Василий Кононюк

Шанс? Параллельный переход

ПРОЛОГ

В этот раз сознание возвращалось тяжело, боль накатывала вперемежку с состояниями невыносимого страха и паники, видениями ужасных контуров и теней, надвигающихся из темноты. Вместе с тем какая-то часть моего сознания настойчиво пробиралась наружу, отметая эмоции в сторону, заполняя голову вопросами: «Что со мной?», «Что случилось?». С трудом сознание вернулось, и, успокоенный, я открыл глаза. Надо мной, склонившись и прикрыв глаза, стояла незнакомая немолодая, но еще сильная и статная женщина лет пятидесяти.

Ее черные, с заметной проседью волосы были убраны под темный платок, завязанный узлом сзади, на шее. «Так моя бабушка завязывала», — мелькнуло в голове, и губы растянулись в глупую улыбку. Ее руки катали что-то по моему лбу, глаза были прикрыты, а губы сосредоточенно шептали слова, смысл которых начал медленно доходить до меня:

Ты лети, лети, черный ворон,

Да за далекие поля, за темные леса.

Лети в ночь темную, ночь непроглядную, в царство Чернобогово,

Найди там, черный ворон, душу неприкаянную, душу нестылую,

Проси, ворон, душу неприкаянную сыскать нашего Богданчика,

Вернуть нашего Богданчика.

Обещай, черный ворон, от меня плату великую за службу тяжкую,

Обещай, черный ворон, душе неприкаянной да не темну ночь,

Но светлый день.

Внезапно она замолчала, открыла глаза, и они черными колодцами вобрали меня в себя, перед глазами закружилось, и я в который раз провалился в небытие.

Глава 1

О ТОМ, КАК НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ

— Привет, Костя, слушай, у меня несколько последних дней подряд голова болит временами. Сильная боль — иногда несколько секунд, иногда несколько минут, потом само проходит. Может, подскажешь, какие таблетки попить?

— Привет, Володя. Когда тебя сегодня можно оторвать часа на полтора?

— Сегодня полная за… грузка, ты бы мне сказал по-быстрому пару названий, я бы по дороге взял, а на следующей неделе бы встретились. Или хочешь, я к тебе вечером, после восьми, домой заскочу?

— Давай, чтоб я не матерился, ты мне не будешь давать советов. И не начинай мне своих «сегодня не могу». Отвечай на поставленный вопрос.

— Костик, ты, главное, не нервничай. Если ты так жаждешь меня увидеть, давай тогда в обед увидимся. А пока скажи: что мне в аптеке покупать?

— Подожди минутку, не клади трубу… Алло, Володя, слышишь меня?

— А куда я денусь, если ты орешь так, что тебя без телефона слышно!

— Ровно в тринадцать ноль-ноль чтобы ты был в нашей больнице, в кабинете компьютерной томографии. Спросишь Аллу Викторовну, скажешь, что от меня. И не опаздывай: люди на обед не пойдут, тебя ждать будут. Все, там увидимся.

— Алло…

«Ну вот, поговорили, а какие таблетки брать, так и не сказал, чудо нерусское. Зачем я жене обещал, что ему позвоню? В любой аптеке посоветуют, что от головной боли брать, — теперь придется день разрывать, в больницу ехать. А там попадешь к ним в лапы — так просто не вырвешься».

…— Проходите, Владимир Васильевич, присаживайтесь. Мы тут с Константином Ароновичем как раз результаты вашей томограммы просматриваем. А вы меня не помните, Владимир Васильевич?

— Да я вроде у вас первый раз, Игорь Владимирович, — имя ваше на двери, на табличке прочел.

— Да, не снятся вам по ночам ваши жертвы, Владимир Васильевич. А я — одна из них.

— Игорек, ты ли это? Извини, не признал сразу. Ты же с нами только один раз на страйкбол ездил, да и рожу тогда разрисовал точно как юсовский рейнджер на плакатах. Попробуй тебя узнай в белом халате да с белым лицом. Костик, ты чего нас собрал? Решил на троих среди бела дня сообразить?

— Нет, Костя действительно пришел обсудить со мной твои снимки.

— Так там что, проблемы какие-то?

— Можно и так сказать… Володя, у тебя злокачественная опухоль, в очень плохом месте. Неоперабельная. Таких операций никто не делает. Мне очень жаль.

— …Сколько у меня есть времени?

— Трудно сказать, Володя. Тут многое зависит от тебя. Общее правило таково: чем раньше подсядешь на болеутоляющие препараты, особенно морфий, тем раньше уйдешь. Пока всех дел не доделал, терпи. Боль замедляет развитие болезни. В худшем случае у тебя месяц, в лучшем — три.

— Да, веселые вы ребята… Костя, Любке ничего не говори, я сам все скажу.

— Володя, ты же знаешь: я не умею врать.

— Так никто тебя врать не заставляет, правдивый ты наш, скажешь ей — я сам все расскажу.

— Володя, так она подумает невесть что.

— Костя, ты сам понял, что сказал? Ты сначала придумай что-то похуже этого, а потом волнуйся о том, что она себе надумает. Отключи телефоны до вечера, и вопрос решится сам собой. Ладно, ребята, времени мало — дел много, побегу я.

— Володя, стой.

— Ну, чего тебе еще, Костя?

— Я знаю, ты любишь водить сам, но возьми себе шофера на это время. В любой момент возможны кратковременные обмороки.

— Гуд.

Вечером того же дня

— Я всегда знала, что ты обманщик, Володя. Опять ты меня обманул…

— О чем ты, Люба? Просто я не мог сразу тебе сказать, мне нужно было пару часов…

— Да я не о том, Володя, — я все поняла, когда и Костику, и тебе дозвониться не смогла. А может, и еще раньше. Утром, когда ты от боли скривился, игла холодная в сердце вошла — так и сидит, не выходит. Не о том я. Обещал ты мне, Володя, тридцать три года назад, что мы с тобой в один день умрем. Задурил голову бедной девочке, а слова не сдержал…

— Я верил, что так будет, Люба. Прости.

— «Прости» — это все, что ты скажешь, Волчонок, да? Ты помнишь, сколько было моей бабке, когда ее хоронили?

— Восемьдесят девять?

— Девяносто один, родной. А мне пятьдесят один. Делай что-то, Володя, так не пойдет. Ты помрешь себе, а мне сорок лет одной жить?

— Я буду делать, Люба, все будет хорошо, родная.

— Врешь ты все, Волчонок, ни хрена ты не сделаешь.

— Обними меня, маленькая, все будет хорошо, ты же знаешь, я придумаю что-нибудь…

— Это ты, конечно, придумаешь — тут у тебя фантазия богатая… Ладно, с дохлого волка хоть шерсти клок… Иди ко мне, Волчонок. Пока еще ты живой.

* * *

Когда в следующий раз мои глаза открылись, в комнате царил полумрак. Прямо надо мной, на расстоянии вытянутой руки, был неровный, побеленный известью глиняный потолок, слева от меня — такая же стена, справа — знакомые с детства очертания. «Я лежу на лежанке большой деревенской печи — почему? Однако странные фантазии у этих медиков», — мелькнула мысль и пропала — ее заменило ощущение, что со мной что-то не так, как всегда. Ничего не болело. Ощущение тела еще полностью не восстановилось, и присутствовала характерная после выхода из обморока «морская болезнь», когда тебе кажется, что тебя качает, и тело еще не «свое». Вместе с тем не было того ощущения всепроницающей боли, с которым приходил в сознание на протяжении последних недель. Боль, не оставлявшая меня даже в те непродолжительные периоды, когда ассистенты Петра Николаевича давали моему телу день-два отдыха, чтобы восстановить «яркость ощущений». Дрожа и не веря в то, что случилось, поднял к глазам правую руку и долго ее рассматривал. Я тупо глядел на свою руку, которая была не моей, поворачивая ее то одной, то другой стороной. Почему-то хотелось плакать, в душе было пусто и горько…

Глава 2

О МЕТОДЕ ИНДУКЦИИ В РУКАХ МЕДИКА

ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФИЛОСОФИИ

— Володька, привет!

— Андрей, черт лысый, ты что, снова здесь? Ты же два месяца как уехал.

— Нет, я в Питере…

— Ну, говори, чем мы, хохлы, вам, москалям, помочь можем?

— Вступайте в таможенный союз!

— Эх, Андрюха, я бы не только в таможенный — я бы и в военный вступил, да кто меня спрашивает!

— Ничего, будет и на нашей улице праздник. Но я по другому вопросу: мне звонил Костик, давно уже, недели две назад.

— Все нормально, ты же знаешь, я ее никогда не боялся.

— Я знаю, потому и звоню. Я тебе скинул эсэмэской телефон, имя и отчество. Фамилии дать не могу. Человек заведует в «ящике» лабораторией экспериментальной психиатрии. Чем они занимаются, он сам расскажет. Для своих экспериментов он берет добровольцев. Только из числа безнадежно больных, которым осталось жить месяца два-три. Как он выражается, «побочным результатом» его экспериментов является двадцатипятипроцентная квота выздоровевших. Это, Володька, правда. Я узнавал по своим источникам: точная цифра — двадцать три с половиной процента. Не бог знает какой процент, но заметь, Владимир Васильевич, он заметно выше нуля. К нему рвется масса народу, при том что об этом никто не распространяется, — все дают подписку о неразглашении. Он берет к себе только после собеседования. Тут я бессилен. В этом вопросе на него никто повлиять не может. Поговори с Любкой, если решите попробовать — у тебя собеседование через четыре дня, в следующий понедельник, в шестнадцать ноль-ноль. Только Любку предупреди: если тебя возьмут, она тебя увидит или здоровым, или мертвым. Туда никого не пускают. В любом случае позвони сегодня вечером на этот мой телефон. Если есть вопросы, можешь перезвонить по тому номеру, что я тебе скинул. Только много не спрашивай. Если поедете, уточни у него время собеседования: у них там постоянно все меняется. Все, Володька, давай, вечером поговорим.

— Спасибо, Андрей.

— Не за что, это я для себя делаю, а не для тебя. Во-первых, тебя по-другому в гости не дозовешься, а во-вторых, ты же в Питере ни разу не был. Все в Москву да в Москву. Так бы и помер, не увидев северной столицы.

Вечером того же дня

— Добрый вечер, Андрей. Значится, так. Выезжаем мы в субботу. Будем в Питере в воскресенье в двенадцать двадцать по-местному, то бишь по московскому, времени. Собеседование перенесли на одиннадцать тридцать, понедельник, я им по электронке уже анкету скинул.

— Лады, мы вас ждем. Ирка поверить не может, что вы с Любкой к нам приедете. Ты как, детям сказал?

— Нет, мы с Любкой подумали и решили не говорить.

— Ну смотри, дело твое, я бы сказал.

— Андрей, просьба есть. Ты бы узнал на всякий случай, как тело обратно привезти, в случае чего, чтобы заморочек потом у Любки не было.

— Все схвачено, бродяга, привезут в цинковом гробу, в лучшем виде.

— Умеешь ты успокоить, Андрюха.

— А то!

* * *

— Проходите, Владимир Васильевич, присаживайтесь. Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте коротко и по существу. Если получится.

— Хорошо, Петр Николаевич.

— Вы в Бога верите?

— Да, я по своему мировоззрению объективный идеалист.

— В чем, по-вашему, смысл жизни?

— Моей или вообще?

— Оба варианта.

— Если коротко, то моя жизнь есть просто форма отдыха для моей души. Жизнь вообще, имеется в виду существование космоса — со всем, что в нем есть, — это форма самореализации, самовоплощения Абсолюта.

— Так, со вторым тезисом все понятно, а вот первый, пожалуйста, поподробней.

— Петр Николаевич, я предполагаю, что у вас, как и у многих других, очень непростая и нелегкая работа. И наверняка рано или поздно наступает момент, когда вы чувствуете: все, меня выжали, как лимон, я больше работать не могу. Что вы делаете в этом случае?

— Беру отпуск и уезжаю куда-то.

— Итак, вы уезжаете туда, где ничто не напоминает вам о вашей работе. И что вы там делаете?

— Ничего.

— Может показаться, что вы ничего не делаете — в смысле не выполняете полезной работы. Но если вы подумаете, то согласитесь со мной: вы собираете новые впечатления, вы собираете радостные эмоции. Постепенно их количество уменьшается, и вы отдохнувший возвращаетесь к своей работе. Так же и душа — когда ей становится невмоготу там, наверху, она, забывая обо всем, погружается в зародыш новой жизни, рождается в этом мире и живет, собирая новые впечатления и разнообразные эмоции, а потом, когда они исчерпываются, отдохнувшая, возвращается к своей работе.

— Весьма оригинальная теория. Вы знаете, я провожу такие собеседования многократно, каждый день, но такого взгляда на нашу жизнь еще не встречал. Тем не менее важный уточняющий вопрос: этот отпуск — событие повторяющееся или однократное?

— Безусловно, повторяющееся.

— Хорошо, последний вопрос. Владимир Васильевич, мне кажется, что вы не из тех, кто боится смерти. Но тем не менее вы здесь. Расскажите, что вас связывает с этой жизнью и почему вы не хотите отпускать свою душу из отпуска на работу. Согласно вашей теории.

— Силы в себе еще чувствую, не сделал многого из того, что хотелось. Когда еще пацаном был, пообещал жене будущей, что жить мы с ней будем долго и счастливо и умрем в один день. Привык обещания выполнять.

— А мне кажется, тут еще кое-что есть, не менее важное, чего вы сами не осознаете. Вы себе запланировали, Владимир Васильевич, условно говоря, семьдесят — восемьдесят лет жизни. А тут, у вас не спросясь и с вами не посоветовавшись, кто-то решил вам жизнь укоротить. И вроде умом вы понимаете, что это ваша душа рвется на свободу, а натура ваша бойцовская рвется доказать всем, кто тут Ленин и кто имеет право распоряжаться вашей жизнью. Поверьте мне на слово, неблагодарное это занятие — с душой своей бодаться. Можно огрести по-крупному. Но это уже вам решать. Так, давайте подведем итоги. Я беру вас в программу, Владимир Васильевич, если вы согласитесь, после того как я вас коротко введу в курс дела…

Для начала распишитесь в этом документе. Это подписка о неразглашении в течение двадцати лет всего, что вы услышите или увидите в этих стенах.

Существует в Индии, Владимир Васильевич, институт реинкарнации. Поскольку реинкарнация — это центральное понятие в индуизме и буддизме, занимается этот институт тем, что описывает зарегистрированные и подтвержденные случаи реинкарнации. Институт открытый, доступ к его материалам получить нетрудно и, что немаловажно, относительно недорого. Тема реинкарнации занимала меня еще со студенческих лет. Я самостоятельно ездил к ним, знакомился с сотрудниками, копировал некоторые материалы. На сегодняшний день у нас очень хорошие, прочные контакты, и мы на официальной основе получаем все свежие материалы. В процессе анализа полученных данных у нас возникло несколько направлений дальнейших исследований, которые несколько отличаются от того, что делают наши индийские коллеги. Первое из них, имеющее к вам непосредственное отношение: реинкарнация с полностью или частично сохраненной памятью. Как вы понимаете, все зарегистрированные случаи относятся именно к этому типу, иначе бы у нас вообще не было материалов. Мы выделили несколько базовых предпосылок, обязательных для успешного параллельного перехода, — то есть переселение души без подъема в высшие сферы, что обеспечивает полную или частичную сохранность старой памяти. Назову вам три основных условия, поскольку они важны для вашего осознанного выбора своей дальнейшей судьбы.

Первое — вы должны верить в возможность реинкарнации. Именно верить, а не допускать теоретически такую возможность. Второе — вас должно что-то держать в этой жизни, не отпускать без борьбы. Молодых держит просто нереализованная энергия их тел, жажда жизни, если она есть. Очень слабая связь. Понимаете, Владимир Васильевич, важна связь именно с этой жизнью, а не с жизнью вообще. Любовь, забота о детях, о близких людях, недоделанных делах — это как пример позитивных связей. Негатив тоже работает. Ненависть, желание отомстить, испортить жизнь кому-то тоже привязывает не хуже. Знаете, что общего получается с такими разными привязками к жизни в результате параллельного переноса? Боль. Боль и страдания, потому как отомстить, долю-бить, доделать что-либо не получится. Уж не знаю, случайность это или так задумано свыше, но в своей новой жизни вы до старой не доберетесь. Или доберетесь, когда уже будет поздно. И наконец, третье условие. Ваша смерть должна быть неожиданной, болезненной, психологически некомфортной, но вместе с тем не длительной. Например, идете вы себе спокойно, вдруг проваливаетесь в яму и напарываетесь на острый кол, который прошивает вам внутренности. Как видите, все перечисленные условия соблюдены, сразу вы не умрете, но и долго протянуть тоже не получится.

Таким образом, Владимир Васильевич, как вы уже, наверное, догадались, мы хотим предложить вам принять участие в опытах по параллельному переносу. Естественно, никто вас в яму с кольями ронять не будет, но суть останется та же. Очень неприятными и болезненными способами мы будем загонять вас в состояние клинической смерти, а потом вытаскивать оттуда. И так некоторое количество раз. Как вы уже, наверное, знаете, почти у четверти испытуемых организм считает, что лучше выздороветь, чем терпеть это издевательство дальше. К сожалению, в подавляющем большинстве случаев находится более простое решение, и душа покидает тело. Дальнейшее ее движение мы можем только предполагать. Безусловно, несмотря на все наши ухищрения, самым вероятным останется движение вверх, в чистилище, а затем в эфир, в царство чистых душ. Если пути вверх душа не ищет, состоится параллельный перенос в новое тело. Существует небольшая вероятность, что перенос не состоится и на некоторое время вы станете привидением. Но поверьте мне на слово, в вашем случае этот вариант не стоит даже рассматривать. Вот будь вы убежденным христианином, тогда другое дело. Пути наверх душа найти не может, а в другое тело — не приемлет. Вот и мается в виде привидения, пока связь с настоящим не ослабнет и ее не отпустит. Вот, собственно, все, что я хотел вам рассказать на первом этапе, до того как вы примете решение — участвовать в нашей программе или нет. Да еще некоторые данные — они должны вам помочь сделать правильный выбор.

По нашим косвенным оценкам, параллельный перенос происходит где-то в двадцати процентах случаев — как видите, цифра не маленькая. И очутиться можно не только в нашем мире. Параллельные миры — это второе направление нашей деятельности. Фактически единственными достоверными фактами их существования являются случаи параллельного переноса от них к нам. Для вас сейчас важно знать, что они существуют и вы можете там оказаться.

И последнее, что я вам скажу. Если представить себе, что мы поменялись местами и мне бы пришлось решать, соглашаться или отказываться, скажу вам честно, я бы сразу отказался. Просто я знаю тысячи мелочей, которых вы не знаете, и у нас нет времени их обговаривать. Вот, к примеру, только некоторые из них. Как правило, параллельный перенос происходит в уже сформированное тело возрастом от десяти до двадцати лет, что связано с потребностью перенести полностью или частично память переносимой личности. Чаще всего старая личность имеет серьезные психические проблемы. Возможен перенос в психически здоровую личность во время комы или длительной потери сознания, что, как показывает практика, является самым плохим вариантом. Ведь в любом случае старая личность никуда не девается, и приходится уживаться вместе. Как вы сами понимаете, это удается не всегда. Со здоровой личностью особенно. Вы, наверно, слышали про экзорцизм, изгнание духов, мультиплексные личности? Как правило, все эти случаи имеют отношение к параллельному переносу.

Ну вот, пожалуй, все. Вы теперь можете подумать, посоветоваться и принять осознанное решение. Я вас не тороплю, но желательно, чтобы завтра вы мне сообщили результат. Как вы сами понимаете, лимит времени у вас достаточно ограничен. Я вас больше не задерживаю, Владимир Васильевич, до встречи.

— Если можно, буквально два слова, Петр Николаевич. Поскольку разглашать то, что я услышал, нельзя, советоваться мне, собственно, не с кем. Если подытожить то, что вы говорили в цифрах, то я бы их разложил следующим образом. Двадцать пять процентов — вероятность очень хорошего результата. Пятьдесят пять процентов — вероятность стандартного результата. И только двадцать процентов — вероятность результата, который для меня лично может быть не очень приятным, а для моих близких ничем не будет отличаться от стандартного. Если я все правильно понял, то мое решение — безусловно участвовать в ваших экспериментах.

— Я вас понял, Владимир Васильевич. В таком случае несколько формальностей. К сожалению, бюджетного финансирования нам катастрофически не хватает, и для нормального содержания пациентов и проведения всех исследований мы вынуждены принимать добровольные пожертвования. Если вы можете в этом поучаствовать, мы будем вам благодарны.

— Без вопросов, Петр Николаевич. О какой сумме идет речь?

— По вашим возможностям, Владимир Васильевич. Обычно вносят от десяти до пятидесяти тысяч рублей.

— Если можно, ваши реквизиты, Петр Николаевич. Сегодня после обеда, максимум завтра утром, пятьдесят тысяч рублей поступят на ваш счет.

— Ждем вас завтра утром в девять ноль-ноль здесь, Владимир Васильевич. Попрощайтесь сегодня со всеми: до окончания программы вы будете находиться на закрытой территории. Завтра утром не завтракать — нужно будет обновить все ваши анализы. До встречи, Владимир Васильевич.

* * *

— Все, Любочка, мне пора, возвращайся к Ирке. И помни: Петр Николаевич мне гарантировал, что в любом случае — ты слышишь, в любом — я буду жить и помнить о тебе. Ты не останешься одна. Знай: я — живой и помню о тебе. Смотри, как классно выходит: я или выздоравливаю, или очнусь в новом теле, приду к тебе — и будет у тебя юный муж. Помнишь, фильм такой был юсовский: приходит к тетке пацанчик, лет десять ему, и говорит: «Привет, я твой муж покойный…»

— Не надо, Волчонок, не шути. А давай уедем отсюда, Волчонок, не ходи туда. Умрешь, как все нормальные люди. Боюсь я. Помнишь, как боги наказали Прометея? Нельзя с ними в такие игры играть.

— Уйти, когда есть двадцатипятипроцентный шанс выздороветь и остаться с тобой? Не шути так, Люба.

— Не буду, Волчонок. Иди, родной, ты у меня стойкий оловянный солдатик, ты не умеешь отступать.

— До свидания, Любка…

— До свидания, Володька…

Глава 3

НОВОЕ ТЕЛО

Вот и все. Ты умер, Владимир Васильевич, ты просто умер. Тебя занесло неизвестно куда. Этот псих Петр Николаевич оказался прав. Параллельный переход можно осуществить. Конечно, есть мизерная вероятность того, что или я сплю, или мне снесло крышу, но рассматривать это серьезно не стоит. Ты проиграл, Владимир Васильевич. Случилось то, во что ты не особенно верил, надеясь, что та боль, те нечеловеческие страдания смогут изменить тебя, смогут задавить заразу, которая росла, позволят дожить ту жизнь. Ту, где были друзья, была женщина, в глаза которой не уставал смотреть. Женщина, с которой можно говорить — и можно молчать, дети, внуки, нескончаемые дела… Эта жизнь уже ушла, а память осталась. Память, которая превратит новую жизнь в иллюзию. Это будет не жизнь, а просто игра — непонятная игра без определенной цели. Ничто из того, что будет с тобой в этой жизни, не проберет тебя до печенок.

Стоп, стоп, почему ты решил, что ты черт-те где? Может, не все так плохо, может, старая жизнь тут, за углом, и ты просто очнулся в новом теле, являя собой живое подтверждение теории Петра Николаевича…

Надежда вспыхнула вновь, обострив все чувства, и я услышал голоса. Говорили на жуткой смеси русского и украинского языков.

— Пойду я, Надийко, вечереет уже, а мне еще неблизкий путь до ночи одолеть надо, — произнесла женщина с глубоким низким голосом.

— Остались бы до завтра, тетю Мотрю, куда вы, на ночь глядя, поедете, чай, не лето на дворе. — Голос второй женщины вызвал неожиданную волну радости: «Мама», — возникло в сознании вместе с желанием подняться и броситься на шею.

— Да я не к себе — на хутор, к Петру Кривому поеду, дорога твердая, по свету успею. Дочка у него на сносях, но не при поре. Сына свово старшего с утра ко мне прислала — переказать, что поперек у нее начал болеть и живот хватает. Я уже к ним засобиралась, как твой Иван прилетел. Я мальцу зелье передала, но надо самой посмотреть, как и что, там и заночую. Ты все помнишь, что я наказывала?

— Все помню, тетю Мотрю. Сейчас, как печь на ночь протапливать стану, яйцо, которым вы Богдана откатывали, в огонь брошу, завтра с утра пепел выгребу и подальше от дома прикопаю.

