи в бою Гай Юлий, богиня помогла, а он обещал поставить в честь Венеры храм. Теперь принялся выполнять свое обещание. Постройке храма основательницы рода Венеры никто не удивился, а вот еще одна задумка диктатора повергла в изумление многих.

Богиня любви Венера и земное воплощение богини Изиды – почему бы им не стоять рядом? И Цезарь заказал позолоченную статую египетской царицы, чтобы поставить в храме Венеры!

– Цезарь… – лишь растерянно протянула Кальпурния, услышав задумку мужа.

И все. А он сразу вспомнил запущенную в дверь вазу, от которой едва успел увернуться. И обещание Клеопатры собственноручно выцарапать младшей сестре Арсиное глаза. Кальпурния на такое не способна. Хорошо это или плохо?

Женившись на Кальпурнии, Цезарь взял за себя образец добропорядочности и верности, идеальную жену, терпеливую, преданную, спокойную. Даже бывая в длительных отлучках, он мог не бояться за свою честь, а изменяя сам, знал, что Кальпурния все стерпит… Цезарь не ревновал жену, прекрасно зная, что та верна. А если бы сказали, что нет? Однажды задумавшись, он понял, что и тогда не ревновал бы. Он посвоему любил Кальпурнию ровной, почти отцовской любовью.

Зато всего лишь одна мысль, что в далекой Александрии царица Египта делит ложе с кемто другим, приводила Цезаря в бешенство! Хотя какое он имел право злиться? Сам выдал ее замуж, сам научил любить…

Оставив Клеопатру брюхатой, Цезарь и дня не был ей верен, да и не считал себя обязанным делать это. Он бросился в объятия Эвнои так, словно египетской царицы не существовало вовсе! Дочь мавританского царя красива, понастоящему красива. Стройная, знойная… Цезарь с удовольствием занимался с ней любовью. Но и только!

Чем больше проходило времени, тем сильнее ему чегото не хватало, и Цезарь не мог понять, чего именно. Эвноя не менее страстная и умелая, чем Клеопатра, а уж угодить умела, как никто другой. Она выполняла любые, даже невысказанные желания, предвосхищала их. Почему же вопреки неге и блаженству в объятиях мавританской царевны его так тянуло к строптивой египетской царице?

И вдруг Цезарь понял: Клеопатра не только дарила любовь ему, она получала удовольствие сама! Царица не подстраивалась под Цезаря, не заглядывала ежеминутно в глаза, стараясь убедиться, что ему понравилось… не пыталась выглядеть лучше, чем была, или изобразить страсть или покорность. Она жила своей жизнью, и в этой жизни просто оказался на время он, Цезарь. Как и всех остальных вокруг, Клеопатра одаривала его своей неуемной энергией, заражала жаждой жизни, любовью к каждому ее мигу, каждому проявлению. Рядом с любопытной царицей, увлекавшейся всем подряд, и самому становилось интересно. Кто еще мог уговорить его проплыть такое расстояние по Нилу? Или два дня корпеть над математическим папирусом, пытаясь вникнуть в заумную задачу? Или с закрытыми глазами определять на вкус, в каком кубке какое вино, уверенно объявляя, что вот это фалернское, а это явно разбавленное из Греции, чтобы потом по хохоту любовницы догадаться, что во всех пяти кубках было одно и то же… Или… Да мало ли что!

Сколько раз Цезарь с завистью убеждался, что ей с легкостью дается то, чего не может осилить он сам! Конечно, он мудрее и крепче, но математика оказалась не по силам, как и ежевечерние пиры. По утрам Цезарь все тяжелее поднимался на ноги, а ей хоть бы что! Даже беременная Клеопатра была неутомимой. Вот тогда он осознал, что годится этой дикой кошке в отцы! Стало страшно, что наступит миг, когда она и сама это увидит.

И Цезарь попросту сбежал! Ему действительно давно было пора возвращаться в Рим, но ведь поплыл не в Италию… Он сам себе ни за что не сознался бы в этом бегстве, не то что Клеопатре!

Сначала казалось, что удалось, почти забыл неугомонную царицу, но шло время, и все вернулось. Возвратилась тоска по ее низкому грудному голосу, ее смеху, ее любопытному крючковатому носу… И неожиданно пришло решение: он не только поставит Клеопатре статую рядом со статуей Венеры, он позовет ее в Рим! Если не забыла, если откликнется, то в Риме царице будет оказана величайшая честь как правительнице сильного государства! Увидеть хоть ненадолго, сжать в объятиях, почувствовать ее страсть…

Как бы ни была хороша Эвноя, душу Цезаря, как Клеопатра, она не задела, диктатор довольно быстро собрался домой. Он вернулся в Рим в конце июля 46 года. Сенат назначил целых 40 дней общественного благодарения в дополнение к уже определенным за прежние успехи. Считалось, что Цезарь победил Фарнака и Юбу, никто не упоминал Помпея и Катона.

Теплый солнечный сентябрь принес с собой массу угощений и зрелищ, которые так любили готовые праздновать хоть круглый год римляне.

Празднества прошли с невиданным размахом – с 21 сентября по 2 октября. Целых четыре триумфа отметил Цезарь. Сам он ехал во главе каждой процессии на колеснице, запряженной шестеркой белых лошадей, за ним легионеры в парадной экипировке с наградами и начищенным до блеска оружием. Следом ехали повозки, груженные захваченными трофеями, огромным количеством золота и серебра.

Во время первого галльского триумфа на Велабре у колесницы Цезаря вдруг сломалась ось. Пришлось спешно пересаживаться в другую, куда менее роскошную. После происшествия Цезарь на коленях поднялся по ступеням храма Юпитера, вымаливая прощенье за чтото. Легионеры говорили, что всякий раз, садясь в колесницу, Цезарь читал какуюто молитву, но на сей раз она почемуто не помогла. Хорошо, что не в бою. Видно, в чемто виноват Цезарь перед Юпитером. Или перед галлами.

Остальное прошло гладко и настолько богато, что римляне долго не могли опомниться, до самого приезда египетской царицы.

Во время второго александрийского триумфа случилось неожиданное. Как и положено, за колесницей Цезаря вели знатных пленников. Но, поскольку знатной среди пленников была только Арсиноя, то в цепях шла лишь она. Вид закованной, несчастной девушки настолько разжалобил и даже возмутил находившихся в благостном настроении римлян, что они единодушно потребовали не убивать сестру египетской царицы. Этого же потребовали для маленького сына царя Юбы. У Цезаря и самого не лежала душа к расправе над девушкой и ни в чем не повинным четырехлетним малышом, он дал себя уговорить и позволил Арсиное обрести храмовую защиту. Мальчика оставили на воспитание в Риме. Цезаря беспокоило только одно – теперь предстояло объяснение с Клеопатрой, которая сестру не простила и будет страшно недовольна ее судьбой. Но, в конце концов, он диктатор Рима и волен решать, как поступить!

А пока Рим праздновал…

Ежедневно накрывались щедрые столы, рекой лилось вино, харчевни и лавки бесплатно (оплатил все диктатор) раздавали хлеб и мясо, устраивались бесчисленные гладиаторские бои, ведь у Цезаря была своя гладиаторская школа в Капуе, бега и театральные представления… 22 000 столов ломились от яств. Цезарь праздновал триумфы с размахом, а размахнуться он всегда умел.

Правда, на сей раз ему впервые не пришлось влезать ради праздника в долги, теперь диктатору были доступны такие широкие жесты на собственные деньги.

Легионеры воспользовались возможностью и громко распевали похабные песенки о Цезаре (когда еще будет позволено это сделать?). Особенно римлянам запомнились две из них.

Кальпурния поморщилась, услышав в очередной раз громогласное:

«Горожане, прячьте жен,

В Город мы с собой ведем лысого развратника!

Деньги, что ссудили в долг,

Просадил он в Галлии!»

Это была старая песенка, но легионеры не забывали повторять ее всякий раз, как только позволялось. Как Цезарь может терпеть, когда про него распевают гадости?

Нравилось или не нравилось Цезарю, это было издержкой триумфа и приходилось терпеть.

Он оплатил множество гладиаторских боев, театральных представлений, для показательных боев на воде даже был вырыт огромный бассейн… Римляне метались по городу, пытаясь успеть всюду и все посмотреть. Вот это размах!

Но все имеет свойство заканчиваться, прошли и триумфы. Наступили будни. У Цезаря была невероятная задумка, которой он радовался, как мальчишка. Еще из Мавритании он отправил Клеопатре приглашение приехать в Рим в качестве правительницы союзного государства, вместе с семьей. Правда, он немного переживал, как отнесется сам Рим к его египетской подруге. Слишком необычной была для Вечного города Клеопатра.

Цезарь не подозревал, что сама Клеопатра давнымдавно основательно готовится к такой поездке. Она не забыла свое пребывание в Риме вместе с отцом, когда сама, правда, не натерпелась унижений, но зато нагляделась на терпевшего отца. Птолемей Авлет оказался в Риме просителем, причем просителем достаточно униженным, потому как не имел денег.

В Александрии его не просто не любили, а были готовы в любой момент скинуть. И Птолемей не придумал ничего лучше, как попросить защиты у Рима. Но в Риме никто и ничего не делал бесплатно, пришлось платить, залезая в огромные долги к ростовщикам. Клеопатра на всю жизнь запомнила, что Рим любит золото и готов признать другом всякого, кто хорошо заплатит.

Теперь у нее были деньги, царица не только выплатила отцовские долги, не только не нуждалась в кредитах римских ростовщиков, она сама могла осыпать золотом половину Рима!

Но Клеопатра помнила и другое: они с отцом выглядели в Риме не слишком прилично. Сказалось неумение Птолемея Авлета соответствовать требованиям римской моды, вернее, незнание этих требований. Отец больше любил музыку, чем придворные забавы, теперь дочь не могла повторить его ошибку. В Рим отправились множество агентов, которым предстояло разузнать все о жизни Города – от того, кто кем и кому приходится и за кем стоит, до умения причесывать госпожу по последней моде.

Один день в неделю Клеопатра разговаривала со всеми только на латыни, чтобы ухо привыкло и не было никаких сложностей. Лучшие ткачи изготавливали ткани для будущих одеяний царицы и царя, причем Клеопатра даже не спрашивала супруга, желает ли тот посетить Рим. Куда он денется, поедет, как велит царица. На кухне раз за разом готовили блюда римской кухни, совершенствуясь под присмотром одного из бывших поваров самого Лукулла. Хармиона не могла понять, для чего Клеопатре этот рыхлый толстяк, свои же повара прекрасно готовят? Платить сумасшедшие деньги человеку только за то, что он знает, какие блюда подавались на пирах у Лукулла?..

Удивительно, но то ли изза активного движения между Александрией и Римом, то ли изза своей самоуверенности, но там никто не заметил оживленного интереса царицы к жизни в Городе.

У Цезаря прошли целых четыре триумфа, когда он смог показать Риму почти все, что завоевал за время походов. В одном из триумфов приняла участие и… Арсиноя. Но вовсе не рядом с диктатором, а идя позади его колесницы как военный трофей. Клеопатра, читая подробное донесение своего агента об этом действии, сжимала кулачки от досады, что не смогла своими глазами увидеть такое зрелище. Но агент сообщал, что младшую сестру царицы пожалели и оставили в живых, Арсиноя скрылась под храмовую защиту.

– Слизняк! Всетаки оставил ее живой!

Клеопатра долго мерила шагами террасу, щеки от волнения покраснели, ноздри длинного носа раздувались.

– Нужно было мне убить ее прямо здесь, не обращая внимания на этого размазню!

Хармиона попыталась возразить, что называть Цезаря размазней не слишком честно.

– Что ты понимаешь?! Я просила его отдать мне Арсиною, если он боится замарать руки в ее крови.

– Но почему ты так боишься сестру? У нее же нет ни армии, ни денег.

– Хармиона, знаешь, почему ты никогда не станешь царицей?

– Потому что царица ты!

На мгновение Клеопатра замерла, потом расхохоталась:

– Не потому. Как ты думаешь, попади я в руки Арсиное, она оставила бы меня в живых?

– Ни за что!

– И не потому что у меня была часть казны, а потому что моим именем мог воспользоваться ктото другой. Ты понимаешь, что в Риме живет человек, именем которого меня могут попытаться свергнуть?

– Ты должна стать столь сильной царицей, чтобы даже у Рима не появилась такая мысль.

– Я должна плыть в Рим и добиться казни сестрицы, а если не удастся это, подкупить наемных убийц.

Хармиона едва сдержалась, чтобы не поинтересоваться, почему наемных убийц нельзя нанять из Александрии, но вовремя сдержалась. Было ясно, что Клеопатра просто ищет оправдание для поездки в Рим.

Сама царица уже чуть успокоилась, снова присела, глядя вдаль. Море было тихим и спокойным, слабый ветерок ласково шевелил листья деревьев и край навеса, под которым расположилась Клеопатра.

– Знаешь, когдато в Риме я много раз засыпала в слезах и с мечтой обязательно вернуться богатой и всемогущей. Я некрасива, этого не изменишь, но золотом и умением общаться могу затмить многих римлянок. – Голос царицы был глух, как всегда, когда она расстраивалась. Хармиона замерла, бедная девочка, как ей тяжело вспоминать унижения, испытанные во время пребывания в Риме с отцом! – Они меня вряд ли помнят, а если и не забыли, то знают только тощую некрасивую плохо одетую девочку с корявой латынью.

Клеопатра невольно мысленно снова перенеслась в Рим, где двенадцатилетняя дурнушка с крючковатым носом и красными кистями рук, сжавшись и стараясь быть незаметной, чтобы не вызывать насмешек, внимала каждому слову матрон, а те лишь посмеивались над глупенькой неуклюжей чужестранкой.

Как ей тогда хотелось быть такой же красивой и беспечной, как Клодия Пульхра, такой же желанной для мужчин и властной, как Фульвия, так же легко разговаривать и повелевать римлянами, как Сервилия!.. Никто не понял всей глубины унижения, испытанного девочкой при виде этих красавиц. Да никто и не задумывался над ее чувствами, отцу было важно заручиться поддержкой Рима, что он и получил, а матери у Клеопатры давнымдавно не было. Догадайся Птолемей взять с собой Хармиону, Клеопатра легче перенесла бы все страдания, но верная старшая подруга, к несчастью, была больна и осталась в Александрии.

Почемуто даже ей Клеопатра не рассказала обо всем, что передумала в долгие бессонные ночи, хотя доверяла Хармионе все, больше некому было доверять. Позже она поняла, что тогда и сама не осознала, что же изменилось. Вернувшись, она попросила давать ей уроки риторики и ораторского искусства, стала больше заниматься литературой, историей и особенно своим внешним видом. Даже в бурное время войны между отцом и его старшей дочерью Береникой, а потом и раздраем, случившимся перед прибытием Цезаря, Клеопатра не прекращала занятий.

За пять прошедших со времени пребывания в Риме лет молодая царица изменилась до неузнаваемости. Из гадкого ощипанного курчонка она превратилась в стройную, уверенную в себе женщину, правда, крючковатый нос и выступающий подбородок никуда не делись, но кто теперь их замечал? Стоило человеку, будь то мужчина или женщина, оказаться рядом с царицей, а тем более услышать ее низковатый грудной голос (сколько потрачено сил, чтобы он звучал так, как надо!), как все теряли головы.

Никому Клеопатра не выдавала и еще один секрет, о котором знала только Хармиона. Едва вернувшись из Рима и утвердившись с помощью его легионов в Александрии, Птолемей Авлет поспешил на совет к жрецам. С ним напросилась и дочь, у которой был свой интерес.

Пока царь вел беседы со жрецами, Клеопатра подошла к статуе Исиды и принялась истово молиться, прося богиню помочь получить такую же власть над мужчинами, какую она наблюдала у знаменитых женщин в Риме. В храмах и у стен есть уши, не успела юная царевна подняться на ноги, как к ней подошел один из жрецов и позвал с собой.

– К чему тебе власть над мужчинами?

Конечно, вопрос смутил Клеопатру, но она быстро взяла себя в руки:

– Я рождена женщиной, а потому не могу править страной, как мой брат. Но я видела в Риме, как женщины могут управлять мужчинами, а через них и всем остальным.

– Ты хочешь так же?

Девушка вздохнула:

– Но у меня никогда так не получится, я некрасива, боги не дали мне внешней привлекательности. И будь я хоть в тысячу раз умнее своих братьев или сестры, меня не будут любить больше них, потому что Арсиноя красива, а я нет.

– Любви можно добиться не только красотой…

– Да, я помню, любят и самых некрасивых, но мне нужна не жалость, а поклонение!

Жрец чуть помолчал, а потом тихо произнес:

– Я дам тебе средство, которое поможет в трудные минуты. Но запомни: для начала ты должна сама стать очень обаятельной и поверить в свою силу. Когда это произойдет, придешь ко мне снова за этим средством.

– Я ничего не буду пить! – перепугалась девушка.

Жрец глуховато рассмеялся:

– Это нечто вроде духов. Без запаха, но действует неотразимо. Все, кто оказываются рядом, станут замечать только тебя. Но помни о моем условии: средство, которое я тебе дам, действует только у уверенных в себе женщин.

Из храма Клеопатра вышла, переполненная невыразимыми чувствами. Она верила жрецам. С этой минуты гадкий курчонок начал превращаться в лебедя. Нет, она не стала красивей, но девушку словно подменили, откуда что взялось, ее обаяние росло с каждым днем.

Однажды Клеопатра не выдержала и рассказала все Хармионе, та обрадовалась:

– Я всегда верила, что ты не останешься просто царской дочерью!

А потом закрутили события, приведшие сначала к войне в самой Александрии, а потом и ее связи с Цезарем. Но обещание жреца дать секретное снадобье Клеопатра не забыла. Когда пришло время всерьез собираться в Рим, она решила отправиться в тот же храм и вдруг сообразила, что даже не знает, как зовут жреца! С кем она тогда разговаривала?

Промаявшись несколько дней, царица махнула рукой: нужно идти, а там будет видно.

И вот она снова стояла перед Исидой, молитвенно сложив руки, после поднесения богатых даров, потом лежала ниц. Пока Клеопатра не столько молилась, сколько исподтишка оглядывалась по сторонам, ничего не происходило, но постепенно сам разговор с богиней, живым воплощением которой она теперь была, захватил существо царицы полностью, даже забыла о необходимости найти того жреца. Слова лились уже не столько из уст, сколько из сердца.

Все же одно дело преподносить дары на домашнем алтаре и совсем другое в храме! Поднялась с пола царица уже заметно успокоенной и повеселевшей. Она уже не думала о своей привлекательности, на душе стало легко и светло. Дома ждал сынишка, а в Риме – единственный мужчина, которого она любила. Цезарь не забыл, позвал, и Клеопатра готова лететь к нему на крыльях. А очаровать всех в Риме она сможет и без тайных средств, теперь уже сможет!

Размышления царицы прервал тихий голос:

– Я вижу, ты выполнила мое условие…

Клеопатра даже чуть вздрогнула. Откудато из полумрака храма к ней подошел тот самый жрец.

– Да, я стала совсем другой.

– Теперь я не боюсь дать средство женщине, которая и без него уверена в своих силах. Но нужно ли оно тебе?

Царица судорожно глотнула и кивнула:

– На всякий случай.

– Ты права, возьми. Одной капли, распределенной на запястья, за уши, по шее, достаточно, чтобы от тебя потеряли головы все вокруг. Только не переусердствуй, если не хочешь быть изнасилованной безумной толпой. Запомни: одна капля! Но она поможет тебе быть обожаемой не одним мужчиной, что оказался рядом, а целой толпой. И не вздумай дать средство своему любовнику. Если, конечно, не желаешь, чтобы женщины повисли на нем гроздьями.

В руки Клеопатры перекочевал небольшой флакончик с почти бесцветной жидкостью.

Не успела она разглядеть ее в луче света, как сам жрец исчез, словно растворившись в полумраке. Царица уже не раз бывала свидетельницей такого исчезновения жрецов, потому не удивилась.

Выйдя их храма, Клеопатра бережно протянула дар жреца Хармионе.

– Что это?

– Хармиона, этот флакон ты будешь беречь не меньше, чем бережешь меня саму.

– То самое?.. – осторожно поинтересовалась служанка.

– Да.

В РИМ!

В порту Александрии суматоха – на корабли грузили все то, что царица решила взять с собой в Рим. Не все понимали, зачем ей туда ехать, но были согласны, что показать себя стоит.

На несколько судов с трудом поместили боевые колесницы, лошадей, рабов, оружие, мебель, книги и даже пантер! Одно, самое роскошное, конечно, предназначалось самой Клеопатре с ее мужем, сынишкой и служанками. Больше всего переживала Хармиона, в прошлый раз Птолемей Авлет изза ее болезни и какойто провинности не взял женщину с собой, она вся извелась, пока царь с дочерью не вернулись. Вдруг и на этот раз оставят?

Клеопатра изумилась:

– Как я без тебя?! Нет уж, ты поплывешь обязательно. Не бойся, там такие же люди. – Она чуть подумала и уточнила: – Только надменные и жадные.

– Все?

– Ну, наверное, нет. Но многие!

Когда настало время уплывать, Мардион успокаивал царицу:

– Все будет хорошо. Пока не закроется навигация, я буду еженедельно присылать отчеты о состоянии дел.

Мардиону верилось, это не Пофин. Успокаивал и Руфион, прося передать привет Цезарю и обещая не спускать глаз с евнуха, чтобы у того не появилось желание устроить чтото по своему усмотрению.

Наказов и распоряжений было сделано столько, что впору завалить свитками с их перечислением пару комнат дворца. И все же уже с корабля Клеопатра принялась кричать чтото о библиотеке.

Хармиона потянула ее прочь от борта:

– Держи себя в руках, ты же царица! Думаешь, у Мардиона не хватит ума вовремя оплатить работу переписчиков?

Клеопатра вздохнула, за прошедшее время она настолько привыкла совать свой нос во все, что теперь с трудом представляла, как будет жить без этих повседневных забот. Но тут же царица взяла себя в руки. Корабль огибал Фаросский маяк, впереди была Остия – римская гавань, и сам Рим!

Сервилия настоящая римская красавица – утонченная и уверенная в себе. Это была блондинка с низким лбом, маленьким орлиным носом, черными большими глазами, над которыми дугой расположились брови, начинающиеся чуть не у скул и почти сросшиеся на переносице, с небольшим, но твердо очерченным ртом, маленькой ножкой, белой и длинной рукой, пальцы которой, округленные и слегка приподнятые в концах, украшены розовыми ногтями красивой формы. Ее зубы в молодости были весьма хороши, но постоянная привычка скрипеть ими в случае досады или злости заметно изменила верхний ряд, заставив выпятиться вперед. Впрочем, это не портило общего впечатления от красавицы.

Сервилия умела ухаживать за собой, тем более, оба мужа боготворили ее и не сильно досаждали, позволяя делать все, что захочется. Прекрасная кожа, всегда необычно, на грани приличия уложенные волосы (сколько сменилось рабынь, отвечающих за волосы хозяйки, а одна даже была распята, когда сожгла прядь, завивая ее!), смелость в нарядах и суждениях делали Сервилию желанной для многих. Но она хотела быть таковой прежде всего для Цезаря.

Была ли это действительно любовь? Кто знает, может, и была. Но к ней примешивалась изрядная доля расчета. Клеопатра не осуждала соперницу, разве она сама отправилась к римлянину не из расчета? Это потом, когда Цезарь вдруг приник к ее рту, а потом и телу, в ней родилась сначала страсть, а потом настоящее чувство. Возможно, так же и Сервилия. Сначала попыталась заполучить набирающего в Риме вес Цезаря как защитника для себя и собственных детей, а потом и сама попала в его сети.

Во всяком случае, Цезарь не жалел на любовницу средств, хотя изменял ей с каждой, попадавшейся на пути. Таков уж Цезарь, сердцеед и бабник, недаром в Риме его прозвали «мужем всех жен».

Сервилия не обращала внимания на общественное мнение, она могла себе это позволить, потому как сама это мнение формировала. Она мчалась к Цезарю в Галлию по первому его требованию, жила там столько, сколько было нужно. За это любовник щедро одаривал подругу, даже влезая ради подарков в сумасшедшие долги, как было с той дорогущей жемчужиной в шесть миллионов сестерций. Целое состояние за то, чтобы увидеть блеск в ее глазах!

И вот теперь Сервилия чувствовала беспокойство. Она сумела устроить любовную связь Юнии с Цезарем, тот принял замену благосклонно. Но даже щедрый подарок в виде продажи ей за смешную цену имений Помпея не обманул Сервилию: Цезарь изменился, и она это чувствовала. Теперь, когда в его руках столько власти и денег, он стал отдаляться от прежней подруги. И виной этому не зазнайство или пренебрежение, нет, Сервилия душой чувствовала, что причина в женщине по имени Клеопатра!

Сначала, услышав об интрижке Цезаря с Эвноей, она даже порадовалась, значит, привязанность к египтянке не так крепка. Может, все и обойдется скандальной скульптурой обнаженной царицы в храме Венеры? Но Цезарь вернулся в Рим, праздновал свои триумфы, а Сервилия видела, что его глаза ищут и не находят ту единственную, которую хочется видеть! Это не мешало завзятому сердцееду и любовнику спать с Юнией и даже самой Сервилией (правда, всего лишь раз!), раздевать взглядом каждую красотку. При этом он словно отталкивался взором от каждой попадавшейся на глаза женщины: не она!

Сервилия осознала, что это серьезно.

И вдруг известие: египетская царица прибудет в Рим вместе с супругом и сыном! Женская часть Рима загудела, как растревоженное осиное гнездо. Патрицианки возмущались до хрипоты. Одно дело отбивать великолепного любовника друг у друга и совсем другое понимать, что его сердцем завладела какаято чужестранка, причем именно сердцем, а не местом на ложе! Особенно теперь, когда он так силен и богат!

Новость обсуждалась в каждом атриуме, всеми патрицианками от совсем старой до совсем юной, словно страсть Цезаря к египтянке была угрозой для существования самого Рима. Вообщето Риму безразлично, сколько и каких женщин бывает на ложе диктатора, это проблемы его жены, но только пока те не рожают сыновей и тем более не называют их именем Цезаря! Матроны были едины: можно родить ребенка, но назвать его Цезарионом и притащить в Рим всем на обозрение – это уже чересчур! Наглость невиданная.

Какова же эта царица, если она позволяет себе такие вольности?! Слухи обрастали немыслимым количеством подробностей. Дурнушка, низенькая, толстенькая, с кривыми зубами и темной кожей. Черная, как африканская рабыня?! – ахали самые впечатлительные. Ну, может, и не слишком черна, но как можно сохранить белизну кожи при таком солнце, какое в Александрии?

Благородством происхождения похвастать не может. Ну и что, что ее отец царь Египта. Вы помните этого царя? Да, да, тот самый, что несколько лет назад увивался в Риме вокруг Помпея, чтобы консул согласился признать за ним право владеть собственной страной! Ни умения ухаживать за женщинами, ни представительности во внешности, короче, не царь, а сплошное недоразумение. Говорят, он даже играл на дудке, этой, как ее… флейте! Так вот, этот царь сам сын наложницы! И мать нынешней царицы тоже неизвестно кто, кажется, даже сестра своего мужа. Что вы хотите, дикари, у них инцест в порядке вещей. И царица замужем за своим младшим братом! Хороша семейка – муж на несколько лет моложе жены, совсем мальчик, к тому же супругаразвратница, родившая от Цезаря!

Обсуждение так или иначе снова возвращалось к диктатору. Как он мог на такую польститься?

Женщины валом повалили в храм Венеры, каждой хотелось хоть в виде скульптуры посмотреть на Клеопатру. И снова приговор был единодушным: и чем здесь увлекаться?! Ктото вспомнил, что Клеопатра тоже приезжала вместе с отцом. Долго обсуждали, та ли дочь была с Птолемеем, потом пытались вспомнить, как она выглядела, как вела себя.

Нашлись те, кто вспомнил. К радости матрон, эти воспоминания только позабавили – Клеопатра мало похожа на хорошенькую сестру Арсиною, которую Цезарь притащил из Александрии в качестве трофея, она не красива. И снова матроны были в недоумении, получалось, что у Цезаря в Египте был выбор?! Почему же он выбрал не красивую Арсиною, которая вроде тоже была царицей (когда это Цезарь смотрел на происхождение своих любовниц?!), а эту дурнушку?

Необычность поступка диктатора вызывала к египетской царице бешеный интерес. Из патрицианских атриумов и триклиниев молва расползлась по остальному Риму довольно быстро. Теперь о египетской царице говорили всюду. Интерес подогревали и рассказы сначала легионеров, а потом и многочисленных купцов и путешественников, побывавших в Александрии, о несметных богатствах Египта. И если матрон интересовала внешность Клеопатры и ее умение очаровывать таких мужчин, как Цезарь, то простых римлян занимали сведения о золоте и роскоши, присущих египетскому двору.

Потом вдруг вспомнили, что Марк Антоний когдато помогал отцу царицы возвращаться в Александрию, следовательно, знал ту позже, чем она была в Риме. Не испугавшись даже недовольства Фульвии, бросились расспрашивать ее мужа. Но мнение Марка Антония не понравилось, тот заявил одно: «Обаятельная!». Вот еще! Неужели одним обаянием можно так привязать к себе разумного Цезаря?! Нет, здесь определенно чтото еще…

К тому времени, когда корабли Клеопатры коснулись пристани Остии, Рим уже гудел в ожидании встречи царицы не меньше, чем перед триумфами Цезаря.

Сам Цезарь удивлялся такому небывалому интересу к визиту правителей соседней страны. Мало ли их было? Откуда столько слухов? Он понимал болтовню матрон, тех хлебом не корми, только дай посплетничать, а его связь с Клеопатрой и рождение ею сына давало великолепный повод для этого. Но почему сходит с ума и плебс?

Он не подозревал, что слухи распускали в том числе и шпионы самой египетской царицы, ежедневно рассказывая доверчивым слушателям о роскоши, с которой путешествует Клеопатра. Царица вполне подготовила свой приезд, даже находясь далеко от Рима.

Рим надолго запомнил этот день, хотя позже очень многие постарались, чтобы о нем забыли.

В Город, наконец, прибыла египетская царица. Вернее, прибыли царь и царица, но что это за царь – совсем мальчик, его почти не заметили, а вот Клеопатру не заметить не смог бы и слепой. Крик «едут!» позвал на улицы многих. Мигом опустели лавки и таверны, свободные граждане и рабы побросали свои дела, чтобы узреть чудо, о котором в предыдущий день наперебой рассказывали видевшие высадку египтян в Остии. Слухи ходили один другого диковинней, говорили о живых зверях и позолоченных колесницах. На такое надо было посмотреть собственными глазами!

Конечно, мало кто верил, что царица везет с собой целый зоопарк, многие помнили предыдущее пребывание египетского царя в Риме, когда ему пришлось одалживать деньги на подарки римским патрициям у римских же ростовщиков. Саму Клеопатру не помнил никто, даже те, в чьем доме она бывала. А интерес плебса подогревали рассказы легионеров, утверждавших, что все время путешествия по Нилу даже они ели и пили из золотой и серебряной посуды.

Римляне не ошиблись в своих ожиданиях. Когда впереди огромной процессии показались блестевшие на солнце грозные боевые колесницы (неужели и правда позолоченные?!), по толпе пронесся восхищенный возглас. Десятью колесницами личной охраны египетской царицы, едущими попарно, правили рослые черные возницы, одетые как египтяне в одни лишь схенти – белоснежные юбки и с богатыми украшениями на плечах. Их умащенная темная кожа отливала золотом не меньше роскошных ожерелий. Бывалых воинов не обманул блеск позолоты на колесницах, они сразу оценили, сколь грозное оружие показала египетская царица.

Не успел народ восхититься богатством украшений на возницах, как пришлось ахнуть от следующего – за ними стройные, завитые словно амурчики мальчикирабы вели на поводках ручных газелей, косуль, молодых козочек. Это была отрада уже для женских и ребячьих взоров. Со всех сторон послышались возгласы: «Ой, какой хорошенький!», причем непонятно, к кому это относилось больше – к косулям или к рабам. За газелями, словно подчеркивая их стройность своей собственной, прошествовали гибкие томные красавицы, извивавшиеся при движении точно змеи. Мужские руки сами собой тянулись обнять эти восхитительные тела. Сумела египетская царица угодить каждому…

И почти тут же толпа отпрянула назад, те, кому было плохо видно, теснили передних, пытаясь приблизиться к невиданному чуду, а оказавшиеся впереди упирались изо всех сил. Испугаться было от чего – рослые, огромные рабы вели… пантер и леопардов, с трудом удерживая тех на широких ремнях! Глаза хищников блестели не хуже золота и драгоценностей.

И только после этого, когда римляне уже не знали чего ожидать дальше, показалась огромная колесница, выполненная в виде огромного лежащего льва с человеческим лицом (по толпе пронесся шепот: «Сфинкс», – хотя мало кто понял, что это такое), которую тащили двенадцать красавцев коней, запряженных квадригами. По сравнению с ними белые кони Цезаря и его колесница показались простой повозкой с мулами!

Наверху в одежде богини Изиды стояла женщина. Теперь толпа уже выдохнула в едином порыве: «Царица!». Это и впрямь была Клеопатра. Она стояла высоко на спине Сфинкса, не глядя вниз на ликующий народ, устремленная вперед к Капитолийскому холму.

На Клеопатре был наряд греческой богини Изиды – затканный золотом хитон из дорогой висоновой ткани, блестевший, точно само солнце на небе, скрепленный золотой же пряжкой со множеством драгоценных камней черный плащ, на котором были звезды и луна, на волосах венок из самых разных цветов, у которого надо лбом царицы выделялся золотой диск, символизирующий солнце, и все та же поднявшаяся в предупреждающей стойке кобра. Но для смотревших на нее людей царица сливалась воедино со своим нарядом, спроси назавтра, во что одета – не ответят. Одно слово: «Ах!».

У Клеопатры хватило ума не обливать себя тайным средством жреца с ног до головы, но она все же мазнула второй каплей по Сфинксу, и теперь откровенно испугалась, потому что народ был готов растащить колесницу на части. Жрец не ошибся, ветерок, тянувший как раз от царицы в сторону беснующегося плебса, заставил людей потерять головы от восторга. Остальную процессию, какой она ни была богатой, римляне едва заметили. А ведь оно того стоило: Клеопатра наглядно демонстрировала возможности египетской армии – ее боевые колесницы.

Охрана с трудом сдерживала сумасшедший натиск толпы. Цезарь, увидев такое триумфальное появление своей александрийской подружки, едва смог спрятать улыбку: Клеопатра взяла свое! Появиться более эффектно она смогла бы разве что спустившись из облаков в сопровождении самого Зевса Громовержца.

Глядя в возбужденно горящие глаза любовницы и сам с трудом удерживаясь, чтобы не сжать ее в объятиях, Цезарь приветствовал царскую чету от имени Рима и пригласил на свою виллу по ту сторону Тибра:

– Надеюсь, царю и царице понравится, там и река чище, и воздух тоже. К тому же на Яникуле нет такого шума, как в самом Риме.

Конечно, Клеопатра знала, где будет жить, там давнымдавно все привели в соответствие с ее пожеланиями, украсили, расставили и разложили.

– Вероятно, царице нужно отдохнуть после долгой дороги? Я навещу царскую чету вечером, и мы обсудим ваше дальнейшее пребывание в Риме. Лепид проводит царицу до виллы.

Знал кого посылать, Лепид был настоящим солдафоном, способным командовать, но не совращать.

Сухие слова, положенные при встрече правителей двух стран, не обманули Клеопатру, да и всех остальных, глаза Цезаря блестели не меньше, чем драгоценности его любовницы, всем видно, что диктатор попросту влюблен! Но сейчас толпа была с ним совершенно солидарна, пожелай царица, чтобы ее на руках отнесли через Тибр на Яникул, римляне выстлали бы своими телами дно Тибра, чтобы Клеопатра ненароком не замочила ноги.

Так триумфально в Рим давно никто не входил, даже сам Цезарь! Он представлял военные трофеи, а царица показала свое богатство. Все согласились, что женщины куда изобретательней.

Большинство матрон, конечно, встречать египетскую царицу не собирались, но отправили на улицы своих служанок, чтобы те все рассмотрели и рассказали. Впечатление у всех было единым: «Вот это да!..» – но толком никто ничего сказать не мог. Сумасшествие, длившееся все время прохождения кортежа Клеопатры по городу, както отступило, и теперь люди не сразу даже вспомнили, как была одета царица и как она выглядела. Кажется, невысокого роста, кажется, одета, как богиня Изида, в греческое платье, кажется, на ней много блестящих украшений… Красива? Кто ее знает. Но что головы потеряли все сразу – несомненно.

Но головы потеряли далеко не все, нашлось немало тех, кто трезво оценил показанное царицей. У Египта мощный флот и сильная армия, одни боевые колесницы чего стоят, а египетские лучники славились всегда. Если их сложить с армией Рима, то получится несокрушимая сила, способная завоевать все и всех. Коекто даже представил себе, как под прикрытием знаменитых египетских лучников римские легионы твердой поступью подавляют ряды противника, а египетские колесницы повергают дрогнувшего врага в панику.

Если честно, то далеко не всем такое будущее понравилось. Прежде всего потому, что вдвоем – Цезарь и Клеопатра – действительно были несокрушимы не только для врагов, но и для самих римлян. Власть Цезаря плюс богатство Клеопатры давали им преимущество перед кем угодно.