— Богдана ни о чем не расспрашивай и детям накажи, бо начнут шуткуваты, от кого он в лесу среди бела дня так тикав, что загремел о пень головой. И помни наш уговор, Надийко: ты так решила — что бы ни случилось потом с Богданом, моей вины в том нема. Нельзя таким наговором дитятю откатывать — не каждого мужа можно. Бабка моя, хай земля ей будет пухом, когда меня учила, все приговаривала: «Цей наговор, Мотрю, только для мужа, духом сильного, и то когда другого выхода нет: от смерти спасти, душу ушедшую в тело прикатать. Мужа, духом слабого, оставь лучше помирать. Для жёнок и детей и думать о нем забудь — лишатся разума, а ты грех на душу возьмешь, век не отмолишь».

— Тетю Мотрю, не рвить мени сердце. — Голос «матери» наполнился болью и злостью человека, принявшего жестокое, но необходимое решение. — Вы ж знаете моего Богдана. Вы его тем летом от переляка[1] уже откатывали. И так его все блаженным кличут, и без вашего наговору. Клин клином вышибают. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Что бы ни было, то мой грех будет, мне и отмаливать. Он мне Богом данный, так и зовут мое дитятко — Богдан, я за него на любой грех пойду, но его не брошу помирать, как пса бездомного.

— Молодая ты еще, Надийко, думаешь, смерть — то самое страшное? Бывает беда страшнее смерти. А у тебя, кроме него, еще трое да муж — о них тоже думай.

— Не так уж я и молода, тетю Мотрю, чтобы того не знать…

Две женские фигуры промелькнули на фоне маленького тусклого окна, в одной я узнал женщину, которая откатывала меня яйцом, вторая, выше ростом и стройнее, вновь вызвала во мне волну радости и узнавания: «мама». Скрипнула дверь в сени.

— Беда меня тому быстро научила, что в петлю с улыбкой бы лезла, да жить надо — свою жизнь на чужие плечи не переложишь.

Хлопнули входные двери, и в хате стало тихо.

* * *

Несмотря на то что я очнулся пять минут назад, сведений набралось много, и, отодвинув захлестывающие ум эмоции, попытался разложить по полочкам все, что узнал.

Первое. Теория параллельного переноса, как оказалось, совсем не сумасшедшего Петра Николаевича получила в моем лице неопровержимое доказательство. Я нахожусь в новом теле и вспоминаю себя достаточно отчетливо.

Второе. Почти наверняка расстояние от меня до моей старой жизни равно бесконечности. Параллельный ли это мир, попал ли я в прошлое — значения не имеет, хотя один из ассистентов Петра Николаевича убедительно доказывал, что параллельный перенос в прошлое невозможен, а вот в параллельный мир очень даже возможен. В любом случае отсутствие электричества, наговоры знахарки вместо больничной койки, зелье вместо таблеток — каждый из этих фактов сам по себе еще мог бы встретиться там, где меня уже нет, но не все и сразу. Да и сам разговор. В эпоху засилья телевидения и радиовещания так уже не говорят.

Третье. Сознание старого владельца нашего общего тела пока неактивно, дает о себе знать лишь воспоминаниями и эмоциями. Пока антагонизма к моей личности и желания вмешиваться не чувствуется. Старую личность называют Богдан.

Четвертое. Как и предупреждал Петр Николаевич, Богдан имеет психические проблемы. Совершенно точно гипертрофированную эмоциональность — это следует как из услышанного мной разговора, так и из уровня эмоций и страхов, которые Богданчик выдавал, пока мы с ним были в «наркозе».

Что бы хотелось знать?

Первое и самое главное: как получить осознанный доступ к памяти Богдана? То, что она присутствует, доказано опытом. Попробуем сформулировать какой-то простой вопрос и поискать в памяти ответ. Например: где у нас отхожее место и как туда добраться?..

Я попытался очистить сознание и предоставить телу возможность действовать самостоятельно. Практически без шума соскользнул с печи, мои ноги автоматически отыскали возле печи и нырнули в кожаную обувь, похожую на закрытые кожаные тапочки, и понесли меня сквозь сени в хлев. Задрав рубаху, под которой ничего из одежды не оказалось, и не обращая внимания на косящегося коня, корову и хрюшек за перегородкой, быстро справился с насущными потребностями, давящими на мозги. С чувством удовлетворения, внимательно осматриваясь, направился обратно. В сенях увидел инструменты, аккуратно сложенные в углу. Там стояли деревянные вилы, деревянные грабли, деревянный молоток, деревянная лопата, обитая снизу заточенной полосой кованого железа, железный топор с вытянутой нижней частью, похожий на те, которые я видел в исторических музеях. Конь и корова в хлеву говорили, по крайней мере, о среднем достатке семьи. Преимущественно деревянный инструмент свидетельствовал о дороговизне железа. Если сравнивать с той историей, которую я знал, то это скорее период до XVII века. В комнате возле печи стояло деревянное ведро с водой. Причем ведро было не выдолблено из куска колоды, а собрано из дощечек и стянуто двумя железными обручами снизу и сверху. Дощечки были явно колотыми, обработанными одним топором, без применения пилы и рубанка. Это, видимо, тоже что-то означало, но моих знаний было явно недостаточно.

Заглянув в ведро, я невольно вздрогнул, рассматривая физиономию рослого паренька лет четырнадцати-пятнадцати от роду. «Четырнадцать, мне четырнадцать», — вдруг пришла твердая уверенность. Машинально зачерпнул воды деревянным ковшиком, стоявшим рядом с ведром, и какая-то часть моего сознания отмечала вкус воды, другая размышляла над вывертами памяти, а третья — подала сигнал тревоги и сформулировала желание немедленно влезть на печь и спрятаться под одеялом. Не задумываясь, легко взлетел на печь и укрылся. Через несколько секунд послышались какие-то голоса, потом скрипнула входная дверь — и комната сразу наполнилась шумом и суетой вошедших, моих новых родственников. Отца сразу усадили за стол, а мать с сестрами начали собирать на стол ужин. Сестер у меня оказалось две, старшая и младшая, семнадцати и десяти лет соответственно. Старший брат уже был женат и жил у жены. Слушая разговор, лежа на печи, я пытался понять, что же услышал сверхчувствительный Богдан перед приходом родственников и можно ли доверять его чувству опасности, но так ничего и не понял. Мать попыталась разбудить меня к ужину, но, делая вид, что крепко сплю, невнятно пробормотал, что не хочу есть, и разговор продолжился без меня. А есть хотелось так, что живот к ребрам прилипал, но я был явно не готов к совместной трапезе в столь широком составе.

— Так шо там с Богданом стряслось? — без особого интереса в голосе спросил отец. — Я как тетку Мотрю привез, так мы с Тарасом с кузни не вылезали: сначала казаку Сулиму к оралу лемех железом оббили, двух коней Иллару перековали, потом Степану инструмент изготавливали.

— Откатала тетка Мотря Богдана, — скупо ответила мать. — По лесу бёг да головой ударился. А заплатил Сулим за работу? — перевела она разговор на другое.

— Заплатил… — кисло буркнул отец. — А то ты не знаешь, как они плотят. Добро, хоть с запасом крицу принес, осьмая часть осталась — того и заработали. Крицы совсем мало, нужно в Черкассы ехать.

— Так Иллару скажи, сколько можно терпеть.

— Да говорил я ему уже, он приезжал коней перековывать — обещал с тягла на татар вычесть.

— Ну да, уже на два года вперед, если все сосчитать, ты тягло отработал, а все тебе с него вычитывают.

— Все тебе недогода, пять лет здесь прожили, никто не трогает, казаки не обижают — так шо тебе еще надо? Бога не гневи.

— Да как нас тронуть, если мы каждый год, почитай, пол-лета по лесам да буеракам в Холодном Яру от татар прячемся.

— Так не прячься, а беги за арканом в Крым, если ты такая смелая. Все, хватит балы точить, спать пора. От этих разговоров толку нету — как Иллар сказал, так и будет, плетью обуха не перешибешь.

— А ты попробуй не плетью, а чем-то другим, может, и получится.

— Чем-то другим я тебе что-то другое перешибу, если язык не спрячешь.

— Ты сначала перешиби, а потом грози. Перешибет он — от тебя дождешься. Я тебя первая так перешибу, шо ты своим «чем-то другим» соплю не перешибешь.

— Шо ты плетешь, детей постыдись.

— Если бы я детей стыдилась, то у меня до сего дня их бы не было.

В хате затихло, все улеглись. Ко мне на печь забралась младшенькая сестра — Марийка, услужливо подсказала мне память, и сознание переполнила пришедшая волна нежности к малышке, доверчиво прижавшейся ко мне и моментально заснувшей.

* * *

Кое-как успокоившись, потрясаемый на протяжении всего этого времени эмоциями Богдана, попытался подвести итоги первого дня.

В той уже не прошлой, а позапрошлой жизни, до развала Союза, у меня был хороший знакомый Ваня Тарасюк из Черкасс, тоже физик был, большой знаток истории своего края. Ни одно застолье не обходилось без занимательных рассказов о всевозможных событиях из истории этих мест. Насколько я помню, 700-летие города отмечали в 1986 году, т. е. официальная дата основания — 1286 год. Понятие «казак», как он рассказывал, появилось начиная с середины XIV столетия. Вначале оно было национальным признаком, в формировании нации участвовали кочевники, жившие в низовьях Днепра и Дона со времен Киевской Руси, славяне, татары, половцы и черкесы, переселившиеся на берега Днепра в XIII столетии. По одной из версий, они и основали поселение, получившее название Черкассы. Но очень скоро, уже в конце XV столетия, полностью смешались со славянами, и понятие «казак» стало характеристикой не национальной, а способа жизни, характера, причастности к казацкому войску. Крепость Черкассы просуществовала до конца XV века, потом была разрушена крымскими татарами и вновь отстроена в конце XVI века. Таким образом, согласно нашей истории, мы имеем период до XVI столетия, поскольку Черкассы пока существуют. Холодный Яр тоже упоминался им неоднократно: последний большой лесной массив перед степной зоной. Рельеф Холодного Яра — холмы со множеством глубоких балок с крутыми склонами, большое количество речушек и озер. Одним словом, «партизанский рай». Туда не то что татары, туда немцы в XX веке не совались. Попал я в места хорошо известные, места знаменитые, если у нас с ними география совпадает. Время у нас на дворе XIV–XV столетие, это если сравнивать с историей моего мира, и точнее сказать пока что трудно, да и гадать смысла нет. На текущие задачи точная дата никак не влияет. Как видно из разговора, рулят в поселке казаки, атаман у них некто Иллар, но, судя по всему, народ особо не сетует. Казаки и во времена Войска Запорожского сбор брали с проезжавших по землям войск, купцов, торговцев и чумаков. Значительную часть доходов Войска составляли «дымовые», то есть налог на жилища в пределах Войска. Так что тягло на татар с приезжих — святое дело, напрасно мать сетует. Ведь сторожат, вовремя предупреждают, когда в лес бежать, — это дорогого стоит.

Что касается лично меня. На душе, конечно, паршиво — это если мягко говорить. Как представишь, что меня сейчас Любка с Андрюхой забирают из морга в цинковом гробу, так бы головой в стенку влепился, чтобы уже не очнуться. А жить-то надо. Как сказала моя новая «мать», свою жизнь на чужие плечи не переложишь. Ну а если жить, то «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Первым делом надо избавляться от статуса сельского дурачка, который маменька нежно определила как «блаженный». Во-вторых, нужно как-то обосновать знания и умения, которые начну демонстрировать. Учитывая особенности эпохи, самый простой и действенный метод — сообщить окружающим, что с тобой во сне беседует ангел или святой является, учит уму-разуму. Это создает потрясающие возможности. Возьмем пример Жанны д'Арк. Восемнадцатилетняя крестьянка возглавляет французскую армию и бьет непобедимых англичан, фактически ломая ход проигранной французами войны. Причем без всяких военных хитростей. Одно ее появление настолько воодушевляло солдат, что самые безумные затеи Жанны оканчивались победой. Правда, история учит, что эти люди обычно умирают молодыми, и довольно мучительной смертью. Но тут уж как получится — за все хорошее нужно платить. Назвался груздем — полезай в кузовок, в нашем случае — полезай-ка ты, парень, в костерок. Но не будем о грустном. Все равно другого выхода пока не видно. Плавно сделать из Богдана уважаемую личность, так чтобы никто ничего не заподозрил, — задача непосильная, на нее нет ни времени, ни желания. А тут любые вопросы решаются одной фразой: «Меня святой Илья научил». Правда, есть одно маленькое «но». Святые не ошибаются. Любая ошибка смерти подобна. Все как обычно: чем мощнее аргумент, тем реже о нем стоит напоминать.

Есть несколько непоняток в том, что узнал. По рассказам матери, Богдан ударился головой о пенек. И шишка на голове есть. Но не такая, чтобы от нее яйцом откачивать. Это же он без сознания минимум полдня пролежал. Скорее всего, у Богдана был сильнейший испуг, и он, потеряв сознание, вошел в кому, во время которой я к нему и подселился. Как заявляли ассистенты, которые нас «параллельно переносили», для перевода пациента в состояние комы лучше всего сочетать комбинацию эмоциональных и физических воздействий. Вот Богдан себя и перевел, без ассистентов.

Чисто научный, не имеющий особого значения вопрос. Этот наговор знахарки действительно как-то влиял на мое переселение или просто совпало? Уж больно загадочно он звучал в исполнении тетки Мотри, да еще ее присказки про бабкино учение. Также непонятно отношение отца ко мне. Младший сын Богу душу отдает, а батя в кузне торчит — пришел, спросил нехотя да и забыл. Оно понятно: эпоха другая, люди мрут как мухи, но и мать особо о любимом сыне не распространялась, сразу разговор перевела. Нечисто тут.

Так размышляя о всяких глупостях, пытался не думать о том главном, что произошло, но где-то на окраинах сознания постоянно крутилась мелодия и слова, которые рвали душу:

А время промелькнет так суетно, так странно,

Последнее «прощай», последнее «прости».

Придет и наш черед — безмолвно, неустанно

Глядеть идущим вслед и их хранить в пути.[2]

Так случилось, Владимир Васильевич, просто так случилось. Ты ушел от них — они ушли от тебя. Обычное дело: люди умирают каждый день. Живые продолжают жить. Ты не хотел сдаваться, когда тебе врачи сказали твой срок, — ты не мог сдаться. Такой характер, ты много делал глупостей в жизни, но ты знал, и все знали: когда вопрос встает ребром, ты не сдаешься — просто не умеешь. Гордыня — это грех, но где грань между гордыней и гордостью? А жить без гордости разве не грех? Ты не захотел благодати забвения — по уму ли, по дурости, уже не столь важно. Ты посчитал, что имеешь на это право, что сможешь вынести, — вот и неси. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. А теперь — спать: завтра новый день, и день ответственный.

Это было весьма самонадеянное заявление. Под словом «спать» имелось в виду нечто другое. Как только я уснул, Богдан погрузил нас в мир таких невыносимых кошмаров, о существовании которых я не подозревал. Особенно запомнился последний. Кто-то держит меня за волосы под водой, и я пытаюсь сквозь воду разглядеть его лицо. Я почему-то уверен, что если смогу увидеть его лицо, то сумею освободиться. Но вместо лица проступал серо-черный то ли туман, то ли пластилин, который непрерывно плыл, на мгновения принимая форму уродливых масок, по сравнению с которыми африканские ритуальные казались добрыми матрешками. При этом та часть меня, которая сохранила хоть какую-то связь с реальностью, понимала, что это сон и что, если не сделать вдоха, просто умрешь от удушья. Но не мог вдохнуть. Какой-то запредельный страх просто парализовал мышцы грудной клетки, и, с ужасом наблюдая за уродливой улыбкой, в которую превращаются пластилиновые волны над моей головой, я понимал, что это конец. В последний момент, когда рука, держащая меня, начала превращаться в кровавый туман, мне удалось не вдохнуть, а просто открыть рот. С ужасом ожидая, что в рот и легкие хлынет вода, проснулся. Пульс зашкаливал за триста, я был весь покрыт холодным потом и, судорожно, с громким сипом вдыхая воздух, понял, что если немедленно не расслаблю определенную группу мышц, то мне разорвет мочевой пузырь. Пробежавшись по знакомому маршруту, в темноте натыкаясь на различные препятствия, и вернувшись на место, лежал, смотря в темноту.

Я мог обделаться в свои пятьдесят, мало того — запросто откинуть лыжи от кошмаров четырнадцатилетнего ребенка. Богдан может повторить это в любую ночь по своему выбору. Если, бодрствуя, мне как-то удается контролировать сознание, то во сне его эмоции вышибают меня на задворки, даже не напрягаясь. Можно попытаться себе на ночь установки ставить, психотренинг и прочие ухищрения, но чувствую: не поможет. Уж больно впечатляюще это было. Цунами, сносящее все на своем пути. Ему эти установки и психотренинг — как детские песчаные горки на пляже. Как он вообще дожил до таких лет? А может, это все последствия того стресса, что он пережил, и со временем станет лучше… Ну а поскольку информации нет, то и голову ломать не стоит. Давай, Богдан, пугай дальше. Единственное, что тебе обещаю, — ты меня уже не подловишь. Тебе удалось растворить меня, я почти поверил в твои страхи. Ты можешь себя пугать, не дышать и даже умирать во сне, но для меня теперь важно не потеряться в твоих эмоциях. Иначе не смогу ничего сделать, и ты нас все-таки угробишь. Неприятно, конечно, но дело мне уже знакомое. Будем стараться смотреть на все эти страхи как на фильмы Луиса Бунюэля. Красиво, впечатляюще, но все равно не больше, чем кино.

С такими патетическими мыслями, которые мне казались не совсем своими, в злобном состоянии: «А ну давай, попробуй снова напугать», — уснул. Богдан, либо ошарашенный таким напором, либо просто исчерпавший на сегодня лимит веселых картинок, больше не буянил, и утром мы проснулись с чувством, что все не так уж плохо на сегодняшний день. Правда, в кармане не было пачки сигарет, да и кармана-то не было.

Глава 4

ПОЕДИНОК

Мать подняла нас, едва на улице начало светать. Проснувшись немного раньше и уже успев пройтись привычным маршрутом, я лежа размышлял над первоочередными задачами, стоящими передо мной. Единственный вывод, который успел сделать до того, как нас с сестрой согнали с печи, — это то, что их много, и все совершенно неотложные. Марийка быстро направилась к хлеву, явно опасаясь конкуренции с моей стороны, но по дороге успела наябедничать матери, что ее сегодня снова всю ночь толкали. Негодник Богдан, как мне показалось, испытывал чувство гордости за проведенную ночь, и это после того, как он нас едва не угробил. Наверное, потому, что сухим проснулся — кстати, тоже вопрос, — для таких личностей, как он, очень даже характерное заболевание. После недолгой утренней суеты мы собрались в комнате перед образами, стоящими высоко на полке, застеленной вышитым рушником, в углу. Все стали на колени, отец начал читать «Отче наш» в древне-славянском исполнении, и все шепотом поддержали его. Я уже приобрел определенную практику и без особого труда освободил сознание, отстраненно фиксируя, что мои губы шепчут малознакомые слова, руки исполняют широкий православный крест, а тело бьет поклоны.

— Умываться, — скомандовал отец.

Мы с сестрами, обувшись, выскочили вслед за ним во двор. В воздухе стоял легкий осенний морозец, на пожухлой траве повсюду поблескивал иней. Он же украшал темные ветви деревьев, еще не скинувших листву, и соломенные крыши построек. Сестры, с визгом намочив глаза и руки ледяной водой, бросились обратно в хату. Проделав то же самое, но более основательно, взял протянутый мне ковшик и начал сливать воду отцу. Ему на вид было лет сорок, чуть выше среднего роста, широкий в кости и плечах: в нем чувствовалась сила зрелого мужчины, накопленная тяжелым ежедневным трудом. В лице и во взгляде не хватало твердости и властности. Отец, ополоснувшись по пояс, молча взял ведро с водой, двинулся обратно. С деревянным ковшиком в руке я пошел следом за ним, отметив, что батя за все утро ни разу не взглянул в мою сторону. Кстати, умывание совершенно не характерно для этой эпохи — где родственники к этому пристрастились?

* * *

Войдя в комнату, отец занял центральное место во главе стола, по бокам разместились все остальные. Справа от него села мать, напротив нее — старшая сестра, а рядом с ней младшая. Мне было оставлено место рядом с матерью. Видимо, это было мое постоянное место за столом, но, зная, как важно место за столом в патриархальном обществе, оно мне не нравилось. Направившись за спину своим сестричкам и наклонившись к Марийке, ласково, но убедительно шепнул ей на ухо: «Беги, садись рядом с мамкой». Малышка, схватив свою ложку со стола, сразу отправилась на мое место. Пока все смотрели на нее, я продолжил движение, обошел Оксану, уселся в полкорпуса на свободный конец лавки со стороны отца и легонько двинул ее бедром.

— Подвинься, — спокойным тоном сказал, глядя на мать и улыбаясь.

Оксана автоматически сдвинулась на место, которое только что освободила Марийка, недоуменно глядя то на меня, то на отца с матерью. Я сидел и смотрел на мать. Ей было лет тридцать пять, высокая, почти в рост отца, она была очень красива. Но не той спокойной, ласковой красотой, которая характерна для большинства красивых женщин. Мать была щедро одарена редкой грацией, которую можно сравнить с грацией пантеры. Гордая, опасная красота человека, который остается независимым, как бы ни повернулась жизнь, красота, которая убьет, умрет, но не подчинится. Кто глава этой семьи, сомнения не вызывало. Она смотрела на меня, и в ее глазах цвета темного золота сменяли друг друга и смешивались друг с другом удивление, надежда и улыбка. Отец недоуменно смотрел на нас, не зная, как ему реагировать. Обстановку разрядила мать.

— Давай снедать, — то ли спрашивая, то ли утверждая, обратилась она к отцу, и тот, хмыкнув, потянулся ложкой к казану.

Мы молча ели чуть теплую вчерашнюю кашу. Молчание нарушил отец, закончив завтрак и начав производственную пятиминутку.

— Я в кузню еду — работы много, — коротко определил он свои задачи на сегодня.

— Дрова нужно возить, дров мало на зиму, — просительно вступила мать, глядя на отца.

Тот лишь неопределенно хмыкнул.

По бурным эмоциям Богдана стало ясно, что этот разговор каким-то боком касается его. Куски услышанных разговоров сложились в картину. Видимо, вчера Богдан с Оксаной поехали в лес по дрова, там Богдана и прихватило так, что батю отправили за теткой Мотрей.

— Мы с Оксаной поедем, — заявил полувопросительно.

— Никуда я с ним не поеду, — начала тараторить Оксана. — Он вчера меня так напугал — лежит как мертвый, я его еле в подводу затащила.

— Что было, то былью поросло. — Я вновь посмотрел в глаза матери, прося ее поддержки.

Она с грустью взглянула на меня.

— Поедете с Богданом — больше некому, — не терпящим возражения тоном отрезала мать. — Идите собирайте воз.

Отец, перед тем как отправиться в кузню, помог нам запрячь лошадь, придирчиво указывая то мне, то Оксане на мелкие огрехи.

Пока мы собирались, я с интересом рассматривал родительское подворье. Строения располагались в виде буквы «П»: с одной стороны дом, хлев и птичник под одной крышей, напротив — сарай и стодола.[3] Замыкало композицию здание, которое я назвал летней кухней, поскольку в ней был очаг, но без трубы. Дым вытягивался в дырку, оставленную в створе крыши. На зиму дыра была заткнута снопом соломы, и здание служило в качестве амбара, из него же дверь вела в погреб. За летней кухней на пологом склоне начинался огород, обсаженный по кругу молодыми плодовыми деревьями. Склон заканчивался заливным лугом небольшой реки, сразу за которой начинался густой лес. На первый взгляд от нашей хаты до реки по прямой было чуть больше полукилометра. Кузня стояла метрах в ста ниже по дороге, на самом отшибе села.

Пока мы собирали необходимый инструмент, а именно: топор, двуручную пилу, моток толстой веревки, две короткие толстые дубовые доски и железный крюк с круглым ушком в конце, — я пытался найти в доме какое-то оружие. Точно помнил из истории, что в этот период развития человечества нужно ходить с оружием. Как и в любой другой. Не найдя в доме ничего похожего на боевое оружие, собрал кое-какие материалы, которые решил превратить в копье. Нашелся старый кованый нож без ручки, сантиметров двадцать пять длиной, ровная палка орешника чуть больше двух метров, тонкий ручной буравчик, достаточно острый нож-засапожник и кусок тонкой конопляной бечевки. К этому набору добавился двадцатисантиметровый ровный кусок ветки, который я аккуратно расколол топором, небольшое поленце и точильный камень.

Пока собирал все это, Оксана успела влезть на козлы и, взяв вожжи в руки, всем своим видом показывала, что уступать это место она не собирается. Оксана ростом была пониже матери, но формами ей уже не уступала, и было видно, что в скором будущем обгонит ее в некоторых размерах, которые обязательно учитывать при кройке платья. Оценив, как она выглядит, сидя на козлах, и поняв, что такую демонстрацию своей душевной красоты односельчанам сестра не даст разрушить никому, залез в середину воза и, прислонившись спиной к козлам, принялся осуществлять задуманное. Буравчиком высверлил в торце палки орешника несколько отверстий, пытаясь повторить профиль концовки ножа, которую крепят в рукоятке. Прочистив отверстия — где ножом, где буравчиком — от лишней сердцевины и соединив их в щель, туго обмотал конец палки конопляной бечевкой, чтобы не лопнула, когда буду забивать концовку ножа. Зажав торцы поленца пятками, со второго удара обухом по концовке ножа достаточно глубоко вогнал его в торец. Любуясь полученной в результате Т-образной фигурой и уперев концовку ножа в приготовленное отверстие, начал аккуратными ударами обухом топора по полену забивать концевик ножа в палку. Осмотрел полученный результат. Нож плотно сидел в торце палки, превратившись в наконечник небольшого копьеца. Из расколотых кусков ветки после непродолжительного строгания и воссоединения получилась перекладина рогатины, которую плотно примотал к древку, проделав в нем для этого сквозную дырку буравчиком. Осталось подточить острие точильным камнем, чем и занимался, пока мы не заехали в лес. Остановились.

Здесь мы искали все, что может пойти на дрова: толстые сухие ветки, бурелом, сухостой, и, очистив подходящий объект от мелких веток, распилив на куски четырех-пяти метров длиной, грузили на воз. Что могли, затаскивали сами, остальное — конем. Для этого в конец бревна вгоняли железный крюк, через ушко веревками привязывали коня и тащили волоком к возу. Дальше по приставленным дубовым доскам затягивали бревно на воз. Когда нагрузили первый воз, Оксана отправилась домой — благо там было кому помочь разгрузить, а я остался дальше рубить сучья. Перед этим, когда мы переводили дух после загрузки, я спросил ее:

— Оксана, а где я вчера забился?

— А вон оттуда бежал, лица на тебе не было, все кричал: «Тикай, Оксано!» — добре, что я коня не распрягла, развернула воз, а ты добег почти, но запнулся, грохнулся лбом о пенек — и лежишь, как мрец,[4] белый весь. И чего ты туда только поперся — дров и тут везде полно.

— Кабы ж я знал чего, то сказал бы… — Пытаясь вызвать воспоминания Богдана о вчерашнем дне, я уже собирался пройтись вчерашним маршрутом и разобраться, что же случилось на самом деле. — А дальше-то что было?

— А что дальше — дальше сама не знаю. Как тебя на воз затащила — видно, Бог помог, тяжелый ты, как колода, гоню в село, а сама реву и голошу всем: «Богдан забился!» А ты лежишь белый, только голову на ямах мотает да о воз бьет, как поленом, и ни звука. — Сестра разревелась от воспоминаний, обняла меня и начала целовать в щеки. — Боже, как же напугал, непутевый ты наш.

Неловко обняв ее за плечи, я пытался исчезнуть, уйти из сознания, забиться в самый дальний угол, отгородиться, не слышать, не видеть, не чувствовать, как Богдан гладит ее по голове, шепчет что-то, успокаивая, как они весело смеются над чем-то своим, к чему я не имею никакого отношения. Это трудно — вдруг почувствовать, как ты впервые взял чужое, трудно описать это мерзкое, подленькое чувство, в котором так много оттенков и вкусов. Забившись, как пойманная рыба, любопытством заведенная в сеть, из которой уже не вырваться, ничего не просил у Господа: мне просто хотелось в ту минуту так и просидеть, закуклившись, весь остаток дней на задворках чужого сознания, ожидая часа — для кого последнего, а для меня первого — первого часа свободы.

Оксана укатила в село, а Богдан ушел куда-то вглубь, где он обитал, при этом легко выудив меня наверх, на авансцену событий, оставил сидящим на пеньке с пустой головой и букетом эмоций. От него в мой адрес шли волны тепла, благодарности за то, что я есть, что ему спокойно со мной, — мальчик утешал меня, взрослого дядю, который в очередной раз пожалел, что ввязался во все это. «А если я угроблю нас, Богдан, ты не пожалеешь об этом?» — спросил скорее себя, чем его, не надеясь на ответ. «Нет». Лаконичный и непривычно сухой ответ холодной изморозью прояснил затуманенную голову, приморозив клубки эмоций. Взяв рогатину, отрешился от всего, что мешало думать, отправился в сторону, указанную Оксаной, рыская глазами, пытаясь найти как следы на поверхности грунта, так и знаки воспоминаний в голове. Отметив по ходу движения, как ловко движется Богдан по лесу, даже лучше меня, практически беззвучно, нога замирает над землей, носок ищет твердую опору, попутно раздвигая все, что лежит сверху и может выдать сухим треском.

Вдруг мой взгляд зацепился за непривычный для леса предмет, выглядывающий из опавших листьев. Это была стрела с поврежденным оперением, трехгранным узким наконечником, сантиметров девяносто длиной. Разглядывая находку, медленно, зигзагами двинулся дальше, внимательно рассматривая поверхность земли в надежде увидеть следы. «А стрела свежая, дерево светлое, не потемнело, наконечник блестит, салом натертый, даже смазка на нем еще чувствуется, о ветки оперенье побило, да на излете в листья зарылась — вот и не нашли ее, а может, времени искать не было. Стрела боевая, бронебойная, такой стрелой по зверю не стреляют. Летела она вчера, скорее всего, Богдану в спину, да в ветках заблудилась. Недаром малец так напугался. А вот и следы. А примерим-ка мы к ним, Богдан, твою, а теперь нашу с тобой обувку — небось вчера в той же был. Отпечатки совпали, ты вчера тут бежал, вон расстояние между следами больше метра, на спокойный шаг не похоже».

Как прорвало, накатили воспоминания Богдана — яркие, настоящие картинки вчерашних событий. Вон из того оврага, что виднеется впереди, метрах в ста пятидесяти, показывается чем-то знакомая фигура казака, ведущего в поводу двух коней, а из-за того дерева, метрах в пятидесяти отсюда, вдруг появляется страшное чудовище с железным лицом. Лицо страшно блестит и искажается горящими провалами глаз, чудовище направляет в твою сторону железную руку, ты бросаешься в сторону и бежишь, слыша позади топот и хриплое дыхание железного человека. Ты бежишь и кричишь: «Тикай, Оксано!» — видишь, как она разворачивает воз, и тут он настигает тебя; падая, ты чувствуешь, что умираешь, и все застилает черная пелена.

Сложнее всего было, прокручивая эти картины снова и снова, отделить реальные факты от наслоений буйной фантазии. В конце концов возникла следующая приблизительная картина вчерашних событий. Что-то заинтересовало Богдана — может, вороны кружили над оврагом, может, еще что, и он направился посмотреть, что там происходит. Кто-то смутно знакомый вышел из оврага, и воин, стоявший на страже, поняв, что выжидать нет смысла и дальше Богдан не пойдет, вышел из-за дерева и попытался достать мальчишку из лука. Он был в полном татарском доспехе, забрало шлема было в виде железной маски. Блики солнца на маске и доспехе нарисовали в сознании Богдана страшное чудовище с горящими глазами. Никто за ним не бежал: сознание в панике часто принимает свое дыхание и свой топот за чужие звуки.

Облазив все вокруг и осмотрев все следы, можно было только сделать вывод, что в овраге было восемь подкованных коней и, скорее всего, три человека — четвертый сторожил сверху, сначала был возле оврага, затем двинулся в сторону Богдана. Что они делали, зачем спускались в овраг, было неясно. Затем они вышли из оврага, трое поехали в одну сторону, четвертый — в другую. Часть из них наверняка была чужаками, а значит, мы обязаны об этом сообщить. Увидев нашу лошадь и Оксану, которая въезжала в лес, развернул ее и отправил за Илларом, велев передать ему, что чужие в лесу. Раз он местный атаман, то пусть ищет, кто меня подстрелить хотел и зачем. Пока Оксана ездила вызывать атамана, было время поразмыслить. Во всей этой истории непонятного было много, но самой непонятной была стрела, пущенная Богдану в спину. Не угрожал он никому, ткнулся случайно, куда не положено, ну и что? Ничего он увидеть не успел. Намного проще было просто напугать и отогнать пацана, раз уж так случилось.

Что он сможет рассказать? Что бродил по лесу да наткнулся на казака в татарском доспехе? Эка невидаль, тут все так ходят. Взять, к примеру, мою одежду. На голове — потертый заячий татарский треух, сверху — ватный халат, на ногах татарские сапоги с загнутыми носками, сверху обшитые заячьими шкурами. Наверняка кто-то из казаков добычей рассчитался с батей за работу. А кого им еще грабить, если, кроме татар, рядом никого? Одна из версий, почему в нашей истории татары без войны, ради мифической дружбы и взаимопомощи разрешили Литовскому княжеству присоединить земли Правобережья, вплоть до Черного моря, заключается в том, что их интересов там уже не было много лет. С одной стороны — казаки, с другой — валахи разоряли практически беззащитные отдельные кочевья, которые откочевали восточнее Днепра, оставив все Правобережье от моря до Киева практически безлюдным.

Второе, что не понятно в этой истории: зачем он к ним подкрадывался? По следам ясно было видно, что сперва он стоял возле самого оврага, а затем начал, прячась за деревьями, двигаться в сторону Богдана с Оксаной. Грабить было нечего: казаку в полном татарском доспехе наша кобыла с возом не нужна. У него шлем дороже стоит. Хотя стоп: кроме кобылы там была еще Оксана. А красивая девушка — во все времена товар дорогой. Помню, читал, что промышляли отдельные личности торговлей молодыми девушками. Хоть наказывали за это жестоко, да, видно, очень выгодное дело. Недаром дожило до наших дней. Если допустить, что целью нападения была Оксана, все несуразности выстраиваются в цельную картину. Увидев, как мы с Оксаной въехали в лес и остановились, Железная Маска решил воспользоваться ситуацией и без разрешения начальства умыкнуть молодую девушку. Он оставил свой пост, который располагался намного ближе к оврагу, и двинулся в нашу сторону. Заинтересованный чем-то Богдан идет ему навстречу. Тут из оврага показался один из участников переговоров, и Железная Маска, понимая, что Богдан сейчас повернет обратно, решается на рискованный выстрел в лесу, с расстояния в пятьдесят метров. Попасть из лука в лесу на таком расстоянии можно, но только если цель стоит или движется по прямой. Если она мечется из стороны в сторону, огибая препятствия и перепрыгивая через коряги, то попасть тоже можно. Случайно. Боевая стрела одолевает пятьдесят метров больше чем за полсекунды. За полсекунды человек может сойти с линии стрельбы на метр и дальше. Поэтому Железная Маска, не попав, сделал вид, что ничего не было, дальнейшие попытки умыкнуть Оксану оставил, никому о выстреле и о своем глупом замысле, скорее всего, не рассказал. И еще одно. Из девушек самый ценный товар — это молодые красивые девственницы, и Оксана к этой категории подходит. Но с расстояния в сто пятьдесят — двести метров этого не разглядишь. И второе. Железная Маска знал, что мы — дети инородцев, а не казаки, иначе никогда бы не рискнул, как бы ему жадность глаза ни застила. А значит, он или свой, или сосед, бывавший здесь не раз. Да и то, что они встречались в этом овраге, означает, что один из них местный…

Ситуация — дерьмо. Иллару смысла нет носом землю рыть против своего казака ради абстрактной справедливости. Доказательств никаких: байки пацана, которого всерьез никто не принимает. Оставишь все, как есть, — значит, завтра получишь стрелу в спину, а твою сестру продадут татарам. И единственный способ восстановить справедливость — это взять правосудие в свои руки. Благо в нынешние времена это была обычная практика. Поединок, дуэль — многие века это был легальный и, более того, высший по отношению к любому суду арбитр. Так и назывался: Божий суд. И у казаков это практиковалось, причем как пеший, так и конный поединок на саблях.

Холодная злость, овладевшая мной, никуда не уходила. Отступать было нельзя: отступишь раз, отступишь второй — и ты уже раб. Стоило ли так мучиться, чтоб жить дальше рабом? Вопрос риторический. Жаль, что кулачный бой в этом случае не пойдет. Кулачным боем нас не удивить, любили мы это дело в молодости и знали, — пусть двадцать пять лет прошло после последнего боя на ринге, мастерства не пропьешь.

С саблями плохо. Фехтованием не занимался, да и фехтовать спортивной саблей и боевой, которая в десять раз тяжелее, — две большие разницы. Единственное, что умею, — это двумя палками работать. Занимался во время повального увлечения боевыми искусствами у одного мастера. Но этот был мастером не китайских школ, а боевого филиппинского искусства арнис. В отличие от многих других, мастер действительно кое-что умел и был фанатом своего дела. Много рассказывал забавного про арнис: как он возник, чем отличается от других боевых искусств. Арнис — единственный вид единоборств, где обучение начинается с работы с оружием: сначала техника владения палками и ножом, и лишь впоследствии происходит переход к работе руками и ногами. Я успел овладеть только основами боя двумя палками — так называемым далаван бастоном. Мне он легко давался: мастер говорил, потому что я — переученный левша. Едва понял, что, если две палки в руках, мне не страшны безоружные бойцы, мой интерес к дальнейшему совершенствованию в арнис постепенно погас. Мастер переехал в другой город, но любовь к работе с палками успел привить. Говорят, у переученных левшей существует подсознательная тяга к полноценной реализации левой руки. Видимо, поэтому всю оставшуюся жизнь я не выпускал палок из рук, пытаясь хоть несколько раз в неделю включать в ежедневную зарядку основные связки. Арнис, и в частности далаван бастон, зачаровывал своей логичностью. Там не было красивых и эффектных движений, немыслимых комбинаций — все было просто и эффективно, как в боксе. Один из основных принципов арнис, «вырвать зуб змеи», гласит, что первоочередной задачей является атака вооруженной руки противника. Первыми целями для атаки становятся кисти, запястья и локти нападающего. Обучение направлено на предугадывание атак, сближение с противником, опережение при контратаках.

С двумя палками против сабли можно выходить. Мастер, помнится, уверял, что даже слабый боец парным оружием способен победить сильного бойца, вооруженного одним клинком. Осталось только проверить это на практике.

Вырубив себе две подходящие дубовые палки, я посвятил все оставшееся до приезда Иллара время тренировке основных блоков и движений, а также детальному изучению возможностей нашего с Богданом тела. Примерно через полчаса интенсивной тренировки можно было подвести первые итоги. Все было даже лучше, чем можно надеяться. Богдан был высоким, гибким и физически хорошо развитым парнем. Но самое главное — его тело было быстрым и от природы одаренным на восприятие движения. Все новые движения тело Богдана ловило на лету, тут же воспроизводя практически без ошибок. Видимо, большая часть моей двигательной памяти сохранилась и вошла в новую сущность. Помахав еще полчаса палками и увидев приближающийся воз с Оксаной, а за ним двух вооруженных всадников, отставил палки в сторону и приготовился к предстоящему разговору.

* * *

Иллар был высоким, крепким, как дуб, мужиком лет сорока, с длинными черными усами, в которых густо серебрилась ранняя седина. Властное, отмеченное интеллектом лицо располагало к себе как открытостью, так и силой характера, которой были наполнены все черты. Черные глаза смотрели на меня иронично, но приветливо.

— Ну, показывай, следопыт, что тебе сегодня привиделось, — весело промолвил он, соскакивая с коня. За ним спешился юноша, который его сопровождал.

Сняв шапку и поклонившись ему, сказал:

— Добрый день тебе, атаман, и всем твоим казакам.

— И тебе добрый день, честный парубок. Рассказывай, зачем звал.

— Вчера тут меня хотели убить, а сестру мою умыкнуть, — сразу перешел к сути дела и повел их показывать все, что нашел, попутно рассказывая свою версию событий. Чем больше говорил и показывал, тем больше мрачнел Иллар, бросая на меня непонимающие взгляды.

Когда мы закончили все осматривать и остановились на том месте, где следы разделялись, он хмуро заявил:

— Все говорят, что ты дурнык, а ты тут нам такой псалом пропел — дьяк позавидует.

— Был дурнык, да весь вышел, — коротко ответил, твердо глядя ему в глаза.

Поиграв со мной в гляделки и поняв, что отводить глаз никто не собирается, он спросил:

— Что делать думаешь?

— Пойти надо по этому следу, что в низ реки ведет, — это кто-то из наших казаков, знакомый он мне, да вспомнить не могу. Как увижу, сразу признаю, — не смущаясь явно провокационного вопроса, заявил нахально, прозрачно намекая, что просто так этого не оставлю.

— Ну пошли, — хмуро бросил он. — Давид, скачи в село, собери всех казаков возле церкви.

— Может, Оксану отправим, а Давид с нами пойдет? Лишние глаза в таком деле не помешают, — робко предложил, за что удостоился благодарного взгляда от Давида, до этого смотревшего на меня как на пустое место.

Иллар, ничего не ответив, пошел по следу, ведя коня в поводу, всем видом показывая, что его такие мелочи не волнуют. Давид застыл, не зная, что ему делать.

— Так я побегу скажу Оксане? — задал вопрос удаляющейся спине. Как говорится, начал масть — продолжай, а то окажусь дурнем перед Давидом.

— Беги, да под ноги смотри, а то у нас яйца другие, не откатаем, — обронил Иллар, не оборачиваясь.

Мне, уже уклоняясь от ветвей, летящих в глаза, оставалось удивляться, как легко он согласился заняться этим. Мужик он, безусловно, достойный — сразу видно, но та легкость, с которой он согласился, была подозрительной. Отправив Оксану выполнять очередное общественное задание и загрузив в воз свою рогатину, которая теперь мешала крутить в руках палки, сам побежал напрямик, приблизительно представляя, куда могут вести следы. Где-то в километре ниже по течению был удобный брод, где легко можно было переправиться через речку, не слезая с коня и не замочив ног.

— Заскакивай на коня, — великодушно предложил Давид, и ему не пришлось повторять: засунув свои палки сзади за кушак так, чтобы они торчали над плечами на манер парных клинков, выполнив прыжок с упором руками о круп коня, затормозил, врезавшись в широкую спину Давида.

— Не прижимайся так, ты не девка, — улыбаясь, оттолкнул меня плечами Давид.

— Слухаюсь! — четко ответил, хватаясь за луку седла.

— Чисто щенята малые, — буркнул Иллар, переезжая брод.

Дальше следы пошли по лугу вдоль реки, и, недолго проехав, мы повернули вслед за ними к одной из казацких хат.

— Так я и знал, что без Оттара тут не обошлось, — зло проговорил Иллар, направляя коня к хате.

Отворив калитку со стороны огорода, мы въехали во двор. На порог хаты выбежала молодая женщина с деревянным ковшиком в руках.

— Добрый день, Иллар, добрый день, казаки, попробуйте молочка свежего, — с поклоном протянула Иллару ковшик.

Мы слезли с коней. Иллар взял ковшик, отпил и протянул Давиду, а тот, соответственно, мне. Выпив остатки и перевернув ковшик, демонстрируя, что в нем ничего нет, с поклоном вернул его хозяйке.

— И тебе добрый день, Настя, а что, вернулся вже Оттар? А то мы ехали вдоль реки — давай, думаем, повернем к Оттару, — ласково спросил Иллар, осматриваясь вокруг.

— И ще вчера к вечеру вернулся, оружия доброго добыл, — затарахтела Настя, хвастаясь своим мужем. — Велел припасу на неделю готовить, обратно в поход собирается. Не сидит дома мой добытчик.

— А чего ж не выходит, не показывает, аль спит с устатку? — продолжал тем же тоном Иллар.

— Так к церкви пошел — Иван заходил, сказал, ты всех собираешь, — недоуменно глядя на нас, ответила Настя.

— Ну, так и мы поедем, а то заждались, поди, казаки, — весело сказал Иллар, вскакивая в седло.

Настя бросилась открывать ворота, и мы дружно поехали к церкви. Там уже гудело полтора десятка казаков, опоясанных саблями, дальше собралось десятка два взрослых мужиков без оружия. Спешившись, Давид пошел к казакам, а я остался возле лошадей.

— Добрый день, казаки, — сняв шапку и поклонившись, начал Иллар.

— И тебе добрый день, батьку, — поклонились ему казаки.

— Собрал я вас, казаки, потому, что обвиняет парубок Богдан казака Оттара в тяжком грехе. Я с Давидом следы тропил — был там Оттар, ведут следы двух коней к Оттаровой хате, и кони те у Оттара в стойле стоят. Поэтому спрашиваю, Оттар, тебя я и спрашивает наше товарищество: с кем был ты вчера у Волчьего оврага и что ты видел?

Оттар оказался молодым казаком лет двадцати пяти, смуглым и черноволосым. Больше всего он напоминал молодого хищного волка: поджарый, двигающийся со звериной грацией. Сходство усиливали зеленовато-желтые злые глаза. «Сильный боец…» Мысль была окрашена каким-то внутренним сожалением, что такой сильный и по-своему красивый человек оказался врагом. Скоро на этой площади один из нас умрет: другого выхода не было.

— Был я там с казаком Загулею, Ахметом и Товстым из села атамана Непыйводы, видел, как этот щенок по лесу бежал и орал, как недорезанный. А в чем этот дурнык меня обвиняет? — Справившись с первоначальной растерянностью, Оттар в конце уже перешел на откровенно наглый тон.

— Кто из них носит полный татарский доспех с железной маской? — невозмутимо продолжил допрос Иллар.

— Ахмет. Ты скажи толком, атаман, в чем я виноват, я не хлопчик тут тебе, — вспылил Оттар.

«Заводной ты хлопец, будем иметь в виду. А не пора ли нам вступить в разговор?» — мелькнула мысль.

— Это его стрела? — тыкнул Иллар Оттару под нос найденную стрелу.

— Может, и его, мне почем знать, я что, его стрелы собираю? — Допрос явно заходил в тупик, никаких доказательств у нас не было.

Собравшись с духом, я вышел, снял шапку и, поклонившись, обратился к собранию:

— А дозвольте и мне, казаки, слово молвить.

— Говори, — ответил за всех Иллар, недовольно глядя на меня, и больше тридцати пар глаз устремились на меня.

— Обвиняю казака Оттара, что продал он свою душу за червонцы. Что ворует он наших сестер и продает нехристям в рабство. — Если хочешь драки, давить надо на эмоции, а не на факты. — Что видел меня вчера, как видит сегодня, видел, как пускал его подельщик Ахмет в меня стрелу, чтобы меня побить, а сестру мою Оксану умыкнуть и татарам продать. Обвиняю казака Оттара, что не человек он более, а смердючая крыса, что поедает своих детей. — У меня было наготовлено намного больше сравнений и эпитетов, но они не понадобились.

— Да я порублю тебя сейчас на куски, недоносок, — вспылил Оттар, хватаясь за саблю. Это было то, что можно принять за вызов на поединок.

— Принимаю твой вызов, Оттар. Мы будем биться в круге, до смерти, саблями в обеих руках. И да рассудит нас Бог. Атаман, объяви поединок.

Глядя в глаза Иллара, я хотел вложить в свой взгляд так много, ибо от его решения зависело, как повернется не только моя жизнь, но и многое другое. Он смотрел на меня холодным, испытующим взором, раздумывая, что сказать и как сказать. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость — так обычно смотрят на человека, которому вынесен приговор.

— Сейчас в круг на честный бой выйдут Оттар и Богдан. Пусть Бог поможет определить правду.

Все вокруг зашумело голосами, события развивались так стремительно, их было так много для одного дня, они были так значительны, что требовали немедленной реакции зрителей. Но мне нужно было готовиться к выходу в круг. Подойдя к церковной ограде, быстро разделся по пояс, подтянул веревку на штанах, затем, попрыгав в сапогах, решил их снять и, потуже подмотав портянки, вышел в центр полукруга с двумя заточенными дубовыми палками в руках. Народ смотрел на меня кто с удивлением, кто с иронией, уже начали раздаваться смешки. Понимая, что в глазах многих и впрямь выгляжу сейчас смешно, решил срочно форсировать события и не отдавать инициативы.

— Выходи, Оттар, не прячься, перед смертью не надышишься, — обратился я к противнику, который с изумлением смотрел за моими приготовлениями.

— Так это твои сабли, щенок, гречкосей? — начал Оттар, не собираясь выходить в круг, зло поглядывая на Иллара, понимая, что, убей он меня сейчас, просто покроет себя позором.