В тот же вечер в дом к Марку Бруту пришел его зять и единомышленник Кассий. Сам Марк всего на несколько дней приехал в Рим по делам из Цизальпийской Галлии, куда Цезарь отправил его наводить порядок. Муж сестры Марка Юнии Терции Кассий, напротив, находился в Риме. У них было много тем для разговоров, но в этот день главным оказался, конечно, приезд египетской четы.

Супруга Кассия Юния уже была у матери, они с женой Марка Клавдией находились на форуме во время приезда Клеопатры, с трудом выбрались из огромной толпы и теперь громко возмущались, пересказывая Сервилии свой ужас от охватившего римлян граничащего с безумством воодушевления и страшных черных рабов, тащивших пантер. Сервилия мысленно отметила, что и сами молодые женщины, несмотря на все их возмущение, пожалуй, больше восхищены, чем раздосадованы. А если и есть досада, то только от сознания, что они так не могут.

Действительно, немыслимо, чтобы римлянка могла появиться во главе огромной процессии, потратив безумные деньги на украшение своего приезда, вот так разодевшись и совершенно бесстыдно заслонив собой мужамальчика! «Эта египтянка», конечно, станет темой для разговоров во всех домах на ближайшую неделю!

Сервилии тоже было досадно. Неужели и Цезарь соблазнился на блеск драгоценного металла? Чем взяла его эта царица? Матрона, сколько ни вспоминала, не могла припомнить облик девочки, жившей какоето время вместе с царем Египта в Риме. Да и самого царя тоже едва помнила. Кажется, у него было смешное прозвище – Дудочник. Царь, играющий на флейте, – это смешно! Чего же ожидать от дочери?

Не успели родственницы хорошенько перемыть косточки царице, как в доме появились еще две матроны с той же темой для разговора, а потом еще подруга Юнии. Но самой неожиданной гостьей явилась бывшая супруга Цицерона Теренция! Все мигом притихли, эту женщину побаивался сам Цицерон, что, правда, не помешало оратору, наделавшему множество долгов, развестись со своей домомучительницей и тут же жениться на молоденькой Публилии, над которой он держал опеку. Чтобы вернуть приданое первой жене, Цицерон, видно, потратил такое же, полученное за второй. Спросить с него было некому, опекал юную Публилию сам Цицерон.

Теренция, грубоватая, шумная и говорливая не меньше своего мужа, вошла в малый атриум Сервилии хозяйкой, это позволяли ей давнишнее знакомство с матроной и возраст. Сервилия с улыбкой поднялась навстречу:

– Рада видеть тебя, Теренция. Как твое здоровье?

– Хочешь знать, не собираюсь ли я в ближайшее время оставить Цицерону наследство, чтобы он мог и дальше проматывать его со своими глупыми болтунамиписаками? Не дождетесь, я еще переживу вас всех!

Знать бы Теренции, как она права, она действительно переживет всех собравшихся в атриуме женщин и умрет на сто третьем году жизни!

Сервилия улыбнулась, иногда она не могла понять, у кого из двух супругов – Цицерона или Теренции – более язвительный язык. Но дома Теренция совершенно подавляла мужа, тот вынужден был подчиняться, потому что постоянно был в долгах и жил на деньги супруги. Интересно, как теперь, ведь ему пришлось вернуть все приданое Теренции, а к тому же молодая жена требует немалых расходов. Спросить у разведенной Теренции невозможно, та хоть и знает все о делах бывшего мужа, болтать об этом в присутствии чужих никогда не станет.

Но у пришедшей матроны была другая тема для разговора:

– Вы видели эту египетскую куклу?

С появлением громогласной Теренции в малом атриуме стало слишком тесно, и Сервилия предложила перейти в триклиний, тем более, слуги уже приготовили обед.

– Все скромно, не обессудьте, но, полагаю, не одним мужчинам приятней вести беседы за трапезой.

В отличие от мужского, женское общество предпочитало располагаться на стульях, скамьях и в креслах, не слишкомто удобно есть лежа, да и всех лиц не увидишь. Стоило рассесться, как Теренция снова начала громким голосом:

– Так я спрашиваю, вы видели эту египтянку?!

На правах хозяйки и старшей из остальных женщин ответила Сервилия:

– Я не была на форуме, слишком много чести, а вот Юния и Клавдия случайно оказались там и до сих пор не могут прийти в себя.

– Случайно там не было никого, уверяю вас!

Ну что за женщина! Если Цицерон своим языком с легкостью наживал себе врагов среди мужчин, то его бывшая супруга делала то же среди женщин. Юния натянуто улыбнулась.

– Я тоже ходила смотреть на заморское чудо, – загремела Теренция, – и нисколько этого не стыжусь. Могу сказать одно – более богатого триумфа я не видела! Не знаю, что там у нее в голове, но показать эту голову египетская царица сумела. Рим долго будет помнить ее появление!

Теперь загалдели уже все. Оказалось, что матроны либо сумели посмотреть сами, либо отправляли на форум доверенных служанок и тоже не находили слов, чтобы достойно описать увиденное. Столько роскоши! И это когда в Риме принят закон против нее!

– А что ей наши законы? Говорят, в Александрии даже их маяк покрыт листовым золотом…

Теренция повернулась к Валерии:

– Это еще зачем?!

Та чуть смутилась, но упрямо мотнула головкой:

– Ночью морякам помогает свет костра, а днем блеск золота.

Чуть подумав, Теренция расхохоталась:

– Да! Приманивает в Александрию всех глупцов. – И тут же совершенно серьезно, даже мрачно добавила: – Я была в Александрии в молодости. Это огромный, красивый город, что бы мы, римляне, ни говорили о нем! Великий Александр все делал как великий, и этот город тоже. Рим покажется египтянке тесным и захудалым.

– Вот еще! – фыркнула Юния. – Большой не значит величественный.

– Девочка, там один дворцовый квартал Брухейон как весь наш центр Рима. И улицы прямые и широкие, хоть квадригами езди.

Женщины ахнули:

– Не может быть!

– Может! И маяк действительно одно из чудес света, отовсюду видно, никакого золота не нужно.

– Я слышала, что у них все огромное – какието гробницы, статуи… – робко поинтересовалась Клавдия.

– Гробниц не видела, врать не буду, хотя слышала, что огромные, а вот статуи и правда огромные, даже в Александрии.

Если честно, то собравшихся женщин куда больше интересовала сама египетская царица, чем какието статуи и гробницы.

– А царицу ты там видела, когда бывала?

Теренция громыхнула в ответ:

– Ты глупа, Клавдия! Сколько лет мне, и сколько ей! Ее, небось, и на свете не было, когда я была девушкой. Ты вон спроси Сервилию, она видела египтянку девочкой, когда та приезжала с отцом сюда.

Все головы повернулись в сторону хозяйки дома. Та пожала плечами:

– Видела, но не помню. Какоето бесцветное создание и отецмузыкант.

– Кто?!

– Ее отец любил играть на дудочке, поэтому был прозван погречески Авлетом – Дудочником, – пояснила Теренция.

– Царь и музыкант?

– Что вы хотите, это же Египет.

– А… они не людоеды? – осторожно поинтересовалась Клавдия.

Теренция от души расхохоталась:

– Александрия эллинский город, там Мусейон, библиотека, есть все, что в приличных городах. Только распутный…

– Неудивительно, даже сам царь называл себя Дионисом.

Каждая из сидевших подумала о том, что распутства хватает и в Риме, но то, что простительно великому Риму, не простительно никому другому, для этого надо быть Римом!

Клеопатре еще долго перемывали косточки не только в этом доме, но и во множестве других.

Марк Брут и Кассий тоже говорили о приезде египетской царицы, но их меньше всего интересовало распутство Александрии и игра на флейте отца Клеопатры. Эти двое обсуждали продемонстрированную силу.

– К чему Цезарь разрешил царице привезти свои колесницы и даже показать их при въезде в Город, словно она военачальник, а не женщина?

– Я думаю, Марк, это демонстрация объединенных возможностей. Если сложить вместе армии Рима и Египта, с ними не сможет справиться никто, в том числе и Парфия. Египетские колесницы и их лучники лучшие в мире, это всем известно. Цезарианцы рассказывали, какой испытали ужас, увидев острые клинки, прикрепленные к колесам таких же колесниц, когда воевали с Юбой. Не будь боги на стороне Цезаря, от его армии остались бы лишь покромсанные клочья!

– Ты думаешь, поход на Парфию?

– Конечно, ведь гибель Красса осталась неотомщенной. Но это дело будущего, у Цезаря слишком много дел в Риме, чтобы кудато собираться.

Марк сделал знак рабу, чтобы тот наполнил чаши вином. И он, и Кассий разбавили напиток.

– У тебя хорошее фалернское.

– Да, в прошлом году был неплохой урожай. Смешно, скоро праздник урожая, а гроздья только начали наливаться соком. Наш календарь явно спешит…

– Неудивительно, столько лет его не подновляли. Всем не до нормальной жизни, воюют за власть.

– Скажи, наступит ли когданибудь время, когда люди поймут, что лучше Республики и выборной власти, в которую приходят, чтобы не обогащаться, а служить, нет?!

Кассий посмотрел на друга. Непримиримый Катон не зря был дядей этого идеалиста. В Марке так причудливо смешались влияние дяди и матери!.. С одной стороны, это хваткий делец, готовый давать деньги под большие проценты, за что с ним даже сначала отказался знаться Цицерон, с другой – неисправимый мечтатель. Мать научила Марка Брута думать о деньгах, дядя Катон – об общественном благе.

Но почемуто именно сегодня Кассию совсем не хотелось об этом благе разговаривать, он прекрасно понимал, что если Марк начнет рассуждать о достоинстве Республики, то его не остановишь, потому перевел разговор снова на приезд египетской царицы.

– Марк, болтают, что у Цезаря в Александрии был бурный роман с этой египтянкой и что у нее сын Цезарион.

Брут дернул плечом:

– Я не слушаю сплетни!

– А как твоя мать?

– Сервилия слишком умна, чтобы обращать внимание на мимолетные увлечения Цезаря. Египтянке ли тягаться с умом моей матери!

– Я слышал, что она умна и даже образованна.

– Если бы была умна, не явилась бы в Рим!

– Цезарь позвал.

– И Цезарь не слишком умен, если притащил в Город любовницу изза моря.

Осуждать Цезаря даже за любовницу двум приятелям было опасно, они оба после разгрома Помпея при Фарсале остались живы и вернулись в Рим только благодаря милости диктатора, но молодость опрометчива и легко забывает благодарить спасителей. Прошло совсем немного времени, и друзья просто забыли, что чемто обязаны Цезарю, теперь он снова был диктатором, посягавшим на идеалы Республики.

И если женщины обсуждали решение Цезаря поселить Клеопатру на собственной вилле на другом берегу Тибра в садах на Яникуле, то мужчины говорили о его стремлении подчинить Рим своей полной власти.

– Кальпурния не возражала, когда Цезарь разрешил египетским архитекторам коечто переделать на их вилле в садах! – Клавдия передавала услышанное от подруги Кальпурнии, жены диктатора.

– А как она может возражать, если Цезарь по уши влюблен в эту египтянку и готов ради нее сделать что угодно! – Теренция не задумалась, насколько ранит Сервилию такими словами. Правда, покосившись на хозяйку дома, она попыталась смягчить нанесенную обиду: – Эти мужчины глупы все поголовно, вернее, становятся такими, стоит им попасть под власть распутниц! Даже мой Цицерон не удержался!

Теренция продолжала звать бывшего мужа «мой» и откровенно намекала на его отношения с молоденькой Публилией еще до развода с самой Теренцией. Но Сервилии вовсе не хотелось оказываться в одной компании с обиженной Теренцией, она не собиралась отдавать Цезаря без боя и намерена за него побороться. Глупышка Юния Терция не смогла удержать диктатора, даже когда мать буквально привела его к дочери в постель. Очаровать знаменитого любовника не так уж сложно, сколько было таких вот очаровавших! А вот удерживать его в течение стольких лет смогла только она, Сервилия. Этому стоило поучиться, но никого учить искусству удержания неверного любовника Сервилия не собиралась, даже собственную дочь.

Для начала ей нужно понять, чем же взяла некрасивая (по рассказам очевидцев) царица Цезаря. Пресытился красотой и потянуло на дурнушку? Но следующая любовница мавританка Эвноя была красавицей, а ее Цезарь в Рим не пригласил. Неужели потому, что Клеопатра родила ему сына? Сервилия усмехнулась собственным мыслям, знай она, что Гаю Юлию столь дорог наследник, не от мужа рожала бы, а от него. В свое время Сервилия попыталась намекнуть Цезарю, что Юния его дочь, но Гай расхохотался! Взяв любовницу за подбородок, долго смотрел ей в глаза. Взгляд Цезаря мало кто мог выдержать, насмешливые огоньки, блестевшие в глубине зрачков, завораживали, не позволяя лгать.

– Не знай я тебя так хорошо, Сервилия, пожалуй, поверил бы. Посмотрим, на кого окажется похожа Юния Терция. Моя дочь Юлия была моей копией.

Сервилия молила богов, чтобы Юния оказалась похожей на нее саму, но девочка и правда была отцовской копией и нисколько не походила на Цезаря. Цезарь великодушно не напоминал Сервилии о попытке обмануть его, но чувство неловкости осталось.

А эта умудрилась родить сына, говорят, очень похожего на диктатора. Этим и подкупила? А что если Цезарь решил сделать наследником именно этого мальчишку?!

Теренция высказала тоже сомнение вслух:

– У египтянки сын от диктатора. Не следует ли из приглашения ее в Рим, что Цезарь намерен сделать этого ублюдка своим наследником?!

На мгновение установилась тишина, ошарашенные предположением женщины молчали. Потом загалдели все сразу:

– Он не римлянин! Диктатор не имеет права делать наследником неримлянина!

Сервилия усмехнулась:

– А кто помешает диктатору дать Цезаренышу гражданство? Не сенат ли?

Стало совсем не по себе. Если в Риме завтра станут править всякие там пришлые из Египта, то что станет с самим Римом?!

«Эти восточные походы до добра не доводят!» – решили матроны и обиженно поджали губы. Мужчины попадают под влияние восточной роскоши и разврата, теряя при этом римскую мужественность и верность своим добропорядочным женам.

Это было чистейшей воды фарисейство, потому что сами возмущавшиеся матроны любили роскошь не меньше восточных красавиц и особой верностью супругам никогда не отличались. Но то, что позволено Юпитеру, не позволено быку! С римлянок спрос иной.

Перед невидимой угрозой со стороны восточных красавиц (или дурнушек?!) ряды римских матрон сомкнулись. Женщины готовы были даже забыть свои собственные разногласия и нелюбовь, только бы оградить благородных патрициев, своих мужей, от дурного влияния прибывшей египетской царицы.

Общее мнение снова высказала Теренция, просто она решалась говорить вслух то, что остальные только думали.

– Для начала не мешало бы познакомиться с египтянкой. Чтобы врага успешно бить, его нужно хорошо знать.

Согласились все. Оставалось придумать, как это сделать.

– Сервилия, египтянка наверняка будет устраивать приемы, на которые уж менято точно не позовут! Да и Клавдию вон вряд ли. Но ты должна там побывать обязательно. Кроме того, ты опытная и сразу разглядишь, как можно отвадить египетскую дурочку от садов Яникула!

Клеопатра даже не подозревала, что римские матроны так активно взялись за ее отваживание… Она была счастлива тем, что увидела Цезаря, столь триумфально въехала в Рим, что у нее прекрасный сынишка, что она молода и здорова, что жизнь просто хороша…

К приезду Клеопатры вилла Цезаря была приведена в соответствие с ее вкусами, недаром еще летом туда прибыло столько слуг во главе с чади и архитектором. Теперь на Яникуле все напоминало Брухейон.

Царица ходила по помещениям, разглядывала атриум, триклиний, спальни, кивая в знак удовлетворения головой. Особенно ей понравилась собственная спальня, триклиний и малый атриум. Все было бы хорошо, не будь так холодно. Чтобы не заливало дождем, крышу атриума пришлось закрыть кожей, поэтому в самом помещении горело множество светильников, было светло, но душно.

Клеопатра, вспомнив, как мучилась во время предыдущего пребывания в Риме именно изза нехватки света и свежего воздуха, проворчала:

– И это только осень, что будет зимой…

Цезарь приехал к вечеру, но явно намереваясь остаться на ночь. Клеопатру это обрадовало, Хармиону нет. Она уже почувствовала, что царице будет очень трудно в Риме, не зря же Цезарь поселил ее так далеко за Городом.

Не дело слуг, даже очень близких, вмешиваться в отношения хозяйки с кем бы то ни было, Хармиона молчала.

Цезарь улучил момент и чуть приобнял служанку, шепнув на ухо:

– Ты мне расскажешь все про Клеопатру. Как она жила, пока меня не было рядом?

Хармиона почувствовала, как ее охватил ужас. Рассказывать Цезарю о том приговоренном, который побывал на ложе у царицы?! Но и не рассказать нельзя…

А еще Хармиона почувствовала чтото необычное, так ее никто никогда не обнимал. Вопреки убеждению Клеопатры в том, что служанка девственница, она таковой не была. И Хармиона познала в свое время любовь и страсть, но уже давнымдавно об этом позабыла. Все же, почувствовав на своей талии руку Цезаря, она мгновенно поняла, что лучшего любовника Клеопатре не найти! В его мимолетном движении были и сила, и ласка, и уверенность в себе, и даже бережность. О таком мужчине можно только мечтать.

Клеопатра, также улучив момент, прижалась к Цезарю, заглядывая в глаза:

– Я соскучилась.

Тот оглядываться не стал, притянул любовницу к себе и, пробормотав: «Я тоже», – приник к ее губам. Поцелуй был долгим и страстным. Безумное желание зажгло обоих, но все испортил Птолемей. Он пришел к супруге поинтересоваться, пойдут ли они смотреть гладиаторские бои!

Услышав его голос, Цезарь отпустил любовницу. Та с сожалением облизала губы, вздохнула, как бы говоря: «Сам мне его навязал!».

Пришлось терпеть до конца ужина. Зато потом они спешили в спальню царицы так, словно был пожар. Хотя так и было, их обоих без остатка поглотило пламя страсти! Едва опустив кожаный занавес, отделявший спальню от атриума, любовники принялись срывать друг с дружки одежду. На пол полетели туники и набедренные повязки, волосы Клеопатры мигом растрепались, а простыни смялись. Казалось, они торопились наверстать упущенное за время разлуки.

И снова Цезарь забыл обо всем: о времени, о жене, о Риме с его проблемами… Была только эта горящая любовным пламенем женщина, ее объятия, ее ставшие темными в полумраке ночи глаза… Голос страсти заставил умолкнуть голос разума, роскошная вилла предоставила любовникам все: широкое ложе, ванну, вкусную еду, защиту от чужих глаз.

Но утром, уже собираясь в Рим, Цезарь все же решил коечто прояснить. Он мог бы и не спрашивать о поведении хозяйки Хармиону, нашлись услужливые языки, рассказавшие диктатору немало любопытного.

Жестом показав, чтобы рабыня, причесывавшая царицу, вышла вон, Цезарь подошел к Клеопатре, поднял ее голову за подбородок:

– А нука, расскажи, что это за история с платой жизнью за одну ночь с тобой?

Клеопатра освободилась от его руки, отвернулась:

– Уже и до тебя дошли сплетни…

– Клеопатра…

– Я же не спрашиваю, почему, едва выйдя из моей спальни, ты бросился в объятия Эвнои!

– Ты хочешь, чтобы я признал Цезариона своим сыном?

Ее глаза впились в его лицо.

– Да.

– Тогда рассказывай честно, к чему потребовалось брать такую плату с бедолаг?

Несколько мгновений Клеопатра мрачно молчала, потом губы дрогнули:

– Да не было никаких бедолаг.

– Только не ври, дыма без огня не бывает.

Ей пришлось честно рассказать о своей выходке с приговоренным к смерти. Некоторое время Цезарь просто смотрел на Клеопатру, не в силах понять, чего ему хочется больше: убить любовницу или стиснуть в объятиях и вовсе не отпускать от себя, чтобы не натворила еще какихнибудь глупостей.

– Ты хоть понимаешь, что теперь говорят о тебе? Ведь люди охотно поверили в твою кровожадность и в то, что побывавшие на твоем ложе платят за это жизнью!

Чтото неуловимо изменилось в Клеопатре, та нутром почувствовала, что прощена, и поэтому фыркнула:

– В таком случае можешь гордиться, что ты единственный, кто остался после этого жив!

Цезарь видел перед собой прежнюю Клеопатру, ехидную и строптивую, подчинить которую просто невозможно, оставалось только любить.

– Иди сюда…

Вилла Цезаря на Яникуле сверкала огнями, была украшена немыслимым количеством цветов и благоухала самыми разными приятными ароматами – египетские царица и царь давали прием в честь своего прибытия в Рим.

Клеопатра разослала изящные приглашения немыслимому количеству гостей, кажется, на Яникул собралась половина Рима.

Вилла не была приспособлена для столь многочисленных приемов, ее триклиний не мог вместить такого количества пирующих, поэтому Клеопатра, воспользовавшись теплыми осенними деньками, распорядилась поставить ложа со столами прямо в саду под навесами. Чтобы гости все же не замерзли, повсюду стояли жаровни с углями, за которыми во избежание пожара неотступно следили рабы. В самом триклинии расположились только наиболее знатные гости. С ними находился малолетний царь, которому было сказано молчать как рыба! Но Птолемей и не владел латынью, чтобы беседовать с гостями, правда, гости легко говорили на греческом.

Клеопатра развлекала женщин, кроме того, ей пришлось, взяв в руки чашу с вином, последовательно обходить один стол за другим. В результате ее увидели все и почти никто.

Цезарь был один, у Кальпурнии сказалось перенапряжение, и она лежала, никуда не выходя из дома. Клеопатре даже не было жаль супругу диктатора. За день до этого царица проведала больную и преподнесла Кальпурнии необычный подарок – макет своего дворца в Брухейоне. Жена Цезаря не произвела на Клеопатру никакого впечатления, она еще собиралась поинтересоваться у любовника, где он откопал такую красивую, но неживую женщину? Существует, точно спит, разве можно быть такой слабой и беспомощной?!

Но пока Клеопатре было не до страданий Кальпурнии, она едва успевала обойти всех гостей. Пропустить никого нельзя, обиды ей не нужны.

Повара египетской царицы постарались на славу, одни ароматы чего стоили! Лукулловы пиры показались римлянам простыми пирушками по сравнению с тем, что творилось в садах Цезаря. Безумное количество блюд на любой вкус, когда смешались кухни римская, греческая и египетская, целые огромные кабаны, горы жареной и запеченной птицы, самая разная рыба, овощи, фрукты, великое множество самого разного печенья и сладостей… прекрасные вина, так любимое в Египте пиво, медовые напитки для тех, кто вина не пьет… Проще было сказать, чего не оказалось на столах.

Ловкие рабы подносили и подносили новые блюда, уносили пустые, убирали объедки, разливали напитки… И все это настолько незаметно, что гости иногда не понимали, кто же им прислуживает.

Появление перед гостями самой царицы произвело на всех сильное впечатление. Рядом с высоким сильным Цезарем Клеопатра казалась особенно маленькой и хрупкой. Она эллинка, а потому одеваться поримски не стала, ни к чему. И в волосах сиял царственный урей – знак власти в Египте.

Ткани не могли скрыть стройной фигуры, великолепной осанки, гибкости и изящества каждого движения царицы. Но такой цели и не было, напротив, Клеопатра старалась показать себя как дорогую статуэтку. В ней было все: царственность прямой спины, горделивая посадка головки, роскошные волосы, а еще приятность в общении, приветливость и умение выслушать собеседника… Гостей приятно удивили умение говорить на латыни, тонкие шутки, доброжелательность царицы.

Ктото пробормотал:

– Цезарь в женском обличье…

Наверное, это определение больше всего подходило Клеопатре. Мнение было единым: царица обаятельна и приятна в общении, но это все равно не патрицианка и не римлянка вообще! Самая замечательная египетская царица оставалась для Рима именно египетской царицей. Она египтянка, и этим все сказано!

Клеопатре не нужно приглядываться, чтобы заметить не только интерес женщин к Цезарю, но и понять, с кем его связывают интимные воспоминания. О связи диктатора с Сервилией знали все, в том числе двенадцатилетняя Клеопатра в свой предыдущий приезд в Рим. Но теперь царица увидела взгляд Цезаря, окидывающий фигуру дочери Сервилии Юнии Терции, и почувствовала, как сердце кольнула обыкновенная ревность. Это был взгляд человека, совсем недавно видевшего Юнию обнаженной!

Осторожно понаблюдав за любовником, Клеопатра с ужасом поняла, что права. Причем, это «недавно» действительно было недавно! Юния его любовница?! Одно дело царица Эвноя, которая гдето там далеко в Мавритании, и совсем другое римлянка Юния, стоящая рядом с Цезарем. Клеопатра поняла бы, будь это сама Сервилия. Умная, тонкая, даже в таком возрасте не потерявшая былой красоты, матрона вполне достойна диктатора. Но ее дочь… Юния удалась в отца, как и остальные дети Сервилии. Даже старший сын Марк Брут в своего отца тоже, хотя многое взял и у умной, красивой матери.

Но думать о Брутемладшем Клеопатре не хотелось вовсе, ее мысли занимала Юния, вернее, Цезарь с ней рядом. Только изощренность в придворных интригах и привычка скрывать свои настоящие мысли и чувства за улыбкой позволили Клеопатре не выдать эти самые мысли. И вдруг ее осенило. Знаком подозвав Хармиону, она произнесла поегипетски:

– Приготовь флакон.

Та покачала головой:

– К чему, царица, все и так от тебя без ума…

В ответ Клеопатра только сверкнула глазами.

Марк Антоний был в дурном расположении духа с самого дня возвращения Цезаря. Он не оправдал доверия диктатора, наделав массу ошибок, пока правил Римом за него. Цезарь никогда не устраивал разносов, но умел так попенять, что лучше бы накричал. Марк Антоний чувствовал себя провинившимся щенком и от этого злился еще больше. Единственная отдушина – красавицажена Фульвия – напропалую кокетничала с очередным поклонником. Это Марка не беспокоило, он прекрасно знал, что дальше кокетства дело не пойдет, они еще слишком любили друг друга, чтобы изменять.

И вдруг он почувствовал непонятное волнение. Так всегда бывало, когда рядом появлялась потрясающая женщина и предстояло ею овладеть. Но, оглянувшись, Марк Антоний увидел только египетскую царицу. Маленького росточка, не слишком красивая, она была, однако, очень стройна и обаятельна. Кто бы мог подумать, что из того гадкого утенка, что всегда находился рядом с Птолемеем Авлетом, вырастет чтото путное?

И все равно Клеопатра в понятие потрясающей женщины у Марка Антония не входила. У него была Фульвия – красавица и распутница, Марк только недавно расстался с Кифеидой – самой красивой актрисой Рима, а потому смотреть на носатую царицу не намерен. Это Цезарю нужно беседовать с женщиной, прежде чем повалить ее на ложе, Марк мог обойтись и без таких прелюдий. В крайнем случае, можно предложить ей запрещенное вино.

Но чтото необъяснимо влекло к Клеопатре завзятого ухажера. Он и сам не понял, почему великоватый нос царицы стал совершенно не заметен, зато ее глубокие синие глаза превратились в омуты, в которых захотелось утонуть. Марк почувствовал, что теряет голову. Его не пугал даже гнев Фульвии, правда, молодой муж все же скосил глаз, убеждаясь, что супруга исчезла в какихто зарослях с очередным поклонником. В их браке такое позволялось, это помогало сохранить отношения.

И Марк Антоний пустился во все тяжкие, он неожиданно для себя принялся сыпать комплиментами, пытаясь рассмешить царицу. Правда, комплименты бывалого вояки были под стать его репутации – грубоваты и на грани приличия. Зато от души!

Цезарь увидел старания своего помощника и быстрым шагом направился к Клеопатре. У Децима Брута, заметившего назревающий конфликт, хватило ума оттащить Марка в сторону, якобы по очень важному делу. Когда тот стал сопротивляться, Децим просто сообщил, что Фульвия все видит. На голову Марка словно вылили сосуд холодной воды. Как бы ни была обаятельна египетская царица, ссориться со своей Фульвией он не желал!

– Ваше величество, если вы не прекратите кокетничать с Марком Антонием, я прикажу заключить его под стражу…

Клеопатра кивнула:

– Согласна. А я в ответ выцарапаю глаза Юнии Терции.

Цезарь усмехнулся:

– И будете выглядеть весьма глупо, потому что поводов для наказания Марка Антония у меня предостаточно и без вас, а Юния перед царицей ни в чем не провинилась.

Глаза Цезаря впились в лицо Клеопатры, любопытно, что она ответит? Та совершенно серьезно согласилась:

– Вы правы, диктатор, с моей стороны нелепо набрасываться на Юнию с кулаками. Я прикажу ее отравить, а с оставшимся вдовцом Кассием закручу интрижку.

Не успел Цезарь ахнуть от такой перспективы, как Клеопатра попросила:

– Не мог бы диктатор указать мне еще когонибудь из гостей, кто не имеет перед ним вины?

Игра затянулась. С улыбкой на устах Цезарь прошипел:

– Если ты вздумаешь когото соблазнить, я найду у него вину!

В ответ прозвучало:

– Договорились. Если я увижу, что ты когото раздеваешь взглядом, я ее отравлю!

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг дружке, прекрасно сознавая, что угрозы не пустячные, а потом… расхохотались.

Со стороны могло показаться, что два правителя обсуждают какойто проект и уместной шуткой скрепили договоренность.

Всего один человек понял, что это вовсе не межгосударственный разговор. Сервилия, пристально наблюдавшая за Цезарем и египтянкой, поспешила подойти. Увидев приближающуюся многолетнюю любовницу, Цезарь пробормотал сквозь зубы:

– Сервилию не тронь, я с ней давно не сплю…

– Знаю, иначе давно придушила бы…

И Цезарь не был уверен, что это шутка. Птолемеи всегда безжалостно убирали тех, кто вставал у них на пути.

– Это единственная римлянка, достойная тебя, – бросила Клеопатра, делая шаг к подходившей Сервилии.

Прекрасно сознавая, что у нее не слишком ровные зубы, царица умудрялась улыбаться, почти не показывая их, при этом щеки становились совсем пухлыми.

Но в тот момент Цезарь вполне понимал мужчин, просто пожиравших глазами Клеопатру, он сам не мог дождаться окончания приема, чтобы стиснуть строптивую любовницу в объятиях.

А среди гостей творилось чтото невообразимое. Каждый стремился если не прикоснуться, то хотя бы оказаться рядом с египетской царицей. Даже те, кто еще час назад морщил нос от ее внешней некрасивости, теперь были готовы признать Клеопатру первой красавицей не только Рима, но и всего мира.

Еще раз Клеопатра применила тайное средство жрецов, когда… выступала перед сенаторами.

Это получилось неожиданно. Рассказывая о чемто, Цезарь усмехнулся:

– Тебя бы к нам в сенат, ты бы показала этим соням, как надо вести дела!

Посмеялся добродушно, у него было хорошее настроение, а Клеопатра все приняла серьезно. Идея выступить перед сенаторами ей очень понравилась. Сначала Цезарь отбивался, как мог, а потом вдруг подумал: почему бы и нет? Но одно дело придумать такую выходку с любовницей и совсем другое – воплотить в жизнь. Это не триумфальный въезд в Город, сенаторы вряд ли согласятся, чтобы правительница чужой страны, да еще и женщина появилась в Курии.

Выход нашла сама Клеопатра, она лукаво блеснула глазами:

– Цезарь, а ты предложи им послушать меня в храме Беллоны, все же я получаюсь правительницей побежденной страны…

Задумка была гениальной, храм Беллоны – место, где встречали послов стран, с которыми либо предстояло договориться о мире, либо объявить войну. Находился он вне границ Города, сенаторы заседать там могли в случае необходимости, когда не желали допускать в Рим когото из чужих.

– А для тебя это не будет унизительно?

– Я надеюсь, после этого мне не запретят появляться в Городе? – с деланым испугом округлила глаза Клеопатра.

– Это смотря как ты себя будешь вести в храме.

Сначала предложение Цезаря выслушать египетскую царицу было встречено почти с возмущением, но он спокойно подождал, пока шум утихнет, и продолжил:

– Отцысенаторы, мы можем согласиться на ее просьбу при одном условии…

– Какие могут быть условия?! Допустить женщину в Курию и слушать ее там, где выступали Клодий и Катон?! Это же святотатство!

Цезарь с трудом сдержался, чтобы не крикнуть, что Клеопатра в чемто умнее многих сенаторов. Подняв руку в знак внимания, он снова дождался тишины.

– Если мне будет позволено, я закончу свое предложение. Мы можем согласиться на ее просьбу с одним условием… – голос Цезаря становился все громче, чтобы перекрыть возмущенное шипение сенаторов, – если примем ее не в Курии, а в храме Беллоны. Этим не будет нанесено оскорбление памяти погибших, но высказано уважение к стране, из которой приходит основной поток хлеба для наших домов. Царь Египта слишком молод, чтобы представлять страну, за него выступит царица. Не везде приемлемы наши порядки, во многих странах женщина может править, если она разумна и тверда.

Возражать было нечего, пришлось соглашаться. Правда, большинство сенаторов, выходя из Курии, ворчали, что попросту не придут в храм, пусть говорит перед пустыми скамьями. Если честно, то Цезарь тоже боялся этого, а потому принял меры. Он лично попросил всех, кто был ему чемто обязан, прийти.

Клеопатра, услышав такую угрозу, рассмеялась:

– Куда они денутся! Придут даже из любопытства.

Женщина оказалась права: именно любопытство и привело большинство сенаторов в храм Беллоны.

Клеопатра категорически отказалась заранее сообщить Цезарю, о чем будет говорить:

– Там и услышишь.

Он подозревал, что для нее главное – появиться.

– Только не вздумай привести львов на поводке или одеться, как танцовщица.

И снова любовница фыркнула:

– Не глупее твоей Юнии!

В день выступления Цезарь переживал так, словно он сам должен был говорить перед большой толпой, причем совершенно обнаженным. За себя никогда не боялся, а вот изза Клеопатры волновался.

Кальпурния с грустью заметила:

– Ты так беспокоишься за египетскую царицу… Не съедят ее сенаторы.

Хотелось ответить: конечно, не съедят, она сама кого хочешь съест.

Ничего страшного не произошло, но выступление получилось не менее триумфальным, чем появление в Городе или ее прием.

Вопреки опасениям Цезаря, оделась Клеопатра как подобает, не в египетский калазирис, а в греческое платье спокойной, хотя и достаточно заметной расцветки, подчеркивающей ослепительный синий цвет ее глаз. В волосах уже ставший диктатору привычным урей. На руках скромные браслеты, на шее жемчужное ожерелье, взглянув на которое, Цезарь порадовался, что рядом нет Сервилии, умерла бы от зависти.

Сенаторы расселись по скамьям, надменно поглядывая на входную дверь. Посмотрим, какова эта царица. Некоторые были на приеме Клеопатры и помнили свое потрясение от ее очарования, но то прием, пир, где царица была хозяйкой, а здесь она даже не гостья. Ей просто милостиво разрешили показаться.

Диктатор встал навстречу появившейся в двери царице. В конце концов, она правительница соседней страны. Остальные молчали.

В полной тишине Клеопатра прошла в центр зала, предназначенного для приемов. Он невелик, все же не так часто в храме Беллоны принимали послов, да и не собирался там весь сенат. Не было заметно, что женщина волнуется.

Только сама Клеопатра знала, чего ей стоило держаться прямо и не струсить. Одно дело принимать послов у себя, сидя на троне в окружении советников, придворных, охраны, и совсем другое – самой быть в положении принимаемой. Она понимала, что Цезарь не даст в обиду, но как же не хотелось поставить его в положение, когда будет необходимо защищать. Нет, ее никто не собирался обижать, только вот посмеяться могли.

Шагнув в зал и поняв, что приветствовать никто не собирается, привыкшая к выражениям восторга и радости при своем появлении Клеопатра чуть не растерялась, но почти сразу взыграло: ах так?! Ну, держитесь, надменные гусаки!

Прямая спина, горделивая посадка головки, чуть насмешливый взгляд синих глаз… Большинство сенаторов прекрасно знали, что это любовница диктатора, а потому вглядывались особенно внимательно. И были разочарованы. Ничего особенного, любовница оказалась некрасивой.

– Отцысенаторы, приветствую вас от имени Египта!

Произошло чтото непонятное. Стоило зазвучать этому грудному низкому голосу, как всех словно подменили. Теперь завернутые в тоги с каймой важные мужчины были готовы вылезти их своих тог, чтобы оказаться ближе к этой маленькой хрупкой женщине. Голос завораживал, притягивал и заставлял забыть обо всем. Оставалось понимание, что говорит складно, уверенно, разумно. О чем? Уже через минуту никто не мог вспомнить это, но в тот момент точно знали, что горячо поддерживают!

Цезарь с изумлением смотрел то на Клеопатру, уверенно державшуюся перед сенатом Рима, то на сенаторов, которые просто позабыли, что перед ними женщина. К тому же чужестранка. Еще мгновение, и они начнут аплодировать!