— О такого, как ты, жалко саблю марать, я просто забью тебя палками, как пса шелудивого. А не выйдешь в круг — буду гнать тебя палками из села, как собаку бешеную.

Этой тирады оказалось достаточно. Решив, что мое убийство в порыве гнева будет обществом воспринято положительно, взревев, как раненый секач, он выхватил саблю и бросился на меня. Между нами было всего несколько шагов, которые он мгновенно преодолел и нанес рубящий удар правой рукой наискось в мое левое плечо. Вернее будет сказать, попытался нанести. Я стоял вполоборота к нему с выдвинутой вперед левой ногой, и мы начали движение практически одновременно. Пока сабля в замахе начала движение к моему плечу, мое тело шагнуло вперед и в сторону, на правую ногу, разворачиваясь навстречу клинку. Уходя от сабли, ударил обеими руками: левой палкой, по короткому пути, отбивая саблю противника, правой палкой — по длинному, навстречу кисти его правой руки, сжимающей рукоять. Сабля столкнулась с левой палкой, вначале скользнув по ней навстречу моим пальцам, затем, встретив один из выступающих толстых сучков, которые были предусмотрительно оставлены в качестве гарды рукояти и ловушки для клинка, врезалась в древесину, выворачивая палку из моей руки. К счастью, удар правой палки вовремя сломал удерживающее саблю запястье, и все закончилось вывернутой из левой руки палкой и застрявшей в ней саблей, которые упали к моим ногам. К сожалению, времени ни на одно лишнее движение не оставалось, и, стремительно отступив, сделав два коротких шага назад, я остановился, развернутый к противнику правой стороной. Поскольку Оттар, не отвлекаясь на боль и лежащую на земле саблю, продолжал стремительно сближаться, видимо рассчитывая задушить меня в объятиях, моя правая рука нанесла прямой укол в надвигающуюся и ничем не защищенную шею. Наточенная палка с противным хрустом неохотно входила в шею, выворачивая кисть и продавливая меня назад, пока не заставила бросить ее и отскочить в сторону. «Тореадор недоделанный», — мелькнуло в голове, и я сделал вдох. Все это длилось не больше двух ударов сердца, на одном выдохе. От впрыска адреналина в кровь помутилось в голове и подступила рвота. Оттар как-то неловко завалился вперед и на бок, с торчашей из горла палкой. «Видно, удар достал до шейных позвонков — даже не дергается, хорошо, что добивать не пришлось», — отстраненно звучали в голове какие-то лишние мысли. Вокруг стояла полная тишина, только ветер шевелил опалыми листьями, все замерли, не шевелясь.

— Твоя была правда, Богдан, все видели: Бог был на твоей стороне. Увезите его домой, — указал на Оттара атаман. — И к отцу Василию пошлите.

Иллар смотрел на меня с каким-то веселым удивлением, но было видно, что результат, пусть неожиданный и даже невероятный, его вполне устраивает. Все вокруг зашумели, задвигались, мои глаза автоматически фиксировали происходящее, выражения лиц, обрывки фраз. Но оставался еще один невыясненный момент.

— А как быть с теми тремя казаками, атаман? — задал волнующий меня вопрос. Нельзя было это дело бросать на полдороге, но без поддержки общества его было не осилить.

— А что, казаки? Завтра и поедем, — громко обратился Иллар к живо обсуждающим последние события казакам. — Негоже так оставлять, когда наших хлопцев в лесу бьют, а девок воруют.

— Негоже, батьку, — дружно поддержала его часть казаков, где преобладали люди степенные. — Завтра и поедем.

Отдельно от остальных стояла группа из трех молодых казаков, бывших раньше рядом с Оттаром. Они растерянно молчали, в их глазах легко читалось недоумение и неверие в реальность произошедшего. А ведь он был их лидер — лидер молодой группировки против старых казаков, которые якобы предпочитают спокойную жизнь вместо казацких подвигов. Рассказывал им байки, а сам на место Иллара метил. Нет, скорее всего, просто хотел отделиться и сколотить свою ватагу. Недаром говорит старая поговорка: «Где два казака, там три атамана». В наше время мы ее знали в варианте «Где два украинца, там три президента». Иллар видел все это, но мало что мог сделать. Молодежь на ум, опыт, расчетливость не купишь. Давид его молод еще, чтобы лидером молодых казаков быть, да и харизмы батиной нет. Вот и пытался Иллар раскрутить это дело — просто посеять сомнения в их души, чтобы по-другому взглянули они на Оттара. И многое, видно, у него было заготовлено, да я со своим вызовом на бой влез. Посчитав, что, если Оттар зарубит беззащитного сельского дурачка, борца за правду, это будет лучше любых разборок, он назначил поединок.

«Весь мир — театр, а люди в нем — актеры». И каждому из нас кажется, что он играет главную роль. Теперь понятно, для чего Иллар в это ввязался. Видать, сразу знал, куда приедем. Надо бы тихонько уйти одеваться.

С уходом была связана одна проблема, решения которой не находилось, — нужно было забрать свое оружие. Пусть это были палки, но ими велся бой: оставить их было немыслимо. Забрать — означало извлечь одну из них из шеи мертвого. Подойти просто так и выдернуть палку из трупа, который для одних был другом, для других — односельчанином, можно, если ты упаковал свои вещи и собрался навсегда уехать, и то можно камнем в спину получить. Если ты намереваешься здесь дальше жить и хочешь стать близким человеком этим людям, этого делать нельзя. Но и не сделать нельзя тоже.

— Казаки… — Слова понеслись потоком, как у актера, забывшего роль и пытающегося заболтать зрителей. — Видит Бог, не искал я ссоры с Оттаром. И не моя вина, что встретились мы с ним в смертельном бою. Он сам выбрал свою судьбу. Не я воткнул ему меч в шею… — Взявшись за конец палки, резко дернул ее. «Если застрянет и не выйдет — это будет конец». Запоздалая мысль пронеслась, когда палка нехотя покинула плоть. Из раны медленно полилась еще не остывшая кровь. — Святой Илья водил сегодня моей рукой! Пусть Господь наш милосердный судит его грехи, а я — прощаю.

Торжественно закончив речь, подобрал вторую палку с застрявшей в ней саблей, пошел к своей одежде.

Это выступление убедило не всех. Более того — видимо, добавило последних капель в чашу сдерживаемых чувств, и они прорвались бурным потоком. Это можно было понять: прощать человека после того, как пробил ему горло, — тут было явное лицемерие, как ни блуди словами вокруг да около. Один из троицы, невысокий светловолосый казак с синими глазами и нежным молодым лицом, не знавшим бритвы, выплеснул обуревавшие его чувства:

— Это не был Божий суд, казаки, этот недоносок подло убил Оттара. У него было два клинка, а Оттар вышел с одной саблей. Не ангел, а черт водил его рукой. Он убил его безоружного, не дал саблю поднять. Да Оттар таких, как ты, щенков-гречкосеев десяток бы порубил и не заметил.

От выплеснутых чувств у него покатились слезы и задрожал голос, он хотел еще что-то сказать, но, поняв, что сейчас заплачет, до скрипа сжал зубы и смахнул слезы рукавом своего старенького кожуха. «Почему таких хороших, наивных ребят так часто тянет к натурам сильным, но порочным? Противоположности притягиваются друг к другу», — подумалось с грустью. Любой ответ на эмоциональную, нелогичную речь всегда будет выглядеть как попытка оправдаться, поэтому следовало молчать, тем более что Иллар признал поединок состоявшимся.

— Все мы знаем, Демьян, что вы были с Оттаром как братья, и понимаем твои чувства. Но не дело казаку на круге речь держать, не подумав. Слово — не воробей. Вот тебе мой наказ как атамана, которого ты на круге избрал. Сейчас ты увезешь Оттара к Насте и останешься с нею: ей тяжелей, чем тебе, поможешь, чем надо. Завтра с нами не едешь. Ты, Остап и Сулим здесь останетесь — чай, не на войну едем, да и тут глаз нужен. И будешь ты, Демьян, думу думать и рта не открывать. А как будем мы по Оттару сороковины править, выйдешь ты, Демьян, на круг и снова скажешь, что ты про поединок думаешь, а мы все послушаем.

Иллар говорил спокойно и веско. В его тоне звучало то участие, то проскальзывали обертоны, от которых морозило. Прослушав это короткое выступление, осталось только поразиться тому, как много смыслов удалось воплотить Иллару в таком коротком слове. С одной стороны, троицу разделили, самого буйного якобы наказали, тех, кто не вякает, поощрили. Но это с одной стороны, а с другой — по реакции Демьяна видно, что Оттар был для него кумиром. А в кумире нравится все. В том числе и его жена. И пусть жена кумира для тебя не совсем земная женщина, но ты хочешь быть с ней рядом, слушать ее голос, наблюдать ее черты. А тут ты обязан быть с ней: атаман приказал, особенно в такой трудный час, — а дальше кто знает, вдов на Руси во все времена было больше, чем вдовцов. За сорок дней поселится в сердце Демьяна надежда, что пусть не сейчас, пусть через год, через два склонится сердце Насти на его сторону — и победит Демьянова надежда Демьянову гордыню. Выйдет Демьян и скажет очевидное: «Ошибся я, атаман, честным был бой», — а все подивятся, что не пугал, не стращал атаман, ничего не делал, а пересилил казак гордость, что дороже жизни, сам признал неправоту свою.

Иллар закончил говорить, и оцепенение, которое охватило всех нас, сменилось облегченной суетой людей, для которых наконец все стало ясно, и столь для них яростно непривычный бег событий вновь сменился на неторопливую поступь. Надевая сапоги на уже успевшие замерзнуть ноги, одновременно разглядывал саблю, остановленную сучком и умудрившуюся до половины врезаться в твердое, как железо, дерево, думал: «А были мы с тобой, Богданчик, на волосок от смерти из-за двух очевидных ошибок. Первая — очень грубая. Один из основных, базовых принципов арнис — максимально сокращать плечо удара противника — был откровенно похерен. Вместо того чтобы глубже войти в его удар и принять его от нижней половины клинка, где момент импульса не столь велик, все было сделано с точностью до наоборот. Спасло то, что выпад был слишком откровенным и от меня никто не ожидал сопротивления, смотрели как на клоуна. Поэтому удалось провести практически одновременный удар по лезвию и по руке. Вторая ошибка еще грубее: укол в шею, в который я откровенно провалился. Второй раз слепое везение — попал в основание кадыка, палке деваться некуда, как только в шею войти. Придись удар чуть выше — скользнула бы палочка как миленькая по кадыку и прошла бы по касательной, порвала бы кожу да в лучшем случае пару мышц. А Оттар обнял бы меня за шею своей левой рукой, прижал бы нежно к своей подмышке — и все, тут не соревнования, ручкой не похлопаешь, мол, сдаюсь, был неправ. А ведь как больно отучал мастер от таких ошибок. Чуть провалился в атаке — беги, прикладывай лед: либо к дурной голове, либо к нерасторопным рукам, либо к тому и другому, чтобы им обидно не было».

Раздавшийся рядом голос заставил вздрогнуть, осознать себя уже одетым и продолжающим тупо пялиться на палку с саблей.

— Что, не знаешь, как саблю достать, парубок? — Несмотря на веселый тон, глаза атамана рассматривали меня холодно и задумчиво. Приблизительно так смотрят на ядовитую змею, решая — то ли прибить, то ли обойти и не трогать.

— Да нет, атаман, не знаю, что с ней делать, — честно ответил и, наклонившись вперед, переместил Х-образную фигуру так, чтобы острый конец сабли уперся в столб ограды. Стал двумя ногами на две стороны палки, пропустив лезвие между ног, взявшись двумя руками за рукоять, резко рванул на себя и вбок по ходу удара. Острие сабли уперлось в столб, не провернулось, не отрезало мне кусок пятки, а сабля оказалась у меня в руке. Иллар, внимательно смотревший на все это, неопределенно хмыкнул.

— Эй, казаки, отцепите ножны да несите сюда — Богданова теперь сабля, честно добыл. А ты хитрый парень, Богдан, ишь, как ловко саблю достал, я бы так не смог, да и палки свои из леса на круг тащил — за плечи заткнул, а не бросил. Я смотрю и думаю: дурнык дурныком, ему скоро жениться, а он палками играть вздумал. Говорил ты мне, Богдан, что кончился дурнык, а я не поверил. Каюсь, и тут твоя правда была, Богдан.

Он говорил негромко, так, чтобы никто не услышал, но иронии в его тоне не разобрал бы только глухой. Пока он говорил, взгляд его уже ощутимо замораживал воздух вокруг меня, а задумчивость переросла в твердую уверенность, что оставлять за спиной ядовитую змею опасно для жизни. Так часто бывает: когда начинаешь излагать словами то, что в голове бродит, сразу становится ясно, как быть и кого давить.

— А палки не простые ты, Богдан, взял, — продолжал он уже с издевкой. — Положи ножны, Демьян, да езжай с Сулимом к Насте — не знает, поди, сердешная, что уже вдова. — Коротко дав указание подошедшему с ножнами Демьяну, он замолчал. Одарив меня в ответ на дружескую улыбку ненавидящим взглядом, Демьян ушел, а Иллар продолжил: — Да, непростые палочки вышли у тебя, Богдан, сучки торчат необрубленные во все стороны — не с руки ведь сучковатые палки таскать, каждый обрубит, особенно если затачивает конец так наостро: топор тут — и сучок тут, каждый обрубит. Но не наш Богдан. А обруби Богдан сучок — не Оттара бы увезли, а тебя, Богдан. — Его глаза превратились в две ледяные иглы, прошивающие меня насквозь. — А теперь отвечай, Богдан, и Господь тебя упаси хоть слово мне соврать: как это так у тебя выходит, как у дьяка, по писаному?

Он смотрел на меня, как смотрит судья, давая осужденному последнее слово. Как ни занятно будет то, что он скажет, приговора это уже не изменит. Приговор приведут в исполнение не сейчас, не завтра, может и месяц пройти, пока все устаканится. Но потом как-то, где-то, кто-то… и нет человека — нет проблемы. Да и правильно все. Не может вождь ставить под угрозу тех, за кого он в ответе. Непросчитываемые риски должны быть ликвидированы. В моем ответном взгляде была только усталость.

— Илья Громовержец мне вчера явился, атаман, когда я забитый лежал… — Мои слова звучали ровно и отчужденно, единственным моим желанием было поскорее закончить этот разговор, как бы он для меня ни закончился. — Он сказал мне, что буду я воином за веру христианскую, и если тверд буду в вере своей, то помогать мне станет и словом, и делом. С тех пор иногда я сам не свой, атаман. Руки делают, а что, я сам не пойму, голова порожняя — а говорю, остановиться не могу. Вот так это у меня выходит, атаман, Господь мне свидетель. А саблю эту прими от меня в дар, атаман: не по руке она мне, может, придет время, ты меня другой одаришь.

С трудом закончив это излагать, с поклоном протянул атаману вложенную в ножны саблю. Его взгляд изменился. Он смотрел на меня не как на ядовитую змею, которую нужно раздавить, а как на ядовитую змею, которая дает дорогой яд, и ты не знаешь, задавить ее уже или попытаться с риском для жизни ее сначала подоить.

— Дорогой подарок, Богдан: не отдаришься, а в должниках ходить — стар уже, — продолжая рассматривать меня, задумчиво произнес он, не трогая сабли.

— Я от сердца дарю, атаман, а не для отдарков, пусть разит в твоих руках врагов веры христианской — прими, не обижай отказом.

— А знаешь ли ты, парубок Богдан, сколько стоит такая сабля? — раздумывая о чем-то, спросил Иллар.

— А зачем мне то знать, атаман, наши жизни в твоих руках — разве они не дороже? — Сабля была дорогой, это было понятно даже мне. Пусть булатный рисунок был мелким, сабля блестела, а не отливала синевой, как настоящая дамасская сталь, но булатный клинок дешевым не бывает.

— А это как кто счет ведет, Богдан, — у разных людей и счет разным бывает. — Иллар вдруг улыбнулся, и его глаза потеплели.

«Господи, неужели пронесло?» Безразличие и апатия сменились желанием выжить и жить.

— А теперь слушай меня, Богдан, один раз скажу, а ты — хочешь запомни, а хочешь забудь. Кто там твоим языком и руками крутит — черт ли, ангел ли, — то и мне, и другим все равно. Плохо я знаю Святое Писание, но главное для себя запомнил. Говорил Господь наш: «По плодам узнаете их, не может плохое дерево дать хороший плод, а хорошее дерево плохой». Может, и не совсем так, но в главном то же. Твои плоды, Богдан, каждый из нас ой как внимательно рассматривать будет, ничего не спрячешь. А как увидит кто хоть червоточину малую на плодах твоих, так и конец твой, Богдан. Чего другим не заметят, тебе не простят. И никто тебе не поможет, а я и пробовать не стану… Возьму я твой подарок, Богдан, хоть и боком мне то вылезти может. Напомнил ты мне меня молодого, только я дурнее был. Ту науку, что я годами и кровью добывал, ты за день выучил — как о пень головой двинул, так и умным стал. Чудны дела твои, Господи, где бы такой пень для каждой головы добыть… — Он взял саблю из моих рук, выдвинул лезвие, любуясь клинком, потом решительно задвинул. — Но грех будет такой подарок без ответа оставить.

Слушайте меня, казаки, а кого нет здесь, тому передайте, — громко начал говорить Иллар, развернувшись лицом к людям, стоящим кучками на площади и живо обсуждающим последние события. — Был у меня джурой[5] мой сын Давид, но вырос, настоящим казаком стал. Негоже быть атаману без джуры, потому хочу я взять к себе в джуры парубка Богдана. Показал нам Богдан, что он духом тверд и рука у него верна, но не то главное. А главное то, что вышел Богдан за Правду на смертный бой, не спрятался за чужие спины, не стал ждать, чтобы другие за него Правды искали. Вот что делает казака казаком. Все остальное — пустое. Потому смотрите, казаки, на новика, спрашивайте, что должно, а потом скажите — берем ли мы Богдана в наше товарищество.

— Какой веры ты, парубок Богдан? А ну перекрестись. — Первым задал вопрос немолодой, но по-юношески стройный, чем-то схожий с вороном казак. Он стоял рядом с возом, на который уже уложили мертвое тело.

— Православной веры я, казаки. — Моя рука привычными движениями описала широкий православный крест.

— А то ты, Сулим, его в церкви почитай каждое воскресенье не видел! Чего его спрашивать, все мы его знаем, не со стороны парубок пришел. Молод он, ну так в казаки не за года берут, а что биться может — то мы все увидели. Берем его в круг, батьку! — Казак, крикнувший это, был где-то в тех же годах, что и Сулим, но в остальном — его полной противоположностью. Рано поседевший чуб и усы делали его старше, хотя и он, и Сулим вряд ли были старше атамана. По ширине он был как два казака. Даже широкая одежда не могла скрыть невероятной силы, которой была наполнена его сущность. «Остап Нагныдуб — первый после атамана», — пронеслась в голове Богданова подсказка.

— Берем, берем, — недружно поддержала большая часть собравшихся казаков. Троица приятелей Оттара угрюмо промолчала.

— Он не из казаков, надо ему прозвище дать, — опять выступил казак Сулим.

— Смотри, какой тонкий, а высокий. Назовем его Тычка.

— А как он через год пузо отъест? Нет, давайте лучше назовем Довгый.

— Да какой он Довгый, ты ж Михаила Довгого знаешь — о то Довгий. А этот будет Тычка.

— Да он левак, казаки! Всегда помню: и батога левой носил, и ножа с левой в дерево метал. А сегодня с левой руки биться начал — назовем его Шульга, казаки.

— Шульга, Шульга — то добре, будет Шульгой, — дружно поддержала большая часть.

— Подойди ко мне, Богдан Шульга, — торжественно произнес атаман, хотя я стоял рядом с ним, зачем-то извлекая из ножен не очень длинный кривой кинжал с широким лезвием, отблескивающим хищной синевой. Делая шаг в сторону атамана и приблизившись к нему почти вплотную, судорожно пытался вспомнить, что же он должен мне отрезать.

— На колени, Богдан, склони голову…

Не успели мои колени коснуться земли, как атаман, схватив одной рукой за чуб и зафиксировав мою голову, стал кинжалом ловко брить ее, оставляя волосы только на макушке. В конце он ловко, одним движением острого кинжала оттяпал весь мой чуб с макушки, оставив стоять на коленях с прической, похожей на «полубокс».

— Молодой ты еще, казак Богдан, не положен тебе длинный чуб. Пусть от сего дня, Богдан, растет твой чуб, но скорей его пусть растет твоя казацкая слава. И пусть всегда слава твоя, Богдан, будет больше твоего чуба. А теперь — в седло, казак! — Атаман указал на коня, которого уже подвел и держал за узды Давид.

Вскочив на ноги и бросившись к коню в невероятном прыжке, не касаясь стремени, очутился я в седле. Конь, услышав чужака, взвился на дыбы, но мои ноги уже были в стременах, а руки на узде, с земли коня придерживал Давид, и конь опустился на четыре, недовольно храпя и мотая головой.

— Так же крепко держи в узде свою судьбу, казак, и пусть долго носит она тебя, не выбрасывая из седла. Пополнилось наше товарищество новым казаком.

— Слава! Слава! — довольно дружно откликнулись казаки.

— Жить станет казак Богдан Шульга с сего дня в моем доме, ибо джура — то тень атамана и понадобиться может и днем, и ночью. В походе положена будет ему пока половинная доля добычи. Семья его с сего дня от тягла свободна, но обязана по возможности справить Богдану коня, оружие и снабжать припасом на дорогу в поход. Ну а пока я сам ему со своего припаса помогу — не бежать же ему за моим конем. Иди, Богдан, собирайся, чтобы до вечера был у меня.

— Спаси Бог тебя, батьку, за твою ласку, вас спаси Бог, казаки, за доверие великое, что в свой круг принимаете. Богом клянусь, что оправдаю доверие ваше, не пожалею живота своего за веру православную, за славу казацкую, — склонился я перед собравшимися в низком поклоне.

Едва успел подумать, что все хорошо, что хорошо кончается, как Богдан утопил сознание таким потоком щенячьей радости и чистого восторга, что, казалось, ступи шаг — и взлетим мы с ним над селом в синее небо. Не в силах удержать сознание под контролем, почувствовал, как тело, подпрыгнув, побежало в сторону дома. Не успел Богдан попрыгать и десяти метров, как увидел стоящих тесной группой отца с братом и всех своих родственников, тут же напуганно притих и, оставив меня разбираться с возможными проблемами, нырнул в глубину. «Классный ты пацан, Богдан, как радоваться, так ты тут как тут, а как разбираться — так, извините, без меня». Откуда-то изнутри пришло радостное подтверждение, которое можно было понять так: «А то, ты старше — ты и разбирайся». Кроме отца с братом там стояли Оксана со своим женихом Степаном, светловолосым крепким парнем лет восемнадцати, и его отцом, рано постаревшим, спокойным мужиком лет пятидесяти. «Дядька Опанас», — подсказала память Богдана. Все смотрели на меня, и у каждого в глазах было что-то свое. Если Оксана смотрела на меня с откровенным страхом, то в глазах Степана непонимание было перемешано с завистью. Дядька Опанас глядел с одобрением, а вот взгляды брата и отца понять было трудно — уж больно много всего намешано там было: злость, растерянность, удивление, лишь тепла или гордости за меня найти не удалось, как ни искал.

— Пойдемте в хату, мне нужно вам сказать что-то важное, — не дав им открыть рта и не давая выплеснуть эмоции, которые мне не особенно нравились, попытался разбудить их любопытство.

— Пошли, — коротко бросил отец, развернулся и пошел по улице по направлению к нашему дому.

Все развернулись и направились следом за ним, мне удалось пристроиться в конце колонны и, постепенно отставая, увеличивать дистанцию. Так мы и шли: отец, не оглядываясь, широким шагом двигался к дому, все пытались держать его темп, и расстояние между нами увеличивалось, несмотря на то что Тарас все время оглядывался и тоном, характерным для руководителей среднего звена, все время выкрикивал что-то типа:

— Богдан, поторопись, Богдан, не отставай, что ты плентаешься, как корова!

Радостно ему поддакивая и надеясь, что на этом его претензии на роль командира закончатся, упорно держал дистанцию, пытаясь понять отношение отца и брата ко мне. От Богдана никакой помощи не было. В его ощущениях отца и брата доминировали страх и настороженность. Наконец мы дошли до дома, где нас встретила встревоженная мать. Оксана вместе с Тарасом и Степаном наперебой пытались рассказать матери, что случилось, а она смотрела на меня. Наконец она не выдержала:

— Помолчите все. Богдан, расскажи ты, что там стряслось.

— Может, зайдем в дом, там сподручнее будет говорить, — предложил, раздумывая, как совместить все в один рассказ.

— Ой, что ж я на пороге стою — совсем голову потеряла, заходите в дом! — Мать бросилась открывать двери. Все расселись по лавкам, выжидающе глядя на меня.

— Рассказал я про то батьке-атаману, и вам сейчас расскажу, но больше про то знать никому не надо, — начал торжественное вступление, прекрасно понимая, что завтра об этом будет долго судачить вся деревня. — Когда были мы вчера с Оксаной в лесу, были там наш Оттар с казаками Загулею, Ахметом и Товстым из села атамана Непыйводы. Возвращались они с разбоя, где воровали девок да татарам в неволю продавали. Там стали добычу делить, а Ахмета на варту[6] поставили. Увидел нас Ахмет — начал к нам скрадываться, хотел Оксану умыкнуть. Как заметил я его, кричать начал, а он в меня стрелы метать, бежал я к Оксане, да запнулся и забился. Когда лежал без памяти, явился мне святой Илья Громовержец и сказал, что быть мне воином за веру православную, помогать мне он будет советом и делом. А как вызвал сегодня атаман Оттара в круг ответ держать, лгал все Оттар, греха своего не признавал. Вызвал тогда я его на поединок — и убил. Атаман меня джурой на службу взял, казаки в свой круг приняли, больше вы тягла платить не будете. Собери мне, мать, одежды какой — велел атаман к нему переехать, чтобы под рукой был. Завтра поедем к Непыйводе: остальных к ответу призовем. Спасибо тебе, отец, и тебе, мать, за хлеб, за соль, за труды ваши, что растили меня, учили уму-разуму. Покидаю сегодня родительский дом — благословите меня на службу казацкую, — поклонился родителям в пояс.

Мать первой подбежала, ее глаза горели счастьем и гордостью.

— Пусть Бог хранит тебя, Богдан, пусть обойдут тебя стороной беды и невзгоды, услышал Бог мои молитвы, знала я всегда, что будешь ты достойным сыном своего отца. Благословляю тебя на службу тяжкую… — Мать перекрестила меня, обняла и долго не отпускала, ее губы вновь и вновь, как молитву, взволнованно повторяли те слова. Потом отпустила, взглянула еще раз, расцеловала и ушла собирать мои вещи. Ушли дядька Опанас и Степан с Оксаной, пожелав мне доброй службы, ушел в кузню Тарас, пожелавший того же, добавив при этом, что дуракам везет. Наконец встал и подошел ко мне отец:

— Служи с Богом, сын. — Он перекрестил меня и молча ушел.

Богдан отозвался на столь теплое прощание волной боли и обиды. Решив отложить выяснение отношений до лучших времен, расцеловав на прощание маленькую Марийку и пообещав, что буду заходить к ней каждый день, взял у матери узелок с вещами и вышел во двор. Нашел свою рогатину, которая так и лежала в возе, как ее туда положили, заткнул палки за пояс, повесил на рогатину узелок, поклонился матери, стоявшей на пороге, и двинулся вверх по улице в сторону церкви.

Когда я проходил мимо дома дядьки Опанаса, из сарая, где у него была мастерская, выскочил Степан и окликнул меня. Он стоял и не знал, как начать разговор.

— Слушай, Степан, — решил я помочь ему, тем более что было кое-что нужно, — а у вас столярный клей есть?

— Чего? А шо с ним делают?

— Ну как, греют, потом два куска дерева мажут, прижимают, и они как одно станут.

— Так то рыбья смола. А как ты чудно назвал — где так называют?

— Да в том селе, откуда мы приехали. Ляхи так говорят. А есть она у вас?

— Да как же без нее?! Отец только на огонь поставил — сейчас поспеет. А тебе зачем?

— Сейчас увидишь. А ты чего хотел, Степан?

— Я завтра с вами поеду, Богдан. Я жених ее, это и мое дело. Каким я мужем буду, если жену свою защитить не могу? — набравшись решительности, заявил он.

— Какое оружие у вас есть?

— Да есть оружие разное. Отец за работу часто оружие брал. Копье, рогатина есть, сабля старая, даже лук татарский со стрелами.

— А щит есть?

— И щит есть круглый, татарский.

— А биться чем умеешь?

— Да всем пробовал, смотрел на казацкие игрища и сам так выделывал. Лозу с коня саблей рубил, полено на веревке раскачивал и с коня копьем разил. С лука пробовал стрелы пускать. На тридцать шагов никогда не промахиваюсь…

А ведь он мечтает стать казаком. Смотрел ведь с завистью, когда атаман меня джурой взял. То, что он уже умеет, он должен был годами учить. Уезжать за село, чтобы никто не видел, и до мозолей пахать. А куражу не хватает. Другой бы и половины не умел, а пошел бы к атаману, да не надо к атаману — к любому казаку, и уже давно бы в казацком круге был. Любой казак может привести новика и сказать: вот вам, товарищество, новый казак, прошу любить и жаловать. Так оно еще от шатерников[7] ведется, если верить легендам.

— Я поговорю с Илларом, Степан. Ты сам знаешь, Иллар — добрый атаман, он должен понять. Потом тебя найду и все передам. А лучше пойдем сейчас со мной — скажешь ему, как мне сказал. А я добавлю: вместе не так страшно, в гурте и батьку добре бить. Только веди вначале к дядьке Опанасу. Нужно мне мою палку поправить.

Мы вошли в сарай, где была мастерская и в воздухе стоял густой запах рыбьего столярного клея. Пахло хорошо, то есть стоял такой хороший гнусный запах, аж дух забивало, — точь-в-точь как у моего старого приятеля, любителя луков и арбалетов. Казалось бы, что за штука — сварить такой клей. Его варили испокон веков. В состав входит то, что остается от чистки рыбы, — чешуя, хвост, плавники, голова и промытые внутренности. И когда это все долго варить, то получится столярный клей. У любого получится. И клеить им можно будет. Например, поломанную табуретку. Можно попробовать приклеить таким клеем роговую пластину к плечу лука. Но как начнете из него стрелять, постреляете не больше двух-трех недель, а потом рог от дерева отойдет. А если приклеить Аркашкиным клеем и выдержать не в жаре, не в холоде, не в сыром и не в сухом месте месяца три, то держать будет десятилетиями. Потому что Аркадий не варил — он колдовал над клеем, сколько выдержать мог. Минимум пятеро-шестеро суток варил, спал стоя, постоянно помешивая, и по капельке, когда надо, воду добавляя. Когда чувствовал, что все, сейчас упадет и не встанет, закутывал чугунок с клеем в старое одеяло и уходил спать на сутки. Через сутки приходил и смотрел, что у него вышло. И бывало, что не тот получался у него клей. Как он это определял — по цвету, по вязкости, по запаху, — он сам не знал: чувствую, говорит, не будет держать этот клей, и все. Та же история с дамасской сталью. Все знают, как ее делать, но никто сделать не может. Пока это все вертелось в моей голове, дядька Опанас ловко замазал зарубку от сабли рыбьей смолой, крепко примотал сверху веревкой и велел до завтра не разматывать.

Когда мы подошли к Илларову подворью, уже начинало смеркаться. С виду оно ничем не отличалось от хозяйства родителей, только размеры всех строений были значительно больше. Во дворе было людно. Спеша успеть до темноты, Давид носил, а его младший брат, парнишка лет девяти-десяти, складывал уже нарубленные дрова. Иллар рубил лозу подаренной саблей. В толстом полене было выдолблено длинное узкое отверстие. В него он вставлял сухую ивовую палку на два-три пальца толщиной и рубил с оттягом, под углом, сверху вниз. Сабля легко, как по маслу, рассекала сухую древесину, и лоза практически вертикально соскальзывала с обрубка на землю. Мы вошли во двор, и атаман, заметив, бросил саблю в ножны и направился к нам.

— Славную саблю ты мне подарил, Богдан. — Его глаза горели восторгом — как у мальчишки, получившего долгожданную игрушку. — Много сабель побывало в моей руке, но такой еще не было. Чудо, а не сабля. Да, хлопцы, ко всему может быть спокойно сердце казака, не тронет его ни серебро, ни злато, спокойно может глядеть казак и на девку красную, и на ту старуху, что с косой к нему идет. Но не встречал я, хлопцы, казака, который спокойно смотрел бы на добрый клинок и доброго коня. — Поприветствовав нас такой речью, атаман нетерпеливо взглянул на нас, всем своим видом демонстрируя горячее желание вернуться к исследованиям выдающихся возможностей новой сабли.

Видя, что мои толчки не выводят Степана из ступора, начал сам потихоньку:

— Батька, хочет просить тебя Степан о деле, для него важном.

— Говори, Степан, чего хочешь, не немой ты вроде. — Иллар воткнул в него свой пронзительный взгляд.

Степан, мучительно краснея, повторил свою проникновенную речь.

— Батьку, у него все оружие есть, копье, сабля, лук со стрелами, и лозу он рубит точно как ты, — быстро выпалил я скороговоркой, пока меня не заткнули. И как в воду глядел.

— Помолчи, Богдан, не будь каждой дырке затычкой, — недовольно взглянул на меня Иллар. — Иди в дом, тебе покажут, где расположиться. Георгий, проводи Богдана. — Прислонив пока свои палки и рогатину к тыну, снял узелок с вещами, направился к входным дверям, где меня уже поджидал младший сын Иллара.

Подымаясь по ступенькам крыльца, сам пытался затылком понять, что происходит за моей спиной.

— Давид, пойди принеси свою старую саблю, — раздался голос атамана, и облегченный вздох непроизвольно вырвался у меня из груди.

Решение было принято, и решение было положительным, а пока есть возможность, атаман будет присматриваться к возможному кандидату на вступление в казачий круг.

В доме меня встретили две женщины, а точнее — жена Иллара, очень красивая черноволосая женщина лет сорока, и его дочь, девчонка лет тринадцати-четырнадцати, похожая на свою мать в юности.

«Мария», — восторженно запел Богдан, оглушая целым букетом эмоций, от которых забилось сердце и покраснели щеки. Георгий обратился к удивленно смотрящим на меня женщинам:

— Это новый джура отца, Богдан, отец велел его разместить. — Выпалив это, малец моментально испарился.

— Дай Бог тебе здоровья, хозяйка, и тебе, красна девица, пусть беды и злыдни обходят ваш дом стороной… — В попытках обуздать эмоции Богдана ничего умнее мне в голову не пришло.

— Так вот ты какой, Богдан? Иллар нам рассказал о тебе и о твоем поединке. Проходи, садись. Звать меня Тамара, а это моя дочь Мария, ну да ты ее знаешь — вместе стадо сельское не раз пасли. Вещи свои сложи сюда, на лавку, здесь и спать будешь. Как повечеряем, так тебе тут постелим.

Положив свой узелок и выскакивая под любопытными взглядами в сени, едва не столкнулся с входящим Давидом. Выбежав во двор, стал сбоку наблюдать, как Степан мечет копье, которое вынес из сарая Иллар. Затем Степану вручили саблю, и он срубил несколько лоз.

— Поедешь завтра с нами, Степан, — вынес приговор атаман, — кое-что ты умеешь, но главное — ты умеешь прятаться. Это ж надо было тому учиться — из лука стрелять, копьем бить, лозу рубить, — и так скрытно ты это делал, Степан, что никто и не знал и мне не сказал, что учится парубок Степан на казака. Так что поедешь завтра с нами. А захочешь казаком стать, так не скрывай — приди и скажи. А мы подумаем, как тебе в этом деле помочь. А то ты скрытный такой, Степан, что век пройдет, а никто не догадается, что Степан казаком быть хотел. А теперь беги домой, готовь на завтра оружие, припас на один день. Завтра, как светать начнет, от церкви выступаем, путь не близкий.

Обрадованный Степан поспешил домой собираться в дорогу, а Иллар обратился ко мне:

— Это хорошо, что ты свои палки принес: завтра с утра разогреемся перед дорогой, а сейчас я тебе сабельки дам. К руке примеришь: подойдут — твои будут. — Иллар пошел в дом и вернулся с двумя короткими, чуть изогнутыми клинками явно восточной работы, которые заканчивались простыми новыми деревянными рукоятками. Навершием одного из клинков была вырезанная из дерева голова орла, рукоять второго венчала вырезанная из дерева голова тигра.

— А ну-ка возьми в руки да помаши, а потом скажешь — сможешь ими биться или нет. Два года назад добыл эти клинки, как на ляхов нас бояре волынские кликали, но продать не смог — не сошлись мы с киевскими оружейниками в цене. Рукояти на них знатные были — продал, мне из дерева похожие приделали, ножны тоже продал. А за клинки смешную цену давали, так я оставил — думал из двух одну добру саблю отковать этой зимой, как в Киев на ярмарку поедем.

Выполнив клинками основные блоки и атаки из арсенала далаван бастон, задумался. Клинки были тяжелее, чем те палки, с которыми я работал. И хотя слушались они меня хорошо и в руках лежали как влитые, той скорости движений, которую можно развить с палками, достичь не удавалось. Зато поражающие способности клинка и палки не сравнить. Было над чем подумать.

— Ну, что скажешь, Богдан? — Атаман, заинтересованно смотревший на мои упражнения, явно не понимал моих раздумий.

— Добрые сабли, атаман, ей-богу, добрые, и по длине в самый раз, и руки слушаются, но тяжеловаты немного — палками мне биться сподручней. — Мои рассуждения вызвали у всех, а с крыльца за нами с интересом наблюдали Давид с Георгием, дружный смех.

— Я так думаю, Богдан, надо тебе в лес сходить, найти тот пень, о который ты головой приложился, и еще раз повторить. Мало он из тебя дури выбил. Ты в самом деле возомнил, что это ты Оттара своими палками сразил? Дурная башка и ярость неуемная его сразили. Не полезь он на тебя, как бык на телку, не знаю я, как бы все повернулось. И ты не знаешь, Богдан, иначе не раздразнивал бы его перед боем. Весь расчет у тебя на то был. А сохрани Оттар голову да выйди против твоих палок с нагайкой в руках — располосовал бы он тебя на куски за три вдоха, и не помогли бы тебе ни черти, ни ангелы, ни святой Илья…

От этих слов мои щеки загорелись багровым цветом, аж на дворе виднее стало. Крыть было нечем, это было очевидно. Моя легкомысленность после этих слов предстала настолько зримой и рельефной, что хотелось сквозь землю провалиться. Вспомнилось, как просчитывал свои действия, если противник будет с кинжалом или саблей во второй руке. А подумать, что он возьмет длинный кол или нагайку и забьет меня, как мамонта, ума не хватило.

— Спаси Бог тебя, атаман, что мне дурость мою показал, — слово даю, что не опозорю этих клинков. — Склонив голову, стоял перед ним, не зная, что делать дальше.

— Да не горюй ты так, ишь, раскраснелся, чисто девка, которую первый раз ухватили за одно место. В твои годы дурным быть позора нет, это мне уже такое не к лицу. А пока время есть, сбегай к деду Матвею — пусть тебе на твой халат на спину пару хлястиков кожаных приделает: клинки носить. Скажешь, я велел, а потом уже ножны делать будем. Поспеши, скоро вечерять пора. И помаши еще саблями, приноровись, а то другому дай две сабли в руки — не успеешь моргнуть, как он себе отрубит чего. Палки свои и рогатину в сарай, в угол занеси, там у нас копья стоят — увидишь.

Когда я вернулся от деда Матвея, во дворе уже было пусто. Повесив в сенях свой татарский ватный халат с двумя клинками на спине, вошел в кухню, где при свете лучины уже все сидели за столом и ждали меня. Показав мне мое место за столом, все дружно встали и, прочитав «Отче наш», уселись ужинать пшеничной кашей, в которой иногда попадались кусочки мяса. После ужина, забрав с собой лучину, все перебрались спать в соседнюю с кухней и единственную в доме комнату, оставив меня спать на лавке. Такой длинный день наконец закончился.

Глава 5

В ГОСТИ К СОСЕДЯМ

На другой день, встав затемно, быстро позавтракав остатками вчерашнего ужина, все начали собирать нас в дорогу. Женщины готовили сухой паек, мы седлали лошадей, проверяли оружие и доспехи. Хотя Иллар вчера заявлял, что едем, мол, к соседям, а не на войну, отличий в снаряжении мне заметить не удалось. Видимо, из-за моей малоопытности. Иллар облачился в полный пластинчатый татарский доспех, Давид на кольчугу надел доспех кожаный, обитый сверху металлическими пластинами. Головы прикрывали круглые островерхие татарские шлемы со спадающими на плечи кольчужными сетками. Вооружились все тоже практически до зубов. Вдобавок к копью, сабле, щиту и луку со стрелами у Иллара висела притороченная к седлу боевая булава, а у Давида — чекан. Ножей и кинжалов на поясах и в сапогах было тоже натыкано немало. Что еще можно было взять на войну, чего они не взяли к соседям, догадаться было трудно. Правда, война в эту эпоху в этих краях практически не прекращалась…

С такими мыслями, оседлав коня, выезжал вслед за Давидом за ворота. Вооружен я был аналогично. Мою рогатину забраковали как неподходящую для конного боя и заменили другим копьем, к седлу на специальный крюк повесили круглый татарский щит, с другой стороны — лук со стрелами. Не забыл Иллар и про кожаный наруч на левую руку, защищающий от удара тетивы, и про деревянное кольцо с прорезью, надевающееся на большой палец правой руки, которым тетиву натягивают. О том, что стрелять из лука мне давать нельзя ввиду непредсказуемости дальнейшего полета стрелы, решил не говорить: раз дают лук не спрашивая, значит, знают, что делают.

Возле церкви нас уже поджидал десяток всадников, навстречу подъезжал Степан.

— Степан с нами едет: Ахмет его невесту умыкнуть хотел. Ну, с Богом, казаки. — Атаман направил своего коня вдоль улицы, и наш десяток вслед за ним рысью выехал за село.

— Утро холодное, казаки, дорога дальняя, чтобы в сон не тянуло, давайте копьями позвеним. Богдан, тебе пары нет — возьмешь лук, что я тебе дал, сто раз тетиву до уха натянешь. Кольцо надеть не забудь, а то без пальца останешься. И тетиву упаси Бог тебя пустую отпускать: натянул — и обратно рукой ведешь, и так сто раз. До ста считать обучен?

Получив утвердительный ответ, Иллар с Давидом рванули вперед, а казаки с веселым уханьем растянулись вдоль дороги, разбившись по парам. Первый, едущий шагом или неспешной рысью, наклонял копье в сторону, через голову своего коня, второй, пришпорив коня, пытался на скаку ударить своим копьем по наконечнику или древку копья, преграждавшего дорогу. Попав копьем ли, тугим ли своим телом по чужому копью и вырвавшись вперед, второй номер становился первым, и наоборот. Наблюдая с завистью за их забавами, я отчаянно боролся с луком, который Иллар назвал детским и который якобы уже Георгий натянуть может. Начнем с того, что плавно он просто отказывался сгибаться. С трудом мне удавалось его натянуть на разрыв, резко выбрасывая левую руку с древком вперед, а правую с тетивой — назад. Растянув так лук на сравнимое с размером стрелы расстояние, пытался хоть на долю секунды зафиксировать руки в таком положении, но с неодолимой силой их сводило обратно, в исходную позицию. Нормально натянуть этот эспандер мне удалось раз пятнадцать. Еще пятнадцать раз мне удалось хоть немного согнуть лук, а затем, поскольку руки сгибаться отказывались, просто рассматривал его.

Лук был сработан по технологии, которую в литературе иногда называют «тунгусский лук». А состоял он из двух склеенных между собой полосок дерева разных сортов. Из чего тунгусы клеили, не знаю, а на Руси на внешнюю сторону, работающую на растяжение, брали яблоню или ясень, а на внутреннюю, работающую на сжатие, любое дерево твердой породы — дуб, березу, орешник. Как объяснял Аркадий, клеить дерево к дереву намного проще, чем сухожилие или костяную пластинку, требования к клею, условиям выдержки да и само время выдержки не идут ни в какое сравнение с изготовлением сложносоставного лука из дерева, рога и сухожилий. Зато и время службы отличается на порядок. При активном использовании простая деревяшка служит два-три месяца, двухслойный деревянный лук — два-три года, трехслойный композит из сухожилий, дерева и роговых пластин — двадцать-тридцать, а то и до ста лет не теряет своих боевых качеств. С ценой — естественно, не рыночной, а в смысле усилий, необходимых для изготовления, — дело обстоит иначе. Аркадий утверждал, что цена двухслойного лука практически не отличается от цены деревяшки, дополнительные усилия по склеиванию компенсируются тем, что более тонкие заготовки для двухслойного лука проще найти, выровнять и высушить. О цене сложносоставного лука лучше не вспоминать: только богатые воины могли позволить себе иметь такой лук. Поэтому, с точки зрения Аркадия, большинство простых воинов были вооружены именно первым видом лука. Изготовить его мог практически каждый, кто владел элементарными навыками работы с древесиной и умел сварить столярный клей среднего качества.

Размышляя о древнем оружии человека, давшем ему власть над дикой природой, и не прекращая попытки согнуть непокорную древесину, я удвоил свои усилия, заметив Иллара, который, придержав коня, стоял у обочины, осматривая свое войско и его боевые навыки. Все остальные казаки также усилили свое рвение, и копья весело звенели в осеннем поле. Дожидаясь меня, замыкавшего наш небольшой отряд, Иллар с улыбкой наблюдал за моей неравной борьбой с тугим деревом.

— А что, Богдан, тяжела казацкая наука — ишь, аж жилы из тебя лезут, как лук тянешь? Но не боись, казак, год один потянешь лук каждый день раз по сто, затем стрелы в руки возьмешь, а там, глядишь, до свадьбы и стрелять научишься. А пока передохни да побереги силы — кто знает, может так статься, что понадобятся они тебе сегодня, Богдан. — Атаман замолчал, оценивающе глядя на меня.

— Я готов к бою, батьку, моя была затея — мне и отвечать.

Иллар неопределенно хмыкнул, выслушав это пионерское «всегда готов!» в моем исполнении.

— Когда станешь атаманом, Богдан, тогда будут у тебя твои затеи, а пока ты под моей рукой ходишь, то и затеи все мои будут, и спрос за них не с тебя, а с меня.

— Да я хотел сказать, батьку…

— Я еще не все сказал, Богдан, а сказал ты и так чего хотел, никто тебя не силовал. А если у тебя язык вперед головы вырывается, так следующий раз нагаек десяток получишь — научишься за языком следить. Но не о том у нас разговор будет. Приедем мы сейчас к Непыйводе, казаков на круг кликнем — скажем, что знаем. Но никто, Богдан, своего казака за найденную в лесу стрелу к ответу не призовет. И будет твое слово, Богдан, против его слова. И надо мне, Богдан, чтобы ты Ахметку раззадорил, как вчера Оттара, чтобы он за саблю схватился или на словах тебя на бой вызвал. Но запомни крепко, Богдан: так должен разговор сложиться, что он тебя на бой вызовет, и не иначе. Я вчера смотрел — двумя руками на земле ты добре машешь; не знаю — сам научился, когда коровам хвосты на пастбище крутил, или дух святой твоими руками крутит. На земле, если Бог поможет, побьешь ты Ахмета, должен побить, на нашей стороне правда. Ты мой джура, я могу вместо тебя стать, Ахмета к ответу призвать. Но у меня сегодня другой бой будет. Верховодит у них казак Загуля: если мы его на голову не укоротим — считай, зазря ездили. Завтра в спину стрелой ударит — не увидишь, откуда прилетела. Он из потомственных казаков, всем рассказывает, что восемь поколений его предков казаковали, инородцев за людей не считает. Поганый казак: один раздор из-за него между мной и Непыйводой. Всегда мы вместе на татар ходили, и еще казаков брали, собирали ватагу тридцать — сорок сабель — вот тогда любо нехристей гонять. Прошлым летом не пошел со мной Непыйвода: заморочил его Загуля, решил, сам, один больше возьмет. Мы малую добычу взяли, зазря все лето пропало, он же совсем пустой вернулся, казака потерял, двух пораненными привез — еле выходили. Все к тому идет, что крикнут казаки на Новый год Загулю атаманом — тогда совсем дела не будет. Вместо добрых соседей волчью стаю под боком иметь будем… — Атаман замолк, задумавшись.

— Я все понял, батьку, Ахмет вызовет меня на бой: некуда ему будет деться.

— Ну-ну, хвалилась синица море спалить. Ахмет — казак осторожный, так просто, как Оттара, ты его не прошибешь. Добре все обмозгуй, Богдан, что говорить будешь, языком ты вертишь лучше, чем руками, все с первого раза у тебя получиться должно, второго раза может и не быть. И еще не забывай, Богдан, что ты, может, и зубастый, но щенок. Жаль, не было с утра времени с тобой палками помахать, но ты мне на слово поверь — выйди Оттар в круг с думкой про бой, а не с думкой, как надоедливую муху прихлопнуть, он бы с тобой левой рукой и с завязанными глазами справился. Так что носа не дери, а то будешь без носа и без головы. На Загулю не смотри, а на Товстого — даже не дыши, что бы они ни говорили. Ты говорить будешь только с Ахметом, со всеми другими я говорить стану.