Клеопатра напомнила, что римский народ всегда был гарантом свободы Египта, что еще ее предки завещали народу Рима беречь законную власть в Александрии, а ныне таковой является она и ее муж Птолемей. Никому не пришло в голову задать дурацкий вопрос о малолетнем муже, о сыне, о том, как Клеопатра эту власть получила…

Та рассказала сама:

– Противники законной власти в Египте, как вам известно, убили консула Рима Помпея и противились выполнению завещания моего отца, царя Птолемея, на стороне которого выступил Рим. Цезарь смог установить порядок в Александрии и наказать виновных в гибели Помпея.

Знала чем взять. Получалось, что Помпея убили злодеи, а Цезарь навел порядок, который теперь не признать просто глупо. И тех самых злодеев наказал. Помпея жалко, Цезарь герой, а власть Клеопатры должна быть незыблемой, потому что законна с одобрения Рима.

Возражать нечем, даже самые строптивые должны бы признать правоту египетской царицы, но никто и не возражал. Клеопатра еще говорила о том, что после такого восстановления новой законной власти в Египте лучшего друга для Рима не существует, это будет его оплот на всем Востоке, отныне и пока она жива, ее страна верный союзник Рима!

Сенаторы снова согласились.

– Отцысенаторы, прошу вас признать мою власть законной, а Египет союзником Рима!

Ответом были аплодисменты! Надменный римский сенат, только вчера грозивший оставить египетскую царицу выступать перед пустыми скамьями, аплодировал ей стоя! Такого Рим не знал.

Цезарь шумно выдохнул, эта сможет убедить кого угодно.

– Отцысенаторы, надеюсь, ваши аплодисменты выражают согласие со словами царицы? – Ответом было единодушный возглас. – В таком случае вопросов нет, отцысенаторы, я вас больше не задерживаю.

Никуда отцысенаторы не ушли, напротив, они обступили не успевшую выйти Клеопатру и, как на приеме, пытались оказаться поближе, чтото спросить, о чемто сказать. Цезарь с трудом вытащил свою беспокойную подругу наружу и посадил в лектику (носилки).

Возвращаясь обратно в храм, он услышал, как Цицерон говорил Дециму Бруту:

– Поразительно не то, что женщина говорила вполне разумно, речь ей мог написать тот же Цезарь, а то, что меня тянуло к ней, словно рыбу на крючке.

Тот соглашался:

– Меня тоже. Словно в тумане все. Но говорила она хорошо, как настоящий оратор. Никогда бы не подумал, что женщина так сможет.

Цезарь усмехнулся:

– Эта женщина может! Клянусь Юпитером, я ничего не знал о содержании ее речи и все услышал вместе с вами.

Ему не очень поверили, но даже то, что женщина, да еще и не патрицианка могла заучить столь длинную речь и так хорошо ее произнести, произвело на сенаторов впечатление.

– Почему вы не верите, что царица все может сама? Она весьма толкова даже в науках.

Уже в лектике Клеопатра повалилась без сил, сказалось напряжение. Хармиона присмотрелась, по тому, что хозяйка довольно улыбалась, было понятно, что выступление удалось.

– И о чем ты с ними говорила?

– Сказала, что Египет верный союзник Рима.

Хармиона ахнула:

– Хорошо, что тебя не слышат в Александрии!

Клеопатра помотала головой:

– Вместе мы такая сила, которую не сможет одолеть никто! А если будем воевать, то погубим обе страны и станем добычей других, более слабых. Хорошо, что Цезарь это понимает.

– А если он захочет просто слопать этого союзника?

– А для чего я здесь? Неужели ты думаешь, мне нравится мерзнуть в этом Городе, вместо того чтобы нежиться на солнышке дома?! И зачем я выступала перед ними? Сегодня сенат признал Египет союзником Рима, союзником, понимаешь, а не своей провинцией. Союзники поддерживают в войне, но не платят дань. Воевать пока больше не с кем, а когда Цезарь соберется, я с удовольствием ему помогу.

Вообщето Хармиона думала, что Клеопатра в Риме ради Цезаря, а не ради сената, но тут она внимательно всмотрелась в лицо своей любимицы:

– Ты стала настоящей царицей!

– А была какой?

– Ты повзрослела. Отец бы гордился такой разумной и хитрой дочерью.

Гордился Клеопатрой и Цезарь, теперь никто не мог упрекнуть его, что диктатор валялся в постели у царицы ради собственного удовольствия, многие поняли выгоду произошедшего в Александрии. Царица права: Египет лучше иметь союзником, чем врагом. О том, чтобы он стал провинцией Рима, не шло и речи.

Это произойдет позже, когда к власти придет наследник Цезаря Октавиан, будущий Август, именно при нем уже без Клеопатры Египет надолго потеряет свою независимость, став, как и остальные страны, его провинцией. А тогда некрасивой, но очень разумной и хитрой египетской царице Клеопатре удалось избежать такой угрозы. Женский ум оказался не слабее мужского.

Ночью Цезарь не выдержал:

– Скажи, ты и со мной связалась, чтобы не отдать Риму Египет?

– Что тебе не нравится, то, что я в твоих объятиях, или то, что Египет не будет провинцией Рима?

– Хочу понять, тебе интересен я сам или все же это политические игры?

– Я тебя люблю, а если от этого еще и хорошо моей стране, то что же тут плохого? Цезарь, перестань придираться, лучше поцелуй, не то я подумаю, что ты мне изменяешь с Кальпурнией!

Он ахнул:

– Ты хоть соображаешь, что говоришь?! Это ей я изменяю с тобой!

– Нет! Изменяют всегда тем, кого не любят. Ты меня любишь?

– Да!

ЦИЦЕРОН

Торговец книгами в лавочке на улице Аргилет расплылся в приветливой улыбке, завидев двух женщин в сопровождении рослого рабанубийца. Женщины не римлянки, хотя они этого и не скрывали. Одна из них, та что пониже и помоложе, хозяйка, вторая явно не рабыня, скорее наперсница, вроде бедной родственницы, так и не вышедшей замуж, рядом с молодой девушкой.

Но для Непота главное не их взаимоотношения, а интерес к книгам. Эти две женщины приходили уже третий раз за последние шесть дней. В два первых они купили так много, заплатив не торгуясь, что Непот был готов сам отнести все свитки до дверей их дома, закрыв для этого лавочку!

Та, что была хозяйкой, видно, прекрасно разбиралась в литературе, особенно греческой. Неудивительно, это явно эллинки, если судить по их одежде и выговору. Женщина уверенно рассуждала о достоинствах авторов и отдельных произведений, чувствовалось, что названия книг ей знакомы. Но она попросила переводы на латынь. Непот удивился: к чему тем, кто читает Еврипида в подлиннике, покупать его перевод на латынь? Перевод всегда хуже. Но возражать не стал.

Вот и сегодня он обрадовался, только завидев выгодных покупательниц, недаром у него было предчувствие, что удача сама плывет в руки.

Женщина подошла к списку, вывешенному на косяке двери, остановилась, изучая, потом подозвала к себе Непота:

– Сколько стоит новая поэма Цицерона?

Хозяин расплылся в улыбке и принялся нахваливать кожаный футляр, в который помещался свиток:

– Одно тиснение чего стоит! Кожа лучшего качества!

Женщина засмеялась тихим грудным смехом:

– Ты мне Цицерона продаешь или футляр для него? Боюсь, Марк Туллий обиделся бы, услышав, что главная ценность его книги в тиснении на футляре. – Заметив, как вытянулось лицо Непота, женщина добавила: – Но я куплю у тебя Цицерона. И не только этот свиток, но и все, что есть нового, особенно на греческом.

– Все? – кажется, у торговца от волнения даже чуть сел голос. Столько он не продавал даже за полгода!

В ответ снова смех, тихий, волнующий… Если бы она сейчас просто забрала Цицерона и пошла прочь, Непот бы не возразил. Но женщина не собиралась обманывать продавца.

– Мне понравилось качество твоих списков, я буду покупать у тебя книги постоянно. Но давай договоримся, что ты трижды в месяц будешь приносить мне перечень новинок, а я буду из него выбирать. Тебе хорошо заплатят.

Это было то, о чем он мечтал с самого первого дня своей торговли – быть поставщиком когото из богатых покупателей.

– Эти свитки тоже доставишь ко мне.

– Да, конечно! Куда госпожа прикажет? – Он, свободный гражданин Рима, называл эллинку госпожой и ущемленным себя не чувствовал. Неужели прав его друг Тертулл, твердивший, что за хорошую плату чувство достоинства можно заставить молчать? Но женщина не обижала его ничем, она была вежлива и разговаривала уважительно. А за свои деньги вполне могла потребовать, чтобы книги доставлялись прямо домой.

– На виллу Цезаря в садах за Тибром.

У Непота перехватило горло и отвисла челюсть, он, наконец, сообразил, кто эта богатая покупательница! Египетская царица, о которой столько болтали в Риме в последние недели!

Та, видно, поняла, снова рассмеялась:

– Я жду тебя со списком, Непот. Твои книги будут храниться в библиотеке Александрии.

По ее знаку вторая женщина вложила в руку продавца солидную стопку сестерциев. Не в силах проглотить комок, застрявший в горле от волнения, Непот только молча кивал.

Женщины в сопровождении раба уже скрылись из глаз, а он все стоял, сжимая деньги в руке и пытаясь осознать произошедшее. Он будет поставлять книги для Александрийской библиотеки?! Если бы ктото сказал Непоту, что такое возможно, он прогнал бы болтуна прочь!

К лавке подошел завсегдатай просто поболтать, но Непоту не до глупых разговоров, он объявил, что лавочка закрыта и, кажется, надолго.

А Клеопатра с Хармионой дошли быстрым шагом до поджидавших носилок и отправились обратно на виллу.

– Кажется, я больше до самой весны не выйду из дома! И как они могут ходить по улицам в такой холод?

– Не думаю, что римляне считают эти дни очень холодными, смотри, сколько людей спокойно направляются по своим делам. Просто мы не привыкли жить без жаркого солнца.

– Не знаю, – мрачно хмыкнула Клеопатра, – я мерзну, хоть всюду вози с собой жаровню с углями. И Цезарион болеет. Зря я приехала в Рим осенью, надо было весной… Цезаря все равно нет, он постоянно в делах, а скоро и вовсе уйдет в Испанию, когда вернется, неизвестно…

– Но он же пишет часто.

– Пишет. Но это не может заменить живого человека.

Хармиона прекрасно понимала, что не может. Какое письмо заменит руки и губы любовника, не говоря уж об остальном. Но чем она могла помочь своей строптивой хозяйке? Разве что и впрямь таская за ней следом жаровню с углями. Жалко и Цезариона, от постоянно горячей жаровни и у взрослых болела голова, а бедный мальчик совсем скуксился.

А до весны еще так далеко… И даже уехать они никуда не могли, зимой по морю плавать опасно.

Это были самые скучные осень и зима в ее жизни. Труднее только, когда отец, практически не добившись в Риме желаемого, почти год сидел под храмовой защитой, которую раньше сам же и разрешил, пока Марк Антоний не привел помощь в виде конницы от наместника в Сирии Габиния. Но тогда она была совсем девчонкой и ее не беспокоили дела в Александрии. А сейчас, привыкшая к ежедневному бурлению жизни вокруг, когда каждый день проходили либо пиры, либо какието путешествия или с головой поглощали дела, Клеопатра маялась от безделья.

Хармиона, видевшая, что у царицы руки чешутся многое исправить в Риме, смеялась. Дай Клеопатре волю, уже давно бы принялась отводить в сторону русло Тибра, как они не раз обсуждали с Цезарем, строить новый каменный мост взамен узкого деревянного, возводить какоенибудь огромное здание библиотеки или облагораживать рынки. Вообщето у царицы было желание снести половину узеньких переулков и на их месте раскинуть широкие, как в Александрии, проспекты.

Но она прекрасно понимала, что это не ее дело, она в Риме только гостья, а ругать порядки дома, в котором гостишь, не дело.

– Тебе позволь, так ты и холмы сровняешь, чтобы удобней строить новую Александрию!

Несколько мгновений Клеопатра внимательно смотрела на любовника. Цезарь готов был поклясться, что в тот миг она просто прикидывала, во что это обойдется и как долго будет претворяться в жизнь.

– Э, э! У тебя сено на рогах!

– Что?!

– У римлян есть такой обычай привязывать на рога особо буйных быков пучки сена, чтобы все опасались. Поэтому и говорят: «У него сено на рогах».

Царица фыркнула, но, не удержавшись, рассмеялась:

– Но, Цезарь, в Риме действительно тесно и улицы узкие.

– В этом тоже его очарование. У каждого города свое.

– Я понимаю, но когда рабам приходится поднимать носилки выше своей головы, чтобы протиснуться сквозь толпу, это мешает. Сколько в Риме жителей?

Попытка отвлечь Цезаря от мелькнувшей мысли вопросом не удалась, он взял любовницу за подбородок:

– Где это твои носилки поднимали выше головы?

– Да так…

Цезарь не отводил взгляд. Пришлось признаваться:

– В Риме хорошие лавочки с книгами, я искала новые для библиотеки.

– Нашла?

– Да, нашла! – Если бы она не лежала, то непременно уперла бы руки в бока. Цезарь невольно рассмеялся: с какой еще любовницей после бурных объятий он вел разговоры о тесноте в Риме или книгах для библиотеки? Клеопатра приняла смех на свой счет, фыркнула: – И ничего смешного, я забочусь о своей стране!

Голенькая Клеопатра, заботившаяся в объятиях любовника о своей стране, была особенно забавна и привлекательна. Нет, всетаки она неповторимая женщина! Цезарь повалил любовницу на спину и, серьезно глядя в глаза, напомнил:

– Я запретил тебе расхаживать по Риму без охраны!

Царица возмущенно оттолкнула любовника, села:

– Как ты себе это представляешь?! Мне пускать перед собой боевые колесницы или отряд нубийцев в полном военном облачении со щитами и мечами?!

– Достаточно нескольких вооруженных рабов и носилок с закрытыми занавесками.

– Нет! Я хочу передвигаться по городу, как нормальные люди, а не как предмет для разглядывания!

Она собралась вообще встать с ложа, но Цезарь успел поймать за ногу, потянул к себе.

– Ты не нормальные люди! Пойми, если с тобой чтото случится, я разнесу полРима!

Клеопатра осознала, что он беспокоится всерьез, жалобно протянула:

– Ну, Цезарь… мне же скучно сидеть здесь взаперти, никого не видя и ничем не занимаясь… А ты еще и уедешь совсем скоро.

Это диктатор понимал и сам, деятельной натуре царицы такое пребывание на роскошной вилле хуже сырой темницы. Вздохнул:

– Я постараюсь познакомить тебя с кемнибудь толковым поближе.

– Познакомиться я могу и сама, только они все смотрят на меня, как на заморскую диковину, не принимая всерьез. – И тут же безо всякого перехода: – Ты будешь изменять календарь?

Любовница сменила тему разговора, это было на руку, потому что помочь Клеопатре стать в Риме своей он просто не мог, не издашь же закон, чтобы царицу считали умной и достойной собеседницей или посещали по определенным дням? Это прекрасно понимала и она сама, а потому жаловалась крайне редко, вернее, не жаловалась совсем, если он не заводил подобных разговоров.

Но среди холода и скуки были и свои радости, Непот исправно разыскивал и поставлял книги, иногда все же происходили интересные встречи.

Цицерон прислал узнать, примет ли его Клеопатра. Та чуть приподняла бровь:

– А почему нет? Конечно, приму. Это нужно написать или достаточно устного приглашения?

– Я передам слова госпожи Марку Туллию Цицерону.

– Жду его завтра к обеду. Других гостей не предвидится, и мы сможем о многом поговорить. Я наслышана об ораторском искусстве Цицерона, его многосторонних знаниях и талантах. Будет весьма интересно пообщаться с таким замечательным человеком. Передай, что жду с нетерпением, обрадована и польщена его намерением посетить мой скромный дом.

Присланный Цицероном на разведку Тирон едва сдержал ухмылку при словах о скромном доме. И без того роскошная вилла Цезаря в садах на Яникуле стараниями египетской царицы превратилась в сказочный дворец. Он склонил голову в знак приветствия и прощания и поспешил обратно, рассказать Цицерону, сколь богата эта чужестранка, сколь она обходительна и приветлива. А уж как рада принять у себя прославленного сына Рима!..

Цицерона обрадовали слова Клеопатры, старик был весьма чувствителен к лести и без ложной скромности полагал себя самым выдающимся римлянином. Кроме того, он прекрасно понимал, что Цезарь набрал невиданную силу и пора спешно становиться его близким другом. Для этого вполне подходило знакомство с любовницей всесильного диктатора. Марк Туллий уже знал, что египетская царица весьма образованна, владеет несколькими языками и немало времени провела в Мусеуме и его библиотеке. Тем больший эффект произведут на Клеопатру его действительно всесторонние знания и умение облекать мысль в слова.

Повод нашелся быстро – Цицерону якобы совершенно необходим труд из Александрийской библиотеки, чтобы закончить свой собственный. Весь вечер он возбужденно ходил из угла в угол, прикидывая, чем поразить неискушенную (в этом Цицерон ничуть не сомневался) египетскую царицу. Если бы его спросили, почему столь уверен в провинциальности Клеопатры, Марк Туллий не сразу понял бы. А как же иначе?! Вопервых, она чужестранка, вовторых, женщина. Рожденные на Востоке едва ли способны постичь все величие Рима, а женщины?.. Ну что с них возьмешь! Да, приходилось признавать, что и среди женщин встречаются весьма способные, например к поэзии и даже логическим рассуждениям, не говоря уже о хитрости и умении плести интриги. Но вот этим и ограничивается женский разум – плетением интриг и ведением светских бесед. Еще, правда, присмотром за хозяйством и бранью прислуги. С них достаточно. Настоящая мысль – удел мужчин!

Цицерон помнил встречу с отцом Клеопатры Птолемеем по прозвищу Авлет. Если дочь в него, то едва ли способна к серьезным размышлениям, папашу интересовала, помнится, музыка и даже собственная игра на флейте, что совсем не пристало правителю, это удел комедиантов.

А Клеопатра после ухода посланца бывшего консула распорядилась не только об обеде на завтра, это ни к чему, в ее доме принять несведущего в изысканной кухне Востока римлянина не слишком сложно в любой день, а о том, чтобы спешно разыскали все книги Цицерона, какие только возможно, и разузнали о нем подробно.

Приказания царицы выполнялись незамедлительно, потому уже через несколько минут она внимательно слушала рассказ о не слишком удачной карьере завтрашнего гостя, а еще через час Хармиону, читающую трактат Цицерона. Трактат понравился, а вот переводы с греческого совсем нет, Клеопатра поморщилась, пытаясь декламировать строчки Цицерона:

– У Германика куда точнее… Да и Гомера лучше бы не трогал…

– Ты ему об этом не скажи, – посоветовала Хармиона, – старик любит лесть, а не критику. Наживешь врага.

– Постараюсь, – вздохнула царица. – Хармиона, он нашел в Сиракузах надгробие Архимеда!

– За это его стоит похвалить.

– Его много за что стоит похвалить. Если мне не нравится его перевод Гомера, это не значит, что он плох. Возможно, я просто не столь хорошо чувствую латынь. Но тема для разговора уже есть – Архимед! Такие темы вовсе не интересуют Цезаря и остальных, я скучаю.

Марк Туллий отправился на виллу Цезаря в самом радужном расположении духа с предвкушением предстоящего маленького представления. В какойто миг он даже осадил сам себя: стоит ли общение с провинциальной самочкой таких ожиданий? Царица Египта… Ну и что? Негоже выдающемуся римлянину так радоваться ее приглашению к обеду.

И все же сдержаться не мог, но не столько изза самой Клеопатры, сколько понимая, что все будет пересказано Цезарю, а, следовательно, в который уже раз подтвердит диктатору его, Цицерона, уникальность и значимость.

Уже недалеко от Тибра навстречу носилкам Цицерона попался Децим Брут.

– Куда это ты?

Цицерону совсем не хотелось сознаваться, что он направляется к любовнице Цезаря засвидетельствовать почтение. Но тут же мелькнула мысль, что через Клеопатру можно узнавать многое о самом Цезаре. Услышав такое предположение, Децим Брут пожал плечами:

– Возможно. Попробуй.

Верный своей привычке загораться новой мыслью и убеждать других, Цицерон принялся расписывать выгоды такого знакомства, твердя, что они недооценивают влияние любовницы на диктатора. Разошлись с Брутом довольные новой задумкой, Марк Туллий обещал обязательно рассказать о своих впечатлениях и успехах.

– Не мешало бы и Сервилии познакомиться с египетской кошкой.

Тирон был прав, мало того, он не преувеличил, а приуменьшил восторг от нового состояния виллы Цезаря. Цицерон никогда не бывал в ней, но прекрасно понимал, сколь явные изменения внесла гостья. Такого обилия цветов, диковинных растений, золота до ее приезда наверняка не было. Хотелось крутить головой, чтобы не пропустить ничего необычного. Приходилось признавать, что вкус и художественное чутье у Клеопатры налицо. Если, конечно, это и ее распоряжения, а не просто плод работы разумных садовника и архитектора.

Сама царица вышла навстречу гостю, но ровно настолько, чтобы почтить его, одновременно не суетясь. Цицерон увидел перед собой невысокую, прекрасно сложенную молодую женщину. Некрасива, но стоило Клеопатре открыть рот, как Марк Туллий попал под власть этого голоса. Обаяние египетской царицы было обволакивающим, Цицерон забыл все свои намерения с первого слова поразить ее истинно римским умением вести беседу, напротив, сам полностью подчинился хозяйке.

Он и не помнил, как оказался в триклинии, где приготовлены всего два ложа, зато стол ломился от яств, точно за ним должны были возлежать по крайней мере десяток человек.

– Я не слишком сведуща в римских традициях застолий, потому прошу извинить, если чтото не так. Надеюсь, дорогой гость подскажет, если обнаружит недочеты…

Какие недочеты?! Слуги вышколены так, словно всю жизнь только и занимались прислуживанием на пирах у знати, от вида яств на блюдах и немыслимых запахов невольно начинали течь слюнки даже у сытого…

– Смею предложить не только яства, привычные для Рима, но и то, что подают в Александрии.

Цицерон уже не мог съесть ни кусочка, а слуги все несли и несли новые блюда…

Первая часть обеда осталась, несомненно, за Клеопатрой. Обильный стол, искусство повара, умение предложить яства и уговорить их попробовать, обаяние самой хозяйки надолго перебили у Цицерона его намерение подчинить своему влиянию любовницу диктатора, а затем и его самого, заставили старика забыть почти все мысли, с которыми тот отправился на виллу.

Вернула, как ни странно, беседа.

Постепенно, когда желудок уже был полон, а голова еще не перестала соображать, разговор принял нужное Цицерону русло. Он объяснил цель своего визита, сказал о рукописи. Царица понимающе кивнула, жестом подозвала к себе стоявшую позади нее женщину, не то служанку, не то родственницу, велела позвать своего помощника Аммония.

Человек явился быстро, видно, у Клеопатры не принято заставлять себя долго ждать.

– Нашему гостю нужна книга из библиотеки, распорядись, чтобы ее доставили в Рим и принесли Цицерону, где бы он ни находился.

Аммоний склонил голову в знак послушания:

– Книга будет доставлена, если такая в Александрии имеется.

Если честно, то Цицерон и сам не был в этом уверен, но все же важно кивнул:

– Я слышал об этом из достоверного источника.

Клеопатра чуть развела руками:

– В библиотеке был пожар…

Разговор перешел на саму библиотеку, они снова беседовали вдвоем, не считая той самой молчаливой женщины.

– Велики ли потери при пожаре?

– Любые потери книг всегда велики, – уклончиво ответила египетская царица. – Самое ценное, что могут оставить после себя люди, – это книги, так говорил мой отец. Я с ним согласна. Мудрость поколений невозможно передать по памяти, а папирусы сохранят все на многие века.

Цицерон кивнул, поражаясь тому, как ей удалось заучить столь длинную фразу. Мысль, что Клеопатра ничего не заучивала, а говорила от себя, ему даже в голову не пришла. Разве может быть столь велеречивой женщина, да еще и чужестранка?!

– Иногда личное общение значит не меньше. Когда я учился ораторскому искусству в Афинах, многое постиг именно со слов. Но ты права, царица, передать этот опыт следующим поколениям я могу только при помощи письма…

Разговор зашел о его пребывании в Греции и об Афинах. Чувствовалось, что Клеопатра гордится своей принадлежностью к эллинскому миру.

– Я слышала, что ты нашел в Сиракузах могилу Архимеда?

– Да, я потратил немало времени и сил, чтобы обнаружить ее. Это было весьма сложно, ведь известно только, что на надгробии сфера и цилиндр.

Последовал долгий рассказ о том, как он бродил по окрестностям, вглядывался в каждое надгробие, раздвигая кусты, убирая ветви деревьев. Клеопатра смотрела на Цицерона и думала о том, что он действительно выдающийся оратор, столько времени блистательно рассказывать ни о чем! В сущности все повествование могло свестись к нескольким фразам, но Цицерон, привыкший ко всеобщему вниманию и одаренный способностью из любой фразы делать целое выступление, привычно блистал остроумием. Постепенно Клеопатра перестала следить за содержанием и понастоящему увлеклась именно тем, что стоило ценить в риторике Цицерона – ораторским искусством. И получила огромное удовольствие. Трудно не восхититься, когда говорит великий оратор! Его голос обволакивал не хуже голоса самой Клеопатры, а слова сплетались в сеть, избежать которой было просто невозможно.

Но всему приходит конец, закончилось и долгое повествование философа. Последняя фраза «Это действительно оказалась могила великого Архимеда» вызвала у Клеопатры… аплодисменты! Таких очаровательных слушательниц у него еще не было! Польщенный Цицерон был почти влюблен в египетскую царицу, нет, не как другие мужчины, а в ее умение слушать и оценить услышанное.

И тут сама царица все испортила! Клеопатра стала расспрашивать гостя не только об Архимеде, а о… его достижениях как математика. Теперь восхищением горели глаза самой женщины, она утверждала, что Архимед не просто великий математик, а гениальный! Одна его догадка об объеме вытесненной жидкости чего стоит! Инициатива явно перешла к Клеопатре, потому как Цицерон, безусловно, был замечательнейшим оратором и философом, но вот в измерениях объемов тел преуспел не так, как Архимед.

Римлянину стало скучно. Даже лежа в уютном триклинии в гостях у обаятельной женщины он не был готов выслушивать речи о достоинствах того или иного математического метода! Почемуто Цицерона вовсе не поразили познания самой царицы.

Он не заметил, как чуть кашлянула стоявшая молча женщина, зато заметила Клеопатра, она мило улыбнулась:

– Но не только гениальными математиками славится Греция. Я слышала, что ты немало переводил с греческого. Даже Гомера?

Разговор снова вернулся к персоне самого Цицерона, и это заметно оживило угасшую беседу.

– Переводил.

– Не прочтешь ли чтонибудь? Буду очень признательна.

Цицерон приосанился, но тут же сообразил, что на память вряд ли чтото произнесет, это же не только что подготовленная речь и не блестящий экспромт. Чуть смущенно хмыкнул:

– Это было давно…

– Я могу предложить списки твоих переводов. Может, по ним прочтешь? Слышать автора куда более интересно, чем читать самой.

Старик снова приосанился:

– У царицы есть мои скромные переводы?

Сделав знак Хармионе, Клеопатра улыбнулась:

– Скромные? Цицерон известен своими ораторскими и литературными успехами не меньше, чем Архимед математическими.

Хармиона почти сразу подала Цицерону папирус с его собственным переводом Эпикура «О наслаждении». Не сказать, чтоб Цицерон считал его лучшим произведением, но не признаваться же в этом египетской царице, тем более он был польщен самим наличием такого перевода у Клеопатры.

И снова старик чувствовал себя уверенно, он блистал! Клеопатра слушала внимательно, даже чуть кивала головой. Цицерону уже показалось, что в лице египетской царицы он нашел благодарную слушательницу, как та вдруг снова все испортила однимединственным замечанием: не следовало ли вот здесь и здесь выразиться иначе? Было бы куда более верно по смыслу и ритмично. Скажи это кто другой или не в тот момент, Цицерон восхитился бы догадкой, но перед ним сидела чужестранка! Как она смеет советовать в переводах на латынь! Ведь латынь Цицерона всеми признавалась эталонной! Обидней всего то, что Цицерон сознавал правоту этой чужестранки.

Клеопатра, почувствовав, что снова все испортила, быстро перевела разговор на эпиграммы Цицерона, заявив, что ей очень нравятся слова о консульстве Каниния:

– «На диво был Канинийконсул бдителен: глаз не сомкнул он в собственное консульство!». Весьма остроумно.

Эпиграмма действительно получилась остроумной, но оценить ее мог только тот, кто знал, что Каниний пробыл консулом всего один день. Выходит, Клеопатра знала? В другое время Цицерон оценил бы остроумие самой царицы, но теперь ему было не до восторгов, настроение испортилось окончательно. Блистать категорически не получалось, слушательница оказалась не из тех, кто либо молча внимает велеречивому оратору, либо рукоплещет его словесным изыскам, не вникая в их суть. Египетская царица пыталась размышлять над услышанным! Цицерон привык, что женщины думают только над тремя вещами: как обмануть мужа, затмить подруг и нажить деньги. Наличие мозгов, способных рассуждать о достоинствах выкладок Архимеда или его собственных построениях латинской фразы, да еще и с советами, Цицерона вовсе не радовало.

Домой он возвращался в отвратительном расположении духа. Если бы рабы прислушались, то услышали, что их патрон ворчит в носилках:

– Советовать мне… «так было бы лучше»! Дурнушка с кривыми зубами… как посмела!..

Очень хотелось выплеснуть хоть комунибудь свое раздражение, но кому он мог пожаловаться на египетскую царицу? Не плакаться же друзьям, что женщина оказалась слишком умной! Цицерон все же выплеснул все, но предусмотрительно даже не на папирус, а на воск. Писал, не слишком разбирая слова, главным было не держать в себе накопившееся. И только когда целых три таблички оказались плотно покрыты буквами, философ с удовлетворением выпрямился и… быстрым движением разровнял воск!

А для себя решил, что ничего особенного друзьям не расскажет, мол, умна, конечно, но не так, как матроны. Что с нее взять, египтянка же…

Стоило Цицерону выйти вон, как Хармиона принялась выговаривать хозяйке:

– Ты нажила себе врага!

Клеопатра, и сама прекрасно понимавшая, что зря не сдержалась, строптиво фыркнула:

– Что ж мне, аплодировать ему до утра?!

– К чему тебе лишние враги в Риме?

Царица махнула рукой:

– А ну его! Самовлюбленный гусь! – И тут же вздохнула: – Но лучше него оратора все же нет и философа талантливей тоже. И латынь у него действительно образцовая.

– Просто он старик, которому хочется, чтобы все помнили о его заслугах, а молодые все чаще забывают.

– Да, Цезарь рассказывал, что каждая его речь начинается и заканчивается напоминанием о раскрытом в одиночку заговоре Катилины. Может, так и было, только как можно напоминать об этом всякий раз?

– Зря ты сказала про перевод, слышала же, что его латынь признается образцом.

Клеопатра вдруг лукаво усмехнулась:

– Значит, моя еще лучше! Хватит о Цицероне! Приготовь мне ванну, пора спать.

Потягиваясь в теплой воде, она улыбнулась мысли, как станет рассказывать Цезарю о замешательстве великого Цицерона. Кажется, Гай Юлий не слишком любил болтливого старика, хотя и признавал его заслуги и ораторское искусство.

Но долго размышлять о Цицероне не стоило, назавтра ей предстояла куда более трудная встреча – с римскими матронами, которых крайне редко можно гдето свести вместе – Сервилией, ее дочерью Юнией Терцией и Фульвией. Это не влюбленный в себя Цицерон. То есть они все три тоже влюблены в себя, но им советовать чтото не стоит совсем.

Действительно, интересная встреча, потому как мать и дочь были любовницами Цезаря, а с Фульвией жизнь столкнет Клеопатру через несколько лет, когда Марк Антоний бросит супругу, чтобы жениться на египетской царице.

Но тогда женщин больше всего интересовало, почему один из самых успешных любовников Рима Цезарь выбрал именно Клеопатру.

В кубикуле (спальне) было душно, изза холодного ветра и окно, и дверь плотно прикрыты, а два из шести горящих светильников коптили. Добавляла свое жаровня, на которой грелись щипцы для завивки локонов.

У Юнии с утра было отвратительное настроение, неловкая рабыня сожгла прядь волос и замаскировать это никак не удавалось. А перед этим помада от маски, накладываемой на лицо для улучшения его цвета, попала в глаза. И хотя в этом виновата была сама Юния – потерла глаз, наказали все равно служанку. В доме у Сервилии, где уже третий день жила Юния, потому что Кассий снова надолго уехал по делам, как и Марк Брут, слуг наказывали по любому поводу.

Пока обе рабыни вопили под плетьми во дворе, две другие дрожащими руками приводили свою госпожу в порядок. У причесывающей хозяйскую дочь рабыни пальцы все же дрогнули, и горячие щипцы коснулись шеи Юнии. Служанка в ужасе замерла. Когда, наконец, уложили последний локон в прическе, Юния придирчиво оглядела себя в зеркале, убедилась, что служанке удалось спрятать сожженный локон и его почти не видно, и вдруг вместо благодарности со всего размаха ударила рабыню по щеке. Та в ответ только виновато опустила голову. Возможно, быть бы и этой поротой, чуть покрасневшую шею Юнии немного саднило, но ее отвлекло сообщение о приходе Фульвии.

Вот кто не боялся никого и ничего! Фульвия дважды становилась вдовой, получая богатое наследство после смерти мужей, а теперь вышла замуж в третий раз, не побоявшись репутации Марка Антония как бабника и гуляки.

Фульвия пришла не к Юнии, а к ее матери Сервилии, хотя никогда не была ее приятельницей. Услышав из атриума чуть резковатый голос гостьи, Юния заторопилась. Видно, случилось нечто важное, если Фульвия, любившая поваляться в постели подольше, поднялась в такую рань и приехала в дом Сервилии без приглашения. Обычно визиты наносились куда позднее, ближе к вечеру.

Сервилия вышла к нежданной гостье тоже слегка удивленная, однако вида постаралась не подавать. Но Фульвии ли не понимать, что творится в умах у матери и дочери?

Скороговоркой произнеся слова приветствия, она приступила к делу:

– Во время приема я напомнила египетской царице о нашем прежнем знакомстве и о том, что мой муж немало помог в свое время ее отцу.

Сервилия чуть поморщилась, стараясь, чтобы гостья не увидела эту гримасу, ее начинало раздражать немыслимое внимание, уделяемое Клеопатре. Больше, чем о ней, не говорили даже о Цезаре! Конечно, матроне хотелось познакомиться с царицей поближе, чем получилось на официальном приеме, но не для выражения поклонения и восторга и даже не для злорадного удовольствия, что та никогда не сможет стать такой, как она сама, несмотря на все богатство, а потому, что так и не поняла главного – чем держит Цезаря эта женщина. Но с утра до вечера болтать о египетской царице она не собиралась, надоело.

Если Фульвия и заметила недовольство хозяйки дома, то вида не подала, ее не заботили такие мелочи, как чьето недовольство!

– Она была вежлива и сказала, что помнит и меня саму по предыдущему приезду, всегда хотела познакомиться поближе. Вчера я встретила царицу, и знаете, где? На улице Аргилет! Она явно покупала книги у Непота. Видно, скупила все, потому что сегодня лавочка закрыта, а Непот ходит счастливый и с загадочным видом.

Сервилия пожала плечами:

– Что тут удивительного? Я тоже слышала, что она скупает все подряд для Александрийской библиотеки и не только у Непота.

Фульвия махнула рукой:

– Пусть скупает, книги не любовники, на всех хватит!

На кого другого Сервилия не на шутку обиделась бы, но эту красотку даже обидой не испугаешь, у Фульвии частенько что на уме, то и на языке, матроны удивлялись, насколько похожи они с сестрой ее первого мужа Клодия, тоже Клодией, бывшей музой поэта Катулла. Когдато Клодия оказала на юную подружку сильное влияние, может, поэтому?

– Царица разговаривала снова весьма вежливо и благосклонно…

– Фульвия, – чуть приподняла бровь хозяйка дома, – когда это ты радовалась чьейто благосклонности?

Та махнула рукой:

– Мне просто интересно и… – она чуть приглушила голос, заговорщически приложила палец к губам, – очень хочется поставить ее на место.

– Каким образом?

– Мы приглашены к ней на обед. Без мужчин и в узком кругу.

– Кто мы?

– Мы с вами.

– Ты понятно, но почему я?

– Царица пригласила меня заглянуть на виллу, чтобы показать коечто интересное, ей, видно, скучно одной, а я сказала, что в этот день буду у тебя. Тогда царица попросила передать приглашение и тебе, мол, много наслышана о достоинствах и не прочь познакомиться.

Она не прочь! Сначала Сервилия возмутилась, но тут же сообразила, что лучшей возможности понять неожиданную страсть Цезаря у нее просто не будет.

– Когда?

– Сегодня, поэтому я примчалась с утра, чтобы вы никуда не ушли.

Оглянувшись на Юнию, глаза которой лихорадочно заблестели, Сервилия усмехнулась:

– Упадок Рима налицо. Мы радуемся приглашению царицыдикарки!

– Ты не слишком справедлива к ней, Сервилия! Уж дикаркой эту женщину назвать трудно! – Фульвии действительно наплевать, понравятся ли ее речи даже хозяйке дома. – Моя рабыня дружит с бывшей рабыней Теренции, которая осталась у Цицерона. Та рассказала, что даже оратор осторожничает с египетской царицей.