Атаман, пришпорив коня, ускакал вперед, оставив меня размышлять над услышанным. «А ведь прав атаман, Владимир Васильевич, что-то вы ведете себя как молодой петух — щеки надули, аж свисают. Если вспомнить прошедшие события, то четко видна граница, после которой поведение, эмоции и поступки резко изменились. После того как Богдан вырвался на свободу и улетел от счастья, что казаком стал, и вас, Владимир Васильевич, за собой уволок. После этого он не совсем ушел из сознания, а вы не совсем вернулись. То, что Богдан не ушел из сознания, это понятно: не мог мальчишка после такой радости сразу раствориться, это была его мечта, он вырос в мире, где, по большому счету, существуют только два пути — путь воина и путь раба. Будь он косой, кривой, горбатый, может, и не было бы в нем таких напрягов. Но у юноши великолепные физические данные, он чувствует, что может быть воином, причем одним из лучших, да нестабильная психика множит все на ноль. В другое время он стал бы художником, поэтом, музыкантом, но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас нет таких путей. А если и есть, то только как путь раба. И вот вдруг все получилось. Даже то, о чем и мечтать боялся. Ну и в результате, как пелось в одной веселой песне из вашей юности:

Та радость шальная взошла, как заря.

И что характерно, обратно не зашла, а так и осталась светить всем. Ну и вы, Владимир Васильевич, в ней благополучно растворились, как в первом кошмаре, только разница в том, что в кошмар вы свалились не по своей воле, а в радость чужую окунулись добровольно. Своей-то не было долго, да и не предвидится в ближайшем будущем. Не может же радовать пятидесятилетнего, не побоимся этого слова, неглупого мужика то, что он другого проткнул палкой, или то, что его в казаки взяли. А так хочется немного радости, верно, Владимир Васильевич? Только вот беда — ничего в этой жизни не дается просто так, вместе с чужой радостью вы получили в нагрузку частично сознание и эмоции четырнадцатилетнего подростка, что в результате привело к смешению личностных характеристик. И вот, сидя на коне, надув щеки и дрыгая ногами, наша смесь дяди и пацана выдает перлы типа: „Я готов к бою, батьку! Моя была затея — мне и отвечать!“ Как, Владимир Васильевич, какие ощущения? Плеваться охота? Полностью с вами согласен. А ведь пригласили нас не на пикничок на природе. И сколько у Иллара на карту поставлено в этом культпоходе к соседям, только сейчас начинает проясняться. На кону стоит его будущее как атамана. Привычная иерархия разрушается, видимо, из-за несогласия соседей со своим подчиненным положением. И вот на главного смутьяна и его подельщиков появился компромат. Хилый, откровенно говоря, компромат: ведь за душой ничего, кроме стрелы в лесу и свидетеля-пацана, недотепы. Но! Как сказал поэт: „Есть Божий суд, наперсники разврата! Он ждет, он недоступен звону злата…“ И вот тут все ставится на один бой. И этот бой пацан должен выиграть. Иначе грядет сценарий под названием „Акела промахнулся“, позор и в лучшем случае отставка, а в худшем — стрела в спину. Вот оно, наглядное отличие человека, родившегося на пятьсот лет раньше. Чтоб все, действительно все поставить на один бой подростка со взрослым воином, нужно искренне ВЕРИТЬ, что есть Божий суд. Ахмет на самом деле стрелял в Богдана, его вина очевидна, поэтому отпирайся не отпирайся — поединок накажет виновного, другого результата быть не может. Иллар говорит: „На земле, если Бог поможет, побьешь ты Ахмета, должен побить, на нашей стороне правда“. Почему на земле? Потому что ты, Владимир Васильевич, он же Богдан, пока что гречкосей, пока ты не казак. Твоя стихия — земля, ты должен ее ногами касаться, тогда ты непобедим. Точно как Антей. Ахмету, чтобы победить, нужно тебя от земли оторвать, перевести поединок в схватку на конях. Поэтому настаивал Иллар: „Так должен разговор сложиться, что он тебя на бой вызовет, и не иначе“.

Кстати, какая степень маразма должна быть, чтобы самолету давать имя „Антей“! Ведь Антея Геракл уничтожил, оторвав от земли. Но это из прошлой жизни. В этой нет самолетов, что не делает ее проще. А сейчас нужно настроиться на бой. Оградиться от эмоций, уйти в сторону, чуть-чуть разорвать связь, этот мир теряет реальность — вроде компьютерной анимации, не способной нарушить внутренний покой. Предстоящий бой — это просто танец с саблями, танец на подмерзшей земле в лучах холодного осеннего солнца. Делай, что должно, и будь что будет.»

Глава 6

АХМЕТ

Как легко в этой жизни удается то, что в прошлой давалось лишь путем многочасового сосредоточения, и то такой оторванности от происходящего, такой покадровости событий, такой внутренней пустоты достичь не удавалось. Мы стоим в круге, Иллар держит речь, он указывает на меня, демонстрирует найденную стрелу, а в моих глазах пустота, и она выплескивается на Ахмета, она обволакивает его, отделяя от окружающих. Он пытается то давить меня взглядом, но его взгляд проваливается через пустоту, то не замечать меня, но его медленно поглощает пустота, разлитая вокруг него, и единственное желание, владеющее им, — покончить со всем этим, покончить поскорее, покончить как-нибудь.

Мне дают слово — надо говорить, надо рассказывать, рассказывать, как было, но говорить не хочется: слова могут разрушить пустоту. Слова могут освободить Ахмета из душной пустоты, выстроенной вокруг него. Приходится искать компромисс — встраивать слова в ткань пустоты. Слова сливаются с нею, становятся пустыми и гулкими, черными и тягучими, как битумная смола.

— Он. Стрелял. В меня.

Ахмет оправдывается, его ответ многословен, многословен и неубедителен. Его слова вязнут в пустоте, не способные разорвать ее пелену. Когда он умолкает, подымаю вверх руку. Все глаза устремлены на нее, тут не принято подымать рук.

— Хватит, казаки. Хватит слов.

Делаю несколько шагов к Ахмету, проникаясь ощущением, как долго тянется время, готовясь взорваться водоворотом событий, как ощутимы направленные на тебя взоры. Остановившись в двух шагах от Ахмета, плюю ему в лицо и весело улыбаюсь. Он бросается в эту брешь, в эту разрушенную пустоту. Может, он уже понял, что это провокация, может, он уже хочет остановиться, но все поздно, он сделал шаг ко мне — и моя левая нога со всего маху бьет его в пах, а правая рука впечатывается в нос. Ахмет оседает на землю.

Говорят, что правильный удар в нос крюком снизу может быть смертелен — дескать, носовая кость, разрывая хрящи и связки, удерживающие ее, проникает в мозг, вызывая необратимые последствия. Не буду возражать, хотя специалисты по нанесению серьезных повреждений голыми руками на мой прямой вопрос отвечали отрицательно. А именно: такой ерунде специально никто учить не будет, поскольку есть более простые и действенные приемы нанесения ущерба здоровью при помощи рук и ног. Обычный же удар в нос вызывает резкую отрезвляющую боль, выступают слезы, течет кровь, и потерпевшего, как правило, охватывает приступ ярости.

Вскочив на ноги со слезящимися глазами и окровавленным носом, с перекошенным от ярости лицом, Ахмет первым делом схватился за саблю. Его можно было понять: все, что произошло, было сделано подло и принесло массу неприятных ощущений. Даже в наш цивилизованный век мало найдется взрослых мужчин, которые смогут сохранить холодный рассудок, если к ним подойдет пацан и с отмороженным лицом плюнет в рожу, пнет между ног и даст кулаком по носу.

— Я принимаю твой вызов, Ахмет. Мы будем биться в круге двумя саблями в двух руках. Атаман, объяви поединок. — Мои глаза требовательно уперлись в Георгия Непыйводу, похожего на Иллара, как на брата, только с виду он был более круглым, добродушным и простоватым.

Мое поведение сильно не понравилось Георгию. Да и какому лидеру понравится, если над человеком, за которого он отвечает, начинает с невозмутимой рожей измываться приезжий молокосос. Тут уже не играет большой роли, что, мол, кто-то в кого-то стрелял третьего дня в лесу из лука. Бог его знает, что там было, и было ли вообще… А то, что происходит здесь, на глазах, требует немедленной кары негодяя, бросающего вызов всему казацкому товариществу и лично ему, атаману. С каким удовольствием он бы лично рассчитался с мерзавцем, но оскорбили Ахмета, Ахмет взялся за саблю, так пусть разделается с молокососом, на земле ли, в воздухе, одной саблей, двумя ли, какая разница.

— В круг на честный бой выйдут казак Ахмет Лысыця и казак Богдан Шульга. Пусть Бог поможет правому и накажет виновного.

Все, сакральная фраза произнесена, ничто не может отменить поединка или изменить его условий. Благополучно прошли два тонких места, где события могли пойти по нежелательному пути. В той далекой от этих мест и от этих времен науке, которую еще очень нескоро назовут физикой, их бы обозначили как точки бифуркации. Первая точка была, когда Ахмет вскочил после удара в нос. Я отступил на два шага назад, чтобы между нами было расстояние в три шага: очень сознательно выбранное расстояние, но оно не гарантировало успеха. Расчет был такой. Когда вы получаете ногой в пах, какое-то время ваша походка будет очень специфической и со стороны довольно смешной. Обычно, пока не отпустит, люди предпочитают вообще не двигаться, но один шаг можно сделать почти нормально. Будь между нами меньше трех шагов, Ахмет, скорее всего, попытался бы продолжить кулачный бой. Будь больше трех — просто бы остался на месте. Три шага — это выдерни саблю, сделай шаг, и ты достал соперника. Когда ты нормально можешь сделать только один шаг, рука рефлекторно дернется к сабле, обязана дернуться. Тем более у человека, выросшего с саблей на боку. Но что хорошо в теории, на практике, бывает, не срабатывает. Тут, слава Богу, пронесло.

Второй момент — атаман. Сохрани он холодную голову и осторожность, вполне мог запретить поединок. Это полностью в его власти. Мог приказать нам обоим плетей всыпать: мне, чтоб не плевался в обществе, Ахмету — за ручки шаловливые, что к сабле тянутся. Мог разрешить нам дальше друг другу морды бить: и нам занятие, и товариществу развлечение. Много чего может атаман у себя дома, он здесь хозяин. Тут два фактора в плюс играли, все уже во время разбирательства поняли, что без поединка дело не решится, и ждали, когда же его объявят. Ну и возмутительное поведение мальца требовало сурового немедленного наказания. И смерть от руки оскорбленного была самым естественным решением. Мысли лениво бродили в голове, пока руки снимали и складывали на седло моего коня верхнюю одежду, рубаху и сапоги.

Точно так же, как вчера, остался в домотканых штанах, которые удерживала продетая в штрипки и затянутая на животе веревка, и в плотно замотанных портянках. Было свежо. Помахав для согрева руками и взяв клинки, вышел в круг.

Ахмета готовил к бою, как заправский тренер, казак Загуля, непрерывно вполголоса внушающий какую-то идею своему подопечному. Трудно представить себе пару более непохожих друг на друга людей. В очередной раз убеждаешься в великом законе природы, который притягивает противоположности. Он простирает свое действие от простых электрических частиц до психики высокоорганизованной материи. Если Ахмет был невысоким, коротконогим, квадратным крепышом с широким некрасивым лицом, которому явно не хватало пластики в движениях, то внешности Иллария Загули позавидовал бы любой аристократ. Высокий, стройный, широкоплечий, с тонким мужественным лицом, он мог бы претендовать на роль эталона мужской красоты, если бы не гримаса брезгливости и превосходства, прилипшая к его лицу и указывающая на хроническую болезнь нарциссизмом в тяжелой форме.

Они явно не спешили, пытаясь подержать меня в бездействии: старый прием, переживший века, в боксе его называют «выпустить пар сопернику».

— А что, Ахмет, страшно саблями махать, так ты решил меня насмерть заморозить? Выходи, не бойся, один раз мать родила, один раз помирать казаку. — Поскольку противник был далеко, решил начать дуэль словесную.

— Он тебе, недоноску, пару лишних вздохов дарит — дыши, пока дают. — Тон Загули был под стать его болезни: так в его представлении должны разговаривать небожители с тварями земными.

— А что, Ахмет, ты уже свой язык в чужой рот засунул, чтоб сил не тратить и рот на морозе не открывать? Молодец, казак! Научил бы меня, где такой рот купить можно.

— Ты, недоносок инородный, живым от нас не уедешь. Готовься к смерти, — спокойно пообещал мне Загуля, и они направились в круг.

Круг у казаков не рисуется, никак не обозначается — его образуют сами казаки, когда сходятся. Много ли их, мало ли — они всегда становятся в круг на площади перед церковью, оставляя в центре незанятое пространство восемь-девять шагов в диаметре, куда выходит тот, кто хочет речь держать. Так и тут: наши казаки образовывали одно полукольцо, казаки Непыйводы — другое. На краях группы перемешивались — соседи как-никак, наверняка и родственники есть, и поговорить есть о чем, — но, поскольку ситуация была проблемной, казаки интуитивно держались своих. Загуля затесался в средину своих и сразу начал о чем-то с ними толковать вполголоса, Ахмет вышел в круг с саблей в правой руке и длинным кинжалом — в левой. Поскольку позиция в центре была уже мной занята, Ахмет двинулся по дуге, выискивая выгодную позицию и заставляя меня разворачиваться вслед за ним. Он почему-то миновал позицию, в которой солнце светило мне в лицо, и хотя оно было достаточно высоко и регулярно пряталось за проплывающими высоко в небе белыми облаками, могло создать определенные неудобства. Остановился он спиной к нашей группе казаков, развернув меня спиной к Загуле с товарищами, и начал осторожное сближение на расстояние контакта с моей саблей. Он наносил рубящие удары сверху, переводя их то в укол в незащищенную подмышку, то с рубящего верхнего в боковой удар, используя тот набор приемов, которые обычно используют при верховой рубке. Все это проводилось с дистанции, не представляющей реальной угрозы, никакой надобности в блокировке и отводе его сабли в сторону не было, пропущенный удар не доставал, все это напоминало разминку, и создавалось впечатление, что основной задачей было выжимать меня с центра в сторону своих товарищей. Я добросовестно выполнял то, чего от меня ожидали, шарахаясь назад от каждого укола Ахметовой сабли, но когда до Загули с товарищами оставалось шага три, резко сдвигался по кругу, вынуждая Ахмета маневрированием обратно занимать первоначальную позицию. Во время всей этой разминочной части я осыпал Ахмета вопросами, пытаясь по выражению его физиономии определить ответ:

— А что, Ахмет, страшно в круге саблей махать? Это тебе не девок воровать и стрелы в спины пускать. Чем же я тебе так не сподобился? Сестру мою умыкнуть хотел?.. Вот не пойму я, Ахмет, зачем ты мою сестру умыкнуть хотел? Вы ж уже девок татарам продали. Неужто не хватило? Что, сказали вам татары — еще нужно добыть? То-то я смотрю, ты нарядился, точно как в поход собрался.

Еще в бытность студентом запомнилась мне фраза одного нашего преподавателя, и многие разы приходилось наблюдать подтверждение этой мудрости: «Правильно поставленный вопрос — это уже решение задачи». В голове щелкнуло, и все стало на свои места. А ведь ответ еще Оттарова жена дала, когда мужем своим хвасталась: «Только мой добытчик вернулся — и снова в поход. Велел ему на завтра недельный припас готовить». А ведь пропустили мы это мимо ушей. По известной мужской привычке пропускать мимо сознания все, о чем говорят женщины. Упорядоченный мужской ум просто не в состоянии логически обработать всю ту массу хаотической информации, которой делятся с нами женщины, и просто отключается.

— А что, Ахмет, большой отряд вас встречает? Поди, не меньше двадцати сабель. Что, неужто больше? Может, полсотни? А встречать где будут? На старом месте? А что, удобно, совсем близко от нашей деревни.

В это время Ахмет вновь теснил меня по направлению к Загуле, вынуждая отступать. В чем была задумка, осталось загадкой. Мне смутно вспоминалось, что казаки тех, кто во время боя приближался к границе круга, пинками отправляли обратно. Пинков получать не хотелось, да и пнуть при желании сзади сапогом можно так, что добивать не придется: помрешь от внутренних кровотечений. Приучив Ахмета, что на его уколы реагирую отступлением с попыткой отбить кончик его сабли в сторону, мне удалось уловить момент, когда Ахмет, показав очередной рубящий удар сверху, на блокирующее движение моего левого клинка начал оттягивать саблю назад, стремясь перевести свое нападение в укол, под мою поднятую вверх левую руку. Моя правая нога шагнула вперед, кисть поднятой левой руки крутанула клинок вниз, отбивая в сторону выпад Ахмета, в то время как тело разворачивалось вправо, уходя от укола, а моя правая сабля понеслась навстречу его вытянутой в выпаде правой руке. Дистанция подвела — все-таки Ахмет был слишком далеко, да и продемонстрировал неожиданно хорошую реакцию. Он умудрился остановить выпад, и ему почти удалось убрать правую руку обратно, в то время как левая с кинжалом рванулась в сторону моего открытого правого бока. Кончик правого клинка чиркнул сбоку по рукояти Ахметовой сабли, задевая его большой палец, продолжил движение, встретился с кинжалом, уводя его вправо. Ноги уносили тело влево, в открывшееся пространство, не контролируемое Ахметовой саблей, которую он продолжал уводить назад. С рассеченного до кости пальца достаточно обильно лилась кровь, но, к сожалению, рана была некритичной: он достаточно уверенно удерживал саблю правой рукой. Но даже такая пустяшная рана существенно ограничивает свободу движений, рукоять, намокшая от крови, начинает скользить в руке, да и не помашешь особо рукой, из которой во все стороны брызжет кровь. Продолжая движение в правосторонней стойке влево по полукругу, разворачивая Ахмета спиной к его товарищам, я стремительно бросился в атаку, пытаясь правым клинком заблокировать или отбить его саблю вправо от себя и получить возможность левым клинком поразить его незащищенную правую сторону. Ахмет стремительно отступал, опасно приближаясь к границе круга, где казаки невольно подались в стороны от приближающейся спины. Лишь Загуля, зло глядя на меня, сдвинулся в направлении приближающейся спины Ахмета и вдруг, сделав шаг вперед, резко толкнул его руками в спину навстречу мне. С трудом отбив неожиданный для нас обоих выпад Ахмета правым клинком вправо, чувствуя, как кончик Ахметовой сабли чиркнул по моей руке, я развернулся на правой ноге, рубанул левым клинком по выставленной вперед правой ноге Ахмета и стремительно отступил к центру, разрывая дистанцию. Можно было попытаться нанести укол в правую сторону, поражая печень, но, успей Ахмет уйти от моего глубокого выпада, уже он имел бы возможность, блокировав мою правую руку саблей, угрожать моей незащищенной правой стороне своей левой рукой. С таким ранением ноги он все равно не боец, да и кровотечение серьезное: если не остановить кровь, нескольких минут достаточно для необратимых последствий.

— Бросай саблю, Ахмет, кровью истечешь, — расскажи правду всем, облегчи душу перед смертью.

Ахмет с опущенной саблей, неловко припадая на раненую ногу, пытался приблизиться ко мне на расстояние удара, — кровь густо отмечала его след.

— Добей, Богом прошу, добей, — остановившись и глядя мне в глаза, прошептал он.

В его глазах расплескались тоска и отчаяние. «А ведь он понял, кто толкнул его в спину. Воистину говорят: защити меня, Боже, от друзей, а с врагами я справлюсь сам. Предательство близкого человека убивает без клинка».

— Когда и где вас будут ждать, Ахмет?

— В эту среду. Как ехать от вас к Днепру дальше вниз по кручам, увидишь одинокий старый дуб. Пеший там спуск к реке идет. Внизу татары. Двое на этом берегу. На тот берег один Загуля с ними на лодке плыл. Говорил, их там полсотни сабель. Девок…

Моя сабля, развернутая плоскостью параллельно земле, скользнув между ребер, уколола его в сердце. Мы сблизились на расстояние в три шага, и причин доверять Ахмету не было. Начав говорить, он продолжил сближаться со мной и тараторил очень быстро. Человек, который готовится к смерти, спешить не будет. С другой стороны, весь мой жизненный опыт учил: жадные люди редко готовы платить за свои ошибки. А Ахмет был жадным. Возможно, он не сумел бы с раненой ногой сделать столь быстрый шаг и укол, как удалось это мне, но метнуть кинжал левой рукой он мог. На таком расстоянии отбить или уйти от удара реально, только если ты его предвидел, предугадал, иначе ты его и не заметишь. Выронив саблю и схватившись правой рукой за грудь, он непонимающе смотрел на меня, его побелевшие губы шептали: «Сейчас, сейчас…» Его повело в сторону, он упал сначала на колено, потом повалился на спину, неестественно подвернув под себя левую ногу. Жизнь неохотно уходила из его тела, еще раз поднялась грудь, губы прошептали что-то, судорога выгнула дугой, потом все успокоилось — то ли улыбка, то ли гримаса застыла на лице, и он затих. Все, затаив дыхание, смотрели на Ахмета. Умирающий, уходя от нас, приоткрывает дверцу, и мы силимся заглянуть туда, пытаясь понять, что там, за той гранью, которую все мы рано или поздно переступим. Постепенно взоры переместились на угрюмо молчащего Непыйводу, ожидая его заключительного слова. Наконец он, видя, что шум среди казаков нарастает, прервал затянувшуюся паузу:

— Сегодня Бог был на твоей стороне, Богдан Шульга, но не думай, что так будет всегда.

Это было не совсем то, что хотелось услышать, но формально претензий ко мне не было, и можно было уходить одеваться. Все поставленные задания мною были выполнены, и на сцену должны были выйти бойцы из другой весовой категории. Обувшись и позвав Степана на помощь, достал из дорожной сумки, притороченной к седлу, приготовленный матерью мешочек с сушеными травами, останавливающими кровь. Рядом в отдельном свертке хранились игла, которую вчера, разогрев на огне, согнул дугой, паренные в кипятке нитки и белые тряпки вместо бинтов. Наложив левой рукой при помощи Степана восемь швов на неглубокую рану, оставленную на боковой внутренней стороне правой руки Ахметовой саблей, присыпав все это смесью сушеного мха, паутины, тысячелистника и замотав тряпкой, продолжил одеваться. В круге тем временем обстановка накалялась, Иллар призвал к ответу Загулю, требуя полного отчета о его занятиях в последние дни, мотивируя свое любопытство обоснованными сомнениями в законности проводимой им деятельности. Загуля умело отмораживался — мол, я не я, и хата не моя, чего там Ахмет чудил и зачем он в чужих казаков стрелы метал, знать не знаю, да и ответил Ахмет уже по полной. Отвечал он со снисходительной вежливостью, не давая формальных предлогов призвать его к ответу за плохое поведение, сам при этом полностью игнорировал острые выпады Иллара. В круг он не вышел, подчеркивая тем самым, что разговаривает с Илларом по своей доброй воле, к ответу его могут призвать только атаман или товарищество. Ситуация становилась все более неприятной: вызови Иллар Загулю на бой, атаман, скорее всего, запретит проводить поединок, мотивируя тем, что вина Загули не доказана, а то, что мне Ахмет в круге шептал, мало кто понял, да и в расчет никто брать не будет. Тут в круг, сняв шапку, вышел еще один казак и попросил слова. Высокий ростом, широкий в плечах, он двигался с легкостью и грацией большой хищной кошки, для которой не существует ограничений земного притяжения. Такая легкость движений вырабатывается многолетними тренировками передвижений по земле, а не в седле, что было нехарактерно для казаков, с которыми я уже успел познакомиться. Вооружение, боевые приемы и тренировки были заимствованы у монголов, да это и неудивительно, учитывая почти двухсотлетнее пребывание в составе Золотой Орды и отсутствие альтернативной военной силы, способной на равных противостоять воинскому мастерству монголов.

— Говори теперь ты, Иван, — с видимым облегчением обратился к нему Непыйвода. — Может, хоть ты нам растолкуешь, как дело было.

— Казаки, не мастак я балы точить — расскажу, как дело было, а вы решайте. На третий день после Покрова предложил мне Илларий Загуля с ним в Киев съездить. Сказывал, нанял его атаман Кулибида невесту для его сына умыкнуть, и не абы какую невесту, а дочку одного киевского боярина. Пришлась она его сыну по душе, да и сам он с тем боярином породниться хочет. Но боярин надумал ее за какого-то львовского пана отдать — вот-вот венчаться должны. Поэтому, мол, и обратился к нему Кулибида, бо знает, что только он, Загуля, ее умыкнуть сможет.

Если бы не такой год пустой, казаки, отказал бы я Илларию. По мне, так казак сам должен свою невесту умыкнуть — не дело это чужих людей на такое нанимать. Не сподобилось мне это, но что поделать, если приходится каждый медяк искать, тут любому дувану рад будешь. Поехали мы вчетвером — Илларий, Ахмет, Оттар и я, выехали в четверг, на второй день вечером уже под Киевом были. Переночевали в корчме, в субботу с утра на базар поехали, наняли в корчме подводу с пустыми бочками. Ахмет пошел припас закупить, меня Илларий послал к стражникам на ворота сговориться, чтоб вечером, как стемнеет, нас с возом пустили, не заставили в Киеве ночевать, возле ворот вечером и встретиться решили. Так, время мирное, строгостей нету, сговорился сразу, что за пару медяков ворота откроют, еще успел к оружейникам попасть, кинжал у меня был хороший, в серебряных ножнах, — продал за три золотых. Вечером возле ворот встретились, едем обратно в корчму, я Иллария спрашиваю: разведал ли, как девку умыкать будем и когда. А он смеется — сейчас, говорит, все увидишь. Подъезжаем к стогу сена, что недалече от корчмы стоит, а они из бочек трех спящих девок достают. Это, говорят, подружки не хотели невесту саму к казакам отпускать, пришлось и их умыкнуть. Теперь, смеются, придется Кулибиде за троих невест откуп платить, а нам дуван втрое выйдет. Не сподобилось мне это, но ладно, думаю, будет время ответ спросить, сейчас главное — ноги унести. Забрали коней с корчмы и ускакали. Девок пришлось к себе приматывать: полдня не просыпались — Илларий их маковым отваром напоил. Три дня обратно с ними добирались, но погони не было, или следов наших не нашли. Как до вашего, Иллар, села совсем немного осталось, стали на ночлег возле Днепра, я говорю: давай до Оттаровой хаты доедем, в тепле заночуем, а Илларий говорит: здесь встреча с Кулибидой договорена, сюда он за невестой приедет. Сели, открыли бочоночек с мальвазией, девкам налили, выпили, чтоб им хорошие казаки в мужья достались, тай спать легли. Утром просыпаюсь — солнце уже встало, а мне говорят: ночью приехал Кулибида, спешил очень, забрал девок и уехал, а тебя, мол, добудиться не могли. В третий раз, казаки, не сподобилось мне это, не мог я от кружки вина так пьянеть, что утром голова как подушками пуховыми обложена: вроде твоя голова, а не слышишь ничего, только звон в ушах. Но ладно, думаю, не последний день рясу топчем, пересекутся у нас еще стежки-дорожки, не уйдете вы от ответа. Как выезжали уже с Волчьего Яру, слышал крик, но что там у Ахмета с этим хлопцем было, того не видел, да то уже и не шибко важно, Ахмет уже ответ дал. Звал меня Илларий снова в поход, только Оттара ждали, — хотел пойти с ними еще раз, все разузнать и сам их к ответу призвать, да не судьба: двое твоих подельщиков, Илларий, уже ответ дали, теперь тебе ответ держать. Ответь казакам — кому вы тех трех девок добывали?

Пока Иван Товстый рассказывал нам свою историю, лицо Загули меняло свое выражение с удивленно-раздраженного на оскорбленно-невиновное. В таком же тоне, сняв с головы круглый татарский шлем и выйдя в круг, начал он свою ответную речь:

— Только добро ты от меня имел, Иван, а платишь мне за мое добро черной неблагодарностью и завистью. Еще наши деды вместе в походы ходили, ты такой же потомственный казак, как и я, нам вместе держаться надо, а ты держишь сторону приблудных инородцев. Не ожидал я от тебя такого, Иван. Какого ответа тебе от меня надо? Ты сам ответ дал, кому мы девок добывали. Ты слову моему не поверил — хорошо, я докажу тебе и всем казакам, что так было, как я сказывал.

С этими словами Илларий направился к своему коню, который вместе с заводным, с притороченными дорожными сумами, стоял на противоположной стороне площади возле тына. Заскочив на коня и взяв заводного за узду, Илларий развернулся к нам и отвесил показной поклон:

— Прощайте, казаки, не поминайте лихом, не сподобился я вам, а вы мне. Поеду другое товарищество искать.

С этими словами он, надев на голову шлем и дав шпоры коню, умчался по улице к выезду из села. Все мы, онемев от изумления, наблюдали эту сцену. Первым засмеялся Иллар, и нервный, полуистеричный смех охватил всех нас. Мне почему-то казалось, что закричи он — и мы бы все начали кричать, вскочи он на коня — мы бы все бросились в погоню. Напряжение, которое сгущалось над площадью все это время, напряжение, которого не разрядила смерть Ахмета, напряжение, полюсами которого были Иллар и Загуля и которое, казалось, вот-вот взорвется разрядом смертоносного поединка, исчезло, унеслось в клубах пыли за конем Загули. А на площади остались наэлектризованные люди, которым нужна была любая разрядка, чтобы вновь начать видеть в стоящем напротив человеке казака из соседней деревни, родича, хорошего знакомого, а не волка чужой стаи, залезшего не на свою территорию.

— Ну, каков казак, ей-богу, аж завидки берут, это ж надо так — сел на коня, бросил все и уехал новой доли искать. Все знают, недолюбливали мы друг друга, но сейчас от всего сердца говорю: пусть легкой будет его дорога, пусть выведет его Господь на прямой путь.

Иллар вытер выступившие от смеха слезы и направился в сторону Непыйводы, но у меня была срочная информация, которую он обязан был узнать. Заступив ему дорогу и не обращая внимания на недовольный взгляд, которым он меня наградил, скороговоркой начал:

— Батьку, выслушай меня, это очень важно. До среды полсотни татар будут ждать Загулю — неплохо было бы их вместо Загули наведать.

— Откуда тебе то ведомо?

— Ахмет перед смертью признался.

— Так то он тебе зубы заговаривал, чтобы поближе к тебе подобраться.

— Так ведь и Иван Товстый про поход говорил, и Загуля был в дорогу собран, и Оттарова жена еще нам говорила, что Оттар опять в дорогу готовится, а раз в поход собирались, значит, уговор у них с татарами был.

— Да, складно все выходит, а место он тебе тоже сказал?

— Да, батьку: как от нас к Днепру ехать, ниже на кручах одинокий старый дуб стоит — там спуск к воде есть. Там татары — двое с нашей стороны на варте, остальные на левом берегу. И Иван Товстый, сдается мне, о том же месте толковал.

— Знаю я то место, сами не раз там переправу ладили, может, и не соврал Ахмет. Даст Бог, получится у нас потеха — проверить надо. Ладно, Богдан, иди к казакам и смотри не дуркуй: кабы не твои новости, имел бы ты сегодня нагаек за то, что меня позоришь. Сколько живу, такого еще не видал, какие ты сегодня на круге коленца выделывал.

Вот так, как говорит украинская народная мудрость: «За мое жито меня и побито», — думаешь, как лучше все устроить, чтобы ничто не сорвалось, перебираешь тысячи вариантов, находишь какой-то, где все концы сойтись могут, а тебе в результате — нагаек. Меняются времена, но не меняются нравы, инициатива была и будет наказуема во все времена. Ахмета тем временем уже собирались увозить, и надо было позаботиться о своей законной добыче, которую никто мне не собирался отдавать. Подойдя к возу, под неодобрительными взглядами снял с него пояс вместе с саблей и кинжалом и, прихватив его пару коней вместе со сложенным на них доспехом и оружием, направился к своему коню — разбирать и паковать добычу. Тут в круг вышел Непыйвода:

— Казаки, Иллар предложил вместе в поход сходить. Я буду его правой рукой. Можно хорошую добычу взять. Кто желает с нами, выступаем послезавтра, в воскресенье, сразу, как заутреню отстоим. С собой иметь припасу на три дня, едем в одноконь, заводных не берем. Собрать все веревки и ремни, какие найдете. Иван, пошли пять-шесть казаков по соседним хуторам — охочих кликнуть, надо собрать сабель тридцать, еще тридцать Иллар соберет. А теперь, казаки, послушаем Иллара.

— Казаки, с тяжким сердцем ехал я сегодня к вам в гости, знал: нелегкий выйдет у нас разговор. Когда твоего товарища винят, с которым ты вместе в походы ходил, спину ему прикрывал, кусок хлеба на двоих ломал, не хочет сердце верить, что изменил твой товарищ закону казацкому, что завела его кривая дорожка в самое пекло.

— И я вчера не верил, когда призвал Богдан к ответу Оттара, что выйдет Богдан с круга живым. Все здесь знают, каким бойцом был Оттар, я ему каждую третью сшибку уступал. Но еще наши пращуры называли поединок: Божий суд. И глазом не успели мы моргнуть, как не стало Оттара, и вспомнилась мне, казаки, присказка моего деда, пусть земля ему будет пухом. Не раз любил он повторять: «Если на моей стороне Бог, то кого мне бояться? А если Бог против меня, то зачем мне жить?» Забыли про то Ахмет и Оттар, и зароем мы их завтра в сырую землю. А вас прошу, казаки, не держать на нас зла и выпить с нами мировую — послезавтра нам вместе в поход идти, спины друг другу прикрывать, — если что не так, сейчас говорите, не держите. В поход с камнем за пазухой не ходят.

— Богдан, неси бочонок, он к моему заводному приторочен, и кубок большой в сумке найди. — Под одобрительный шум и возгласы казаков я принес бочонок с вином и большой серебряный кубок. Иллар ловко выдернул плотно забитую деревянную затычку, продемонстрировав необычайную силу пальцев, и налил полный кубок: — Первый кубок — моему старому товарищу, с которым съели мы в походах не один пуд соли, атаману Непыйводе.

— Пью мировую с вами, соседи, чтобы больше не собирались мы как враги, чтобы больше не было между нами свар, а тебе, Богдан, отдельно скажу. Ты казак еще молодой, многого не знаешь, но сегодня ты не только Ахмета обидел — ты всему нашему кругу обиду нанес, поэтому хотим тебя мы послушать. — Георгий осушил кубок и протянул кубок Иллару, который наполнил его до половины и вручил его мне.

— Если я обидел чем вас, казаки, невольно, то прошу простить меня. Но не мог я ваш круг обидеть, атаман, потому что не был Ахмет в вашем товариществе. Вышел он из него, когда первую девку православную татарам продал, когда честь свою казацкую продал за тридцать сребреников. Вышел он давно из вашего круга — просто вы этого не знали. Не в вашего казака я сегодня плюнул, а в изменника, что казацкому закону изменил, и в запроданца, что душу свою черту продал. Пью мировую с вами, соседи, а что вел себя непотребно, так на вашей земле стою, в своем вы праве — наказывайте, как должно. Пусть слово скажет казак, который, как мой атаман, стал для меня сегодня той горой, на которую хочется залезть и стать там с ним рядом. — Мне самому, да и всем остальным смысл последней фразы был ясен не до конца, поэтому, быстро выпив кислое натуральное вино и наполнив у атамана кубок, вручил его Ивану Товстому.

— Что вам скажу, казаки: языком малец плетет лучше, чем наш поп. На какую он гору залезать хочет, я не понял, но на Лысую гору лучше не лезь — попадешь к ведьмам на шабаш, пропадешь ни за грош. Надо бы ему нагаек всыпать, но повинную голову меч не сечет, да и гость он, как-никак, пусть его Иллар учит. А казак с него выйдет добрый, если плеваться не будет.

Мировая продолжалась, Иллар, вручив бочонок Давиду, отошел с Иваном Товстым, и они обсуждали что-то, изредка поглядывая на меня. Стараясь определить, как натуральное вино действует на юный организм Богдана, продолжил готовиться в дорогу, пока руки и ноги еще продолжали слушаться.

Иллар, отозвав в сторону Ивана Товстого, спросил, задумчиво покусывая кончик своего черного уса, в котором заметно отсвечивала седина:

— Как тебе мой новый джура, Иван?

— Да что сказать, Иллар, будет с хлопца справный казак.

— Нет, ты мне все скажи, Иван, все, что заприметил, а что с него будет — то один Бог знает.

— Нет, Иллар, тогда давай ты мне скажи: что за хлопец, откуда взялся и как он Оттара одолел, а потом я говорить стану.

— Кузнеца сын он, пять лет, как к нам с Волыни перебрались, мать его гайдука убила, когда он ее снасильничать хотел. Тоже бывальщина занятная: как он согнул ее, задрал юбку и начал пристраиваться сзади, приметила у него нож-засапожник, согнулась тогда она еще ниже, выхватила нож из-за голенища и ударила снизу, промеж своих ног, прямо куда надо. Ну, он кровью и истек.

— Да, знатная баба — видно, в кого малец удался.

— Он у них маленько блаженный был: так ничего, но как крикнет на него кто или дети дразнятся, так он сразу в слезы, как дитя малое. Одна мать верила, что толк из него будет, все говорила: вырастет — первым казаком станет, не будет ему равных. Да и что сказать, стать у него отменная всегда была. И сила не детская, а быстрый — как стрела, да что толку, если с головой беда. Ну а третьего дня, когда он от Ахмета в лесу убегал, случилось с ним что-то — то ли головой о камень, то ли о дерево приложился, Мотря его яйцом откатывала. После того как подменили хлопца, вчера меня в лес вызвал, стрелу нашел, следы нашел, — я сразу смекнул, что Оттар с Загулей там были, даже связываться не хотел. Ну что ты докажешь: со стрелой в руках, без видаков, мальца ведь никто слушать не будет — все знают, что блаженный. Но, вижу, хлопец спуску не даст, начнет в селе крик, а у меня инородцев почитай двадцать семей в деревне, мне только вражды с казаками не хватает — и без того забот врагу не пожелаю. Да и Оттару, думаю, надо окорот дать: если привел своих подельщиков, то пусть за них ответ держит. Доказать, думаю, ничего не докажем, но хоть припугнем. Только начал я Оттара прижимать, малец слова просит, вышел в круг и давай Оттара винить, и ладно так лается, у меня так складно не выйдет… Ну, ты Оттара знал — тому много не надо было, он на морозе закипал. Ну и начал Оттар кричать: мол, порублю тебя на куски, а малец только этого и ждал — объявляй, говорит, атаман, поединок. А я возьми и объяви. Сам не верил, Иван, что поединок будет: у мальца-то и оружия не было, хотелось мне посмотреть, что Оттар делать будет. А Богдан выходит в круг с двумя палками в руках — еще в лесу он их вырубил, заточил и с собой таскал — и вызывает Оттара. Тот смеется: куда ты со своими тычками вылез, — а Богдан ему: я тебя, как трусливую собаку, буду палками гнать, если на бой не выйдешь. Тут закипел Оттар снова, выхватил саблю и бросился мальца срубить. Но Богдан ловко так одной палкой саблю отбил, а другой тут же Оттару руку разбил, саблю выбил, Оттар на него кинулся с голыми руками — ну и воткнул Богдан ему палку в горло. Всем сказывает, что святой Илья Громовержец ему является и советы дает. Вот такие у нас дела приключилась, Иван, потому тебя спрашиваю: что ты заприметил свежим оком?

— Многие, как по голове крепко получат, другими становятся, да ты и сам знаешь. Саблями биться не умеет, видно, что палками махал, потому и рану получил. Если бы Ахмет его не боялся, а тверже саблей рубил, кто знает, как бы сложилось. Бьет двумя руками, как кошка, и назад сразу отпрыгивает. У нас так никто не бьется, дед мой двумя руками рубился и меня учил, но совсем не так. Больше всего он мне гадюку напоминает: та тоже укусит — и отпрыгнет. И смотрит как гадюка — глаза пустые, сам холодный, как утопленник. Он глянь: все его сторонятся, и ему никто не нужен. Но казак будет справный — страха в нем нет совсем, и дури молодой тоже нет. Наоборот, если не уверен, не полезет, осторожный, как дед старый. Ты спросил — я сказал, Иллар, если чего не сподобилось, другой раз не спрашивай.

— Да нет, все сподобилось, Иван. Ты поглядывай на него — может, что еще приметишь. На гадюку, говоришь, похож? Ничего, и от гадюки польза бывает, говорят, старикам полезно кости их ядом тереть, так и мне уже годов немало. Пора свою гадюку заводить, а то застоялся я, Иван, как конь в стойле. Ну, бывай покуда, Иван, Бог даст, скоро свидимся, казаки уже выпили и закусили, пора нам в обратный путь.

— Погоди, Иллар, скажи мне еще одно: чего ты в это впутался? Не выйди я сегодня в круг, что бы ты делал? Уехал бы несолоно хлебавши?

— Так ты же вышел, Иван, ты у меня на глазах рос, знал я, что не мог ты в таком деле подельщиком быть. Сперва, как сказал мне Оттар, что ты с ними был, горько мне стало — всех, думаю, уже Загуля обкрутил, быть ему атаманом. Но как малец Оттара упокоил, то было как знак свыше. Если такая сопля на Оттара пошла, не испугалась, то мне ли Загули бояться? Не за себя радею — за товарищество душа болит.

— Ты, Иллар, таким святым да Божьим не выставляйся — знал ты добре, что не пойдет Загуля под твою руку, как Непыйвода идет.

— Эх, Иван, я сам бы под Загулину руку пошел, если б с того толк вышел, но ты сам видел его дела — это ли казацкое дело баб христианских нехристям продавать? Или ты хочешь, чтобы нас гречкосеи, где увидят, дубьем гоняли, как собак бешеных? Я такой доли казакам не желаю, а значит, должны мы таким делам окорот давать.

— Должны, Иллар, и будем давать, да только, думаешь, один Загуля такой? Таких, как он, как бурьяна в огородах. У себя прополешь, а к соседу в огород не полезешь.

— И соседу можно спрос учинить и на прополку отправить. И еще, Иван, будут казаки спрашивать, куда поход, говори, что толком не знаешь, но слыхал, что на ляхов пойдем.

— Добре, Иллар, на ляхов так на ляхов. Счастливого пути, даст Бог, скоро свидимся.

Глава 7

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ХЛОПОТЫ

Мы возвращались домой, чередуя неторопливую рысь со спокойным шагом. Все были уставшие от шумного застолья, в которое плавно переросла мировая. Местное товарищество быстро вынесло на площадь столы, лавки и нехитрой закуски, каждый достал припасенную дома снедь, а Непыйвода прикатил бочонок пива, пахнущего бражкой, который встретили одобрительным гулом и дружно распили. Кружек было немного, они ходили по кругу, и не составляло большого труда в нужный момент выскочить с озабоченным видом из-за стола и пропустить свою очередь, не привлекая к этому особенного внимания. Никто засиживаться не стал: быстро перекусив и выпив бражку, Иван отобрал еще четверых казаков, распределил им хутора, в которые нужно было сообщить о походе, определить охочих и назначить место и время сбора. Иллар, обговорив с Непыйводой детали материального обеспечения похода, крикнул сбор, и мы, попрощавшись с казаками, направились в обратный путь. Когда выехали из села и проезжали мимо видневшегося на холме леса, меня начало преследовать чувство опасности, связанное с ним. Несколько раз мне казалось, что кто-то перемешается за деревьями. Вскоре это подтвердил Давид:

— Батьку, там кто-то за деревьями прячется. Поехать проверить?

— Не надо, Давид. Окромя Загули, там быть некому, а он пускай сидит. Не загоняй волка в угол, так он на тебя и не прыгнет. В нашем деле он уже не помеха, ему в дальнюю дорогу готовиться надо, так что он вечером домой вернется, а потом, как соберется, за пороги поедет, в низовья Днепра. Там у него и товарищи, и родственники есть. Как обстроится, так и семью заберет.

— Батьку, а как узнает он про поход, не выдаст ли нас татарам? — задал я мучивший меня вопрос.

— Так я всем говорил, что ляхов идем пощипать на Волынь. Про татар даже наши казаки пока не знают. Да и какой резон ему голову в пасть совать — у него других забот теперь хватит.

* * *

Осенний день короток: пока добрались до дома, уже стемнело. Расседлав коней и сложив мою добычу в сенях, повечеряв, все улеглись спать.

Богдан подарил нам этой ночью ряд живописных сцен, в которых Оттар с разорванным горлом и Ахмет, прихрамывающий на кровоточащую ногу, тянут ко мне свои руки с удлиняющимися пальцами, на которых вырастают чудовищные когти, и паника вкупе с оцепенением охватывают тело и сознание, не давая груди сделать вдох. Лишь какая-то часть сознания старалась вырваться из объятий мары, но ткань сна не желала поддаваться, и уже паника от охватывающего удушья пыталась подчинить сознание, лишь отголосок здравой мысли пронесся в возбужденном сознании: «Скатись с лавки». Мозг послал сигнал мышцам — проснувшись уже в полете, делая спасительный вдох, я ощутил, как судорога неохотно отпускает мышцы шеи и груди. Сидя на полу и пытаясь отдышаться, слушал, как воздух с сипением прорывается сквозь спазмированное горло, и раздумывал над сложившейся ситуацией.

«Вообще-то это, скорее всего, у Богданчика, какая-то астма психогенного происхождения. Если не лечить, то может прогрессировать, вплоть, как медики любят выражаться, до летального исхода. Приступ удушья провоцируется любой сильной эмоцией. Днем эмоции более-менее под контролем, зато ночью им полное раздолье. Ну а сновидения — это уже картинки, рождаемые сознанием, облекающие эмоции в зрительную форму. Насколько помнится, у людей, страдающих такого рода астмой, приступы, как правило, происходят ночью. В наше время назначает доктор на ночь что-то спазмолитическое — и все в порядке. Ну а тут надо какие-то травы пить, спазмолитики — это, как правило, растительные яды, красавка, дурман. Да, кажется, нужно не пить, а сжигать листья и дым вдыхать перед сном. Нужно к тетке Мотре на консультацию идти. Как-то она меня примет, интересно посмотреть. Но что-то нужно сейчас делать… Ага, есть. В огороде, сразу за калиткой, возле погреба растет болиголов, гоже ядовитое растение. Сорвать пару листов, свернуть самокруткой, уголь в печи — подгребем пару угольков к краю, и пару затяжек для профилактики».

Сказано — сделано. Нырнув в сапоги на босу ногу, тихонько вышел во двор, небо было ясное, поэтому никаких трудностей не возникло. Вернувшись в хату с листьями, из одного скрутил «козью ножку», убрав деревянную заслонку, подгреб пару угольков. Лист был сырой, дымил лишь при контакте с углем… Надышавшись дыму — не в затяжку, аж в голове закрутилось, — решил прекратить дальнейшие эксперименты. Как ни странно, остаток ночи прошел спокойно: видимо, угарный газ оказался тоже неплохим спазмолитиком, а может, просто отключил.

С утра начал реализовывать план по созданию двух новинок. Поскольку верхом вояка из меня плохой, то нужна экипировка для пешего пластуна, то бишь разведчика. В той, прошлой жизни было у нас веселое развлечение — страйкбол. Даже инструкторов по маскировке и незаметному передвижению на первых порах искали. Меня учил не кто-нибудь, а бывший снайпер армейской разведки. Так что базовые навыки скрытого передвижения и определения целей у меня были. Задумано было изготовить из подручных материалов самострел, то бишь арбалет, и маскировочный халат. Порывшись в своих трофеях, обнаружил в поясе Ахмета тайное отделение, в котором находились разнообразные монеты, в основном серебро, четыре золотых кругляша, причем трех различных модификаций, так что одинаковых монет было не больше двух. С серебром — аналогично: встречались монеты с латинскими буквами и цифрами, арабскими, греческими, кириллицей, разного веса и размера. Отобрав мелких серебряных и медных монет в небольшой мешочек, который привязал к поясу, первым делом отправился в мастерскую к дядьке Опанасу и Степану. Там углем на стене попытался изобразить в двух проекциях чертеж ложа арбалета с китайским спусковым механизмом в натуральную величину. Китайский спусковой механизм хорош тем, что в нем нет пружин и все детали можно изготовить из дерева. При этом у него очень мягкий спуск, и поскольку мной была также запроектирована пистолетная рукоятка с прикладом, то не составляло особого труда приспособить к нему предохранитель от случайного выстрела в виде вращающейся на деревянном шипе запорной планки между пистолетной рукояткой и спусковой ручкой. Разрисовав каждую деталь в отдельности и их совместную работу, оставил им в качестве аванса несколько медных монет, пообещав добавить, если все будет готово до обеда, и побежал дальше.