– Дожили! – не осталась в долгу Сервилия. – Обсуждаем сплетни рабов!

Фульвии надоело пререкаться, в конце концов, не хотят, не надо, она приведет к Клеопатре когото другого, та все равно будет рада, одной на вилле явно скучно.

– Так вы пойдете или нет?!

Юния ожидала, что мать ответит «нет», но с удивлением услышала обратное.

– Да, в котором часу?

– Я не знаю, говорят, к царице когда не приди, у нее всегда готов пир на любое количество гостей.

Несколько мгновений Сервилия недоуменно смотрела на неожиданную подругу, потом расхохоталась:

– Этото ты откуда знаешь?

Та махнула рукой:

– Оттуда же! Правда, ее повар готовит не одного поросенка, а нескольких, причем каждого следующего начинает жарить чуть позднее предыдущего, чтобы хотя бы один был точно готов в нужную минуту, когда гостям захочется именно свинины.

– Твой повар дружит с поваром царицы?

– Не дружит, но на вилле бывал. Ты же помнишь ее прием, у царицы пиры не хуже Лукулловых, я отправила выведать коекакие секреты.

– И выведал?

– Да, ее повара ничего не скрывают, представляешь?

Юнию интересовало другое:

– А остальных куда девают?

– Кого?

– Ну, поросят? Если съедают только того, что готов в нужный момент, то куда девают остальных?

– Не знаю, наверное, отдают слугам…

Матроны переглянулись: кормить слуг хозяйской пищей… Это даже не Лукулловы пиры, а транжирство, граничащее с неприличием.

– Куда смотрит Цезарь с законами о роскоши?

– А что ей наши законы, она чужестранка!

Конечно, такую просто руки чесались поставить на место! Женщины уже точно знали, что будут делать на вилле Цезаря, они дадут понять египетской царице, что как бы та ни швырялась деньгами, демонстрируя свое богатство, ей никогда не встать вровень с матронами Рима!

Было решено вести беседы только об общих знакомых, которых явно не знает Клеопатра. Месть мелкая, но наверняка доставит удовольствие. Хотя за что мстят, не знали и сами. За то, что она встала выше их молвы, не испугалась родить от Цезаря сына и привезти его в Рим? Для себя Сервилия поняла, что мстит за то, что Клеопатра единственная настоящая соперница не по любовным утехам с диктатором, а в завоевании его разума и сердца. Если бы матрона заглянула в себя поглубже, то поняла, что завидует царице, сумевшей занять душу Цезаря так надолго. Но Сервилия, в отличие от бывшего любовника, в себе не копалась, напротив, подспудно искала доказательства, что Клеопатра не стоит такого внимания Цезаря и эта связь ненадолго.

Позже умная женщина поняла, что ошиблась, впервые Цезарь встретил ту, в которой удивительным образом сочетались молодость, женское обаяние, страстность, потрясающий эгоизм и деловая хватка. Такая смесь просто не могла не покорить Гая Юлия.

На сей раз Клеопатра решила устроить прием не в парадном огромном триклинии, а в малом атриуме. Это было весьма необычно, но ведь не ради поглощения разных вкусностей явились матроны. Им были предложены фрукты, сласти, различное печенье, напитки. Царица прекрасно помнила о запрете женщинам пить вино, поэтому вин не подала, хотя ей запретить предлагать гостьям все что угодно не мог никто. Вернее, мог, но не решился бы.

Но гораздо интересней сама беседа.

Привела матрон Фульвия. Эта красавица «вспомнила», что знавала отца Клеопатры в его бытность в Риме, а следовательно, и дочку, хотя уж еето забыла совсем. Клеопатра не обиделась, она и сама прекрасно понимала, что держать в памяти угловатую некрасивую девчонку неуспешного царя далекой непонятной страны вряд ли кто станет.

В лектике (носилках) Фульвии с ней прибыла очередная забава красавицы Цинния. Фульвия развлекалась тем, что брала под опеку какуюнибудь совсем юную особу, какоето время всюду водила ее с собой, а потом попросту бросала, мало интересуясь, что будет с бедной девушкой, вкусившей опасный плод богатства и удовольствий, дальше. Было интересно наблюдать, как неискушенная девчонка краснеет, когда к ней обращаются или пытаются соблазнить. Когда у Фульвии не было желания делить ложе с мужем – Марком Антонием, она «позволяла» заменить себя очередной подопечной, после чего красавица обычно исчезала и ее заменяла новая.

Эксцентричные выходки Фульвии уже давно никого не удивляли, поэтому, когда она сама предложила редко общавшейся с ней Сервилии посетить египетскую царицу, та только пожала плечами. Но Фульвия была настойчива. Сервилия поняла, что супруга Марка Антония просто желает в очередной раз развлечься, столкнув ее с Клеопатрой. Сама матрона ни с кем сталкиваться не желала, но ей давно не давала покоя египетская царица, вернее, интерес к ней Цезаря, поэтому Сервилия согласилась. Ни к кому другому с Фульвией не поехала бы!

Чтобы не быть у Клеопатры одной, Сервилия взяла с собой Юнию Терцию. Вот такой необычный даже для привыкшего ко всему Рима кружок женщин и собрался в малом атриуме виллы Цезаря.

Атриум переделали по вкусу Клеопатры, которой не было необходимости считаться с законом о роскоши, а потому потолок покрывала позолота, на полу лежала изящная мозаика (Цезарю тоже очень нравились мозаичные полы еще со времен тесной дружбы с Крассом), на окне, закрытом изза холода, была тонкая красивая решетка, всюду в больших вазах цветы… И небольшие скульптуры вдоль стен стоили умопомрачительно дорого.

Первой прибыла сама Фульвия. Она сделала вид, что давно и хорошо знакома с Клеопатрой, свободно поцеловала царицу в щеку, представила ей свою новую воспитанницу и поинтересовалась, понравились ли вчерашние бега.

Какие бега, если Клеопатра безвылазно сидела на вилле?! Фульвия возмутилась:

– Ты обязательно должна посещать множество развлечений! Это просто неприлично сидеть взаперти, когда в Риме ежедневно происходит столько всякого!

Уже через минуту она твердо решила взять под свою опеку еще и египетскую царицу. Приехавшая с ней Цинния почувствовала угрозу для себя и всерьез задумалась, как отвадить наставницу от египтянки. Но не прошло и получаса, как у Циннии появилось другое желание – стать такой же подопечной, только у египетской царицы. Мысль была очень заманчивой, Цинния только казалась робкой и наивной, а в действительности была вполне опытной и знающей все обо всех. У Фульвии ее интересовала возможность соблазнить Марка Антония и стать содержанкой когонибудь посостоятельней. Но состоятельного любовника Цинния в любой момент готова была променять на благосклонность этой некрасивой, но умной женщины в греческой одежде.

Мать и дочь прибыли следом. Они обе тоже были знакомы с Клеопатрой со времени устроенного ею приема, вполне составили себе представление о роскоши, с которой придется столкнуться, и были несколько поражены, увидев простую, но изящную обстановку и саму хозяйку без огромного количества украшений и бесчисленных слуг. Оказалось, что египетская царица знает разницу между пиром, устроенным на весь Рим, и посиделками нескольких матрон.

Но ни от одной из женщин не укрылась стоимость роскошного жемчужного колье, облегавшего шею Клеопатры. Особенно жемчужина в его центре, пожалуй, она стоила немногим меньше той знаменитой, что Цезарь когдато подарил Сервилии. Матрона испытала некоторую зависть, хотя постаралась убедить себя, что этому жемчугу далеко до ее собственного.

Клеопатра внимательно слушала и осторожно разглядывала Сервилию. Это не укрылось от стареющей красавицы и приятно польстило. Сервилия считала, что даже в таком возрасте может дать урок соблазнения любой молодой красотке. Египетская царица годилась ей в дочери, но в качестве соблазнительницы Сервилия все еще чувствовала себя уверенно.

Конечно, она заметила внимание Клеопатры и приписала его восхищению и желанию поучиться. Даже снисходительно усмехнулась: эта глупышка решила, что, родив Цезарю сына, навсегда привязала его к себе? Ничего, быстро поймет, что Рим не Александрия, и увлечься вот такой кривозубой и крючконосой Цезарь мог только в отсутствие нормальных женщин. Сервилия уже даже почувствовала к бывшему любовнику жалость, как надо было изголодаться, чтобы польститься на вот такую!..

Женщины щебетали обо всем и ни о чем, царица поддерживала разговор довольно вяло, это никого не удивляло. Они болтали о мужьях, любовниках и чьихто похождениях, все это было мало знакомо Клеопатре, вряд ли ей чтото говорили произносимые имена. Что ж, пусть учится. Если заявилась в Рим, то пусть принимает его правила игры!

Ктото упомянул Цицерона. Дочь Сервилии Юния зачемто обернулась к царице с вопросом, знает ли она, кто это? Клеопатра кивнула:

– Да, он вчера был у меня.

– Кто был?

– Цицерон. Мы долго беседовали.

Вот это новость! Цицерон о чемто беседует с чужестранкой?

– О чем же?

– Для труда, который он задумал, необходим старинный папирус. Марк Туллий узнал, что такой есть в Александрийской библиотеке, и просил прислать для прочтения. Я обещала помочь.

– Но, кажется, Цицерон не увлекается историей Египта и не знает египетского языка? – немного натянуто произнесла Сервилия. Ей совсем не понравилось, что друг ее сына Марка Брута за его спиной общается с Клеопатрой.

– Большая часть папирусов Мусеума и библиотеки Александрии на греческом. Как и тот труд, о котором вел речь Цицерон.

– Терпеть не могу этого болтливого старикана! Из его уст так и льются желчь и яд! – фыркнула супруга Марка Антония. – Когданибудь он жестоко поплатится за свою болтовню!

– Эта взаимная нелюбовь всем давно известна, Фульвия! Нет, Цицерон очень умен, но только его речи не всегда доступны женщинам. И не всегда интересны. – Сервилия была старшей из беседовавших, а потому смотрела на остальных чуть свысока, стараясь, чтобы даже взглядом случайно не выдать зависть к молодым красавицам. Никто не должен знать, насколько стремительно стареющую Сервилию гложет досада на неумолимое время, уносящее красоту! Она старалась убедить себя, что приходящая с теми же годами опытность с успехом эту красоту заменяет. Но каждый вечер, проведенный в обществе юных прелестниц, убеждал, что мужчинам далеко не всегда нужны ее опыт и ум.

К счастью, Цезарь был из тех, кто умел ценить таковые.

Борясь с собой, Сервилия втайне завидовала тем, у кого печать прожитых лет еще не легла на лицо и фигуру. Единственной, кому не завидовала римская красавица, была египетская царица. Чему же тут завидовать? Внешность не ах какая, к тому же не римлянка, а значит, не вполне полноценная. Это позволяло смотреть на Клеопатру еще более свысока, чем на остальных.

Богата? Да, конечно, но это не обязательно, умная женщина способна заставить оплачивать свои прихоти любовников, можно даже не одного. Мужчины любят соревноваться меж собой не только в своих мужских увлечениях, но и в безрассудствах, творимых в угоду своим пассиям.

Еще до начала беседы Сервилия для себя решила, что Клеопатра не слишком умна, иначе не приехала бы в Рим, понимая, что ничего здесь не получит. К тому же притащить с собой малолетнего мужа!.. А если она на чтото рассчитывает, то к тому же и наивна. Наивная, не слишком красивая женщина в Риме никому не нужна даже при большом богатстве.

– Еще мы говорили с Цицероном о твоем, Сервилия, брате Катоне. Он очень лестно отзывался о его способностях и душевных качествах.

Клеопатра чуть схитрила: Цицерон не желал говорить ни о ком, кроме самого себя, Катона он упомянул лишь как пример служения обществу, но похвалив.

От этих слов Сервилия напряглась, как струна. Младший брат был противоположностью своей сестре, он действительно обладал широкой душой, настолько широкой, что и сам его дом был всегда открыт настежь. Раздавать деньги друзьям и просто нуждающимся для Катона было правилом. Эту способность жертвовать собой и своими средствами ради всеобщего блага очень ценил в нем Цицерон, хотя сам деньгами не разбрасывался. Написание биографии Катона помирило бывших давнымдавно в ссоре Марка Брута и «совесть Рима» Цицерона.

Сервилия высоко ценила разум и ораторское искусство Цицерона, но бывали минуты, когда ей, как и Фульвии, очень хотелось попросту выцарапать этой «совести» глаза. Правда, у матроны хватало ума не выдавать своих мыслей.

Но сейчас Сервилию поразили не слова о брате, а то, что Цицерон счел нужным разговаривать о Катоне с этой чужестранкой! Цицерон вообще не всякую женщину сочтет достойной долгой беседы.

– О чем же еще вы беседовали с Цицероном?

– О многом. О греческой поэзии, о греческих философах, о математике…

– О чем?! – вытаращила на египтянку глаза Фульвия.

– О математике. Хотя, признаюсь, Цицерон не слишком в ней силен. Гораздо лучше он осведомлен в истории, философии и стихосложении.

Женщины переглянулись, у всех на языках вертелся один вопрос: откуда сама Клеопатра осведомлена в математике и философии?! Та, видно, поняла без слов, рассмеялась:

– Я много читала в библиотеке Мусеума.

Разговор както сам собой зашел в тупик. Матроны попросту не знали, о чем беседовать с царицей, знакомой с математикой. Большинство из них таковую воспринимало только на уровне цен у ювелиров. Ситуацию решила спасти Сервилия, она усмехнулась:

– Неужели в Александрии столь скучно, что девушке приходится проводить время за чтением папирусов? Чем вы еще занимались дома?

Клеопатра усмехнулась:

– В Александрии достаточно весело, а к чтению папирусов меня пристрастил отец. И математика прекрасно развивает логическое мышление.

– Зачем женщине логически мыслить? – Фульвия смотрела на царицу даже с некоторым сожалением. Бедняжка, неужели она вынуждена под пристальным вниманием отца заниматься логикой? Этого требуют в Риме только от юношей, готовя их к публичной деятельности!

– Я не просто женщина, а правительница, которая обязана знать, чем живет и как развивается ее страна.

– Но для этого есть мужчины! Советники, наконец…

Клеопатра хотела сказать, что однажды такие советники добились изгнания ее из страны и теперь ей таковые не нужны, но благоразумно промолчала.

А матроны дивились – царица определенно не из их мира! Конечно, женщина должна властвовать, но только на уровне власти над мужчинами. Чем больше власти у подчинившегося ее красоте мужчины, тем больше и у самой женщины. Дело красавицы развлекаться и приказывать, дело влюбленных мужчин – подчиняться и выполнять ее прихоти. Женщины могут соперничать меж собой, отбивая друг у дружки любовников, могут делать гадости, даже сживать соперниц со света, но не заниматься же разными хозяйственными делами?! Отдавать приказания повару или ювелиру, объяснять или торговаться с поставщиком тканей – это да, но думать об устройстве армии или о том, как работает рынок?.. Фи! Это удел мужчин.

Так думали все сидевшие рядом с Клеопатрой, а потому жалели бедную царицу, не имевшую достойного покровителя. Правда, непохоже, чтобы она жалела о необходимости править лично…

Хозяйке пришлось прервать беседу, чтобы отлучиться и сделать несколько распоряжений. Стоило ей выйти, как матроны принялись обсуждать услышанное. Приговор был единодушным: только не имея рядом достойного мужчины, женщина может сама заниматься разными мужскими делами! А как же заведешь достойного при этакой внешности? Клеопатру откровенно жалели, теперь всем казалось понятным ее появление в Риме – молодая царица, впервые увидев настоящего римлянина, каким являлся Цезарь, потеряла голову и до сих пор не пришла в себя. И Цезаря тоже можно понять, сидеть почти взаперти столько времени… тут на любую соблазнишься.

Даже редко соглашавшиеся меж собой Фульвия и Юния были в этой жалости едины. Обсуждение и осуждение Клеопатры, на удивление, сплотило соперничавших женщин.

Молчала только Сервилия. Она пока не поняла, но нутром почувствовала, что не все так просто. Не первой подвернувшейся соблазнился Цезарь, чтото в этой царице было такое, что делало ее очень привлекательной именно для Гая Юлия. Не молодость, нет, ведь не позвал же он за собой в Рим дочь мавританского царя? Возможно, именно непохожесть на римлянок, почти мужской ум и хваткость привлекли внимание избалованного женщинами диктатора.

Чем больше размышляла Сервилия, тем больше крепла ее уверенность, что и одного ума и даже непохожести тоже было бы маловато, чтобы так поразить Цезаря. Оставалось еще чтото, чего никак не улавливала Сервилия. Это страшно ее мучило, женщина чувствовала, что в этой неясности кроется главное, что держит душу Цезаря привязанной к не очень красивой египтянке. И пока она не разгадала, что именно, победить царицу не сможет. А победить было совершенно необходимо, это тоже нутром чуяла Сервилия. Словно предстоял выбор – или Клеопатра, или Рим!

Вечер удался, хотя одна разочарованная все же была – Циннии не удалось обратить на себя должного внимания египетской царицы. Поболтали по пустякам от души, убедились, что Клеопатре далеко до римских матрон, она не из их мира и некрасива, а потому не страшна, Фульвия взяла с царицы слово, что та будет посещать общественные места и нанесет ответный визит, полакомились всяческими вкусностями, снова посмотрели танцы и довольные отправились по домам.

Глядя вслед носилкам своих новых приятельниц, Клеопатра покачала головой:

– Провели разведку. Интересно, и что уяснили?

На следующий день Клеопатре принесли стихи Катулла, переписанные незнакомой рукой. Раб, доставивший два свитка, сделал вид, что не понимает, о чем спрашивают, просто ткнул в руки управляющего необычный подарок и поспешно удалился. Именно эта поспешность оставила неприятный осадок.

Но царица приняла присланное спокойно.

– Я просила познакомить меня с творениями Катулла, любопытно, как ныне сочиняют римские поэты. Плохо, что неизвестно, кто постарался прислать. Но это значит, что там есть чтото, задевающее меня, – рассмеялась Клеопатра.

Она перебирала одно стихотворение за другим, бормоча себе под нос тексты. Хармиона напряженно следила за хозяйкой. Катулл известен своей невоздержанностью и способностью изливать желчь и писать гадости обо всех, кто ему так или иначе не глянулся. Неужели он чтото сочинил и о Клеопатре?!

– Он талантлив и великолепен! Ты только послушай:

«Любовь и ненависть кипят в душе моей.

Быть может, «почему?» ты спросишь. Я не знаю,

Но силу этих двух страстей

В себе я чувствую и сердцем всем страдаю.

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики – что нам их ропот,

За него не дадим монетки медной!»

Она еще долго читала Хармионе одно стихотворение за другим, как вдруг, пробежав начало очередного глазами, звонко расхохоталась:

– Вот оно, Хармиона! Ради этого мне прислан целый свиток.

«В чудной дружбе два подлых негодяя,

Кот Мамурра и с ним похабник Цезарь!

Что тут дивного, что эти грязь и пятна

На развратнике Римском и Формийском.

Оба мечены клеймами распутства,

Оба гнилы и оба полузнайки.

Ненасытны в грехах прелюбодейных.

Оба в тех же валяются постелях,

Друг у друга девчонок отбивают.

В чудной дружбе два подлых негодяя!»

Хармиона даже растерялась:

– А кто такой Кот Мамурра?

Царица махнула рукой:

– Друг Цезаря, один из его военачальников.

Служанка не могла понять веселья Клеопатры:

– Ах он подлец! Как посмел такое говорить на Цезаря?! И кто посмел такое прислать?!

– Хармиона?.. Не ты ли зовешь Цезаря плешивым развратником?

– И ты не смей так звать его!

– Кем? – лукаво прищурила глаза Клеопатра. – Плешивцем или развратным?

Служанка заметно смутилась:

– Ну, не такая уж у него и плешь… Только волосы поредели… А кто в Риме не развратен?! Ты только посмотри на их картинки на стенах!

– Какие картинки?

– Да прямо на стенах же все и нарисовано! Голые мужчины и женщины в самый… момент!

Таблин снова огласил звонкий смех Клеопатры:

– Представляю, как ты краснела, когда увидела. А где виделато, покажешь?

– Чего?!

– Хочу тоже посмотреть.

Хотя шум на улицах Рима не смолкал всю ночь – то возвращалась с очередной попойки развеселая молодежь, то устраивали драку подвыпившие завсегдатаи кабачков, то громыхал воз с сеном или с продовольствием, привезенным из пригорода, то улицы оглашал истошный вопль жертвы грабежа… – ранним утром этот шум становился особенно заметным.

День римлян начинался с восходом солнца и был разным у мужчин и женщин, хотя и очень насыщенным у всех. Но если самого римлянина спросить, что он делал весь день, пожалуй, не вспомнит.

Принеся с рассветом дары домашним ларам и наспех позавтракав хлебом с медом, яйцами, оливками и сыром, он бросался в бега. Все важные визиты в Риме делались по утрам, на утро же назначались и важные события – первое одевание мужской тоги, вступление в должность, обручение, свадьба, чтение поэтами своих произведений или ораторами речей… На вечер, напротив, переносились похороны и поминальные ужины…

Рим был настоящим центром суетливого безделья и почемуто гордился этим. Но ни один римлянин не считал это мельтешение бесполезным, все чувствовали себя очень нужными в кипучей общественной жизни. Даже те, у кого в кармане часто не бывало и медного аса, а поесть удавалось только во время чьихто праздников или попросту подачек. Такие тоже полагали, что выражают общественное мнение, а потому важны и нужны Риму.

Эти бездельники не работали и ничего не умели делать. Свободный римлянин считал физический труд уделом рабов. Те же, кому было не по карману содержать рабов, часами и днями стояли на форуме или перед домами богачей в ожидании подачки. Случалось, они умирали от голода, но умирали истинными римлянами, так и не прикоснувшись ни к какому орудию труда.

Ранним утром большинство делало визиты. Если человек был чьимто клиентом, то он часами простаивал в очереди у дверей дома своего патрона, умоляюще глядя на привратника, чтобы тот заметил и пропустил внутрь. Привратнику полагалась за это мзда, от него зависело – попадет клиент в атриум или так и останется стоять снаружи под дождем или солнцем. Конечно, если появлялись носилки с важной персоной, никто ни мзды не требовал и дороги не загораживал.

В богатых домах также с рассветом начиналась суета вокруг хозяев. С первыми лучами солнца глава семьи приносил дары покровителям семьи, одевался, приводил себя в порядок и отправлялся принимать клиентов. Никому не приходил в голову вопрос: зачем нужна вся эта суета? Даже если бы спросили, никто не понял самой сути вопроса. А как же без клиентов? Клиенты – это поддержка. В чем? Во всем. Чем больше клиентов толпится у дверей дома, тем важнее человек, тем больше народа поддержит его в нужную минуту, например, на форуме.

Отстояв очередь и получив, наконец, вожделенную возможность проникнуть в атриум, клиент попадал во власть номенклатора – вольноотпущенника, чьей обязанностью было составлять списки допущенных к посещению. Он лишь делал вид, что эти списки составляет, обычно у номенклатора, как и у раба, называющего хозяину встретившихся людей, память была прекрасной. Но развернутый свиток добавлял важности.

Начинающий клиент обычно бывал подавлен самим видом атриума. Огромное помещение, способное вместить целую толпу, со стоящими вдоль стен скамьями для посетителей, многочисленными статуями богов и портретами предков хозяина, разряженная челядь не оставляли сомнения в благополучии и древности дома. Далеко не всегда пришедший и впрямь попадал к хозяину, но это не всем требовалось. Для многих главным было именно времяпровождение в самом доме. Обычай одаривать приходивших хотя бы небольшими подарками и угощать их вином и легкими закусками привел к тому, что масса клиентов появлялась именно получить и вкусить. Среди них встречались настоящие просители, те, кому от хозяина бывало чтото нужно – новое место службы, протекция при получении вожделенной доходной должности, просто денежная помощь…

Ради того, чтобы попасть в дом к имеющему влияние высшему сановнику, иногда даже сенаторам попроще приходилось унижаться перед его всемогущими привратниками и вольноотпущенниками, заискивать перед рабами.

А ведь еще нужно успеть на форум, чтобы послушать очередного оратора, нельзя забывать дни рождения, посещения больных, визиты для выражения соболезнования, нужно появляться на тех или других судебных процессах, поддерживать известных кандидатов, поздравить избранного, участвовать в проводах должностного лица, отправляющегося в провинцию. Если еще обещал какомунибудь адвокату или учителю красноречия прийти послушать его речь или лекцию, принял приглашение поэта на чтение его последнего произведения… Просто ходить по Риму оказывалось некогда, большинство бегало, пытаясь успеть всюду.

Были бега колесниц, пантомимы и, конечно, вечерние пирушки. Когда заканчивался день, большинство просто не могло вспомнить, что делало и как его провело. Но сознание собственной важности подхлестывало, заставляя рано поутру снова подниматься и бежать в очередь у дома патрона, на форум, к комуто на пир… Римляне просто не представляли себе иной жизни и были вполне довольны существующей.

Клеопатра несколько раз тайно побывала на форуме, потолкалась на узких римских улочках, походила по книжным лавочкам. Сутолока сначала казалась ей забавной, пока не стала неприятна. Чтобы любить Рим, в нем надо родиться и вырасти. В Александрии тоже многоголосица, но там нет тесноты и она не столь заметна. Узкие улицы только в районе Ракотис, но там живут преимущественно египтяне, чужих бывает мало. А в Риме каждый раб посвоему коверкал латынь, глазели по сторонам приезжие, суетились, спеша непонятно куда, сами римляне.

Нет, Клеопатре решительно не нравились узкие улочки Рима! Будь ее воля, давно бы снесла множество ненужных зданий и построила новые, пусть их было бы меньше, но зато куда просторней! А эта необходимость то и дело кудато взбираться? Молодым и тем, кого несут в лектиках, легко, а каково толстым и старым? Один старик едва волочил ноги, пытаясь добраться до своего дома… Клеопатра не слишком жалела старика, если немощный, то нечего и ходить далеко, она подумала о том, какие потоки воды бывают на этих склонах в дождь! Кроме того, на улицы выплескивалось немало нечистот, хотя в Городе была отличная система канализации, одна Большая клоака чего стоила! Но люди далеко не все чистюли, некоторым наплевать на порядок и красоту, выбрасывают что попало и куда попало.

Казалось бы, какое дело египетской царице до непорядка в Риме? Клеопатра поймала себя на том, что смотрит на город, как хозяйка, прикидывая, что стоит изменить. Что это? Надежда все же таковой стать или просто привычка, привезенная из Александрии, ведь еще отец заставлял ее именно так смотреть на все вокруг. Сам не делал, а ее заставлял.

Задумавшись, Клеопатра не смогла дать себе честный ответ, она не знала. Ей хотелось то властвовать над этим Городом, то бежать оттуда без оглядки. Было внутреннее чувство, что Рим никогда ее так и не примет. Но царица гнала это чувство. Как это не примет?! Куда он денется, этот надменный Рим?! Упрямства Клеопатре не занимать с детства.

Кальпурния с первого взгляда поняла, насколько египетская царица иная. Иная во всем, не только внешне. И поняла, что никогда не сможет одолеть такую соперницу.

Она могла не бояться других возлюбленных Цезаря, даже Сервилию, его многолетнюю любовь – Цезарь легко увлекался и легко расставался. Многие рожали от него, ходили даже слухи, что Марк Брут рожден Сервилией от Цезаря, хотя это было неправдой. Но все старались соблюсти приличия и добивались от мужей признания детей любовника своими. Среди матрон даже ходила шутка, что сначала нужно побыть любовницей Цезаря, чтобы родить, а потом выходить за него замуж, потому как жены Гая Юлия не рожали. Беда в том, что Цезарь не женился на любовницах, предпочитая ласки по обоюдному желанию семейным ссорам.

Но ни одной не приходило в голову на весь мир объявить, чей у нее сын!

А Клеопатра не скрывала. И дело не в том, что супруг египтянки попросту ребенок, не способный ревновать. Она словно бросала вызов Риму!

Кальпурния вздохнула: такая женщина не потерпела бы, зная, что ее муж у любовницы! Вернее, при такой женщине ему и в голову бы не пришло поселить любовницу на собственной загородной вилле.

В атриум легкой тенью скользнула служанка:

– Госпожа, к тебе гостья…

– Кто? – Кальпурнии никого не хотелось видеть. Были неприятны сочувствующие взгляды и вздохи, она прекрасно знала, что лишь малая их толика искренние. Большинство приходили полюбоваться унижением жены Цезаря, хотя сам Цезарь делал все, чтобы его связь с царицей Египта таковой не выглядела.

Рабыня не успела ответить, от входа в атриум раздался знакомый голос:

– Это я! Надеюсь, ты примешь меня, Кальпурния, пока твоего супруга нет дома?

Сервилия!.. Вот уж кого Кальпурнии видеть не хотелось вовсе! Но было поздно, давнишняя любовница Цезаря знаком отослала прочь обеих служанок – свою и хозяйскую и присела на соседнее ложе, не дожидаясь приглашения Кальпурнии. Мало того, она не позаботилась о достойном приветствии хозяйки дома, не выслушала ее приветствий и пожеланий, махнула рукой, словно говоря: «Да знаю я все это!» – и продолжила:

– Хотя его теперь не бывает дома часто, он больше времени проводит на вашей вилле в садах или в сенате, где сошедшие с ума отцысенаторы, раскрыв рты, слушают египетскую бабенку! Тебя это не беспокоит?

Сервилия впилась взглядом в ставшее пунцовым лицо Кальпурнии. А та вдруг почувствовала злость. Лучше бы любовница мужа притворно вздыхала и сочувствовала, по крайней мере, было понятно, что лжет!

– Цезарь волен поступать, как считает нужным…

– Почему он на тебе женился?! Хотя, какая теперь разница. Кальпурния, очнись! Ты хоть раз встречалась с царицей?

– Да.

Кальпурния живо вспомнила эту встречу. Клеопатра преподнесла ей необычный подарок – макет своего дворца. Хотя человеческие фигурки и обстановка в нем были крошечными, игрушка получилась просто огромной. Египетская царица с удовольствием подтвердила: да, дворец Птолемеев в Александрии действительно столь велик и роскошен.

Кальпурния с удовольствием разглядывала необычный дар, как вдруг заметила, что сама Клеопатра и Цезарь лукаво переглядываются, указывая на какието комнаты, видно, вызывавшие приятные воспоминания. Это больно задело женщину, но что она могла поделать?

Сама царица в кукольном дворце была изображена во время приема послов на троне, окруженная множеством разодетых придворных. Все говорило о том, что Египет богат и величественен, а его правительница достойна поклонения.

Позже, оставшись одна, Кальпурния долго разглядывала подарок, но не сам золоченый дворец, а его хозяйку. Даже в виде куклы Клеопатра была царицей! Но она поразила Кальпурнию не роскошью наряда или обилием золота на всем, а своей независимостью. Сервилия или Клодия тоже независимы, но иначе. Они с легкостью изменяли мужьям, вели себя достаточно вольно, но это только в спальнях. На людях все изображали скромниц, матронам иначе нельзя.

А Клеопатра никого не боялась, не боялась рева толпы или пересудов тех же матрон! И правила она с семнадцати лет. Причем не имением, пусть и очень большим, а богатой страной! Конечно, рядом множество советчиков, но даже вот так сидеть на троне, принимая послов, Кальпурния не смогла бы. Она всегда старалась быть на полшага позади мужа, чем заслуживала всеобщее одобрение. Дело женщины – дом и спальня, она должна рожать детей и ублажать мужа. Если хочется поинтриговать, для этого есть внутренние покои, в которых двери закрываются достаточно плотно, а если придет желание пощипать нервы – можно посмотреть на гладиаторские бои, но не более. Кальпурния выполняла эти правила и слыла достойной матроной.

А Клеопатра не желала подчиняться римским правилам. Ей можно, она не римлянка, она царица Египта, чужой, загадочной страны…

И временами Кальпурния понимала, чем Клеопатра привлекала Цезаря.

– Скажи, Кальпурния, тебя действительно не беспокоит, что эта… египтянка не только родила от твоего мужа ребенка, но и притащила его в Рим?! Сколько наглости надо иметь, чтобы назвать своего ублюдка Цезаренышем!

Сервилия смотрела на собеседницу и злилась все больше. Ну что за тетеха?! Ведет себя, точно зимняя муха. Неужели она надеется удержать мужа одной лишь жалостью? Когда это Цезарь кого жалел?

Видя, что жена Цезаря не загорается к египетской царице той же ненавистью, какой кипела она сама, Сервилия взмолилась:

– Кальпурния, очнись! Не жди, пока подлая египтянка отберет у тебя мужа!

– А что я должна делать? Умолять Цезаря не встречаться с ней или саму Клеопатру уехать? – Похоже, женщина всетаки размышляла над своим положением. Но что она действительно могла поделать?

– Умолять?! – взвилась Сервилия. – Ты ее уничтожить должна, а не уговаривать!

Прекрасные серые глаза Кальпурнии в ужасе распахнулись:

– Как уничтожить?! Ты говоришь об… убийстве?!

Вторую фразу она произнесла шепотом.

Сервилию точно облили холодной водой, она поняла, что пришла не к той. Эта дуреха не только сама не способна чтото сделать против египетской царицы, но может рассказать мужу. А Сервилия прекрасно помнила, что бывает, когда Цезарю встают поперек дороги, и себе такой участи не желала.

– Да что ты?! Какое убийство! Но ты жена Цезаря или нет?! Как ты можешь молча терпеть, когда твоего мужа увлекает на ложе другая?

Кальпурния не решилась напомнить, что таких других у Цезаря было предостаточно, и сама Сервилия среди них. Собеседница поняла ее без слов, усмехнулась:

– Одно дело, когда римлянина соблазняют римлянки, тем более матроны. А тут…

Жена Цезаря возразила скорчившей презрительную гримасу Сервилии:

– Она тоже царица и к тому же в родстве с Великим Александром…

– Это она тебе сказала? Я интересовалась этим родством. Отец был рожден наложницей, а мать вообще неизвестно кто.

Снаружи послышался шум, это вернулся домой Цезарь.

– Ты видела новые парадные носилки Фульвии? Похоже, она не знает у Марка Антония отказа ни в чем. А ты не собираешься обновить свои? – неожиданно для Кальпурнии вдруг начала тарахтеть гостья.

Вошедший широким шагом Цезарь с усмешкой оглядел атриум и сидевших женщин. Его бровь чуть приподнялась:

– Сервилия, ты здесь? Не знал, что вы дружны с моей женой.

– Мало ли чего ты еще не знаешь, Цезарь! Я как раз говорила Кальпурнии, что ей пора обновить парадные носилки, вон Марк Антоний купил Фульвии новые…

Сервилия могла обмануть или просто заговорить Кальпурнию, но не ее мужа. Цезарь усмехнулся:

– Фульвия достаточно богата, чтобы самой купить себе полРима, а не только носилки. Вы говорили о лектике Фульвии?

– Да! – с энтузиазмом подтвердила гостья.

– Угу, а заодно перемыли косточки Клеопатре…

– Фи! Это ты вечно увлекаешься кем попало и даже кого попало водишь в сенат, а нам ни к чему даже вспоминать о какойто египтянке!

– Смею напомнить, красавица, что я увлекался и тобой тоже, – расхохотался Цезарь. – А этой египтянке отцысенаторы внимали с придыханием и аплодировали стоя.

Конечно, больше всего Сервилии хотелось нагрубить Цезарю, но она не рискнула. И все же огрызнулась:

– Да, Марк рассказывал, что они не могли дождаться, когда эта особа, наконец, покинет Курию, чтобы выйти на воздух и отдышаться от ее сумасшедших запахов.

Если честно, то сын говорил несколько иначе, вернее, совсем не так, но какое значение это имело сейчас?

– Что еще рассказывал Марк?

Увидев, что глаза Цезаря недобро прищурились, и понимая, что это не сулит ничего хорошего, Сервилия замотала головой:

– Это ты спроси у него самого. Мне пора, я и так засиделась. Какнибудь забегу к тебе, Кальпурния, чтобы ты не скучала в одиночестве, пока Цезарь развлекает египетскую царицу.

Глядя вслед уходящей Сервилии, Цезарь покачал головой.

– Она часто бывает у тебя?

– Сегодня впервые.

– Не слушай эту змею, Кальпурния.

Сказать чтото еще Цезарь просто не успел, жена вдруг с мольбой заглянула ему в лицо:

– Ты не бросишь меня, Цезарь?

Что он мог ответить, глядя в ее полные слез глаза? Что давно любит другую? Что Клеопатра и Цезарион для него дороже всех на свете?

Гай Юлий поцеловал жену в лоб:

– Не брошу.

– Ты давно не ночевал дома. Останешься сегодня? – В голосе Кальпурнии слышалась такая надежда, что отказать он просто не смог.

– Останусь.

Отправляя гонца на другой берег Тибра, он написал Клеопатре, что срочные дела вынуждают его остаться в Риме.

Можно обмануть сенат, в конце концов, весь Рим, но не сердце любящей женщины. Глядя на огни Рима на другом берегу Тибра, Клеопатра с горечью усмехнулась:

– Эти срочные дела зовут Кальпурнией…

Хармиона, не выдержав, отозвалась:

– А чего ты ждала? Что стоит тебе приехать в Рим, и он бросит жену?

Глаза Клеопатры, когда обернулась к Хармионе, были полны слез.

– Но ведь он может развестись с Кальпурнией…

Та вздохнула, кто кроме нее скажет царице правду?

– Тебя не слишком привечают на том берегу. Твой въезд в Рим не в счет, это был праздник и радовался народ. А теперь? Ты хочешь, чтобы и у Цезаря случилось так же? Понимаешь, что будет, если он разведется с римской матроной и женится на египтянке, пусть и царице? А что будет в Александрии, когда там узнают, что ты бросила Птолемея и вышла замуж за римлянина? Тебя просто не пустят обратно и никакой Цезарь не поможет.

– Что же делать?

– Не стоило приезжать сюда вообще, я тебя предупреждала.

– Я люблю его.

– Разлюбишь.

– Нет!

Глядя вслед уходившей в свою спальню хозяйке, Хармиона только покачала головой. И в какой недобрый день встретился на ее пути этот старый развратник?! Самой Хармионе с самого начала не нравилась эта связь, душа чувствовала грядущие неприятности. И как теперь быть – непонятно.

ЗАГОВОР ДВОИХ

– Цезарь…

– Мм…

– Здесь много мошек…

Цезарь скосил глаза на любовницу. Клеопатра лежала в своей любимой позе – на животе, ноги согнуты в коленках, даже в темноте видны болтающиеся пятки, подбородок подперт кулачками (может, поэтому у нее щеки, как у хомячка?). Цезарь, наоборот – на спине, закинув руки за голову. Округлая попка женщины заманчиво выпячивалась.

– Это потому что Понтийские болота рядом…

– Они кусаются! И после укусов остаются красные пятнышки.

Хотел посмеяться: «Кто кусается, болота?» – но Клеопатра явно не шутила, вздохнул:

– При всей моей власти запретить мошкам кусаться я не могу. И приказать болотам исчезнуть тоже.

Головка склонилась щекой на правую руку, левая вывернулась ладошкой вверх, она всегда делала так, когда пыталась чтото разъяснить. Цезаря так и подмывало шлепнуть по аппетитной округлости пониже спины, но то, что услышал, отвлекло от мысли о ягодицах Клеопатры.

– Приказать не кусаться не можешь, а приказать, чтобы вырыли канал и отвели воду от болот, можешь.

Цезарь замер, вот так просто?! Самовлюбленная девчонка! Повернулся на бок, глядя на Клеопатру:

– Ты серьезно? Полагаешь, никто до тебя до этого не додумался?

– В Дельте было много болот, там выкопали каналы, отвели воду, и стало куда легче.

– Клео, это пытались сделать многие, но болота как были, так и есть.

Она уселась, сложив ноги крестиком перед собой, так часто сидят на Востоке, но не женщины и не голые же! Даже в полумраке ему было прекрасно видно все, но это нимало не смущало Клеопатру. Ее голова была явно занята другим.

– Каналы тоже нужно уметь рыть. Хочешь, пригласим из Египта мастера?

– Ты хоть представляешь возмущение, которое вызовет в Риме появление мастера из Египта?

– Но почему, почему, Цезарь?! Если человек умен и талантлив, какая разница, где он рожден?!

– Ты это серьезно?

– В Риме, кажется, республика и граждане равны в правах?

– Римляне, Клеопатра, римляне, но не чужестранцы.

На мгновение она замерла, потом улеглась снова, но уже не на живот, а на бок.

– Что с тобой?

– Я тоже чужестранка. И я хуже римлянок.

Цезарь ужаснулся своей нетактичности.

– Клео, ты в тысячу раз лучше большинства римлянок!

– Они так не думают, Цезарь, я же не глупа и все вижу. Рим меня не принимает. – Она усмехнулась: – Я могу на свои деньги вырыть нужные каналы и осушить проклятые болота, могу выстелить улицы Рима золотом и осыпать им каждого, но это ничего не изменит.

– Вспомни, как тебя встречали… – Что он еще мог сказать?

– Это народ на улицах, но не аристократы.

– Тебе нужна их лесть?

– Да.

– Зачем?

Клеопатра чуть подумала и вздохнула:

– Не знаю…

– Послушай, живая богиня, ты хороша сама по себе, независимо от того, признают это Фульвия или Сервилия или нет!

– Скажи, в чем я ошиблась? Почему меня не признали не только матроны, но и Цицерон.

Цезарь приподнялся на локте:

– Я давно тебя хочу об этом расспросить. О чем вы говорили с нашим старым болтуном?

– Не смей его так называть!

– А как? Да, он величайший оратор, но он же и величайший трус, готовый прославлять более сильного. Интересно, что Цицерон умудряется столь искусно менять свои взгляды на противоположные и маскировать за словами эту перемену, что ему веришь! Так о чем вы беседовали с философом?

Клеопатра чуть пожала плечами:

– Да так… обо всем понемногу.

– Э, нет… Чего ты ему наговорила, что он не стал прославлять тебя на каждом углу? Обидела, небось?

– Цезарь, – возмутилась царица, – я просто предложила свой вариант перевода двух строчек Эпикура «О наслаждении».

– Что?! – расхохотался Гай Юлий. – Ты критиковала латынь Цицерона и после этого осталась жива?! Твое имя не написано огромными буквами на каждой стене Рима в знак позора?! И каждому второму гражданину Рима не отправлено гневное письмо о твоем недостойном поведении?

Клеопатра откровенно перепугалась:

– Я не сказала ничего особенного, почему меня нужно убивать?

Отсмеявшись, Цезарь повалил любовницу на ложе, навис сверху:

– Клеопатра, своим замечанием ты потеряла в Цицероне друга навсегда. Его нельзя критиковать! Запомни: для старика его латынь – образец подражания, хотя не только для него, его рассуждения – венец разумного, его жизнь – сплошной урок мужества для потомков.

Царица, уже понявшая, что любовник шутит, фыркнула:

– Но он и правда лучший!

Цезарь откинулся на спину:

– Я не спорю, дорогая, но когда это изрекается через каждые четверть часа и другие разговоры не приемлются, становится скучно. Ты не помнишь эти строчки?

Клеопатра вскочила и, достав из ниши какойто свиток, снова уселась поближе к светильнику. Продекламировав кусочек перевода, выполненный Цицероном, она произнесла и свой. Цезарь снова лежал, опираясь на локоть. Клеопатра уже замолчала, а он все не мог выйти из задумчивости.

Перед ним сидела голенькая правительница огромной страны, эллинка по происхождению, она спокойно рассуждала о переводах на латынь. Но это далеко не единственные знания Клеопатры, а оценить их некому, в Риме не приемлют знаний неримлян. Она может быть самой разумной, самой образованной, но, рожденная не в патрицианской семье, она никогда не станет равной той же Фульвии, глупышке Юнии Терции или вялой тихой Кальпурнии. Даже если бы Клеопатра была образцом добродетели и весталкой по натуре, ей не видеть одобрения со стороны матрон.

А уж такой Клеопатре, какая есть!..

Оставалось придумать, как выбить из головы упрямицы стремление заслужить любовь Рима и одобрение его матрон и патрициев.

Клеопатра шла навстречу Цезарю быстрым шагом. Он с первого взгляда понял, что дело здесь не только в ее радости от встречи с любовником, перед Цезарем была деятельная, неугомонная царица Египта. Значит, снова чтото придумала!

Так и есть, голос от волнения звенел, хотя обычно был глуховатым.

– Цезарь, Сосиген закончил расчеты, и ты можешь вводить новый календарь!

Диктатор чуть улыбнулся:

– Ты поприветствовала бы меня сначала хотя бы из вежливости…

Чмокнула в щеку: «Я тебя люблю», – и снова за свое:

– Но тебе придется продлить нынешний год на два месяца!

– Как ты себе это представляешь? Я объявлю Риму, что ввожу еще два дополнительных месяца?

– Да, ваш календарь перегнал нормальный на два месяца, придется удлинять.

Цезарь уже понял, что никаких объятий и поцелуев, пока он не выслушает все о новом календаре для Рима и не примет по этому поводу решения, ждать не стоит. Вздохнул:

– Ты хоть поесть дашь? Может, обсудим все за трапезой?

Не было заметно, чтобы она хоть на миг смутилась своей невежливости, спокойно кивнула:

– Пойдем, все готово, и Сосиген уже ждет.

В триклинии действительно все было готово для трапезы, а александрийский астроном стоял, держа в руках свитки папируса, видно, с расчетами. Но Цезарь решил сопротивляться до конца:

– Пока не поем, ничего слушать не буду! Сосиген, иди к столу, от хозяйки приглашения не дождешься!

Клеопатра даже бровью не повела, лишь оглянулась на Хармиону, видно, давая знак, чтобы принесли угощение. Но по тому, что мест для возлежания было три, а кроме них больше никого не предвиделось, Цезарь понял, что на Сосигена тоже рассчитывали.

Конечно, астроном был несколько смущен возможностью ужинать вместе с сильнейшими мира сего, но держался стойко. Цезарь с удовольствием заметил, что он знаком отказался от вина, видно, предпочитая, как и диктатор, вести нужные разговоры трезвым.

Вдруг у Цезаря мелькнула озорная мысль: календарь может подождать и до завтра, интересно, насколько хватит терпения у Клеопатры, если затянуть ужин допоздна? Он хвалил одно блюдо за другим, все затягивая и затягивая разговор и разглагольствуя о каждом из них. Сначала царица злилась, потом ее взгляд вдруг блеснул лукавством: Клеопатра поняла хитрость Цезаря. Ах, ты так? Ну, держись!

Словно объясняя Сосигену чтото о гаруне – рыбном рассоле, так любимом римлянами, она поегипетски произнесла:

– Сосиген, ничему не удивляйся. Диктатор намеренно затягивает разговор, проверяя нашу выдержку, потерпи немного.

Следом царица о чемто попросила Хармиону, та кивнула, и почти сразу в триклиний вошел повар.

– Вот тот, кто приготовил так понравившиеся тебе блюда, Цезарь. Думаю, стоит похвалить его в лицо и расспросить, как получаются столь изящные вкусы.

Цезарь мгновенно понял задумку любовницы, улыбнулся повару:

– Я благодарен тебе за необычные вкусы и умение угодить любому, даже самому капризному гостю. Думаю, хозяйка тоже ценит твои старания. У тебя много дел? Ты можешь идти.

Казалось, после этого повара можно бы и отпустить, но Клеопатра с воодушевлением возразила:

– Нет, нет! Дела подождут. Ради такого гостя, как диктатор, повар готов бросить их все, рискуя испортить какоенибудь блюдо. Но, думаю, у него уже готово все, поэтому мы можем подробно расспросить о таинствах его кухни. Скажи, как долго жарился вот этот гусь и какие приправы нужны, чтобы он был столь ароматен?

Цезарь с любопытством уставился на любовницу. Та явно собиралась разыгрывать целый спектакль. Интересно, а теперь насколько ее хватит?

Хватило надолго, причем немного погодя Клеопатра действительно так увлеклась расспросами собственного повара, что, похоже, забыла, для чего это задумано. Она уже не лежала, а сидела, воодушевленно задавая вопрос за вопросом.

Сосиген потрясенно наблюдал за царицей, а Цезаря так и подмывало закрыть рот Клеопатре поцелуем. Ну что за женщина! Начала с мелкой мести за его нежелание слушать про календарь, а теперь увлеклась сама и остановить ее трудно. И все же он нашел способ сделать это!

Цезарь чуть наклонился в сторону Сосигена:

– Думаю, хозяйка столь увлечена беседой с поваром, что мы можем удалиться и в это время обсудить твои расчеты.

Астроном беспокойно оглянулся на Клеопатру: а как же царица, позволительно ли уйти без ее разрешения? Цезарь усмехнулся:

– Позволительно, пусть болтает о достоинствах запеченной рыбы перед отварной.

Но уйти не успели, у Клеопатры два уха, одно из которых внимательно слушало повара, а второе Цезаря. Как и сам диктатор, она тоже умела делать несколько дел сразу.

– Хотя наш гость и хвалил твои блюда, он не намерен слушать о тонкостях их приготовления. Что делать, это дано не всем мужчинам… Мы еще побеседуем с тобой о рыбе. – И тут же повернулась к Сосигену: – Продолжим в таблине, если ты не против.

Цезарь едва не огрызнулся: не мешало бы спросить сначала его! Но не успел, улыбка хозяйки предназначалась уже любовнику:

– Я угадала твое желание. Цезарь?

– Угадала.

Клеопатра вздохнула с деланым облегчением:

– Хорошо, а то мне показалось, что ты хотел побеседовать с поваром, но оказывается, я ошиблась, и ты все это время страстно желал обсудить астрономические расчеты Сосигена!

Все это время Цезарь страстно желал совсем другого, но не говорить же об этом вслух перед астрономом!

И все же он был не менее разумен, чем любовница, и не меньше нее умел увлекаться умными идеями. А идея нового календаря была именно таковой. Его реформа назрела давно, календарь римлян был лунным и заметно опережал солнечный, потому как включал в себя всего 355 дней. Недостающие дни обычно прибавлялись каждые два года в конце года, но изза давних политических неурядиц этого уже несколько лет не делалось. Клеопатра говорила верно – все праздники опережали свое нормальное положение уже на два месяца! Ладно бы Сатурналии, но нелепо радоваться празднику урожая, когда такового пока нет.

Сосиген показал свои выкладки. Все было очень разумно: год по 365 дней и раз в четыре года для устранения несовпадения добавлять всего один день – високос. Но чтобы немедленно прийти к нормальному положению дел, действительно требовалось удлинить нынешний год до 445 дней! Сколько ни пытались придумать чтото другое, не выходило. Последовательно прибавлять дни, снова и снова пересчитывать…

Цезарь положил руку на расчеты Сосигена:

– Ты прав, нужно прибавить единожды сразу и не растягивать реформу на долгие годы! Продлю год до 445 дней и с календ января начну новый, уже более длинный год!

Он оглянулся на Клеопатру и замер – та стояла, улыбаясь во весь рот. Наконецто египетской царице выпало хоть чтото сделать для Рима! Жестом отпустив Сосигена (астроном удалился быстро и тихо, видно, у Клеопатры все приучены исчезать бесшумно и не мешать царице), Цезарь заключил любовницу в объятия:

– Ну, теперь ты довольна?

Та привычно фыркнула:

– Ты делал это для меня или для Рима?!

– Для тебя.

На мгновение на лице все же мелькнуло выражение изумленной растерянности.

– Но и для Рима, конечно.

Снова фыркнула:

– Ты все делаешь для Рима!

– А ты для кого или чего?

– Для себя! И для тебя!

– Первое куда честнее.

– Неправда. Для тебя я готова на многое.

– Но не на все.

Чуть задумалась, кивнула:

– Не на все. Глупо было бы для тебя лишать себя жизни или делать чтото плохое Цезариону. Но если ты не будешь требовать такого, то я готова на все.

Цезарь был протрясен откровенностью любовницы. Кто еще мог вот так честно признаться одновременно и в любви, и в эгоизме? В который раз он подумал, что египетская царица куда лучше любой из римских матрон, даже Кальпурнии! Та готова отдать за Цезаря свою жизнь, но чтобы она это сделала, нужно подсказать. А эта не станет жертвовать своей, лучше оградит самого любовника от гибели.

Знать бы Цезарю, что совсем скоро Клеопатра будет пытаться это сделать, но он не послушает!

– Посмотрим… Мне пора в Испанию, Клеопатра. Ты готова потерпеть, пока я не уничтожу Гнея Помпеямладшего?

– Я с тобой!

– Зачем? – изумился Цезарь. – Я пойду воевать. Или жалеешь Гнея Помпея?

И снова получил удар по груди: когда Клеопатра злилась, она всегда колотила по его телу своими кулачками.

– Как ты можешь! Мне просто будет скучно одной в Риме!

– Ты не одна, у тебя муж, сын…

– Несносный!

Он закрыл ее рот долгим поцелуем, иного способа заставить замолчать не было. А руки уже освобождали ее от одежды. Клеопатра не отставала, его набедренная повязка полетела на пол чуть раньше, чем ее. Пришлось прервать поцелуй, чтобы помочь стащить через голову тунику. Но как бы ни было велико желание, он всегда на миг останавливался полюбоваться ее стройной фигурой, крепкой точеной грудью, тонкой талией, красивыми коленками. Руки Цезаря обязательно пробегали по телу любовницы, лаская. Эта затяжка действовала на обоих возбуждающе.

Хармиона, прислушавшись к стонам восторга из спальни хозяйки, улыбнулась. Как бы ни был стар и развратен этот правитель Рима, ее девочке с ним хорошо, а это главное! Беспокоила только мысль: как долго это счастье продлится и что будет потом? Не может же правительница Египта вечно жить в Риме? Так недолго и свой собственный трон потерять…

Рим провожал Цезаря в Испанию, и это не были легкие проводы. На сей раз легионы совершенно явно уходили сражаться против своих же, потому что Цезарь задумал добить срочно собиравших новое войско сыновей Помпея. Именно поэтому диктатор не мог потребовать от сената большой армии, решил использовать свои потрепанные предыдущими сражениями легионы, обещав легионерам щедрую награду по возвращении. Знать бы только, кто вернется, ведь в распоряжении Цезаря оказалось только восемь неполных легионов против тринадцати и множества вспомогательных войск, собранных Гнеем и Секстом Помпеями.

Занятый сборами и делами, Цезарь не смог даже забежать к Клеопатре, чтобы проститься, только прислал ей с дороги письмо, всячески преуменьшая опасность и отшучиваясь, что приходится «разгонять мошку в Испании вместо того, чтобы делать это для любовницы». Клеопатра быстро навела справки и прекрасно понимала опасность нового похода, но в ответ тоже отшучивалась, что не стоит слишком усердствовать и сильно хлопать себя по телу, чтобы не наставить синяков.

Однако у нее хватило ума писать и другие письма – деловые, рассказывающие о происходящем в Риме.

Наступила зима с ее холодами и затяжными дождями… Цезаря не было в Риме, он в Испании, и Клеопатра откровенно скучала. Она все чаще вспоминала Александрию, перед глазами будто наяву вставали белоснежные стены Фаросского маяка, широкие аллеи, роскошные храмы, бесконечные сады, ни с чем не сравнимый запах папирусных свитков в библиотеке, даже не в меру шумная и обволакивающая самыми необычными, не всегда приятными запахами рыночная площадь в порту… все казалось таким родным и желанным. И куда величавей этого Города, мнящего себя самым Великим. Рим может любить родившийся в нем Цезарь, Клеопатре куда милей строгая простота и одновременно роскошь прямых широких улиц Александрии, чем сутолока в тесных узких римских переулках.

«Они просто не бывали в Александрии!» – злорадно подумала царица. Кто были эти «они», Клеопатра не знала и сама.

Вечерняя прохлада уже заставила всех прогуливающихся в садах отправиться восвояси, эта сторона Тибра опустела, чтобы снова заполниться праздношатающимися, которым не хватило места на римских улицах или не нашлось дела на форуме. Клеопатра никогда не видела столько бездельников сразу! Они были всюду – на форуме, у Капитолия, у многочисленных храмов, на рынке, в переулках, в садах, на Аппиевой дороге, если позволяла погода. Однажды на вопрос царицы, чем занимаются весь день эти люди, Цезарь со смехом ответил, что наносят визиты.

– Все?!

– Почти все, есть такие, кого нигде не ждут, но они все равно наносят.

– Кто в Риме трудится?

Диктатор на миг задумался, потом пожал плечами:

– Рабы.

Клеопатра размышляла несколько дней, потом пристала с расспросами и рассуждениями снова.

– Цезарь, человек должен чемто быть занят. У женщин есть домашнее хозяйство, у торговцев лавки, у ремесленников свои мастерские, но это плебс. Что делают патриции?

– А что делают патриции в Александрии?

– Управляют своими имениями… служат царям…

– То же и в Риме.

Но Клеопатра не сдавалась:

– Цезарь, в Риме слишком много людей, которые бегают по городу, вспотев от спешки, или толпятся перед дверями домов. Чем они занимаются?

– Это клиенты, люди, поддерживающие важную персону. Чем больше у политического деятеля клиентов, тем выше его статус.

И снова вопрос в лоб:

– А кормит их кто?

– Кого поддерживают, тот и кормит.

Многое удивляло Клеопатру в Риме. Из Александрии никто ни в какое время года прочь не выезжал. Город продувался ветрами так, что более прохладного места во всем Египте не найти. Множество садов и прохлада с моря делали город удобным для жизни всегда. Из пыльного душного Рима летом патриции норовили уехать в свои имения, но жизнь в городе не затихала, только становилась менее респектабельной. Все так же галдели рынки, кричали, требуя освободить проход, рабы, несущие носилки, на форуме выступали со своими сочинениями непризнанные поэты и ораторы, в воздухе носились пыль и гарь от очагов, запах дешевой еды из харчевен, брань и хохот…

Конечно, у Рима была своя прелесть, но Клеопатра видела все больше недостатков, и теснота узких улочек была далеко не первой в их списках.

Весна принесла радости и тревоги одновременно. Из Испании пришла весть о тяжелой, но окончательной победе Цезаря над помпеянцами, у которых больше не оставалось реальных сил, но обратно диктатор почемуто не торопился. Решил задержаться для наведения порядка в самой Испании и побыть в дорогой его сердцу Цизальпийской Галлии.

Получив такое письмо от него, Клеопатра, как и следовало ожидать, взвилась:

– Галлия ему дорога, а мы с Цезарионом нет?!

– Клеопатра, это удел всех жен – быть на втором месте после дел.

– Я не хочу!

– Тогда надо выбирать себе мужчину вроде Птолемея, чтобы сидел дома и во всем тебя слушался.

– Тоже не хочу!

– А чего ты хочешь, невозможного?

Царица вдруг хлюпнула носом:

– Хочу простого человеческого счастья… Неужели оно невозможно для правителей?

– Наверное, возможно, только чемто надо жертвовать. Придется забыть, что ты царица, и стать просто женщиной, да и то вряд ли.

– Нет. – И почти без перехода: – Мне надо срочно плыть в Александрию.

– Ливийцы?

– Да, там бунт. Как бы не потерять свое собственное, добиваясь чегото в Риме.

– Когда?

– Как можно скорее.

– Ты даже не простишься с Цезарем?

Клеопатра удивленно посмотрела на Хармиону:

– Я вернусь.

Известия из Александрии действительно были тревожными. Сама столица не вызывала беспокойства, но вот бунты ближайших соседей неприятны. Цезарь оставил в городе три легиона под командованием Руфиона, на того можно было положиться, тем более, там Мардион, этот евнух предан ПшерениПтаху, а значит, и самой Клеопатре. Но все равно, долгое отсутствие правителей никогда до добра не доводило.

Оставалось решить, когда, на сколько и в каком составе плыть. Клеопатра очень хотела вернуться, она верила в завоевание Цезарем всего мира и в свое собственное – Рима. Но если уедут все, то как она вернется обратно, это будет нелепо. И царица решилась на странный для многих поступок – спешно отправилась в Александрию без мужа, оставив того на вилле Цезаря. На вопрос, останется ли Цезарион, так глянула на Хармиону, что та только пожала плечами:

– От тебя всего можно ожидать…

– Цезарион и ты со мной!

– А обратно?

– Там посмотрим.

Она написала письмо Кальпурнии, благодаря за радушный прием и сообщая, что на время покинет Рим, чтобы навестить собственную страну.

Птолемей тоже высказал желание отправиться в Александрию, но уж с мужем царица не церемонилась, прикрикнула:

– Ты будешь сидеть здесь, пока я не вернусь!

Все решилось очень быстро, Клеопатра, как и Цезарь, просто не умела долго раздумывать. И вот в борт судна уже плескались волны моря, а Цезарион вопил от восторга, завидев дельфиний косяк.

А немного позже она с волнением наблюдала, как на горизонте растет белоснежное здание Фаросского маяка и появляются стены построек Брухейона.

– Смотри, Цезарион, это Александрия! Какой Рим может сравниться с этим чудом?!

Хармиона радовалась: Клеопатра, кажется, даже забыла Цезаря, столько навалилось дел. Она часами сидела с советниками, обсуждая произошедшее, давая указания, когото распекая, а когото хваля. Для себя царица заранее решила, что никого наказывать не станет, она помнила рассказы Цезаря о завале из дел, устроенном в его отсутствие Марком Антонием и Долабеллой. Цезарь считал виноватым в этом отчасти и себя: вопервых, не смог подобрать толковых людей, вовторых, не предусмотрел ошибки, которые те могли совершить.

«Мудрость правителя…» – вздыхала Клеопатра, пытаясь и сама быть терпимой и даже доброжелательной. Вывод советников был единодушным: царица изменилась за время пребывания в Риме к лучшему, сильно повзрослела и стала умнее. Они с изумлением услышали о намерении Клеопатры вернуться обратно, но кто мог возразить?

Царица не устраивала пышных празднеств или пиров, не развлекалась, это действительно была стремительная деловая поездка, хотя и на родину. Зато она много времени провела в храмах и просто на улицах, всем своим существом пытаясь насладиться атмосферой Александрии, ее проспектов, садов, ласкового моря, шафранножелтых песков за городскими стенами.

Клеопатра привезла много книг для библиотеки, чем вызвала бурю восторга у служителей, вернула в город колесницы, которые увозила в Рим для своего представления, вернула рабов, которым в Риме больше делать было нечего. Собственно, что еще она могла привезти из Рима, кроме книг? Все остальное у Александрии было и в куда большем количестве. Да и книги были, просто правители считали своей обязанностью пополнять библиотеку всеми возможными способами.

Царица каждую свободную минуту проводила в библиотеке среди свитков папируса или в саду. Маленькому Цезариону, который не так уж давно научился ходить, тоже куда больше нравилось на посыпанных желтым песком дорожках сада, чем взаперти в душном доме на вилле Цезаря, потому что снаружи холодно. Конечно, ребенок не понимал происходящего, но если бы смог, то ответил, что не хочет возвращаться.

Не слишком желала и сама Клеопатра: если бы не Цезарь, который наверняка не приедет сам в Александрию, она с удовольствием осталась бы дома. Это было такой радостью – наблюдать, как играет с морскими волнами Цезарион, показывать малышу самые интересные местечки в огромном квартале Брухейон, которые она сама знала с раннего детства. Может, это и есть счастье – растить сына и заниматься своими делами в Александрии? А как же Цезарь и мечты о завоевании мира?

– Смотри, Цезарион, эту сикимору посадил твой дед. А вон там сам Великий Александр повелел поставить первый дворец. Наступит время, и ты тоже повелишь гденибудь основать город, равный или даже больший Александрии! Только для этого надо стать новым Александром.

Вряд ли малыш понимал хоть чтото, внушаемое матерью, но он знал, что здесь куда лучше, чем там за морем, где холодно и сыро.

Однажды Клеопатра осознала, что еще немного, и она сама откажется от мысли о возвращении! Если она останется, то никогда не простит себе потерянной возможности, а как потом посмотрит в глаза сыну, для которого не смогла получить все только потому, что не хотелось обратно в холодный надменный Рим? Нет, она должна вернуться, Цезарион рожден для того, чтобы получить все, и он получит!

Война в Испании была закончена, порядок в Галлии наведен, диктатор в любой миг мог оказаться в Риме, и царица заторопилась.

– Вели приготовить все для Цезариона, завтра мы отправимся…

Клеопатра не успела договорить, Хармиона ахнула:

– В Рим?!

Неужели она собирается вот так спешно ринуться к любовнику?!

– Нет, завтра мы плывем к ПшерениПтаху.

– А Цезарион зачем?

– Я не стану брать его с собой в Рим. Он всю зиму болел и не видел свежего воздуха и солнышка над головой. Цезарион останется в Египте.

– Я с ним или с тобой?

– Ты со мной.

– Как же ты оставишь мальчика одного в Александрии, даже самые надежные евнухи все равно евнухи?..

– Цезарион останется у ПшерениПтаха. Он сбережет малыша. Даже если я не стану никем или со мной чтото случится, жрецы приведут моего сына к власти.

Это был хитрый и разумный ход. Как ни жаль матери оставлять ребенка одного, но такой выход лучший. Постоянные сквозняки и холода действительно приводили к тому, что Цезарион всю зиму кашлял и болел. Ему лучше переждать в Египте и надежней у жрецов.

Рим не успел опомниться, как царица вернулась. Ее отсутствие, честно говоря, мало кто заметил, потому что Клеопатра почти нигде не появлялась зимой, она страшно мерзла и чувствовала себя очень неуютно.

Теперь она не въезжала в Город на колеснице и даже не устроила прием по случаю своего возвращения. Только написала Кальпурнии письмо с уведомлением, что вернулась, и подарками по случаю этого. Рим забыл о египетской царице.

Правда, как оказалось, не весь.

Цезарь попрежнему жил в своем имении, и ее туда звать не собирался даже в гости! Клеопатра почувствовала, что ее задевает такое пренебрежение любовника. Ради Цезаря она оставила сына, свою Александрию, а тот живет себе как ни в чем не бывало!

Женская любовь весьма похожа на реку. Есть реки бурные, которые вдруг срываются с высоких ледников и пробивают себе путь сквозь горные породы, они разрушительны. Есть совсем другие, те, что рождаются из малых родничков, крепнут по пути, набираясь сил постепенно, зато когда разливаются, способны дать воду многим полям и жизнь многим людям. Но даже такая река может не просто выйти из берегов, но и погубить, если половодье будет слишком сильным. Вода захватывает и уносит с собой все, что попадется на ее пути, не считаясь, дорого ли это комуто.

Обиженная женщина похожа на реку в бурное половодье.

Цезарь не обращает на нее внимания?! Чего ради она тогда торчит в Риме? Очень хотелось вернуться, но, поразмыслив, Клеопатра решила, что это будет слишком похоже на возвращение побитой собаки в свою конуру. Взыграла гордость. Диктатор и все остальные уверены, что она в Риме ради него, что сидит, как Кальпурния, и ждет, когда повелитель обратит, наконец, внимание? Нет, она не такова! Хватит маяться от безделья на вилле и выглядывать в сторону Тибра в надежде увидеть долгожданные носилки! Хватит ждать почту и страдать! В Риме есть где и чем развлечься? Значит, она будет это делать!

Хармиона ахнула:

– Ты собираешься заводить интрижки?

– Вот еще! Здесь нет достойных меня!

Служанка обрадовалась, она снова видела перед собой настоящую царицу, а не унылое существо, которое бросили на холодной вилле, пусть и среди позолоты.

Клеопатра написала Фульвии, приглашая к себе и спрашивая, что интересного произойдет в ближайшие дни в Риме. Она сетовала, что загруженная делами и заботой о маленьком Цезарионе не могла уделять должного внимания общению с приятными людьми и развлечениям.

Фульвия с удовольствием откликнулась, приехала, позвала с собой на гладиаторские бои.

– В Риме всегда есть что посмотреть и где побывать!

Знать бы красотке, кого она водит на разные представления, ведь через несколько лет именно ради Клеопатры Марк Антоний разведется с супругой и останется жить в Александрии! Но тогда Фульвия старалась показать царице веселый Рим и саму себя всем римлянам рядом с царицей.

Цезарь писал:

«Я слышал, что ты развлекаешься? Но почему вместе с Фульвией, во всем Риме не нашлось более достойной матроны?»

Клеопатра огрызалась:

«Что же мне прикажешь, сидеть в одиночку на вилле, как прошлой осенью и зимой? А что касается Фульвии, то она, по крайней мере, честна и не изображает из себя добропорядочную недотрогу. Если ей весело, она веселится, если злится, то тоже говорит откровенно. Или, по твоему мнению, я должна проводить вечера в обществе Сервилии и глупенькой Юнии? Первая годится мне в матери, вторая способна думать только о Долабелле…»

«А ты становишься злой. Не замечал раньше, чтобы ты могла быть столь безжалостной к соперницам!»

Клеопатра действительно злилась, Цезарь позвал ее в Рим, поставив в особое положение по отношению к остальным, но не делал ничего, чтобы защитить от пересудов патрицианок, а теперь и попросту бросил в одиночестве. Какое право он имел в чемто укорять?! Задетая гордость заставляла отвечать не менее резко:

«Это кто соперницы, Сервилия?! Ты меня разочаровываешь, я надеялась, что старушка уже не способна быть ничьей любовницей».

Прочитав такое, Цезарь хохотал. Клеопатра ревнует его даже к памяти о любовной связи с Сервилией? Значит, он еще не безразличен египетской царице.

Но были и совсем другие письма, когда перепалка о римских матронах отходила на второй план, а главным было обсуждение будущего и рассуждения о природе власти. Снова и снова Клеопатра внушала, что власть дается человеку богами, а потому противиться ей нельзя. Она старалась объяснить и другое: египтяне считают фараона воплощением Осириса, называют Гором, но при этом ему предъявляются такие требования, что далеко не всякий выдержит.

«Помнишь, я читала объяснение, что такое Маат? Фараон должен соблюдать закон Маат неукоснительно, это значит быть не просто милостивым, а безупречно справедливым, каждым своим шагом, каждой минутой подавать пример в жизни.

У меня пока так не получается, я не умею прощать, не всегда могу судить справедливо…»

Цезарь усмехнулся: она явно взрослеет, стала критично относиться к себе.

«Если власть требует так много, то стоит ли за нее бороться?»

Как же он не понимает, что для нее правление Египтом значит не меньше, чем для самого Цезаря Рим!

«Если чувствуешь в себе силы, то обязательно! Я с самого детства знала, что буду правительницей Египта! Даже тогда, когда мы с отцом жили у жрецов безо всякой надежды вообще вернуться домой».

«Ты будешь править! Ты уже правишь!»

Написал и подумал, что вполне успешно, если даже при отсутствии царицы в Александрии порядок.

«Цезарь, у Мерикары есть такие слова:

Велик тот владыка, чье окружение составляют великие люди. Силен тот фараон, у которого служащие сведущи в своих делах. Достоин уважения и почитания тот владыка, чье богатство заключается в благородных людях».

Немыслимым казалось переписываться с женщиной на такие темы, тем более поражало умение молодой царицы рассуждать, как не всякий мужчина сможет. У Клеопатры действительно ум правительницы.

Цезарь прекрасно разбирался в женщинах, хорошо понимал малейшие движения их души, но как же он в этот раз ошибался! Что случилось с сердцеедом и дамским угодником? Он не замечал (или старался не замечать?), что обижает Клеопатру своим невниманием как к любовнице. Все же держало ее в Риме не только (и не столько) понимание политической целесообразности, но и любовь к самому диктатору.

Разве можно обидеть женщину сильнее, чем забыть о ее объятиях и рассуждать о политике вместо того, чтобы признаваться в любви?! Клеопатра обиделась, хотя не желала в этом признаваться даже самой себе.

Он сидит в имении, не особо торопясь в ее объятия? Пусть сидит! Если она нужна только как политический союзник, значит, так и есть! Но тогда и сама Клеопатра больше не будет страдать изза этого лысого развратника! В жизни есть много интересного и без него.

Царица решила осенью обязательно возвращаться домой, мерзнуть еще одну зиму в Риме она не собиралась. Вот пройдет его испанский триумф, и все.

Клеопатра хитрила сама с собой, оттягивая отъезд до испанского триумфа, ведь тот мог состояться довольно поздно, и тогда море снова оказывалось слишком бурным, чтобы безопасно плавать. Конечно, она надеялась, что, соскучившись, любовник все же бросится в ее объятия и будет просить прощения. Клеопатра была не только царицей, прежде всего она была женщиной, ревновавшей и обижавшейся, страдавшей и втайне надеявшейся. Даже самые стойкие правительницы не чужды обычным человеческим чувствам.

Чуткая Хармиона все видела, и на лысого развратника снова сыпались ее проклятья. Извел бедную девочку!

Но их жизнь заметно изменилась. На вилле Цезаря теперь часто бывали гости, Фульвия приводила поэтов, художников, архитекторов, в триклинии велись утонченные беседы, читались новые и уже давно написанные поэмы, звучала музыка, свое искусство показывали танцовщицы. Всем очень нравился танец с осой, вызвавший столько интереса у римлян еще в Александрии, его приходилось повторять каждый раз. Фульвия даже однажды попыталась повторить, но Клеопатра подозревала, что главным для новой подруги было не искусство танца, а необходимость в результате него раздеться. Хорошо, что Марк Антоний не видел, как его обожаемая супруга сбрасывала с себя последнюю тонкую ткань, оставаясь в одной набедренной повязке перед несколькими мужчинами!

Это граничило с неприличием, поэтому Клеопатра не слишком радовалась таким опытам, но такое бывало редко, чаще говорили о литературе, философствовали, много шутили и смеялись.

Но уходили гости, снимались наряды, и Клеопатра оставалась одна. Хармиона не в счет, она не могла заменить Цезаря никоим образом. Наступала длинная, как казалось царице, тоскливая ночь.

Нашлось еще одно увлечение: Птолемей научился играть в шашки и научил свою любопытную супругу. Теперь, когда не было гостей, они с удовольствием расставляли кружки на доске и подолгу доказывали, кто из них сообразительней. Если Птолемею удавалось обыграть Клеопатру, то радости царя не было предела! Глядя на него, царица теперь понимала, как ему одиноко и тоскливо, а потому все чаще привлекала к домашним встречам и юного супруга. Вот только допустить того в спальню даже не приходило в голову.

ЗАГОВОР ПРОТИВ ДВОИХ

Стоя на пороге беседки, из которой были видны огни Рима по вечерам, Клеопатра размышляла.

Впервые царица задумалась о необходимости вернуться в Александрию еще весной, поняв, что идет месяц за месяцем, а любовник не торопится в ее объятия. Битва при Мунде состоялась в марте, шли день за днем, а Цезаря в Риме все не было.

Почему он не возвращается, ведь поход и даже дела в Испании давно завершились? Тогда она спешно отправилась в Александрию, но не в отместку, а по делам. Но и вернувшись, обнаружила, что Цезарь не спешит на свою виллу. Вместо того чтобы примчаться и обнять ее, уехал в свое имение в Лавик!

Клеопатра все ярче сознавала, что Цезарь в Александрии и Цезарь в Риме – два разных человека. Там, на берегах Нила он был словно моложе, на время сбросил груз забот, забыл о политической борьбе с соперниками. Цезарь был самим собой…

Задумавшись над этим, Клеопатра вдруг поняла, что все наоборот – именно в Риме и в борьбе с противниками Цезарь настоящий, а в Мемфисе или Фивах лишь отдыхал, слегка расслабившись. Этот человек рожден, чтобы покорять и властвовать! Если завтра исчезнут все препятствия, послезавтра без необходимости с кемто бороться Цезарь просто умрет!

Так в чем дело? Пусть отправляется завоевывать Парфию! Гибель Красса осталась неотомщенной, даже сенат возражать не будет. А уж как обрадуются многочисленные противники из тех, кого Цезарь в порыве милостивого благородства не пожелал казнить!..

Пусть идет в поход куда угодно, только бы из Рима!

Когдато девочкой, вот так же глядя на Рим, она мечтала вернуться сюда с триумфом и покорить Город. Вернулась, но Город остался чужим. Рим не желал покоряться чужестранке, у нее могли быть несметные богатства, но ее не принимали за свою. Улыбались, наносили визиты, принимали щедрые подарки, хвалили роскошное угощение и прекрасный вкус, но, переправившись на другой берег Тибра, злословили и смеялись над глупой египетской царицей, неизвестно зачем живущей в Риме уже год.

Если бы она могла и сама перемывать комуто косточки или злословить с одной матроной о другой, наверное, положение изменилось бы. Но Клеопатра нутром чувствовала, что стоит только начать, как она перестанет быть самой собой и будет неинтересна Цезарю. Чего ради тогда заниматься тем, к чему не лежит душа? Царице было не просто скучно, ей было смертельно скучно! Деятельной натуре Клеопатры, привыкшей распоряжаться, было мало приемов и вечерних пиров с архитекторами, художниками, знатоками литературы. Ей хотелось править, а делать это только в пределах виллы Цезаря – нелепо. И дальше так продолжаться не могло.

Огни на другом берегу гасли один за другим. Рим странный город, блистательный днем, он темен ночью, точно никому не приходит в голову, что улицы можно освещать. Поэтому, как только в домах римлян гасли светильники, тот берег Тибра погружался во тьму.

В беседку зашла Хармиона, безо всяких вопросов она просто накинула на плечи хозяйке теплый плащ и показала рабыне, куда поставить жаровню с углями. По вечерам уже становилось прохладно, а Клеопатра даже за месяцы, проведенные в Риме, не привыкла к холодам.

Царица лишь благодарно кивнула, Хармиона единственная, кто всегда позаботится о ней.

– Посиди со мной.

– Клеопатра, пришел один из агентов, у него не слишком хорошие новости…

– Чтото с Цезарем?

– Нет, он из Города.

– Что?

– Это выслушивать нужно в таблиниуме без лишних ушей.

Клеопатра вздохнула, поднимаясь:

– Пойдем.

Снова бесшумно возникла рабыня, ловко подхватила жаровню и унесла.

В атриуме царицу действительно ждал неприметный человек, приветствовавший ее, согнувшись пополам. Лица не видно, только спина. Стало почемуто не по себе.

– Подними голову, я хочу видеть, с кем говорю.

Поднял, оказался какимто серым и невыразительным, но глаза не прятал, и то хорошо. А вот то, что сообщил, не понравилось царице совсем.

Несмотря на поздний вечер, она позвала Аммония и, убедившись, что их никто не подслушивает (Хармиона даже обиделась: «А я на что?!»), долго отдавала ему распоряжения. Советник кивал понимающе. Он не знал, для чего нужно царице то, что она приказывала, но привык подчиняться.

Сервилия проснулась привычно с первыми лучами солнца, но не потому что разбудили рабы или нужно кудато торопиться. Рабы в ее доме приучены двигаться бесшумно, и ни один из них разбудить хозяйку не рискнул бы. Разве в случае пожара, и то они предпочли бы сгореть заживо, чем быть безжалостно выпоротыми и распятыми изза гнева Сервилии. Римлянка не жалела своих рабов.

Она не раз презрительно отзывалась о Марке Крассе, который, как раз наоборот, весьма своих оберегал. Недаром у римлян была поговорка, что лучше быть рабом у Красса, чем свободным в Риме. Красс твердил, что рачительный хозяин должен заботиться о своих рабах и хорошо их кормить, только тогда они будут хорошо работать. Мол, любую вещь нужно беречь. Правда, это не помешало великому Крассу жесточайше расправиться с чужими восставшими рабами во главе со Спартаком.

Однажды Красс раздраженно бросил Сервилии:

– Вот именно от таких, как ты, и бегут!

Матрона в ответ усмехнулась:

– Пусть бегут, чтобы их наказать, есть Красс.

Цезарь потом выговорил Сервилии, что зря та спорит с триумвиром, если Красс рассердится всерьез, то не станет вмешивать в это дело ни сенат, ни кого другого, просто выкупит все долги Сервилии и предъявит к уплате. Это Марк Красс мог… Богаче него в Риме никого не было! Сервилия и сама понимала, что зря затеяла перепалку с самым богатым человеком Рима, никакие рабы того не стоили, но заискивать не стала, надеясь, что Цезарь сумеет вовремя повлиять на своего другатриумвира и не даст любовницу в обиду. А потом Красса убили в Парфии…

Но на сей раз Сервилии не давал спать не гнев Марка Красса, а тяжелые мысли. Хотя она больше не размышляла, Сервилия сделала свой выбор, и выбор этот был не в пользу Цезаря.

Сначала сообщили, что ктото все же скупает долговые расписки Марка Брута. Сервилия прекрасно знала, что сын, как и другие, постоянно делает займы, чтобы не тратить основные средства семьи. Так поступали все, тот же Цезарь влезал просто в немыслимые долги, чтобы устроить роскошные праздники для римлян, настолько большие, что кредиторы даже воспротивились его отъезду из Рима! Тогда Гая Юлия выручил именно Красс, поручившись за должника. Конечно, Цезарь вернул все с лихвой и немало помог приятелю в его политической карьере, примирив, казалось, непримиримых Красса и Помпея.

Так что никакой беды в долговых расписках Марка Брута Сервилия не видела. Это не опасно, находись они в разных руках. Кредиторы не столько глупы, чтобы предъявлять их все сразу, это означало бы банкротство должника и невозможность выплаты им большинства долгов. Лучше чуть подождать и получить сполна в свою очередь. Опасно, если все расписки в одних руках и человеку неважен возврат этих денег.

Сервилии не составило особого труда узнать, кто именно намерен разорить ее сына. Получив вчера подтверждение, она заскрежетала зубами. Проклятая египтянка! Почему бы ей не утонуть вместе со своим ублюдком во время плавания?! Откуда она только взялась?!

Сервилия уже перестала злиться на египетскую царицу изза Цезаря, вернее, заставила себя об этом не думать. Просто однажды заметила морщинку, появившуюся изза нахмуренного лба, и поняла, что либо примет все, как есть, либо потеряет не только Цезаря, но и собственную красоту.

Но теперь Клеопатра покусилась на ее сына! То, что царице известно о заговоре, Сервилии в голову не приходило.

Сервилия и без Клеопатры чувствовала, что теряет Марка. После самоубийства Катона Брут точно сошел с ума! Мать знала, что он давно неравнодушен к двоюродной сестре – дочери Катона Порции. Ей самой племянница не нравилась никогда: воспитанная вполне в духе своего отца, своей суровой добродетелью Порция словно постоянно укоряла саму Сервилию и ее дочерей, склонных к кокетству и использованию мужчин в личных целях. Это было не так уж важно, пока был жив супруг Порции Бибул, но ныне она вдова.

Катон никогда бы не выдал свою дочь за сына сестры, в этом Сервилия с непреклонным противником Цезаря была совершенно согласна. Но когда Катона не стало, а Порция овдовела, у Марка Брута родилась бредовая идея развестись с собственной женой Клавдией Пульхрой, ничем не заслужившей развода, и жениться на Порции! Услышав об этом, Сервилия долго хватала воздух ртом, не в силах даже закричать от возмущения.

Когда, наконец, пришла в себя, на сына полился такой поток возмущения, какого не ожидал даже готовый ко всему Марк! Она кричала, угрожала, рыдала, пыталась объяснить, что женитьба на Порции равносильна политическому самоубийству, что даже она, Сервилия, не сможет спасти его от гнева Цезаря. В конце концов, стыдила за непорядочность по отношению к Клавдии, хотя судьба самой невестки ее не интересовала совсем. Больше того, у Сервилии была мысль подбросить Марку мысль о таком разводе, теперь Клавдия не в силе и такая супруга не принесет особых дивидендов. Он мог бы развестись и жениться вновь, но не на Порции же!

Никакие уговоры, истерики и угрозы матери не заставили Брута отступить от своего намерения, сын стоял на своем. А чтобы мать немного успокоилась, уехал в провинцию, в Тускул. Но Сервилия так просто не сдалась, она отправилась следом! Теперь ее атаке подверглась Порция. Тридцатилетняя женщина, которая уже вряд ли могла родить Сервилии внука, не собиралась отказываться от Марка. Их свадьба все же состоялась в августе 45 года, принеся Сервилии много горя.

Обрадовало ее только то, что Цезарь словно и не заметил женитьбы Брута на дочери своего главного врага. Или сделал вид, что не заметил? Сервилия ни в чем не была уверена, потому что больше не видела Цезаря в своей спальне. Не видела потому, что тот уже который месяц находился сначала в Испании, где, хотя и с трудом, но разбил сыновей Помпея, сломив последнее сопротивление себе, а потом в Цизальпийской Галлии, куда для чегото вызвал и Марка (как оказалось, просто похвалить за его службу в этой провинции!), а потом и вовсе отправился в свое имение в Лавик, словно в Риме не было дел!

Сервилия чувствовала, что для нее настают черные дни. Цезарь был весьма щедр, когда разрешил ей скупить собственность поверженного Помпея просто за гроши, но матрона сразу поняла, что это последний подарок любовника. Не это беспокоило Сервилию, она уже привыкла к мысли, что Гай Юлий все же встретил женщину, в которой было то, чего не хватало ей самой. У Клеопатры были безвозвратно ушедшая от Сервилии молодость и такие деньги, какие и не снились прежней любовнице диктатора. И хотя Цезаря никогда не тяготила необходимость постоянно одаривать любовницу и помогать ей пополнять состояние, все же женщина, уже имеющая богатство, при прочих равных условиях была предпочтительней.

Сервилия лгала сама себе. Приложив немало усилий, она поняла, чем привлекла египетская царица Цезаря. Не своим богатством, не молодостью (у скольких молодых богатых красавиц он побывал в постели за свою жизнь!), Клеопатра неистово любила жизнь и власть, то, что любил и сам Цезарь. Она не боялась рисковать и жила так, словно все вокруг делалось ради нее. Сервилии приходилось признавать, что соперница обладала прекрасным политическим чутьем и ее устремления обладать всем миром совпадали с желаниями Цезаря.

Но если с потерей любовника Сервилия почти смирилась, то терять сына она не собиралась ни в коем случае! А тот все больше отдалялся. Однажды пожаловавшись Цицерону, что Марк пишет редко и сухо, Сервилия узнала, что оратору тот пишет куда чаще.

С того дня она куда больше общалась с Цицероном и поневоле знала обо всех раздумьях и надеждах сына, хотя и не от него самого. Слушая Цицерона или читая его письма, Сервилия и сама проникалась мыслью, что Марк хотя и умен, но абсолютно наивен. Сын верил в то, что сумеет убедить Цезаря поступать в интересах Республики и, если понадобится, даже отказаться от власти, как это когдато сделал Сулла.

За много прожитых на свете лет Сервилия немыслимое количество раз интриговала, но никогда ее интриги не выходили за рамки собственных интересов. Она не чуралась политики, но вся политическая борьба для Сервилии означала только борьбу за то или иное кресло в сенате, за властные полномочия, дававшие доходы и положение. Ей были абсолютно чужды идеалы сына и брата, боровшихся за Республику. Какая разница, какая власть в Риме, если к ней удастся приспособиться?

Теперь же, вникнув в суть дела, она поняла, что Цицерон прав, Марк просто наивный глупец и потерпит поражение в борьбе за совесть Цезаря (уж самато Сервилия знала Гая Юлия куда лучше, чем тот же Цицерон!). Брут надеялся, что Цезарь только наведет порядок в Риме и Италии, а потом передаст власть «хорошим людям», возвысив их. Цицерон, верный своей привычке не замечать наносимых обид, тут же едко пошутил, что Брут может возвыситься, разве что повесившись.

Год назад Сервилия растерзала бы оратора за такую шутку собственными руками, но сейчас слишком многое изменилось в Риме и в ее жизни, чтобы замечать даже злословие знаменитого шутника. Сервилия почувствовала себя в ловушке. Ей давно приходилось идти против всей своей семьи. Брат, сын, зять, не жалея сил боролись с ее любовником, но женщине удавалось лавировать, спасая то того, то другого. Теперь такой возможности не было. Если Марк, убедившись, что его надежды на Цезаря просто пыль, наделает глупостей, даже она не сможет спасти сына от гибели.

Несколько дней Сервилия попросту металась, не зная, как быть, и прекрасно понимая, что времена, когда она могла влиять на взгляды сына, давно прошли, если законченного идеалиста не удается переубедить даже едкому Цицерону, то что сможет она?.. Броситься к Цезарю, пока тот еще не забыл ее объятий, и умолить заранее простить глупость Марка? Но тогда сам Брут просто проклянет мать и кто знает, что придет в его голову?

Но вчера принесли известие о том, что расписки сына выкупила любовница Цезаря. Это известие решило все, Сервилия больше не сомневалась. Если нужно жертвовать сыном или любовником, она готова встать на сторону Марка!

А сам Марк в это время возвращался в Рим, находясь под сильнейшим впечатлением от встречи с Цезарем. Диктатор сорвал его едва ли не со свадебного ложа, вызвав в Галлию. Брут знал, что упрекнуть его за время правления в этой провинции нечем, а потому не беспокоился. Цезарь и не упрекал, напротив, похвалил и весьма похвалил. Даже объявил, что назначает претором!

Бруту уже сорок лет, в этом возрасте для человека с его происхождением и возможностями добиться должности претора просто необходимо, но он не прошел положенных ступеней до преторского поста, а вот муж его сестры Юнии Терции и давнишний приятельединомышленник Кассий, за которого так ратовал перед Цезарем Марк, эти ступени прошел и имел куда больше опыта для исполнения должности претора.

Понимал ли Цезарь, что сеет если не вражду, то зависть между приятелями? Прекрасно понимал, мало того, на возражения Кассия, что он сам куда больше готов быть претором, улыбнулся:

– Я об этом помню, Кассий, но дело в том, что я хочу, чтобы таковым стал именно Марк Брут.

Хитрый ход диктатора действительно поссорил неразлучных друзей, Кассий не поверил, что Брут не заключил с диктатором сделку, пожертвовав интересами Республики ради собственной выгоды. Обиженный подозрениями Марк ответил резко, в результате друзья долго даже не разговаривали.

В Цизальпийскую Галлию, кроме Марка Брута, приехал и Марк Антоний, а еще внучатый племянник самого Цезаря Октавиан. И Цезарь, простив Марку Антонию наделанные ошибки за время своего отсутствия в Риме, снова приблизил веселого рубаку. Раньше Брут не воспринимал красавцатезку совершенно, казалось, что только безмозглый глупец способен тратить время и силы на любовниц вроде актрисы Кифеиды или жениться на хотя и безумно богатой, но развратной Фульвии, когда на свете есть столько других интересов! Но оказалось, что Марк Антоний совсем неплохой парень, и нрав у него действительно веселый, а выпить красавец любит от души, и зла ни на кого не держит…

А еще Брут пожалел Октавиана, оставшегося сиротой совсем маленьким и выросшего без отца. Марк помнил, как не хватает мальчику умного наставника! Его отчим был прекрасным человеком и никогда не делал различия между пасынком и своими дочерьми, больше того, признал его своим сыном и все наследство оставил именно Марку, но это не то…

Идеалист Брут был очарован Цезарем, простившим, как казалось, всех врагов, добродушным, хотя и не слишком далеким Марком Антонием, прыщавым и хилым бедолагой Октавианом… А еще возможностью влиять, как ему мнилось, на поступки Цезаря. Наверное, это черта всех идеалистов, им нужно не просто показать, где край пропасти, но и столкнуть туда, чтобы уже в падении они поняли, что шагнули зря.

Ни едкие замечания Цицерона, ни злость друзей, ничто пока не могло переубедить Брута в его ошибке. Оставалось только ждать, когда свалится…

Цезарь был доволен, он сумел перессорить бывших своих врагов, если те и помирятся, то холодок недоверия останется, не позволив снова создать сильную оппозицию. Марк Брут и Кассий были не единственными, кого диктатор столкнул лбами. Но был ли у Цезаря, мечтавшего получить хоть какуюто передышку для устройства мирной жизни, другой выход? Убивать противников, чтобы оказаться в одиночестве против множества новых врагов? Не лучше ли приручить их и вынудить работать в его упряжке?

Диктатор приходил в себя в своем имении в Лавике, решив не возвращаться в Рим до самого испанского триумфа. Это была самая длинная осень в истории Рима и Италии, продленная указом Цезаря на целых два месяца. Ему казалось, что именно эти два месяца помогут не только отдохнуть, но и разобраться в себе, в своих дальнейших планах.

Он достиг в Риме максимума возможного, еще чуть, и Цезаря провозгласят новым царем, хотя вся власть монарха у него уже почти есть… Вставал вопрос: а что дальше? Просто сидеть, царствуя, он не мог. Диктатор вспомнил убеждение Клеопатры в том, что он должен завоевать Парфию. Да, наверное, но годы уже не те, и этот поход действительно может стать для него последним.

Разговоры о походе шли давно, но чтобы решиться на него, Цезарю нужно было хорошо подумать. Погибать, как Красс, изза поспешности он вовсе не желал. Поэтому усиленно работала разведка и его, и Клеопатры тоже, основательно изучая все возможности и особенности армии парфянского царя и его намерения. На это было нужно время, но впереди были целая зима и весна, а потом поход на даков как вспомогательный.

Думать об этом почемуто не хотелось. Придет время, и он основательно займется планированием, хотя когда это Цезарь чтото планировал в походах заранее? Действовал по плану он только в продвижении к вершинам власти, все остальное, будь то военная удача или победа над женщинами, рождалось словно само собой.

А пока диктатор просто отдыхал от всех, даже от любовниц. Он много гулял, читал, отсыпался.

Цезарю принесли почту. Одно из писем, тщательно запечатанное особым образом, от Клеопатры. Его диктатор отложил отдельно. Воркование любовницы о том, как ей скучно в Риме, лучше читать, сидя у огня с чашей разбавленного вина в руках.

Разобравшись с делами, он действительно устроился у огня, наконец, взял и это письмо. Чуть сладковатый запах – ее духи. Что бы ни говорили римские матроны, египетская царица обладала прекрасным вкусом и могла поспорить с любой из них, даже с Сервилией.

Еще не раскрыв письма, Цезарь глубоко задумался. Если бы эти две женщины подружились, они смогли бы править не только Римом, но и целым миром. У обеих цепкий мужской ум, но как поразному направлен!

Он долго сидел, глядя на пляшущие языки пламени и думая о Клеопатре и Сервилии, а потом и вовсе ни о чем. Внезапно прокричала какаято ночная птица, Цезарь очнулся и все же открыл письмо. Ломая печать, он живо представил себе чуть глуховатый голос Клеопатры, запах ее волос, ласковое тепло кожи…

Но после первых же строчек вся благость с диктатора попросту слетела! Клеопатра не ворковала, это было скорее послание соратницы. Довольно сухо и строго, без обычных цветистых и ласковых словечек царица сообщала, что по данным ее людей (а Цезарь прекрасно знал, что Рим на всех уровнях наводнен шпионами Клеопатры) против него самого готовится заговор!

Сначала было смешно. Бедная девочка! Заговор против четырежды триумфатора, диктатора, обладающего почти неограниченной властью и только что победившего последний очаг сопротивления в Испании!.. Кто мог выступить против? Конечно, недовольных немало, но у них нет реальных сил. А те, у кого такие силы были, либо уничтожены, как Помпей, либо только что разбиты, как его родственники, либо обязаны диктатору сохранением жизни, как Брут или Кассий.

Клеопатра, небось, наслушалась Цицерона. Но «совесть Рима» несносно труслив. На него даже кричать не нужно, достаточно просто нахмурить брови и мягко попросить не портить отношения.

Но следующая строчка повергла Цезаря в настоящий шок. Клеопатра писала, что во главе заговора сенаторов двое – Марк Брут и Кассий!

– Нет! – Цезарь даже произнес это вслух. Это уже не риторическая болтовня Цицерона!

Марк Брут обязан ему жизнью. При Фарсале Цезарь распорядился не убивать сына Сервилии, а если тот окажет сопротивление, позволить убежать. Так и произошло. Позже прощенный Цезарем Брут уговорил простить и своего друга Кассия.

Зять Сервилии Кассий слыл непримиримым с детства. Еще во времена правления Помпея сын умершего диктатора Суллы Фавст занимался у того же преподавателя литературы, что и Брут с Кассием. Однажды Фавст принялся возвеличивать своего отцадиктатора, заявив, что когда станет взрослым, то непременно последует его примеру. Казалось бы, что до того мальчишкам, многие из них хотели бы походить на отцов, тем более столь успешных.

Но Кассий влепил Фавсту сильнейшую пощечину. Тут же вмешались друзья обиженного, потом друзья с другой стороны, и дело приняло столь серьезный оборот, что в нешуточный спор патрицианских деток вынужден был вмешаться сам Помпей. Но призванный пред грозные очи консула Кассий не смутился. Чуть подбоченившись (за что потом Помпей строго выговорил его отцу), он насмешливо потребовал:

– Давай, Фавст, повтори свои слова здесь, и я разобью тебе челюсть!

Друга поддержал и Брут. Это доставило немало неприятных минут Сервилии, но оба юнца от своего не отступились. Неудивительно, что позже именно Кассий женился на Юнии Терции. Получалось, что Цезарь, будучи любовником и матери, и дочери, наставил рога обоим? Но он ни на мгновение не сомневался, что их неприязнь никак не связана именно с любовными связями, нет, и Брут, и Кассий помешаны на идеалах Республики и идеях Катона.

И теперь эти двое, которых диктатор давно имел право отправить к праотцам, подняли против него головы? Почему?! Хотят сохранить Республику? Но оба умны и прекрасно видят, что ее давно нет. Что толку от решений сената, если на его членов можно надавить или попросту подкупить? Да и сам Цезарь столько раз поступал вопреки мнению народных избранников.

Сейчас реальная власть в руках у него, Цезаря. И что, Риму от этого хуже? Даже если забыть о триумфах и связанных с ними пирах для всех горожан, нужно признать, что в Городе развернулось строительство, плебс получает немалые подачки… За Цезаря стеной встанут ветераны, получившие немалые наделы и деньги за свои победы… На что могут рассчитывать заговорщики?

Наслушались речей Цицерона? Но Марк не может не знать, что старик легко сменит гнев на милость, стоит только диктатору сурово сдвинуть брови. Так бывало уже не раз. Цезарь посвоему любил разговорчивого старика и не считал таким уж страшным недостатком его страсть к собственному возвеличиванию. Однажды Цезарь пошутил, что если бы Цицерону поручили поставить памятник Гомеру, Марк Туллий изобразил бы себя, читающего свой перевод Гомера. Хорошо, что пошутил там, откуда эта фраза не пошла гулять по Риму, не то быть бы ему вечным врагом философа. Хотя в Риме и стены имеют уши, видно, подсуетился ктото из рабов и Цицерон все же узнал о словах Цезаря, но ни философ, ни диктатор об этом никогда не вспоминали.

Конечно, знаменитого оратора лучше иметь другом, но как же это тяжело! Одной из примечательных черт философа было поразительное умение наживать себе врагов даже среди вчерашних друзей. Мало кто выдерживал жестокие, даже злые шутки Цицерона. В Риме, наверное, не нашлось бы приметного человека, которого Цицерон не успел обидеть изза несдержанности языка. Потому от философа лучше держаться подальше, не превращаясь, однако, во врага. Пока Цезарю это удавалось.

Он хорошо знал, что Марк Брут и его приятель Кассий много времени проводят с Цицероном (своя разведка тоже работала). Если в заговоре Цицерон, то это не страшно, все уйдет в пустую болтовню о достоинствах Республики и в проклятья единоличной власти. Вернувшись, Цезарь просто щедрой рукой выдаст несколько наград заговорщикам, с них хватит. Этих диктатор не боялся, опасны те, кто делает все молча и не связывается с говорливой «совестью Рима».

Но Клеопатра все приняла всерьез. Она сообщала, что попросту скупила долговые обязательства Марка Брута:

«Все долговые расписки сына твоей любовницы у меня. Если он сделает хоть шаг против, я предъявлю их и сгною Марка Брута в долговой тюрьме раньше, чем он успеет сделать второй!»

Цезарь схватил стило, на воск легли строчки:

«Не смей! Марк Брут просто мальчишка, наслушавшийся Цицерона, который тоже безвреден. За ними нет реальной силы, а значит, их можно не бояться. Страшны те, кто имеет вооруженные легионы, а войска остались только у меня. Я опасался бы, окажись в числе заговорщиков Марк Антоний, но тот предан и у него попросту не хватит ума. А без реальной силы весь заговор просто уйдет в болтовню.

Вернусь, поговорю с Цицероном, чтонибудь ему пообещаю, и старик станет превозносить меня с такой же страстью, как сейчас ругает. Не бойся, пусть болтают, я слышал уже так много поносивших меня слов, что оброс панцирем, их не пропускающим.

Кроме того, ты забыла о моем предстоящем походе в Парфию. К чему меня свергать, если я сам скоро уеду?»

Он пытался шутливым тоном успокоить Клеопатру.

Запечатав таблички, Цезарь снова задумался. Пока о его намерении идти на Парфию знала только Клеопатра, остальным было ни к чему. Никогда, ни с одной любовницей он не обсуждал своих планов. Умная Сервилия не вмешивалась в его дела, она лишь устраивала с его помощью свои собственные. В Риме болтали, что Юния Терция его дочь, но это была чушь, Сервилия слишком осторожна, чтобы родить ребенка от любовника. Это не египетская царица с мужеммальчиком, которой дозволено все.

Мысли вернулись к Марку Бруту. Сервилия всегда старалась вырастить из сына настоящего потомка Брутов. Не слишком приятное прозвище (Брут – «тупой»), но ведь и Цицерон не стремится сменить свою горошину на чтото более звучное (Цицерон – «горошина»). В результате стараний матери Марк твердо уверовал в идеалы Республики и разрушителя царской власти Юния Брута, спелся с братом Сервилии Катоном и окончательно погубил бы свою карьеру и даже жизнь, не будь Цезаря.

За много лет связи с Сервилией Цезарь столько слышал от нее о Марке, что привык считать того едва ли не собственным сыном. Марк Брут много раз попадал в неприятные ситуации, и Цезарю приходилось его вытаскивать, как мокрого щенка из лужи, отряхивать и возвращать матери. Сам диктатор прекрасно понимал, что любви со стороны гордого Марка к нему это не добавляет. Но одно дело злиться на свои неудачи и на человека, вытаскивающего тебя из грязи, и совсем другое – замышлять против этого человека плохое.

Цезарь уже знал, что сделает. Вопервых, выкупит у Клеопатры долги Марка, вовторых, отдаст расписки Сервилии, как откуп за то, что больше с ней не связан. А, втретьих, напишет завещание! Но в нем не будет Марка Брута, как намеревался раньше. Не будет и Клеопатры с Цезарионом, они, как неримляне, все равно не имеют права наследовать за римлянином. Впервые Цезарь задумался о нелепости этих правил. Но Клеопатре не нужны деньги Цезаря, она гораздо богаче любовника, ей нужно его стремление завоевать весь мир.

И все же ктото должен остаться наследником его состояния, ведь диктатор немолод и поход не обещал быть легким. Кто? Снова он долго сидел, глядя на огонь и размышляя.

Если честно, то Цезарь хотел завещать все сыну Сервилии, но после известия о его участии в заговоре такое желание пропало. Было время, когда он даже решил, что Брут продолжит его дело. Это произошло, как ни странно, после битвы при Фарсале. Вспомнив ее, Цезарь усмехнулся: странная получилась битва и то, что произошло после нее.

Под знамена Помпея собралось так много стоˆящих сынов Рима, что внутри у Цезаря даже чтото дрогнуло: неужели он ошибся и весь Рим против? Но отступать было некуда, а время показало, что собрать в свой лагерь таких разных людей еще не значит объединить их. Решающая битва между войсками Помпея и Цезаря состоялась на третий день ид секстилия (9 августа 48 г. до н. э.).

Еще до начала битвы Цезарь понял, как будет действовать противник. Помпей не обманул его ожиданий, полностью вписавшись в план самого Цезаря. Победа оказалась пусть и не слишком стремительной, но достаточно простой. Самым интересным в ней был именно приказ Цезаря метить противникам в лицо. Он родился неожиданно, при взгляде выстроившихся ветеранов многих походов, лица которых не отличались красотой, потому что были иссечены множеством шрамов, потемнели под солнцем бесконечных переходов едва не до черноты и огрубели. Со стороны Помпея им противостояли молодые холеные юноши, выросшие в тени прекрасных римских парков и садов под присмотром и заботой многочисленных родственников и рабов. Почемуто подумалось, что воины по ту сторону должны очень бояться быть изуродованными, и Цезарь вдруг отдал команду:

– Метить противнику в лицо!

Со всех сторон раздался хохот бывалых воинов. Новички не сразу поняли в чем дело, но на всякий случай поддержали ветеранов, посчитав, что это обычная походная шутка. Но тогда все получилось, как надо. Действительно, всадники, обнаружив, что прямо в их прекрасные холеные лица направлены острия копий, дрогнули. Это в немалой степени повлияло на то, что атака захлебнулась, а нападавшие попросту рассеялись, обнажив свои пешие ряды. Дальше оставалось только добивать разрозненные, потерявшие командование группы. Захватив лагерь Помпея, легионеры Цезаря были поражены: их взорам предстали накрытые для пира после битвы столы, украшенные гирляндами цветов палатки, запасы вина и всякой снеди. Видно, Помпей и его штаб настолько были уверены в предстоящей победе, что заранее подготовились к пиру после нее.

Заготовленное не пропало, но сначала Цезарь заставил прочесать округу, пытаясь найти самого Помпея и его ближайших соратников, но те как в воду канули. Не было и Марка Брута. Прекрасно понимая, что останавливаться на этом нельзя: Помпей придет в себя и соберет новое войско и второго Фарсала не допустит, – Цезарь бросился в погоню, которая привела его в… Александрию.

Египтяне лишили Помпея головы, а Цезарь обрел самую необычную женщину – Клеопатру.

Но еще до Александрии он снова встретился с Марком Брутом. Тот сумел спастись при битве, бежал, не зная, что воинам запрещено убивать его и даже преследовать. Немного позже, трезво рассудив, что с Помпеем связываться теперь уже нельзя, Марк сам написал Цезарю и был им принят весьма доброжелательно.

Вот тогда у Цезаря и родилась мысль сделать своим наследником именно Брута. Причем не столько поместий и денег, а наследником идеи. Одного Рима Цезарю было уже мало, он видел перед собой гораздо более широкие перспективы и знал свои силы. Но жизни уже немолодого Гая Юлия могло не хватить на осуществление столь грандиозного замысла, требовался еще один Цезарь. Наслышанный о замечательных душевных качествах Марка Брута, Цезарь был готов взять его под свое крыло не только на время гражданской войны, но и навсегда. Он представлял, как этому обрадуется Сервилия, ведь для женщины всегда был главным ее сын и его будущее.

Но упертый Марк разочаровал Цезаря, он признал победу над Помпеем, уговорил простить своих друзей, не подозревая, что Цезарь сделал бы это и без просьб, потому что умел ценить и достойных противников, и просто умных, умелых людей. Однако забыть идеи Катона и помочь Цезарю в его стремлении к власти Брут не смог. Или не захотел? Мало того, этот строптивец развелся со своей супругой и женился на дочери Катона Порции! Цезарь знал, что Сервилия была вне себя и поклялась, что никогда не примет невестку.

Конечно, приняла, куда денешься, но Марк вынужден был лавировать между двумя такими разными женщинами. Он слишком привязан к матери, чтобы заставлять ее страдать, но слишком любил свою двоюродную сестру Порцию, чтобы отказаться от нее, как от жены. Цезарь понимал Сервилию, племянница никогда не казалась ей достойной парой сыну, кроме того, она уже в возрасте и обременена болезнями, значит, внуков Сервилии не видеть. Эта беда самому диктатору была знакома, его единственная законная дочь Юлия умерла при родах, так и не оставив отцу внуков. Возможно, отчасти это сыграло свою роль в охлаждении его отношений с Помпеем, ведь именно Гней Помпейстарший и был мужем Юлии. Хотя Цезарь прекрасно знал, что Юлия и Помпей искренне любили друг друга, но всегда казалось, что будь муж чуть осторожней и жизнь Юлии не прервалась бы так рано…

Итак, у Цезаря попросту не было наследника, потому как завещать все единственному сыну – Цезариону, который внешне был копией своего всесильного отца, этот отец не мог, не позволяли законы. Да и его матери – Клеопатре – деньги римлянина ни к чему, своих достаточно, хотя денег много никогда не бывает. Но если выбирать между возможностью иметь Цезаря, но без денег или того же Птолемея, но со средствами, Клеопатра, несомненно, выбрала бы Цезаря. Птолемей надоел ей уже даже в качестве незаметного сопровождающего.

Цезарь вспомнил единственного возможного наследника – внука своей любимой сестры Юлии Октавиана. Он уже давно не видел мальчика и понимал, что встреча с ним может поразить так же, как встреча с Марком. Тогда он ожидал увидеть Марка нескладным подростком, а перед ним появился взрослый мужчина. Цезарь осознал, что время летит быстро…

Внучатый племянник Октавиан изучал риторику и ораторское искусство в Греции. Сколько ему лет? Пришлось слегка поднапрячь память, чтобы подсчитать. Выходило, что девятнадцатый год. Для того чтобы править Римом, конечно, мало, но чтобы уже чегото стоить, вполне достаточно.

Цезарь взял новые дощечки, стило быстро заскользило по воску, оставляя след. Да, он часто диктовал письма секретарям, ходили даже слухи, что успевал делать это прямо из седла в движении, причем двум секретарям одновременно каждому свое. Цезарь действительно торопился жить, он старался успеть как можно больше, тем более сейчас, когда власть над Римом уже есть, а впереди еще так много дел, но возраст все чаще дает себя знать, да и болезнь тоже.

Но были письма, которые он писал только сам, писал быстро, так же как делал все остальное. Нынешнее было одним из таких. Вернее, писем было два – одно сестре Юлии, второе самому Октавиану. Цезарь желал знать коечто о внучатом племяннике, конечно, пока ничем не выдавая намерение превратить того в наследника.

Цезарь не спешил в Рим, потому что, кроме неотложных дел в Испании и Цизальпийской Галлии, у него появились серьезные проблемы со здоровьем. Много лет назад, еще юнцом он впервые испытал приступ падучей. И хотя приступы могли не повторяться годами, страх перед внезапно возникающей слабостью и судорогами не оставлял его всю жизнь.

Но болезнь не давала о себе знать, и он уже почти забыл этот страх. А теперь вот снова напала. Все вокруг смотрят с уважением, считается, что падучая – болезнь божественная. Откуда им знать, как диктатор боится позора изза неожиданной потери сознания и падения в конвульсиях! Однажды он видел со стороны такого вот бьющегося в судорогах и навсегда запомнил тело, изогнутое дугой, выпученные закатившиеся глаза, пену изо рта и придурковатый вид сразу после окончания приступа. Не хотелось, чтобы и его видели таким же, тем более Клеопатра!

Но, видно, изза перенапряжения последних лет приступы стали повторяться все чаще. Ощущая, как начинает кружиться голова и дыхание становится тяжелым, он, не боявшийся никого и ничего, начинал паниковать! А если это произойдет на виду у всего Рима?! Хорош диктатор и «Освободитель», который дергается в падучей с пеной у рта!

Кроме того, Цезарь вдруг стал чувствовать, что у него стремительно портится характер. Никогда не выходивший из себя даже в трудных ситуациях, он теперь злился изза пустяков, стал резким и иногда просто нетерпимым, особенно после приступов или перед ними.

Врач, срочно и тайно вызванный в имение, долго качал головой, но сказать ничего толком не смог. Никто не умел, да и не хотел лечить божественную болезнь. Общие рекомендации вроде совета побольше отдыхать и бывать на свежем воздухе Цезаря только разозлили. Как идти в сенат, как выходить перед народом, если рискуешь в любую минуту бухнуться на землю и задергаться, задирая ноги кверху всем на смех?!

Но, отдохнув, он действительно почувствовал себя лучше. Кроме того, пришли письма от сестры, подробно расписывающей успехи своего ненаглядного Октавиана, и от него самого – более скупое и чуть надменное, видно, юнца тяготила чьято опека. Как бы не перестараться, как с Марком Брутом, не то и этот пойдет на поводу у болтовни Цицерона!

Возвращаться в Рим не хотелось еще и изза необходимости видеть Марка, Кассия и ту же Сервилию. Делать вид, что ничего не произошло или что он ничего не знает? Совсем недавно Цезаря бы позабавило такое развлечение, интересно наблюдать за людьми, которые не подозревают, что ты знаешь их истинные мысли. Но сейчас, видно, сказывалась болезнь, он откровенно боялся не сдержаться.

До самой осени Цезарь сухо отписывался и сидел в своем Лавике. Закончил поэму «Путешествие», привел в порядок «Записки», много читал и завершил своего «АнтиКатона». Ответ Марку Бруту, написавшему «Катона» – восхваление дяде, получился довольно едким. Гирций по поручению диктатора собрал немало сведений, компрометирующих идеал аристократической добродетели, поэтому изпод пера Цезаря вышел весьма обличительный труд.

У Катона, как и любого другого, нашлось немало неприглядных поступков. Взять хотя бы распоряжение сначала нарядить тело своего умершего сводного брата в дорогие золоченые одежды и украшения, а после кремации просеять пепел, чтобы забрать расплавленное золото обратно!

Но самым странным поступком была сдача в аренду… собственной супруги. Его приятель Гортензий сначала попросил руки дочери Катона Порции, бывшей замужем за Бибулом. Но муж не дал той развода, тогда Гортензий не придумал ничего лучше, как попросить у Катона… его собственную жену Марцию! Объяснения были просты: Гортензию очень хотелось иметь детей от той же женщины, что и у Катона. Идеалист… согласился! Он развелся с беременной супругой, выдав ее замуж за Гортензия, и не прогадал, потому что новый муж его бывшей жены долго не прожил, зато оставил довольной вдове огромное наследство, получив которое, та снова вернулась к прежнему супругу. Не один Цезарь, многие, даже Цицерон обвиняли Катона в неприглядности этого поступка, но обвиняли, только пока тот был жив. Вспоровший себе живот брат Сервилии после смерти получил в глазах своих сторонников отпущение всех грехов разом и стал идеалом в еще большей степени.

Цезарь злился изза неразумности такого подхода. Всегда легче уйти, чем остаться и попытаться чтото сделать. Попробовал бы тот же Катон, получивший немалое наследство (изза чего его недолюбливала Сервилия), добиться того, чего добился в своей жизни Цезарь, не имевший и сотой доли его богатств! Гай Юлий был обязан только себе и своему имени, а не оставленным деньгам, к тому же Катоном бездарно растранжиренным.

Цезаря обижало, что Цицерон и Брут намеренно не замечали недостатки Катона, видя только его достоинства. Но в отношении самого Цезаря этого делать не собирались, хотя оба были ему многим обязаны. Кто другой на месте диктатора простил бы Марка Брута и Кассия или не подверг опале Цицерона? Вот этого заговорщики помнить не желают.

От Цезаря пришло письмо. Чего он боялся, шифруя? На первый взгляд абракадабра, пустой набор латинских букв, но в верхнем левом углу стояла цифра IV, показывающая, насколько нужно сдвинуться по алфавиту, чтобы прочесть. Клеопатра вздохнула, тайна для глупцов, только совсем бестолковый раб не догадается… Она взяла табличку и принялась переводить.

Ничего особенного, рассуждения о божественности всякой власти (словно она столько времени внушала ему не это же!), но вот проскользнуло то, чего царица так ждала.

«Ты переживаешь, что надменный Рим так и не принял тебя? Но вы действительно несовместимы. Я долго думал над этим. Ты зачахнешь в Риме.

Я родился в этом Городе, люблю его всей душой, каждый раз не могу дождаться возвращения. Но даже мне в Риме тесно. Значит ли это, что я стал слишком велик даже для Великого Рима?

И еще одно все больше заботит меня.

Рим велик, но это только Рим. Я не могу ни подарить, ни завещать его нашему сыну. Остается завоевать для Цезариона остальной мир».

Наконецто! Клеопатра усмехнулась – то, что она так старательно внушала любовнику при любой возможности, дало свои ростки. Он осознал, что кроме Рима есть и другой мир, который куда больше и заманчивей.

Клеопатра уставилась на пламя светильника, задумавшись. Она должна отнять у Города Цезаря! Им хватит и других. Цезарь принадлежит миру, который не ограничивается римскими холмами. А она принадлежит Цезарю и готова сложить к его ногам Египет, если тот потребует. Только с условием, что у Гая Юлия больше не будет любовниц. Какой бы ни была Клеопатра разумной, она оставалась женщиной, и сознавать, что диктатор снова ласкает когото другого, для нее было невыносимо.

Правда, приставленный к Цезарю рабшпион утверждал, что диктатор серьезно болен, а потому никаких женщин и пиров, но не на всю же жизнь у него этот недуг?!

Хотя, когда Клеопатра осторожно посоветовалась со своим врачом, тот, делая вид, что не понимает, о ком идет речь, сказал, что падучая на всю жизнь и с каждым годом будет трепать человека все сильнее. Царица фыркнула: это только пока он в Риме! Здесь сам воздух и испарения от Понтийских болот могут принести болезнь!

В чемто она была права, воздух Рима действительно был весьма опасен, лихорадка каждый год забирала немало людей, осенью многие начинали кашлять, а коекто трястись от озноба даже лежа в теплой постели. Но стать причиной падучей это никак не могло, Клеопатра зря ругала Понтийские болота. Цезарь был отмечен болезнью с юности, просто раньше она редко давала о себе знать, а теперь напоминала все чаще, превращаясь в настоящее мучение для гордого Гая Юлия.

Так в литературных трудах и обидах прошло начало осени. Цезарь не вернулся в Город даже к началу Римских Игр. Только за два дня до сентябрьских ид в храм Весты было представлено на хранение его завещание. Диктатор никому и словом не обмолвился о его содержании, но его не спрашивали. Все были почемуто уверены, что Цезарь оставляет наследником маленького сына египетской царицы. Возразить было некому, Клеопатра жила на вилле на другом берегу Тибра и в Городе почти не появлялась, а сам Цезарь все еще находился в Лавике. В Рим он въехал только во время очередного, пятого, испанского триумфа.

Рим радовался несказанно, хотя, если вдуматься, чему было радоваться? Одни римляне убили множество других ради власти диктатора. Это Цезарь считал, что ему должны быть благодарны за прекращение гражданской войны, а в Городе было много тех, кто скорее обвинял диктатора в ее начале.

Письмо было чуть странным, Клеопатра просто требовала, чтобы он обязательно приехал именно 2 ноября!

Что это с ней? Но тон был настойчивым, да и самому Цезарю все же пора в Рим. Приехал и именно в тот день, как она просила.

Только войдя в дом, вдруг понял, в чем дело – у Клеопатры был день рождения! Гостей нет, но в триклинии готовы три ложа и кресло. Для кого? Оказалось, для Птолемея и Хармионы. «Это самые родные для меня люди, кроме тебя и Цезариона».

Конечно, ни Птолемей, ни Хармиона не стали сидеть с ними допоздна, но все было хорошо, много шутили, Клеопатра шутливо вспоминала приключения последних дней, жалела, что Цезаря не было с ними на Римских Играх, говорила, как она скучает по маленькому Цезариону… Ничто не предвещало беды.

И вдруг… Цезарь почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Это был явный признак надвигающегося приступа. Куда деваться? Уйти он не успевал, отослать любовницу прочь? Но она сейчас хозяйка дома. Пока размышлял, приступ все же начался.

Клеопатра вовремя заметила, как у Цезаря закатываются глаза и тело начинает сводить судорогой. Она несколько раз видела приступы падучей у родственника, а потому знала, что делать. Крикнув: «Хармиона, врача!» – она подхватила начавшего падать с ложа Цезаря и принялась лихорадочно искать взглядом, чем разжать ему зубы. Тело Гая Юлия изогнулось и начало биться, на губах появилась пена, прикушенный язык кровил…

Приступ был довольно сильный и продолжительный, разжать зубы удалось не сразу, язык он всетаки прикусил, как и губу. После окончания, не придя в себя, Цезарь заснул. Глядя на и без того не слишком румяное лицо любовника, ставшее изза приступа белым, вытирая пот с его лба и кровь и пену с губ, подкладывая под голову и спину подушки, Клеопатра думала о том, что будет, если приступ застанет Цезаря на людях. Конечно, падучая считается болезнью, дарованной богами избранным, но пара таких приступов на форуме или в сенате, и Цезаря перестанут воспринимать как диктатора. Человек с закатившимися глазами, исходящий пеной и бьющийся головой о пол не слишком похож на властелина мира.

И вдруг она поняла, почему Цезарь не торопился в Рим, к ней, а скрылся в своем имении! Если приступы стали повторяться, то любовник просто боялся показать ей свою немощь.

Он проснулся поздно, огляделся вокруг, видно, понял, что произошло, быстро поднялся, собираясь уходить.

– Ты куда? Цезарь, может, полежишь сегодня?

– Не надо меня жалеть!

Клеопатра подошла ближе:

– Цезарь, это не твоя вина, это твоя беда…

Он резким движением забросил конец тоги через руку и снова огрызнулся:

– Не смей меня жалеть!

Повернулся и вышел, ушел, даже не позавтракав.

Клеопатра долго сидела, чуть не плача. Онато думала, что между ними стоит Рим, а между ними встала болезнь. Гордый Цезарь не допустит, чтобы любовница видела его таким беспомощным. Это значило, что он совсем отдалится.

Клеопатра с ужасом вспоминала, в кого превратился родственник, пораженный падучей. Тот стал желчным, злым, раздражительным… глупым, в конце концов. Неужели это ждет и Цезаря?! Почему, ну почему это должно было случиться именно с ним, таким сильным, умным, таким чувственным?! И это тогда, когда Рим уже у его ног!

Худшего, чем ставший беспомощным сильный человек, не придумать. Жизнь развалины, постоянно опасающейся нового приступа, для Цезаря невыносима. И помочь ни Клеопатра, ни кто другой не могли. Боги отметили Цезаря такой болезнью, только в их власти избавить от нее.

Несколько дней он не отвечал на ее записки, потом все же смилостивился.

«Очень занят, приехать не смогу, извини».

Она замерла от горя. Цезарь даже не допускал ее в свою жизнь!

И все же она не сдавалась. Уехать сейчас значило бы выказать ему свое презрение. Временами Клеопатре начинало казаться, что Цезарь обязательно справится с болезнью, что это временно, ведь она не мучила Гая Юлия столько лет!

У нее хватило мудрости не только не напоминать о приступе, но и продолжать писать ему такие же письма, как раньше. Клеопатра даже однажды выговорила за неучтивость:

«Цезарь, я не понимаю, чем провинилась перед тобой. Почему мои советы, мои объятия стали для тебя так нетерпимы?! Ты разлюбил? У тебя новая Эвноя? Имей мужество сам сказать об этом, а не заставляй меня теряться в догадках или исходить от ревности. Если я тебе мешаю в Риме, тоже мог бы сказать, я пойму. Конечно, любовницачужестранка не к лицу диктатору, в таком случае не честнее ли прямо мне посоветовать не претендовать на любовь и внимание всесильного?

Я люблю тебя и приму любое твое решение, но только не молчи. Ты никогда не был так жесток со мной!»

Ему хотелось крикнуть, что причина совсем в другом, но и у него тоже теплилась надежда, что болезнь отпустит, ведь не так часты приступы. Может, он просто устал? Или наоборот, ему не хватает привычной походной жизни?

Цезарь не желал становиться беспомощной развалиной, у него было еще столько задумок!

А сильная Клеопатра плакала, утешаемая Хармионой.

– Ну что ты? Конечно, он не хочет, чтобы ты видела его больным и слабым.

– Это и обидно, значит, не любит. От любимой не стал бы прятаться. Я завидую Кальпурнии, ей можно ухаживать за Цезарем, а мне неет…

– Развела сырость! Ты царица или кто?

Однажды Хармиона поинтересовалась:

– А тыто его любишь или просто обидно, что отказывается от твоей помощи?

– Люблю. Сейчас куда сильнее, чем даже в Александрии.

– Потому что у его ног весь Рим?

– Нет, потому что он Цезарь!

Хармиона услышала, как Клеопатра молит Изиду даровать Цезарю здоровье даже ценой потери его любви, и ужаснулась: царица ради него самого отказывается от своей любви и мечты?! Значит, действительно любит этого старого развратника! Ну почему боги столь несправедливы к ее девочке?! Почему достойный человек, встретившийся на ее пути, обязательно должен быть римлянином, диктатором, а теперь еще и с падучей?

Цезарь всегда считал себя выше лести, но шли месяц за месяцем и льстивые речи уже не были противны, все чаще совпадая с собственными мыслями. Незаметно он поддавался их влиянию.

Окружающие ворчали: у диктатора стремительно менялся характер. На всегда доброжелательного Цезаря временами стало накатывать даже не раздражение – злость! Он привык командовать и привык, чтобы приказы, не обсуждаясь, выполнялись быстро и четко, в этом залог успеха. Такой военный подход к управлению он применил в Цизальпийской Галлии, что быстро принесло результаты. Галлы, почувствовав твердую руку, смирились.

Но это не получалось в Риме. Каждое его распоряжение, каждый закон сначала обсуждались, забалтываясь, и только после окрика выполнялись. Однажды он поинтересовался у Цицерона, что тому не нравится в предлагаемых законах. Оратор честно ответил, что устраивает суть, но не процедура принятия. Вопреки ожиданию Цезарь вспылил:

– Какая разница, буду ли я долго выслушивать болтовню сенаторов, у которых нет другого занятия и которые все равно согласятся с разумным решением, или сразу прикажу поступить, как надо?!

– Но Республика, Цезарь…

– Неужели ты не видишь, что Республика стала только пустым звуком?!

Цицерон ужаснулся, Цезарь откровенно признавал, что ни в сенате, ни в Республике не нуждается. Но это уже не диктатура, а настоящая монархия, то, против чего столько лет боролись римляне, за что сложили свои головы Клодий, Катон, множество других достойных граждан! Конечно, то, что делает для Рима и всей страны Цезарь, весьма похвально, он разумен, справедлив, деятелен, но все равно власть одного не может заменить власти всех! А наивные мальчишки вроде Марка Брута еще надеются исправить диктатора, чтобы тот возвысил «добрых людей». В чемто Брут умен, а в чемто не просто наивен, а глуп!

А сам Цезарь задыхался от нехватки времени и людей. Диктатору как воздух нужны честные, толковые соратники, способные, как на войне, четко выполнять приказы, не размышляя и не жалея своей жизни. Но стоило оставить за себя Марка Антония и Долабеллу, как те перессорились, ввергнув Рим в хаос. А те, кто мог бы управлять с толком без кутежей и скандалов, как Марк Брут, норовили уйти в оппозицию, и теперь масса времени и сил уходила на то, чтобы не допустить их объединения. Иногда хотелось крикнуть на весь Рим: «Не мешайте мне! Мне уже недолго осталось!» Это «недолго» включало в себя и намерение уйти в новый поход, и понимание, что болен.

Страшно мешал гениальный болтун Цицерон. Цезарь всегда двояко относился к знаменитому оратору, с одной стороны, восхищаясь его талантом философа и умением облечь в цветистую словесную форму даже самую заурядную идею, с другой – слегка презирая за трусость и готовность сменить эту идею в угоду более сильному. Но всегда признавал, что второго Цицерона не может быть, так рассуждать, как Марк Туллий, не дано никому. В отличие от других Цезарь лишь снисходительно посмеивался над неуемным восхвалением Цицероном собственных заслуг, мог часами выслушивать его воспоминания о раскрытии заговора Катилины и спасении Республики тогдашним консулом. Когда у Цицерона умерла дочь, первым откликнулся именно Цезарь, написав Марку Туллию проникновенное письмо, полное сочувствия и поддержки. Цезарь знал, что такое потерять единственное любимое дитя в таком возрасте, в этом они с оратором были схожи, дочь Цезаря Юлия тоже умерла молодой при родах.

Но одно дело сочувствовать в горе или терпеть бесконечные разговоры и совсем другое – видеть, что ради красного словца Цицерон иногда готов попросту заболтать хорошее решение! На словах гений ратовал за идеалы Республики и якобы изза них противился возвеличиванию Цезаря. Но диктатор знал, что стоит сурово сдвинуть брови, и Цицерон начнет произносить нужные ему слова. Пользоваться этим не хотелось, напротив, очень хотелось, чтобы и сам Марк Туллий понял правильность поступков диктатора и неизбежность сильной власти.

Постепенно ожидание приступа стало привычным, он научился не бояться, рядом всегда находился раб, знающий, что делать в таком случае.

К Цезарю постепенно возвращались его привычная доброжелательность и мягкость. Жестокий в бою и к врагам, в остальное время он славился именно доброжелательностью и пониманием. Усилием воли он приказал себе не думать о возможном приступе и отправился на Яникул.

Конечно, они уже не проводили ночь за ночью в страстных объятиях, но Цезарь, казалось, ожил, проснулся от тяжелого сна. Болезнь болезнью, а жизнь продолжалась. И какая жизнь!

Закончилась самая длинная в истории Рима осень, удлиненная изза добавленных Цезарем двух месяцев. Пришла зима, а с ней и его пятьдесят шестой день рождения. Рим праздновал бурно. Не отстали и сенаторы. Словно соревнуясь друг с дружкой, они наперебой предлагали Цезарю все новые и новые привилегии. Оставалось одно – признать его царем.

Цезарь одевался, как цари Альба Лонга – в багряную тогу и красные сапоги, с золотым венком на голове, словно подчеркивая свою божественность. За пять дней до февральских нон во время въезда в Рим во главе овации – усеченного триумфа – ктото из толпы приветствовал Цезаря как царя. Царь полатински Rex, но таково же было и семейное имя Гая Юлия. Не услышав поддержки остальных, Цезарь сумел перевести все в шутку, крикнув в ответ:

– Ты ошибся, я не царь, я Цезарь!

И все поняли, что Цезарь звучит куда более представительно. Кто же тогда мог знать, что совсем скоро его имя станет нарицательным, действительно обозначая человека, облеченного наивысшей властью!

На статую Цезаря на форуме надели золотую царскую корону, и хотя пробыла она там недолго, сняли народные трибуны, все показывало, что до получения диктатором именно царской власти осталось немного. Все остальное у него уже было.

В иды февраля на празднике лупекарий, где главным жрецом по положению оказался Марк Антоний, тот сделал уж совсем явный жест – преподнес Цезарю золотую корону, предлагая стать царем. Позже говорили, что именно тогда Марк подписал ему смертный приговор. Но Антоний явно не хотел ничего плохого. После такого предложения в толпе наступила тишина. Неужели республиканец Цезарь, ставший пожизненным диктатором, возьмет корону и назовет себя монархом?!

Цезарь встал, оглядывая притихших людей. Они не понимают, что вся власть у него уже есть и эта корона только внешний атрибут? Глупцы! Впервые Цезарь почувствовал к толпе презрение. Он жестом отодвинул корону:

– Я диктатор, этого достаточно.

Но Марк Антоний повторил свое предложение. И снова Цезарь отказался. Толпа взревела, устроив ему длительную овацию. Плебс Рима поверил, что диктатору не нужны царские регалии!

А по Риму пополз слух, что только римский царь сможет разгромить парфян. И хотя в сенате были уверены, что слухи распускают шпионы Цезаря, сами же сенаторы и наделяли Цезаря всеми возможными полномочиями и регалиями. Оставалась только золотая корона. Цезарь ждал…

Теперь, приходя на Яникул к любовнице, он часто желчно посмеивался, пересказывая старания сенаторов.

Но сам он не мог долго сидеть в Риме. И хотя в этот раз както не слишком стремился уйти в поход, к нему все же серьезно готовился. Так боевая лошадь, давно застоявшаяся в сытой конюшне, услышав звуки трубы, забывает обо всем. Казалось, стоит выйти на даков, как вернутся молодость, сила, отступит болезнь и придет второе дыхание.

До похода оставалось всего семь дней… Клеопатра понимала, что это означает и ее собственный отъезд, нелепо сидеть в Риме, когда Цезаря в нем нет. Корабли в Остии готовили к отплытию в Египет… Но сейчас, считая дни, она торопила события, потому что знала – в Риме заговор против Цезаря. Казалось, этого не видит только он сам. Цезарь отмахивался от всех предупреждений:

– Меня убивать невыгодно, моя жизнь сейчас нужнее Риму, чем мне самому.

Сенат даровал диктатору право быть похороненным не за пределами Города, а в самом Риме! Такого удостаивались только народные герои.

Цезарь смеялся:

– Вот теперь можно и умирать! Чего еще желать римлянину, как не быть похороненным в Городе? Чего же мне бояться?

Клеопатра ударила его кулачком в грудь:

– Несносный! А как без тебя я? Цезарион?

Цезарь стал серьезен:

– Клеопатра, я тебя люблю. Очень. И Цезариона люблю. Но я стар и болен, тебе нужно устраивать свою жизнь.

Любовница, как и ожидалось, взвилась:

– Как ты смеешь?! Тебе не удастся прогнать нас!

Цезарь покачал головой:

– Тебе двадцать четыре, мне пятьдесят шесть. Ты молода и красива, я стар и болен.

– Тебе ли, находящемуся на вершине власти в Риме, так говорить?

– Одна часть римлян меня обожествляет, другая ненавидит, третья только терпит. Каких больше? Не ты ли мне все уши прожужжала о заговоре? Я готов.

– К чему готов?

– Моя жизнь сейчас дорога не столько мне, сколько Риму. Если со мной чтото случится, государство еще долго не будет знать покоя, ввергнувшись в новую гражданскую войну. Это понимают все, но если Рим не желает видеть меня диктатором, то пусть снова воюет сам с собой.

– А как же покорение остального мира?

Цезарь помолчал, потом с легкой горечью спросил:

– Ты веришь в это? Нужно ли это Риму? Он погряз в разврате и развлечениях. Плебс не желает ничего, кроме хлеба и зрелищ, римляне отвыкли работать даже головой. Что я буду делать с завоеванными странами, кроме как соберу с них дань? Даже люди в моих новых поселениях ждут того же – подачек и развлечений. Римляне сами не понимают, что время Республики прошло. Но, хотя у Рима впереди расцвет, я вряд ли ему буду нужен. Ты должна подумать о себе и сыне…

Клеопатра слушала с отрешенным видом, Цезарь даже не был уверен, что она его слышит. И вдруг царица тихо произнесла:

– Снова пророс овес…

– Что?! – опешил любовник.

– Когдато ты спрашивал, как египетские женщины узнают, кто родится – сын или дочь. У меня снова пророс овес.

– Ты хочешь сказать, что беременна от меня?

Клеопатра вскочила на ноги.

– Надеюсь, ты не думаешь, что от Птолемея или вон… от… Цицерона?!

– Клео…

Ее синие глаза были полны слез, а голос от горечи даже зазвенел:

– Просто мы не нужны тебе, Цезарь, ни я, ни Цезарион, ни он, – Клеопатра приложила руку к животу. – У тебя есть одна большая любовь на всю жизнь – Рим. Все остальные только мимолетные увлечения. Ради власти над Городом ты можешь пожертвовать всем!

Она жестом остановила попробовавшего возражать Цезаря.

– Я мешаю тебе. Тебе не простят связи с египтянкой и рождения двоих сыновей. Через несколько дней ты уйдешь в новый поход, и мне незачем оставаться здесь. В Остии уже готовят корабли к отплытию.

Перед Цезарем снова стояла царица, и ее тон не терпел возражения! Если честно, то в глубине души он был даже благодарен Клеопатре за то, что приняла решение за них обоих. И все же он не мог не сказать:

– Я признаˆю этого сына.

Клеопатра насмешливо сверкнула глазами:

– Зачем? Скажи, что тебе предрек оракул про будущий поход?

– Сказал, что мне стоит больше бояться не похода, а мартовских ид.

– Иды через семь дней… Ты не можешь отправиться раньше?

– Раньше? Зачем?

– Цезарь, поверь, для тебя нет сейчас более опасного места в мире, чем Рим.

– Это тебе твои шпионы сказали?

Она сокрушенно покачала головой:

– Почему ты не хочешь ничего слышать? Если не меня, то хотя бы оракула послушай.

– Клеопатра, сколько раз я не одерживал победы только потому, что не вступал в бой изза предсказания авгуров! И сколько раз я эти победы одерживал, наплевав на все дурные предзнаменования! Почему я должен бояться обычного дня в середине марта только потому, что сова прокричала не с той стороны или куры были слишком сыты, чтобы клевать свое зерно?!

– Люди гибнут во все дни.

– Если мне суждено умереть в мартовские иды, то я умру именно в мартовские иды независимо от того, буду ли возлежать дома в триклинии, сидеть в кресле в сенате или на коне перед легионами в боевом строю!

Увидев, что Клеопатра снова едва не плачет, он попытался ее успокоить:

– Клеопатра, меня сейчас убивать никому не выгодно. Это ввергнет страну в новую гражданскую войну, от которой все и так страшно устали. Сенаторы не глупы и прекрасно это понимают. Лучше уж перетерпеть меня несколько дней, чтобы потом объявить вне закона, когда я буду подальше от Рима. Или подослать убийц там. При чем здесь иды?

Цезарь мечтал уйти и вернуться с новым триумфом. Клеопатра мечтала о другом: что он завоюет половину мира и завещает ее Цезариону.

– А что будет если… если ты не вернешься?

– У Цезариона есть мать, а у нее Египет. Значит, Цезарион получит в наследство только Египет, а остальной мир завоюет себе сам. Должен же мой сын быть на меня похожим?

Она долго смотрела в его глаза, потом покачала головой:

– Ты завоюешь весь мир, и Цезарион получит от матери Египет, а от отца Парфянское царство.

Впервые за несколько последних недель Цезарь улыбнулся:

– Договорились. Ты не останешься в Риме?

– Ни за что! Как только будет возможно, уплыву в Александрию!

Разговор оставил очень тяжелый осадок. Глядя вслед уходившему Цезарю, Клеопатра сокрушенно произнесла:

– Больше я его не увижу…

– Ты что такое говоришь?! – ахнула Хармиона.

– Он не поверил. Его убьют…

Не только Цезарь обращался к предсказателям, Клеопатра тоже позвала своего:

– Внимательно смотри, что ждет Цезаря в ближайшее время.

Тот долго молчал, потом покачал головой:

– Он погибнет в иды марта, царица, авгур прав.

– Нет! Он весь день просидит дома взаперти, никуда не выходя и никого не принимая!

– Даже дома человек может погибнуть.

– Ничего нельзя изменить?

– Боги не любят, когда меняют их решения…

– Я попробую… – пробормотала Клеопатра. – Иди.

Хармиона, провожая предсказателя, осторожно поинтересовалась:

– Что, и правда так плохо?

– Линия его жизни обрывается в середине марта.

Клеопатра услышала, крикнула вслед:

– Значит, будет жить без линии!

Хармиона ужаснулась, неужели она собирается идти против воли богов?! Хотя от Клеопатры всего можно ожидать…

Царица и правда приняла свои меры, причем очень непохожие друг на дружку. Она отправилась в храм Венеры и долго стояла перед ее статуей, о чемто умоляя. Богатые дары, оставленные перед изображением богини, должны были помочь исполниться просьбе.

На свое собственное изображение царица даже не глянула. О чем просила? Оставить в живых Цезаря, клянясь, если тот переживет иды марта, хоть силой увезти его в Александрию. Никакого Рима, если в нем столько людей против Цезаря!

Вторым поступком было письмо, инкогнито отправленное Кальпурнии, с предупреждением, что для Цезаря опасно кудато выходить в иды, чтобы держала мужа, как могла, дома.

– Этото к чему?

– Она жена, пусть хоть она удержит его от публичных выступлений в этот день!

Шпионы Клеопатры докладывали ей о каждом шаге Цезаря. Неизвестно, прочитала ли письмо Кальпурния, но ничего сделать не смогла. Царица узнала, что диктатор весь вечер провел у Лепида, против обыкновения задержавшись за ужином и даже немало съев и выпив, что было странно. Всегда воздержанный Гай Юлий много пил и ел только в Александрии.

Неожиданно зашел разговор о… смерти, вернее, о том, какая лучше. Цезарь сказал, что предпочел бы любую, но неожиданную.

– Жить в ожидании страшно. Лучше погибнуть неожиданно, чем долго ждать своего часа.

Многим стало от этих слов не по себе. Лепид натянуто рассмеялся:

– Тебе ли чегото бояться, Цезарь? Ты столько сделал для Рима…

Тот вскинул на помощника темные умные глаза, губы чуть дрогнули в усмешке:

– Я и не боюсь. Но сколько бы я ни сделал, основное пока впереди. Еще столько задумок!

– Цезарь, верно ли, что ты решил отвести русло Тибра?

– Я многое еще решил сделать. И канал прорыть через Коринфский перешеек. И Парфию завоевать… Так что меня не стоит убивать, я еще пригожусь…

По спинам собеседников пробежал холодок. Он так спокойно говорил о возможном убийстве? А глаза Цезаря стали насмешливыми:

– Я же сказал, что не боюсь смерти. – И снова повторил: – Моя жизнь сейчас Риму дороже, чем мне самому. Если со мной чтото случится, страна будет ввергнута в новую гражданскую войну, куда тяжелее той, что недавно закончилась. Стоит ли убивать столько римлян, чтобы устранить одного меня?

Цезарь всегда был остроумным и доброжелательным собеседником, поговорить с ним любили, но на сей раз большинству стало не по себе. Нельзя же так спокойно относиться к возможному собственному убийству!

Ужин получился не слишком веселым, Цезарь непривычно много пил, мрачно шутил, и настроение у всех было не очень хорошим.

Прощаясь, он усмехнулся:

– Риму осталось потерпеть меня всегото три дня. Неужели не вытерпит?

Утро мартовских ид выдалось ненастным. Серые облака еще с ночи затянули все небо, но ветер обещал разогнать их. Пока весна не слишком баловала Рим и его окрестности теплом.

Царица поднялась привычно с рассветом, принесла дары домашним ларам, легко позавтракала, но странное беспокойство не давало заняться делами. Хармиона с беспокойством наблюдала за ней. Служанка и сама чувствовала чтото недоброе. Из головы не выходило предсказание оракула об идах марта.

Клеопатра несколько минут в волнении ходила по таблину, потом вдруг подозвала к себе Хармиону:

– Возьми стило и табличку, пиши.

– Что писать?

– Пиши, что я больна! Что у меня… выкидыш! Чтобы немедленно ехал сюда!

– Я плохо пишу на латыни.

– Пиши погречески, он поймет.

Царица говорила тоном, не терпящим возражений, но Хармиона и сама поняла, что она права. Почемуто и Хармиона чувствовала, что на сей раз оракул не ошибся, Цезаря в Риме подстерегает какаято опасность. Возможно, если удастся выманить его на виллу, все обойдется? Ради спасения Цезаря Клеопатра была готова даже на такую страшную ложь…

Отправляя раба с письмом, ему строго наказали передать только в руки самому диктатору, мол, важное дело. А еще бежать со всех ног, чтобы успеть перехватить его до ухода в сенат. Но если вдруг что… то бегом возвращаться обратно.

Он успел бы, не попадись на мосту один за другим два воза с сеном, которое везли в Город. Поленившись объезжать до большого моста, возница сунулся на узкий деревянный и посередине застрял. Он то тянул бедного мула под уздцы, то толкал сзади, ничего не помогало. Убедившись, что это надолго, раб был вынужден отправиться далеко в обход на каменный мост. Это заняло много времени…

Пытаясь удержать рушившийся потолок, Кальпурния дико закричала и… проснулась. Цезарь недовольно покосился на жену:

– Приснилось чтото?

– Да.

Заметив, что Кальпурния просто дрожит от ужаса увиденного во сне, Цезарь притянул ее к себе:

– Ложись, я тебя обниму.

Она легла, но дрожать не перестала.

– Гай, мне приснилось, что у нас обрушился потолок, прямо на тебя… и я… держала тебя мертвого…

– О, боги! Мне тоже снилось чтото не слишком хорошее. Как вредно ходить по поздним пирушкам.

– Гай… завтра иды…

Цезарь разозлился:

– Прекрати! Мне уже надоели эти бесконечные предупреждения. Я не забыл, что завтра иды и о словах прорицателя тоже не забыл! Что же мне теперь весь день сидеть дома, запершись и никого не пуская? – Он вдруг усмехнулся: – Но ведь тебе приснилось, что обрушился потолок? Где же тогда находиться?

Чувствуя, что жена все никак не может успокоиться, он погладил ее по волосам.

– Ну что ты? Все будет хорошо, знаешь, сколько раз авгуры предрекали мне смерть, а я жив до сих пор! Иды марта не самое плохое время года, хотя и не самое лучшее. И потолки в нашем доме крепкие.

Заснуть удалось, но почти до утра Кальпурнию все же мучили кошмары, правда, она уже не кричала.

Утренние жертвоприношения только подтвердили опасения Кальпурнии, сколько бы их ни повторяли, результат выходил очень дурным. Цезарь разозлился не на шутку, Кальпурния никогда не отличалась суеверием, что на нее нашло? Правда, и сам диктатор чувствовал себя неважно, плохо спал и его мучила головная боль. Боясь, чтобы прямо в сенате его снова не прихватил приступ проклятой болезни, Цезарь поддался на уговоры жены и отправил уведомление, что присутствовать на заседании не сможет, потому что болен.

Ничего существенного рассматривать не предполагалось, потому пропуск такого заседания мало что изменил бы. Если бы…

Цезарь попросил Марка Антония доставить записку сенаторам. Но к диктатору вдруг зашел Децим Брут. С первого взгляда было заметно, что с ним чтото не так, Децим явно волновался и был не в своей тарелке. На вопрос о самочувствии поморщился:

– Голова болит после вчерашнего пира у Лепида.

Цезарь кивнул:

– У меня тоже. Вот Кальпурния, увидевшая ночью страшный сон, убеждает сегодня остаться дома.

На мгновение Децим замер, а потом принялся с небывалой энергией убеждать Цезаря не обращать внимания на разных глупых предсказателей и приметы!

– Впервые слышу, чтобы ты боялся авгуров или дурных примет! Цезарь, всегда высмеивавший суеверия, вдруг сам стал прислушиваться к снам!

Видя, что Цезарь все же не поддается на уговоры, Децим решился на последний шаг:

– Ты уезжаешь через три дня, больше заседаний не будет. Неужели ты пропустишь столь важное заседание и мы тебя больше не увидим в сенате целых три года? Отцысенаторы хотели бы попрощаться…

Это разрешило все сомнения Цезаря. Действительно глупо, если он изза сна Кальпурнии пропустит заседание, на котором сенаторы смогут с ним попрощаться и пожелать успехов в предстоящем походе?!

Цезарь сел в носилки и распорядился нести себя на форум. Едва носилки скрылись за поворотом улицы, как к дому подбежал раб со срочным письмом. Кальпурния распорядилась не отправлять его вслед за диктатором, боясь гнева Цезаря, раба оставили дожидаться возвращения хозяина дома. Он помнил приказ Клеопатры отдать письмо только в руки самого Цезаря, а потому возражать не стал.

Сенаторы в тот день собрались почти все и очень рано. Объяснением служило то, что сын Кассия должен был впервые облачиться в мужскую тогу. Это очень важное событие не только для юноши, но и для его отца, но сам Кассий почемуто радостным не выглядел, напротив, он словно не находил себе места.

Децим опередил Цезаря и прибыл к Театру Помпея чуть раньше диктатора. На вопросительный взгляд ему ответили кивком, это означало, что отряд вооруженных гладиаторов на месте, в самом дворце. Обычно этого не позволялось, но вскоре должны были пройти гладиаторские бои, поэтому никто не возражал.

Сенаторы ждали Цезаря снаружи у входа в храм, где должно проходить заседание.

Цезарь сидел в носилках мрачный, ему очень не нравилась суета вокруг предсказания. Поэтому, когда на подходе к форуму им встретился тот оракул, диктатор не выдержал и, высунувшись из носилок, окликнул его:

– Иды наступили, а я, как видишь, жив.

Оракул посмотрел на Цезаря сокрушенным взглядом и покачал головой:

– Наступили, но не прошли. Ты зря не послушал жену…

Настроения от таких слов не прибавилось, Цезарю понадобились усилия, чтобы взять себя в руки. Диктатор попробовал рассуждать здраво. Куда он едет? На заседание сената, который совсем недавно принес публичную клятву в верности. Еще через два дня он отправится во главе войска на Балканы, а потом и дальше на Парфию. Все готово, все идет хорошо.

От размышлений о предстоящих делах полегчало, тем более изза туч снова выглянуло солнце и все вокруг засверкало радужными красками. К Цезарю вернулось его благодушное настроение.

Когда паланкин диктатора наконец прибыл на форум, было уже позднее утро. Вдруг наперерез поднимавшемуся по ступенькам Цезарю бросился какойто человек. Марк Антоний едва сдержался, чтобы не закрыть диктатора собственным телом. Это выглядело бы очень смешно, потому что человек попросту хотел обратиться к Цезарю с личной просьбой. Передав прошение, он поспешно удалился, чтобы не мешать такой важной персоне.

И еще один свиток передали Цезарю – от греческого философа Артемидора, жившего в доме Брута. Но и этот свиток диктатор разворачивать не стал, успеет, весь день еще впереди.

На верхней ступеньке храма, когда сам Цезарь шагнул внутрь, где в зале уже находились сенаторы, к Марку Антонию вдруг обратился с вопросом Требоний:

– Марк, погоди минутку.

– Там начинается заседание.

– Да пока оно начнется, еще есть время. Не знаешь наших сенаторов? Станут полчаса выпрашивать у диктатора чтонибудь. Успеешь. Ты был вчера на ужине у Лепида?

– Был.

– О чем шла речь?

– Ты другого времени не нашел? Потом расскажу.

– Стой, Марк, для меня это важно. Обо мне говорили?

– О тебе? – изумился Антоний. – И слова не было сказано.

– Это плохо. Может, всетаки говорили, только ты забыл? Вспомни, от этого сейчас многое зависит.

Марк Антоний не мог понять, что зависело от пустячных разговоров за пиршественным столом, но Требоний так просил, что пришлось вспоминать. Пока Антоний перебирал всех присутствовавших у Лепида, пока думал, о чем шла речь, в зале явно чтото произошло…

Когда оттуда вдруг раздались крики, Требоний вцепился в тогу Антония:

– Я же тебе говорил, что это очень важно. Спрячься, Марк, скорее!

Цезарь заметил, что Требоний остановил Марка Антония, но не стал дожидаться консула, а сразу направился к своему креслу. Его тут же плотным кольцом окружили сенаторы. Луций Кимвр стал просить за своего брата, так и не получившего разрешения вернуться в Италию. Об этом уже шел разговор, Цезарь простил далеко не всех помпеянцев и возвращать Кимвра не собирался, за тем числилось слишком много грехов перед цезарианцами. К чему снова обсуждать этот вопрос?

Но за брата сенатора почемуто принялись просить и другие. Да что они все, с ума посходили?! Нашли время! Цезарь оглянулся на дверь, ожидая Марка Антония. Пусть начинает уже заседание и избавит его от неуемных просителей, не то они оближут диктатору все руки, а поцелуев от мужчин, тем более сенаторов, Цезарь не любил.

И тут произошло невероятное. Кимвр неожиданно сдернул тогу Цезаря с его плеча. Не успел диктатор возмутиться таким нелепым поведением сенатора, как… получил удар ножом в плечо! Оглянувшись, Цезарь крикнул:

– Негодяй Каска, что ты делаешь?!

Схватив сенатора Каску за руку, он попытался вырвать у того нож, но со всех сторон на диктатора еще и еще посыпались ножевые удары. Мелькнула мысль, что иды и впрямь еще не прошли…

Почемуто бросилось в глаза растерянное лицо Цицерона. Старик стоял на своем месте бледный, как мел, с выпученными от страха глазами и беззвучно разевающимся ртом. При этом он не двигался, хотя одним окриком мог остановить кошмар. Цезарь открыл рот, чтобы крикнуть: «Ну что же ты?!» – но в тот миг увидел… Марка Брута, заносящего свой нож! Мелькнуло в голове: «Зарезали, как скотину на бойне!» – а из уст невольно вырвалось: «И ты, дитя мое?!»

Цезарь часто называл Марка Брута сынком, потому что действительно годился ему в отцы. Это злило гордого Брута, его обида смешила Цезаря. Сынками не зовут тех, кого не любят.

Если уж Брут, обязанный ему столь многим, поднял руку, то к чему тогда и жить? Оставался, правда, еще мальчик, рожденный Клеопатрой, и тот, что еще родится у царицы, но их он никогда не смог бы назвать Юлиями, никогда не причислить бы к своему роду…

Удар Марка Брута был точен – в пах. Куда еще мог метить сын любовницы? Последнее, что сделал Цезарь – прикрыл голову тогой и рухнул к подножию статуи Помпея! На его теле были двадцать три ножевых раны, две из них – Брута и еще чьято – смертельные.

Великого Цезаря не стало. Он, прошедший столько битв, преодолевший столько трудностей, сделавший столько дел и еще сколько задумавший, погиб от ударов заговорщиков, которым просто не нравилось, что Цезарь правит Римом по своему разумению.

Брут почемуто крикнул: «Цицерон!» – то ли призывая оратора в свидетели совершенного, то ли спрашивая, что делать дальше.

Нападение на диктатора оказалось настолько внезапным, что ему попытались помочь лишь два сенатора из нескольких сотен, но пробиться сквозь стену заговорщиков не смогли. Остальные остолбенели, не веря своим глазам. Убитый Цезарь лежал в луже крови. Сами заговорщики тоже были забрызганы ею и даже ранены – в пылу схватки умудрились поранить друг дружку.

Брут снова позвал Цицерона, прося возглавить заседание, но не успел даже договорить: сенаторы точно проснулись от спячки и в ужасе бросились вон! Цицерон вместе со всеми. В первые мгновения заговорщики даже растерялись, они ожидали по крайней мере аплодисментов, но никак не панического бегства сената. Чуть опомнившись, все же вышли на Капитолий и подняли на шесте Фригийский колпак в знак освобождения римлян. Но приветствий снова не услышали.

Рим в ужасе замер.

Чуть придя в себя, Антоний велел поднять тело убитого Цезаря, положить в паланкин и унести домой.

Немного погодя на Капитолий пришел и опомнившийся Цицерон. Он поздравил убийц со свершенным. Ободренные его поддержкой Брут и Кассий попытались произнести речи на форуме, но ошеломленная произошедшим толпа безмолвствовала. Заговорщики снова растерялись, не слыша восторга изза освобождения от диктатора. Создавалось впечатление, что Риму это убийство вовсе не было нужно! Кроме того, ни Марк Брут, ни Кассий не знали, что делать дальше. Казалось, стоит только убить Цезаря и все наладится само собой. Но Цезарь был убит, а ничего не происходило!

Оставался в живых Марк Антоний, за городскими стенами стояли войска под командованием преданного убитому диктатору Лепида, народ вовсе не стремился крушить все принадлежавшее Цезарю, сносить его памятники или построенные им здания…

В Риме наступила тревожная тишина, когда каждый не знал, что будет дальше.

В ворота виллы ктото с силой стучал. Стук был тревожным и не сулящим ничего хорошего. Выглянув и убедившись, что это всегонавсего раб, отправленный утром в Город, привратник впустил бедолагу. Раб был всклоченный, глаза расширены, губы тряслись, понятно, что всю дорогу бежал.

– Что?

– Цезаря убили!

Клеопатра встретила его в атриуме одним вопросом:

– Кто?

– Говорят, Марк Брут и остальные…

– Ты не успел?

– Нет, диктатор уже ушел в сенат, меня оставили подождать. А потом принесли Цезаря… У него столько ран и крови!..

Раб рассказывал то, что услышал и увидел в доме Цезаря, а Клеопатра стояла молча, точно каменное изваяние. Хармиона не была уверена, что она слышит раба и вообще чтото понимает. Махнув рукой, чтобы вышел, служанка подхватила царицу и повела в спальню. Та шла как во сне, в ступоре – остановившиеся глаза широко распахнуты, в лице ни кровиночки…

Кальпурния, увидев перепачканный кровью паланкин и перекошенные лица рабов, все поняла без объяснений и без сознания повалилась на руки едва успевшего поддержать ее номенклатора.

Когда она очнулась, в атриуме слышался голос Марка Антония, спрашивавшего Кальпурнию.

– Я здесь, войди, Марк…

– Кальпурния, я не буду сейчас утешать тебя, понимаю, что ты безутешна. Я только что встречался с заговорщиками, тайно, конечно, кажется, они сами не знают, чего хотят. Зато я знаю одно: ты должна спрятать деньги Цезаря, потому что можешь остаться вовсе без ничего.

Марк сказал не все, вернее, не сказал главного. Он действительно тайно встретился с Цицероном, Брутом и Кассием. И те действительно сами не знали, чего же добивались, главным было физически устранить диктатора. Но Марку удалось убедить заговорщиков, что отменять законы и назначения Цезаря никак нельзя, мало того, следует выполнить все его обещания и указы. Если не выполнить, обиженными окажутся слишком много людей, это вызовет не просто недовольство, а настоящий бунт.

Кажется, только сейчас заговорщики поняли, в какую ловушку себя загнали. Оставить в силе распоряжения Цезаря означало признать и постановления сената о нем самом. А это требовало похорон диктатора в Городе. Молчание римлян, никак не выражавших восторг по поводу устранения самовластца, подсказывало заговорщикам, что Рим едва ли поддерживает их. Конечно, Цезаря часто упрекали, но только в случаях конкретной обиды, а в целом Город был благодарен человеку, столько лет так много делавшему для него. Стало понятно, что отношение к убитому Цезарю у патрициев и плебса несколько разное, как и понятие самой Республики. Для Брута и Кассия это были возвышенные идеалы свободы слова и выборов, а для мастерового возможность не погибнуть с голода вместе с семьей. И для такого куда важнее раздача Цезарем хлеба, чем то, как он именует себя в сенате.

Поняв, что все не так просто, заговорщики согласились с предложением Марка Антония похоронить Цезаря во всеми почестями в обмен на отказ преследования убийц диктатора.

Но всего этого Антоний не стал сообщать Кальпурнии, ей ни к чему знать. Он предложил на всякий случай спрятать казну Цезаря. Бедная женщина согласилась, она была одна и просто не понимала, что ей делать и что теперь будет. Прожившая много лет в доме Цезаря словно за каменной стеной, Кальпурния чувствовала себя беспомощной, словно ее раздели и вывели перед всеми на площадь. Как хорошо, что верный Марк Антоний взял на себя все хлопоты.

Услышав, что Цезаря кремируют возле гробницы его дочери и похоронят на Марсовом поле, Кальпурния едва снова не потеряла сознание. Марку было некогда, да и не особо хотелось возиться со слабой вдовой. Получив от нее ключи от казны, он поручил женщину заботам служанок и занялся своими делами.

На следующий день в Риме были закрыты лавки и таверны, Город притих в ожидании грозных событий. Но ничего не произошло. Сенат принял предложение Марка Антония подтвердить все законы и назначения убитого диктатора и устроить ему торжественные похороны 18 марта, но убийц не преследовать.

В беспокойном ожидании прошел этот день и следующий. Рим взорвался в день похорон. Вышедший на форуме перед толпой Марк Антоний ужаснулся: казалось, весь плебс Рима стоял перед ним, те, кто не поместился на площади, толпились в переулках, тянули головы, пытаясь увидеть или услышать хоть чтото. Передние передавали каждое слово Антония назад, оно эхом неслось по толпе, затихая гдето вдали. Хорошо, что здесь нет Брута или Кассия, их попросту разорвали бы, – подумал Антоний.

Он приказал глашатаю зачитать все почести и привилегии, которых был удостоен Цезарь, потом сам прочитал его завещание. Мало кто из сенаторов услышал, они не рискнули выйти к народу, но те, кто услышал, были поражены, как и вся остальная толпа на форуме. То, чего так боялись заговорщики и многие патриции, в завещании не было. Цезарь не упоминал ни Клеопатру, ни Цезариона! Главным наследником объявлялся усыновленный этим же завещанием внучатый племянник Октавиан, внук его сестры Юлии.

Цезарь завещал римскому народу свои сады за Тибром, а также по 300 сестерциев каждому гражданину из своих средств.

Марк еще долго перечислял все, завещанное Цезарем. Прочитанное потрясло толпу. Хоть триста сестерциев и невелики деньги, но вдруг получить их от погибшего от рук злодеев (теперь в этом были убеждены многие!) Цезаря, все равно приятно. Он всегда заботился о римском народе!

Залитая кровью тога диктатора была выставлена на всеобщее обозрение, это тоже вызвало необыкновенное возбуждение у толпы. Когда согласно решению попытались поднять погребальное ложе с телом Цезаря, чтобы отнести на Марсово поле, гнев перехлестнул через край. Сделать этого не позволили. Римляне считали, что Цезарь заслужил быть сожженным на форуме! Марк благоразумно не стал возражать, хотя кто его спрашивал…

Люди бросились разбивать столы торговцев, скамьи судебных заседателей, чтобы разложить погребальный костер. Нанятые для проведения церемонии актеры срывали с себя парадные одежды, бросая их в огонь. За актерами последовали ветераны легионов Цезаря, какникак они прошли рядом со своим командиром много трудных дорог и прекрасно знали, чего тот стоил! В огонь полетели оружие и доспехи. Всеобщее безумие охватило Рим, женщины бросали в пламя свои украшения, не жалея для убитого диктатора ничего.

Было от чего задуматься, оказалось, что Рим совсем не так относится к Цезарю, как это представляли заговорщики. В Городе начались погромы, большинство сторонников заговора были вынуждены спрятаться или вообще уехать из Рима.

Цицерон презрительно называл бунтующих «городским сбродом», но и он вынужден был признать, что Цезаря провожали в последний путь не менее эмоционально, чем когдато народного трибуна Клодия.

Рим победил… Рим оказался сильнее…

Этот город отобрал у нее не просто своего диктатора, он отнял единственного человека, которого любила Клеопатра, надежду, веру в будущее сына. Клеопатра ненавидела Рим!

Наверное, она не спала, просто лежала в забытьи, онемевшая от горя, окаменевшая, бездумно глядя в пустоту.

Клеопатра понимала, что надо чтото делать, с кемто встречаться, чтото говорить, но не могла заставить себя даже пошевелиться. Внутри было пусто и холодно, безразличие сковало всегда деятельную царицу.

Сквозь это безразличие Клеопатра слышала, что приходили какието люди, то ли сочувствовать, то ли порадоваться ее горю и поражению. Скорее второе, но ей было все равно.

Хармиона никого не пускала к хозяйке.

Сколько времени прошло, Клеопатра не знала. Очнулась она от голоса… флейты! Сквозь сонную пелену сумели пробиться звуки, знакомые с детства. Отец очень любил флейту, прекрасно играл сам, за что был прозван Флейтистом, а грубее – Авлетом, Дудочником.

Птолемею было очень тяжело править не любившим его Египтом, может, поэтому он находил утешение в музыке? Из всей семьи только младшая Клеопатра улыбалась при этих звуках, старшая сестра, тоже Клеопатра, морщилась при одном упоминании об отцовских «глупостях», как она называла царское музицирование, Береника и вовсе старалась сбежать подальше. А малышке Клео нравилось. Не потому ли она стала самым близким и любимым человеком для Птолемея?

Флейтист за окном выводил знакомую Клеопатре мелодию не слишком уверенно и умело, до боли захотелось исправить. Она не выдержала и, накинув шерстяной плащ, вышла на террасу.

Музыкант играл внизу почти под ее окнами. Глянув туда, Клеопатра замерла, рядом с молодым флейтистом сидела Хармиона и пыталась напевать, чтобы тот смог уловить мелодию. Кто из них больше врал, непонятно, но мешать Клеопатра не стала.

Вернувшись в комнату, она снова упала навзничь на постель. От знакомых звуков нахлынули детские воспоминания.

Мелодия из дудочки под губами отца рождалась обычно протяжная и грустная. Девочке казалось, что это оттого, что отец очень добрый. Береника же твердила, что он не добрый, а слабый и даже безвольный!

Однажды Клео нечаянно спросила, правда ли про безвольность, и тут же закрыла себе рот руками, сообразив, что сказала чтото не то. Но Птолемей XII почемуто даже не обиделся, он тяжело вздохнул и, притянув любимую дочь за руку к своему креслу, сначала долгодолго смотрел на нее, потом вдаль на синеющее за окнами дворца море, а потом покачал головой:

– Если бы знать, как лучше, девочка моя… Птолемеи растеряли почти все, что получили от Великого Александра, нас не любят в самом Египте, считая чужаками, но и на родине тоже не любят и тоже считают чужаками. Плохо, что нет единства в самой стране. Видно, правильно говорят: всем мил не будешь, всем не угодишь. – Царь вскинул глаза на дочь: – Я завтра уплываю вверх по Нилу. Поедешь со мной?

– Да! – Глаза Клео заблестели. Путешествовать с отцом, который готов позволять ей все, что угодно, куда интересней, чем выслушивать бесконечные перепалки старших сестер или жалобы мачехи.

Это было их первое путешествие. Отец подолгу играл на своей флейте по вечерам, много рассказывал, показывал, а она слушала и слушала, впитывая в себя новое, как тонкая ткань воду.

Рожденная в Александрии, Клео с детства слышала вокруг греческий, латынь или незнакомые языки, но почти не слышала египетского. Такова особенность Александрии, города, основанного Великим Александром.

А во время путешествия вокруг все больше звучала египетская речь, которую отец не понимал. Царю приходилось выслушивать переводчика, это осложняло не только общение с людьми, но и само понимание. Клео сделала первый вывод: надо выучить египетский.

– Я выучу египетский язык, чтобы понимать подданных, когда буду царицей Египта!

Это вырвалось нечаянно, какая царица, до нее две весьма честолюбивые сестры! Но отец не сдержал улыбку:

– Хорошо, учи.

А еще девочка узнала, что жители долины Нила зовут страну Кемет, а саму реку Хапи. Кемет означает «Черная Земля», и бывает она действительно черной от нанесенного Нилом ила. Что всем в мире правит Маат, по ее закону живут все люди страны Кемет от фараона до раба. Многое узнала о боге Тоте, научившем людей писать, об Исиде, Осирисе и Горе, об Анубисе с головой шакала, о том, как жрецы узнают о начале разлива Хапи по восходу звезды Сотис…

Много о чем узнала девочка, много что увидела. Конечно, царь не ради развлечения плыл до самых Фив, ему нужно было пообщаться со жрецами, даровать им новые льготы и получить взамен заверения о поддержке. Но Птолемей постарался, чтобы и дочери во время поездки не было ни скучно, ни страшно.

Такого буйства на воде, как в среднем течении, в Александрии не было. Там множество лодок и судов, вся дельта Нила запружена людьми, потому бегемотов почти не увидишь, и крокодилов тоже, и лотосы так вольно не росли…

А по пути Клео едва успевала крутить головой и вскрикивать:

– Смотри, смотри!

Ей нравилось, что даже немаленькие птицы спокойно сидят на спинах у неповоротливых толстых бегемотов, а если те, потревоженные шумом, ныряют, то лениво взлетают, делают небольшой круг над водой и снова ищут чьюнибудь спину для посадки.

Кормилица Клео, на ее счастье, оказалась много знающей и без конца рассказывала чтото своей любимице, называя окружающее на языке Кемет. Девочка старательно повторяла.

Особенно ее поразили храмы, колоссы Аменхотепа и… священный бык Апис. Пирамиды впечатлили гораздо меньше, она не могла понять, зачем строить такое огромное здание, чтобы там похоронить всего одного фараона?

А вот Апис был хорош. Священного быка взамен умершего выбирали на эту роль тщательно. Молодой бычок должен был быть определенных статей, обязательно черного цвета с белым треугольником на лбу и наростом в виде жукаскарабея под языком… Да еще много каким. Иногда найти удавалось не сразу, зато когда это случалось, устраивали большущий праздник!

Тот Апис, которого увидела Клео, жил в свое удовольствие уже больше двух лет. Он был точно такой, как положено, но отличался весьма дурным нравом, и немало ухаживавших за строптивым живым божеством жрецов ходило с синяками и поломанными ребрами. Но царевна этого не знала, и не успел жрец предупредить, что нынешний Апис уж очень грозен, как девочка смело направилась к быку, протягивая на раскрытой ладошке угощение. Замерли все. Конечно, бык стоял за ограждением, но жрецы прекрасно знали, что этому зверю снести ограду не так уж трудно.

Птолемей едва не бросился вслед за дочерью, его удержал старший жрец, видно было в поведении Аписа чтото особенное, говорившее, что девочка не зря не боится.

И впрямь, Апис спокойно смотрел на приближавшуюся Клео. Обычно при появлении незнакомцев его глаза наливались кровью, а копыто начинало долбить землю. Сейчас этого почемуто не произошло.

– На, возьми. Это вкусно.

Взрослые, замерев, следили, как огромное животное осторожно берет угощение с детской ручки. Клео засмеялась, ей было щекотно от теплых губ гиганта. А тот взял предложенное столь осторожно, что ладошка даже не оказалась залитой капающей с морды слюной.

Девочка бросилась обратно к отцу:

– Ты видел? Видел? Он взял у меня угощение! Он хороший! – И тут же сморщилась: – Только воняет у него!.. Скажи, чтобы убирали чаще и принесли сюда розовые лепестки.

Взрослые облегченно рассмеялись. Клео приняла это на свой счет и стала уверять:

– Правда, правда! Нужно засыпать здесь пол лепестками роз и пахнуть будет гораздо приятней! Мы всегда так велим делать во дворце.

Флейта под окнами замолчала, видно, музыкант ушел, но Клеопатра даже не заметила. Ее вдруг обожгла мысль: у нее есть Кемет! Страна, где она родилась, хотя и не была египтянкой, где выросла, пусть даже в Александрии, самом неегипетском городе, где течет Великий Хапи – Нил, где стоят огромные, построенные много веков назад пирамиды и храмы, где живет священный бык Апис!..

Вот почему ей плохо! Она попыталась заменить родной Египет холодным, жестоким Римом. Этот город всегда был чужим, таковым и останется. Но дело не в чужом Риме, а в далеком, но таком родном Египте, который она попыталась забыть в угоду честолюбивым мечтам!

Она вернется в Александрию и постарается стать настоящей царицей своего собственного царства! И больше не променяет его ни на какое другое! Египет очень богат, но столько лет его разоряют и разоряют, пора положить конец такому безобразию. Мысли молодой женщины унеслись далеко от Рима, от надежд и бед последних месяцев.

Пора домой! От такого решения вдруг стало легко и светло на душе, словно вышла из тьмы на свет и поразилась его яркости.

Клеопатра резко поднялась, не обращая внимания, что ночь и все спят, громко позвала:

– Хармиона!

Верная служанка была тут как тут:

– Что случилось?

– Собирайся, мы возвращаемся в Египет! В Кемет! – тут же поправила она сама себя.

– Сейчас? Может, до утра подождем?

Только тут Клеопатра заметила, что вокруг темно, чуть сникла. Чуткая Хармиона укутала ее плечи какойто накидкой, отвела в спальню, помогла лечь, но уходить не стала. Напротив, присела рядом и вдруг… принялась голосом выводить ту самую мелодию, которой обучала флейтиста.

Царица вздрогнула:

– Это любимая мелодия отца!

Она даже не заметила, что снова говорит погречески, а не на латыни, как сама же велела всем разговаривать, пока живут в Риме.

– Я помню.

– Но ты перевираешь!

– Ничего не перевираю, я пою точно.

– Нет врешь! Надо вот так!

Сначала она попыталась напеть сама, потом они пели уже вдвоем. Проснувшиеся слуги с изумлением прислушивались к голосам из спальни царицы.

Неизвестно, как долго продолжался их концерт, если бы на пороге не появился заспанный Птолемей:

– Вы чего это?

Женщины замолчали, но Клеопатра тут же махнула на мужа рукой:

– Не мешай, иди спать, соня!

Тот протяжно зевнул и поплелся обратно к себе в спальню.

– Увалень, – рассмеялась Клеопатра. – Он всегда такой был, с детства.

– А помнишь, как Птолемей проспал, и вы уехали на праздник без него?

– Да он не только это проспал! А помнишь…

Они еще долго вспоминали смешные случаи из детства, перебивая друг дружку, хохотали до слез. Хармиона не могла нарадоваться, ее любимица ожила.

Незаметно рассвело. Увидев первый солнечный луч на полу спальни, Клеопатра встряхнулась и снова повелела:

– Собирайся! Мы едем сегодня.

– Тебе кое с кем надо бы встретиться. Многие приходили, говорили тут всякие красивые слова, что сожалеют…

Царица махнула рукой:

– Не хочу никого видеть! Приходили только посмотреть, как я страдаю!

– Не все, царица, – попробовала возразить Хармиона.

– Пусть. Все равно не хочу!

– А царь?

– Его дело. Если хочет, пусть остается, он мне ни здесь, ни в Александрии не нужен.

Теперь спасением казалось скорейшее возвращение.

Птолемей не удивился, да и все остальные тоже. Конечно, решили, что она просто испугалась за свою жизнь и жизни своих близких.

Но Клеопатре было безразлично, Рим ей стал противен, она рвалась в Александрию. Там у нее начнется новая жизнь, без Цезаря и Рима, зато с сыном и у себя на родине!

Хармиона не могла нарадоваться, онато с самого начала твердила, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Хитрая женщина не стала объяснять своей хозяйке, что с трудом нашла флейтиста и привела его под окна царицы учить незнакомую мелодию, чтобы та встряхнулась наконец. Служанка радовалась, что задумка так хорошо удалась, даже лучше, чем рассчитывала. Хармиона надеялась только разбудить хозяйку от спячки, а та вдруг решила стать настоящей египетской царицей. Чего же лучше? Только бы снова не сбили с толку эти римские мужчины!

Но пока такое Клеопатре не грозило.

Сады на Яникуле теперь принадлежали народу Рима, но не это заставило Клеопатру поторопиться с отъездом. Ее больше никто и ничто не держало в Городе. Она сходила к гробнице Цезаря и к месту его гибели, долго стояла, мысленно разговаривая с Гаем Юлием и прося у него прощения, что не удержала в роковой день силой.

Вернувшись на виллу, Клеопатра позвала Хармиону:

– Принеси набор, я напишу три письма. Не таблички, папирус.

На папирус легли строчки, предназначенные для Сервилии:

«Из ненависти ко мне ты не помешала своему безумному сыну убить величайшего человека Рима! Зная о намерениях Марка Брута, не удержала его преступную руку, не встала на колени, умоляя остановиться, не предупредила Цезаря. А ведь Цезарь имел намерение сделать Брута наследником в полной мере. Теперь им станет другой, тот, что принесет гибель твоему сыну.

Марк Брут, как презренный пес, укусил благодающую ему руку. Имя твоего сына навечно будет покрыто позором измены и предательства. А тебе до конца жизни в мартовские иды будут напоминать о содеянном злодеянии».

Второе письмо предназначалось Марку Антонию.

«Если вы, не сумевшие остановить убийц и уберечь Цезаря, надеетесь, что это принесет благоденствие Риму и вам лично, то глубоко заблуждаетесь.

Бойтесь наследника Цезаря. Я слышала от диктатора об Октавиане, это не Гай Юлий, вы поплачете горькими слезами. Этот мальчик далеко пойдет…»

Уже собравшись запечатать письмо, Клеопатра неожиданно даже для себя вдруг сделала приписку:

«Будет трудно, проси помощи в Александрии. Там о тебе вспоминают пока хорошо».

Первое письмо было продиктовано ненавистью, второе злостью, а третье – к Цицерону – презрением.

«Ненавистный тебе Цезарь убит, радуйся!

Но если ты, жалкий трус, надеешься избежать мщения, то сильно ошибаешься. Цезарь погиб хотя и не на поле битвы, но в борьбе со страшным врагом – завистью. Ты же умрешь, как шелудивый пес, всеми гонимый и презираемый. И потомки будут помнить не только твой талант оратора и философа, но и твои трусость и низость!»

Тщательно запечатав все три письма, Клеопатра распорядилась:

– Отправить завтра, когда мы будем уже в Остии. Не хочу, чтобы помешали вернуться в Александрию.

– Давно пора… – проворчала Хармиона.

Рим спокойно отнесся к неожиданному отъезду царицы Египта, всем было не до нее. Конечно, многие позлорадствовали, правда, особенно громко смеяться не решились, все же помнили, что она любовница погибшего Цезаря, а все, что с ним было связано, становилось свято. Правда, эту святость к самой Клеопатре както не применяли, как и к ее сыну, но ерничать тоже не решились.

Да и сама царица не дала повода. Приехала она в Рим шумно и красиво, а отбыла тихо и для большинства незаметно. Многие, прежде всего жена Цезаря и его наследники, вздохнули с облегчением.

У Клеопатры закончилась одна большая и важная часть ее жизни и началась другая, ей предстояло доказать всем и прежде всего самой себе, что она настоящая правительница Египта.

Корабли вышли из гавани Остии, взяв курс на берега Египта.

Они плыли уже вторые сутки, когда Клеопатра вдруг почувствовала себя плохо. Проснувшись утром, она позвала Хармиону:

– Посмотри…

Служанка ахнула и бросилась за врачом. Простыни царицы были… залиты кровью! Прибежавший врач первым делом запретил вставать, принес несколько снадобий, питье, велел делать компрессы…

Но ничего не помогало, Клеопатре становилось все хуже и хуже. Ее бил озноб, тело горело, царица начала бредить. Она звала Цезаря, Цезариона и отца. Хармиона не знала, что делать. Посреди моря она не могла позвать никого другого, кроме того врача, что был.

Через несколько часов у Клеопатры случился выкидыш. Погибший Цезарь забрал с собой и не родившегося сына! Но после этого она хотя бы перестала метаться в бреду. Ослабшую царицу вымыли, переодели и уложили на чистые простыни. Хармиона присела рядом:

– Ты потеряла сына, но осталась жива сама.

– У меня больше не будет детей…

– Будут, Клеопатра, будут! Сколько женщин после выкидыша снова рожают!

– От кого?

– Да что кроме Цезаря и мужчин на свете нет, что ли?!

– Для меня нет.

Служанка была мудрей:

– Сейчас нет, потом будут.

– Мне не нужно, у меня есть Цезарион.

Вот это хорошо, главным для царицы должен быть ее сын, а не любовник, даже такой, как Цезарь. Хармиона жалела погибшего Гая Юлия, но прекрасно понимала, что Клеопатра столько времени обманывала сама себя – будущего у нее вместе с Цезарем не было никакого, даже если бы тот покорил Парфию. У него Рим, у нее Александрия, между ними море, и не только море воды, но и море человеческого непонимания. Они могли любить друг друга сколь угодно крепко и страстно, могли родить десяток детей, но все равно он оставался римлянином, властителем Запада, а она правительницей Египта. Как у Цезаря нельзя отнять его Рим без того, чтобы он перестал быть Цезарем, так и у Клеопатры ее Александрию. Полтора года в Риме превратили жизнелюбивую любопытную царицу в мятущееся неуверенное создание. Жестоко, конечно, но в душе Хармиона была даже рада, что Цезаря больше нет. Зато есть Клеопатра! Она выживет, несмотря на болезнь, и станет прежней – в этом служанка была уверена.

И больше никаких римских мужчин, от них одни несчастья! Это главное, о чем Хармиона решила попросить Серапиуса по прибытии в Александрию.

Ветер подгонял корабль к его родному берегу. Совсем скоро появятся Фаросский маяк и белоснежные здания Александрии.

Пришедшая в себя после болезни Клеопатра лежала под большим навесом, нежась на ласковом весеннем солнышке. Она полтора года не была дома и за эти полтора года словно прожила целую жизнь. Уплывала восторженная пусть не девчонка, но юная царица, возвращалась умудренная жизнью и пережитым женщина. Цезарь убит, зато есть Цезарион, единственная ее опора в будущем. Но до этого будущего еще надо дожить… У Клеопатры больше не было защитников и советчиков, надеяться оставалось только на себя.

А еще у нее были Александрия и Кемет – огромная богатая страна, которой она едва не пренебрегла ради призрачного счастья в надменном Риме. Както примет свою блудную дочь Египет?

Рим, несомненно, снова будет ввергнут в гражданскую междоусобицу. Это Клеопатре на руку, пока там заняты друг другом, им не до Египта. Сколько лет у нее в запасе? Но сколько бы ни было, она должна успеть превратить свою собственную страну в процветающую, чтобы даже Рим не посмел покуситься на ее владения.

У Клеопатры больше не оставалось иллюзий, теперь она знала Рим не по рассказам отца или наблюдениям двенадцатилетней девочки, а изнутри, пусть и не слишком хорошо. Но и того, что знала, вполне хватало, чтобы понять суть произошедшего. Недаром столько было говорено с Цезарем, столько написано и получено писем. Цезарь дал ей прекрасный урок выживания и управления государством, она не допустит ошибок диктатора, который просто не довел дело до конца и за это поплатился. Если власть берешь, ее нужно брать всю полностью, не бывает кусочка власти, это приводит к беде.

Уплывая полтора года назад в Рим, Клеопатра мечтала, что Город будет у ее ног, мечтала встать рядом с Цезарем, вместе с ним покорить весь мир.

Царица заплатила страшную цену за МЕЧТУ, но даже теперь ни о чем не жалела. У нее не будет мира у ног, но есть Египет, ее родная земля, а еще есть сын, для которого она превратит эту землю в цветущий богатый сад!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В книге не совсем привычный образ египетской царицы, ведь при одном упоминании о Клеопатре большинство читателей сразу представляет распутницу на троне, за ночь с которой мужчины охотно платили своими жизнями. Почему возникла такая легенда о Клеопатре, постараюсь объяснить в следующей книге о ней, а пока только коечто.

Род Птолемеев правил Египтом со дня гибели Александра Македонского, при дележе наследства Великого Александра эта страна досталась Птолемею I. Большинство женщин рода носили имя Клеопатра, а все мужчины были Птолемеями.

Последняя из Птолемеев – Клеопатра VII Филопатра (возлюбленная отца).

Ее история борьбы за власть подробно изложена во множестве научных, популярных и художественных произведений, гениально преподнесена Шекспиром, Шоу, Пушкиным… Но все же позвольте несколько слов в защиту царицы.

Главными ее пороками, безусловно, считаются распущенность и жестокость. Требовала в качестве платы за ночь с собой жизнь! Откуда известно? А как же, вон у Пушкина в «Египетских ночах» так прямо и написано! Пушкин гений, но не мешало бы коечто объяснить.

Клеопатра была не просто правительницей, она была настоящей царицей Египта (фараоном в хитоне), что налагало на женщину совершенно определенные обязанности не только по управлению страной. По египетским писаным и неписаным законам наследницей считался не сын фараона (царя), а его дочь. И только став ее мужем, можно было стать фараоном. После свадьбы царица «переуступала» трон своему супругу и оставалась лишь царствовать, но не править. Именно поэтому тысячелетиями египетские фараоны женились на собственных сестрах, а династии постепенно вырождались.

А если брат не был способен толково править или женщина попросту не желала отдавать власть? В таком случае царь умирал, будучи отравленным. Проблема состояла в том, что без царя царица не имела права быть. Именно поэтому спешно искали мужа старшей сестре Клеопатры Беренике, а когда первый оказался бестолковым грубияном, его отправили к праотцам и так же спешно нашли замену. Возможен другой вариант – когда у царицы уже имелся сын (как у Клеопатры ее Птолемей Цезарион), она становилась соправительницей, опекуном мальчика до его взросления. Именно на это царица и рассчитывала.

Здесь остается одно «но». Египетская царица не весталка, давшая обет целомудрия на всю жизнь. Особенно если она такая, как Клеопатра – горячая, страстная и жизнелюбивая. Но любой мужчина, побывавший на ложе у царицы, либо становился соправителем (!), либо должен умереть! Выбор у Клеопатры, как видите, был невелик. Подходящей кандидатуры для нового царя не наблюдалось, таковым мог стать Цезарь, но не захотел, предпочтя Рим Александрии, таким позже стал Марк Антоний, и Клеопатра с радостью уступила ему звание царя. Но гулякаримлянин оказался неважным правителем, и их связь привела к гибели обоих.

Но между Цезарем и Марком Антонием прошло немало лет! Физически здоровая, страстная женщина не могла быть на ложе одна все эти годы. И преступить закон тоже не могла. Что оставалось?

Не ее вина в том, что не нашлось стоˆящих мужчин рядом, но вряд ли столь распутную царицу, какой представляют Клеопатру классики, египтяне стали бы изображать в виде богини Исиды с младенцем Гором на руках (это древнеегипетский прообраз Мадонны с младенцем). Клеопатру в Египте до сих пор чтят не как царственную распутницу, а как образец матери и женщиныправительницы. С чего бы?

Оказывается, было от чего. Царица и впрямь знала, по некоторым данным, пять, по другим – девять языков, хорошо разбиралась в математике, экономике, философии, литературе (конечно, греческой), играла на музыкальных инструментах, занималась даже патологоанатомией. Она была весьма успешной правительницей: получив в наследство разоренную, измотанную неурожаями, с немыслимыми долгами страну, Клеопатра превратила ее в процветающую, способную содержать не только свои собственные немалые армию и флот, но и армию Марка Антония. Возможно, царицу не слишком жаловали в Александрии, но Александрия это еще не Египет, в остальной стране Клеопатру почитали как живое воплощение богини Исиды (богиниматери, защитницы), и за все время ее самостоятельного правления ни одного бунта в стране не известно.

Вот вам и распутница на троне! Да до распутства ли ей было?

Клеопатра вовсе не была красавицей, сейчас в этом уже никто не сомневается. Скорее имела внешность БабыЯги в молодости. Это не мешало ей очаровывать любого, с кем общалась, очаровывать не распутной красотой и извращенностью, а цепким умом, образованностью и громадным обаянием.

А слухи о ее красоте и сексуальной невоздержанности распустил… римский император Октавиан Август! Это пример гениальнейшей пиаракции, результат которой опровергнуть не могут вот уже две тысячи лет. Но римлянин не учел одного – образ распутной красавицы оказался столь привлекательным, что едва не затмил самого «божественного» Октавиана! Сам того не желая, Август поставил Клеопатре памятник на тысячелетия, за это ему можно простить даже попытку испортить репутацию египетской царицы.

Content

Наталья Павлищева
Клеопатра

АЛЕКСАНДРИЯ

БЕЗ ЦЕЗАРЯ

БЕЗ КЛЕОПАТРЫ

В РИМ!

ЦИЦЕРОН

ЗАГОВОР ДВОИХ

ЗАГОВОР ПРОТИВ ДВОИХ

ПОСЛЕСЛОВИЕ