Еще вчера по дороге узнал у Степана, кто мастер делать луки, и шел к казаку Кериму. Керим вел свою родословную от половцев, которые после разгрома монголами частично осели в Крыму и около Крыма, частично переселились к бродникам в низовья Днепра, перешли к оседлой жизни и влились в разношерстную массу народа, именующего себя казаками. Хутору Керима не повезло. То ли татары вырезали разъезды, то ли их небольшой отряд сумел пробраться незамеченным, но когда Керим вернулся из лесу, где он собирал и заготавливал подходящий материал для луков, его встретила пустая хата, бегающая по двору скотина и несколько трупов стариков и младенцев.

Керим сосчитал следы и поскакал к соседям. Рассказав, что случилось, попросил собрать двадцать сабель и идти по его следу, взял заводного коня и ускакал догонять татар. Догнал он их на следующий день и решил немного задержать. Это была ошибка: нужно было идти следом и ждать подмоги, но кто сможет осуждать воина, решившего дать бой двадцати врагам ради того, чтобы спасти свою семью? У Керима был отличный лук, и лучник Керим не из последних. Добравшись на расстояние выстрела, он начал бить татар стрелами. Успел одного уложить, а второго ранить, как на него поскакали, укрывшись щитами, десять человек. Керим, отступая, заманивал их за собой, навстречу казакам, которые должны были идти по его следам. Но ему не повезло: у татар был опытный предводитель. Он сложил два плюс два и все понял. Раз человек нападает на два десятка противников, значит, бьется за свою семью, значит, знает, что подмога на подходе. Он оставил двоих отгонять Керима, зарубил всех, кого не мог взять на лошадей, самых ценных пленников усадил на заводных коней, оставил в засаде троих ждать либо Керима, либо своих товарищей и ускакал на место встречи с основным отрядом. Тем временем Керим, подбив лошадей у своих преследователей, вновь бросился в погоню, желая либо остановить татар, либо погибнуть. Но ему не удалось даже погибнуть. Засада, не рискуя, закидала с дальнего расстояния, по навесной, охотничьими срезнями[8] его лошадей, подранив обеих, и ускакала.

Когда подоспели казаки, они обнаружили трупы трех татар, двоих из них перед смертью жестоко пытали, и Керима, который саблей копал могилу своим родичам. С тех пор прошло десять лет, но до сего дня мечтает Керим отомстить предводителю татарского отряда, который разрушил его жизнь. Все, что казак знал о нем, — это имя, к какому роду относится его семья и где кочевало его стойбище десять лет тому назад. Степан настойчиво советовал мне не появляться у Керима, по крайней мере сегодня, в день похорон Оттара. Дело в том, что тот приходился Кериму каким-то дальним родственником, поэтому Керим и перебрался к нам в село. В этих местах проходил основной путь, которым шли татарские отряды в набег на подольские и волынские густонаселенные районы. Тут же в основном формировались казачьи отряды, которые нападали на татар, что являлось смыслом жизни Керима. Весь год он готовился к этим походам, живя замкнуто, ни с кем особо не общаясь и не принимая участия в жизни товарищества.

Нашелся он у себя в сарае, где сортировал многочисленные заготовки для луков.

— Добрый день тебе, дядьку Керим, разговор у меня к тебе есть.

— Выйди с моего двора и больше здесь не появляйся.

— Добре, дядьку Керим, только задам тебе один вопрос. Хочешь ли ты свидеться в поединке с тем татарином, что ваш хутор разорил?

— Убирайся, сопляк, пока цел, не доводи до греха!

Развернувшись, вышел со двора и пошел обратно к Степану — в конце концов, найти ровную сухую ясеневую ветку нужной толщины можно и без Керима: все равно время есть только на самый простой вариант — выстругать лук для арбалета из сплошной деревяшки.

— Эй, парубок! А ну стой!

Остановившись, развернулся навстречу Кериму, решительно приближающемуся ко мне.

— Говори, чего надо. — Керим сверлил меня угрюмыми, недобрыми глазами.

— Мне лук нужен для самострела на крупного зверя, чтобы мне по пояс был, и тугой такой, что двумя руками натягивать нужно.

— Есть у меня такой самострел, дальше говори. — Глаза Керима начали светиться холодным бешенством.

«Видно, что родственники с Оттаром: этот тоже заводной, как электровеник. Сдержи он себя в руках — и кто знает, может, и по-другому тогда бы все в степи сложилось. Уже седой весь, а темперамент как у молодого».

— Мы завтра после заутрени в поход на татар идем — может, тебе еще не сказали, дядьку Керим, так ты собирайся. Так может случиться, что мы в том походе богатого и знатного татарина в полон возьмем. Будет разговор, какой он выкуп за себя даст, так окромя выкупа требуй, чтобы он твоего татарина на поединок привел, иначе выкупа не возьмем и его замордуем. Если ты от своей доли откажешься, думаю, за тебя многие скажут, я тоже за тебя скажу и свою долю добычи на то положу.

— Дурная у тебя задумка, парубок, ничего из того не выйдет, а если ты так за смерть родича моего откупиться хочешь, так даже не старайся — я того тебе никогда не прощу.

— Ладно, дядьку Керим, я сказал, ты послушал, на том бывай здоров. Люди говорят, седина мудрости добавляет, так ты не верь, дядьку Керим, брешут люди.

Попытался развернуться, чтобы продолжить свое движение к Степану, но тяжелая рука, легшая на плечо, довольно бесцеремонно прервала мое движение:

— Постой, парубок, мы еще не договорили… — Глаза Керима от начала нашего разговора добрее не стали, да и спокойствия в них не добавилось — скорее, наоборот.

Спокойно глядя ему в глаза и не делая попыток освободиться от руки, думал о том, как трудно найти друзей и как легко находятся враги и недоброжелатели. Можно ли этот факт рассматривать как частный случай закона возрастания энтропии? Ведь наличие друзей у человека можно расценить как создание вокруг него упорядоченной структуры, уменьшающей общую энтропию, в то время как враги и недоброжелатели своими деструктивными действиями ее увеличивают.

— Язык у тебя длинный, парубок, может, тебе его укоротить?

— Дядьку Керим, завтра в поход, мне еще много дел делать нужно. Если ты со мной биться решил — идем к атаману, но только даром ноги топтать будем, он на то позволения не даст. Если другой разговор ко мне, то говори прямо, а то я не пойму, чего мы с тобой еще не договорили.

Выслушав все это, Керим презрительно хмыкнул:

— Биться с тобой, сопляк, — больно ты высоко нос дерешь, чести для тебя много будет. Задницу тебе нагайкой надрать — это другое дело, на то мне никакого позволения не надо.

Он замолк, ожидая моей реакции, не дождавшись и поиграв со мной в гляделки, неожиданно спросил:

— Тебе самострел для похода нужен?

— Да.

— Идем покажу.

Мы молча направились в его двор, под разочарованными взглядами соседок, что уже успели повыскакивать, ожидая бесплатного представления. Керим вошел в дом за самострелом, я остался ждать во дворе. Из летней кухни вышла нестарая еще, небрежно одетая женщина с деревянным ведром, в котором исходила паром приготовленная для поросят мешанина. Не отвечая на мое приветствие и не глядя на меня, она прошла в сарай. Как рассказывал Степан, женщину с другими полонянами отбили у татар несколько лет назад, во время одного из походов. Мужа ее убили татары, ее саму всю дорогу насиловали, и рассудок женщины не выдержал. Она перестала говорить, и когда не была занята домашней работой, садилась на лавку и тихонько пела колыбельную. Сын с невесткой остались живы, они и еще несколько уцелевших семей остались жить в нашем селе, а Софию взял к себе Керим. Так они и жили — каждый в себе и в своем горе.

Керим вынес самострел. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что это то, что мне нужно. Лук был около метра длиной, двухслойный ясень-дуб, основательное дубовое ложе длиной сантиметров семьдесят, было отлично обработано и натерто воском, канавка под стрелу была ровненькой и отшлифованной мелким камнем. Фактически к нему нужно будет прикрепить приклад с пистолетной рукояткой, стремя для натяжки тетивы, выдолбить нишу под китайский спусковой механизм и прокрутить две дырки под деревянные шипы. На одном будут независимо проворачиваться спусковая ручка и запирающий замок с зацепами для тетивы, на втором — шептало. Тетива была спущена, поэтому, уперев задний конец ложа себе в живот, ухватившись руками за крылья лука, попробовал их на изгиб. Они едва заметно прогибались в моих руках. Это было то, что нужно: при наличии стремени, зацепив тетиву двойным крюком на поясе, мышцами ног, спины, а ведь можно еще помогать себе руками, упершись в приклад, натянуть тетиву будет возможно. Сила натяжения никак не меньше семидесяти — восьмидесяти килограммов.

— Знатный самострел, дядьку Керим, ей-богу, знатный. Что за него просишь?

— Ответь мне сначала на один вопрос, Богдан. Только правду говори. Ты зачем разговор про того татарина начал?

— Понимаешь, дядьку Керим, собрался я к тебе за луком идти, а Степан меня отговаривает — не ходи, говорит, сами сделаем, не будет с того толку. Оттар, говорит, родич твой, ну, слово за слово и рассказал мне, как ты к нам попал и что кровника своего уже десять лет по степи ищешь. Ну и придумалось мне: чем самому искать — пусть родичи того татарина знатного ищут, которого мы в полон возьмем. Ну и пошел тебе рассказать.

— То я уже слышал. Ты мне другое скажи. Какое тебе до того дело, Богдан?

Ну, вот как объяснить, что нравится мне людям помогать? Человек скорее поверит в какую-то немыслимую гадость, чем в самое простое дружеское участие.

— Так захотелось мне посмотреть, как ты с тем татарином биться будешь. Знатный выйдет бой, дядьку Керим, — увидишь, не одному мне посмотреть захочется.

Вначале глаза Керима вновь сверкнули бешенством, затем кривая улыбка тронула его угрюмое лицо:

— Молодец, что не соврал. Бери самострел и убирайся.

— Так ты не сказал, что хочешь за него, дядьку Керим. Ты не думай, у меня серебро есть.

— После похода сочтемся, Богдан. — Он развернулся и пошел в дом.

— Спаси Бог тебя, дядьку Керим.

Добравшись в конце концов до Степана и дядьки Опанаса, нарисовал на ложе, где и что нужно выдолбить, просверлить и как должно все разместиться, в какую часть шептала должна упираться передняя полукруглая запирающая часть с выступами для тетивы. Заказав дополнительно изготовить и оперить десяток заготовок под арбалетный болт и два полутораметровых ратища[9] под метательное копье, побежал к отцу в кузню.

Там кипела работа, поскольку перед походом всем что-то вдруг срочно нужно доделать. Выбрав из готовых наконечников для стрел семь бронебойных и три срезня, заказал узкие длинные трехгранные наконечники для метательных копий числом два, узкую упругую металлическую пластинку для фиксации арбалетного болта, двойной крюк и стремя для натягивания тетивы арбалета. Заплатил за все наперед, вызвав удивленный взгляд отца и язвительное замечание брата по поводу моей шустрости и умения грабить. На что ему ответил, что, мол, да, умею и буду дальше грабить, а если ему завидно, то может сам попробовать, если не переживает за сохранность своей драгоценной шкурки. С вооружением все складывалось хорошо — даже будет время на пристрелку, следовало заняться изготовлением халата и его раскраской.

Нужно было идти домой, к матери и сестрам, но ноги отказывались идти.

«Вылезай, Богдан, это твои сестры, твоя мать, это тебе туда идти, обнимать их и целовать. Мне это не по силам, Богдан, дай мне спрятаться, не чувствовать, не слышать вашей милой болтовни и желательно не видеть всего этого. В конце концов, это твоя жизнь — вылезай из норы и работай».

Видимо, то ощущение горечи потери, безысходности и усталости, что охватило меня, подействовало лучше глупых мыслей, и я начал проваливаться во что-то мягкое и теплое, охватывающее мое сознание и качающее его как на волнах. Тело двигалось самостоятельно, без моего участия, восприятие окружающего напоминало то, как мы чувствуем мир из-под воды. Когда, нырнувши в воду, ты открываешь глаза и смотришь на берег, где ходят и суетятся люди, а тебя окружает тишина, покой и невесомость.

«Это почти нирвана — жаль, что я могу думать: не хочу думать, хочу раствориться в этом покое и ничего не чувствовать. Этот поганец Богдан тут балдеет, а я должен пахать. Психологи утверждают, что мультиплексная личность разрушается из-за постоянной борьбы за контроль над сознанием. Полная ерунда — они борются, на кого этот контроль спихнуть. Никто не хочет сидеть на поверхности, все стараются нырнуть поглубже, за внешними функциями никто не следит, вот и происходит разрушение оболочки. Интересно, сколько Богданчик наверху просидит, пока меня не позовет?»

События с поверхности сознания напоминали кадры немого кино, причем в моих силах было регулировать скорость просмотра и наличие звука. При концентрации на события становилось все видно и слышно, но начинали захлестывать эмоции Богдана, трудно было держать контроль над собой. Начинался процесс, который можно назвать перемешиванием, суперпозицией личностей, когда мысли и поступки уже переставали быть плодом деятельности одного из нас, возникала новая личность, которая, как показывал опыт, мягко говоря, была далека от совершенства.

Так же как в поведенческой мотивации толпы остаются самые низменные чувства, так и при бесконтрольном смешивании характеров доминируют отнюдь не положительные качества. Времени сегодня на все катастрофически не хватало, поэтому когда Богдана посадили за стол и начали угощать, послал ему мысль о завтрашнем походе и образ маскхалата, который необходимо изготовить. Богдан охотно уступил мне место, оставаясь близко и окуная меня с головой в свои эмоции. Пытаясь собрать мысли в этом потоке радостных чувств, потерял ощущение времени и все не мог найти слов, с которых начать разговор.

— О чем ты так тяжко задумался, Богдан?

Очнувшись и вытянув из кошеля несколько серебряных монет, протянул их матери:

— Возьми, купишь себе и сестрам на ярмарке подарки, мне они пока без надобности. Просьба есть к тебе и к вам, сестрички. Помогите мне в поход сшить кое-что, я сейчас покажу: сам не справлюсь. У нас полотно есть?

— Ну а как же, чтобы в доме три бабы было — и полотна не было? Как можно!

Объяснил матери, что мне нужно. Достали полотно и начали примеривать. Поскольку полотно было узким, пришлось брать три длины и сшивать их. Получилось что-то похожее на простыню с капюшоном. Пока они шили, поставил рогачом[10] в печь, на угли, три небольших горшка с водой и пошел собирать натуральные красители. В один горшок накидал шелухи от лука, череды и полыни — все они дают разные оттенки желтого цвета. Во втором варились хвощ болотный, за которым пришлось спускаться на луг возле реки, и крапива: эти растения дают грязно-зеленый цвет, который годится только на маскхалаты. В третий накидал листьев и коры ореха, чтобы получить темно-коричневый оттенок.

Пока это все варилось, взял косу, отъехав подальше от села на луг, где в этом году не появлялся косарь, накосил и аккуратно сложил, не путая верха и низа, растущую там траву. Связав это в два больших снопа, поехал к дядьке Николаю, которого рекомендовали как любителя вязать сети.

Этот оказался патологически жадным и любителем поторговаться. Мы с ним долго спорили, сколько стоит кусок мелкой рыболовной сетки полтора на два метра, пока у меня не кончилось терпение. Забрал сетку и положил ему на стол пять больших медных монет, что было, по моему мнению, в два раза больше, чем она стоит. Поскольку он выражал несогласие с таким решением, посоветовал пойти пожаловаться атаману — он, дескать, добавит, правда, не исключено, что догонит и добавит еще. Пообещав ему больше никогда ничего у него не покупать, погнал домой раскрашивать халат.

Усадив женщин вязать пучки травы к сетке на манер, как кроют хату соломой, сам растянул халат во дворе, между четырьмя колышками. Обмотав концы трех палок тряпками, вынес во двор горшки с красками и велел Богдану вылезать и рисовать, так, чтобы было похоже на поле, виднеющееся вдали под лесом. Почему-то был уверен, что у него получится лучше, да и мальцу радость, а сам нырнул в темную глубину, так напоминающую забвение.

Нужно было приготовиться к весьма тяжелому событию — похоронам Оттара, которые должны были вот-вот начаться и о которых всех должны были известить колокольным звоном. И тут возникает классическая ситуация, которая поразительно часто встречается в жизни: что ни делай, будет плохо. Не пойти нельзя: односельчанина хоронят, все село будет от мала до велика, не придешь — считай, нанес оскорбление всем, поставил себя вне коллектива. После такого ты в селе чужак — годы пройдут, из шкуры лезть будешь, а этого тебе не забудут.

Пойдешь — так ведь ты убил. Будь ты тысячу раз прав — ты виноват, потому что на твоих руках кровь, и надо терпеть и кривые взгляды, и несправедливые упреки, и еще бог знает что. И уйти нельзя: утром, когда отпрашивался у атамана снаряжение готовить к походу, специально закинул — мол, можно мне будет прийти отдать честь покойнику и быстро убраться? Иллар хмуро заметил, что это мое дело, за руки никто держать не будет, но так уж повелось с деда-прадеда, что со сходок казацких первым уходит атаман, и он мне настоятельно советует думать головой, прежде чем задавать дурные вопросы.

При первых же ударах колокола Богдан бесцеремонно выдернул меня на поверхность, чувствуя на себе три пары обеспокоенных глаз. Рассматривая разрисованный халат, бросил импровизированную кисточку, которая была в моей руке, в свободный горшок.

— Пусть сохнет пока, после похорон нужно будет еще раз помалевать, а то бледным станет. Пойду я, мать, мне еще подарок для сына его взять нужно.

— Может, не надо тебе туда ходить, сынок, без тебя похоронят?

— Мне не от кого прятаться, мать, нет на мне вины: сказал бы Оттар правду, покаялся — был бы жив, сам он себя убил.

— Так-то оно так, сынок, только людям рот не заткнешь, а у Насти так он никогда не закрывается. Как бы беды не случилось.

— Собака брешет — ветер уносит, от того беды не будет. Ты только не лезь: если что, сам справлюсь, не маленький. Все, пора мне, у Оттара свидимся.

— Когда ты маленький был, все Бога просила, чтобы ты мужем стал, а теперь не знаю — может, не надо было просить.

Слушая уже за воротами сетования матери, ничего не говоря, побежал к Илларову подворью. Да и что тут скажешь: мать сердцем чувствует, что с сыном что-то не так, а что — понять не может. Да и слава Богу, что не может.

У Оттара рос сын — пятилетний Петр, который остался без отца и отцовской сабли. Чтобы не рос казачонок без сабли, решил подарить ему Ахметову саблю взамен отцовской. На похороны, как и на свадьбу, с пустыми руками не ходят, а за такой подарок никто не осудит.

Когда дошел до Оттарова подворья, к дому со всех сторон стягивался народ. Те, кто пришел, проталкивались в горницу, где на столе лежало тело Оттара, над которым причитала Настя. В углу дьяк разжигал кадило, а батюшка, раскрыв Библию, готовился к началу церемонии. Люди молча клали на стол кто что принес, бабы оставались в комнате, мужики с детьми выходили на улицу. Положив саблю в дорогих ножнах на стол, я вышел на улицу и стал в стороне, не желая с кем-либо общаться, да и не о чем было говорить. Двери были открыты настежь, все молча ожидали начала церемонии. Дальше все покатилось по знакомой колее, которая мало чем отличалась от мне известной, единственное существенное отличие — многие присутствующие знали почти все слова на память и дружно подпевали батюшке с дьяком.

Наконец тело вынесли и понесли к церкви, рядом с которой располагалось сельское кладбище. За телом из хаты начали выходить все, кто там был, и выстраиваться в процессию. Настя, дождавшись, когда все вышли во двор, резво бросилась ко мне с криком:

— Убивец, убивец пришел! — явно намереваясь вцепиться мне в глаза. Не доходя пары шагов, она попыталась плюнуть мне в лицо и с удвоенной скоростью кинулась на меня.

Сделав шаг вправо и ухвативши ее правой рукой чуть повыше локтя, сильно сжал и, рывком развернув ее к себе левым боком, свистящим от ярости голосом зашептал ей в ухо:

— Подожди немного, сука, я приведу к тебе девок православных, которых муж твой татарам продал, они расскажут тебе, как их голыми разглядывали и щупали, как скот на ярмарке. Как их грязными пальцами проверяли, девы ли они… А потом скажу им, что ты жена того, кто их умыкнул, и буду смотреть, как они тебя и твоих детей на части рвать будут. Ты что, стерва, думала, что ты так и будешь на чужом горе мягко спать и сытно жрать и никто вас к ответу не призовет? — По мере того как я говорил, выражение праведного гнева на ее лице заменил откровенный страх, глаза ее заметались в поисках поддержки, но окружающие откровенно радовались бесплатному представлению и не спешили нас разнимать.

— Отпусти бабу, Богдан, — раздался голос атамана, решившего, что пора навести порядок. — Смотри, аж побелела вся. Не бойся, Настя, никто тебя в обиду не даст, пока я здесь атаман. Богдан — джура у меня, а не я у него. Не знаю, что он тебе там наговорил, но никто тебе ничего не сделает, живи спокойно, только рта не открывай и на казаков не бросайся, а то получишь нагаек — не посмотрю, что ты вдова. Продолжай, отец Василий.

От такой поддержки Настя сникла окончательно и, горько рыдая, пошла вслед за гробом, который уже выносили со двора. Демьян прожигал меня ненавидящим взглядом, его лицо было искажено гневом, казалось, что еще чуть-чуть — и он бросится на меня. Дружески улыбаясь ему, я смешался с казаками, выходящими из двора. «Вот с кем не хочется вражды, так это с этим юношей. Но тут от меня мало что зависит — как говорит народная мудрость, ночная кукушка дневную всегда перекукует. А Настя, с ее ядерным темпераментом, та не успокоится, для таких людей вся жизнь — борьба. Покойник тот ее успокаивать умел, но Демьяну слабо: будет ей в рот заглядывать, что бы она ни говорила. Хлебну еще беды с этой парой, чует мое сердце».

Пока мужики закапывали Оттара и насыпали над его могилой рукотворный холм, женщины расставили в подворье Оттара столы, лавки и накрыли заранее наготовленными кушаньями. Выкатили бочку пива, бочонок вина, и начались поминки, где даже вдова и родичи перестали горевать, И все провожали Оттара, вспоминали совместные походы и просили Бога принять его душу и простить ему все прегрешения. И не осталось правых и виноватых, каждый из нас двоих был прав и не прав по-своему. Засиживаться не стали: завтра в поход, каждому было о чем позаботиться. Как бочонки опустели, атаман от имени всех откланялся, пообещав, что соберемся на сороковины, официально уполномочил Демьяна помогать, где мужская рука нужна, вдове по хозяйству.

Все начали расходиться, и у меня дел было невпроворот — не знал, за что хвататься. Сперва побежал к высохшему халату и повторно нанес краски, затем к отцу в кузню — забрать наконечники копий и мелочовку для арбалета. На обратной дороге забежал и попросил сестру, как подсохнет халат, в третий раз наляпать краски, только не путать цвета, а потом нашить сверху сетку с травой и повесить все это в сарае сохнуть.

Нашел старые вожжи и озадачил мать пошить мне из них Х-образную портупею, которую можно будет надеть с боевым поясом. К переднему пересечению шлеек прикрепить двойной крюк на коротком прочном ремне, чтоб он находился на уровне пояса и в «транспортном положении» его можно было перекрутить и зацепить за пояс. С двух сторон пришить два узких полотняных мешочка с затягивающимися горловинами, в которых можно будет хранить несколько арбалетных болтов.

Дальше направился в мастерскую к дядьке Опанасу и Степану доводить до ума арбалет, болты и копья. Засадив Степана насаживать наконечники на заготовки, в первую очередь изучил работу спускового механизма. Видно было, что дядька Опанас уже все давно подогнал и проверил, а теперь с гордостью демонстрировал и рассказывал мне, как все работает. Причем слово в слово повторял то, что мне с утра пришлось раз десять объяснять, повторять и рисовать в различных положениях, пока он не понял. В конце его рассказа складывалось такое впечатление, что это он придумал этот спусковой механизм, а не китайцы. Но надо отдать ему должное, сделано все было на совесть, и самое главное — работало.

Отдав стремя и фиксирующую болт планку, объяснил, где и какую дырку нужно прокрутить и как крепить, нарисовал, что еще мне нужно, чтобы получить простой прицел. Мушку решил сделать деревянной, в виде треугольника — она должна была быть достаточно широкой, чтобы сквозь нее прошло оперение болта при выстреле. В китайском спусковом механизме есть выступающая сверху часть, которая так и называется — «выступ для взведения». В нем с помощью тонкого буравчика просверлили дырку на уровне вершины треугольника прицела. Все это центрировалось по середине направляющего желоба для болта, который был аналогом ствола. Таким образом, получился примитивный прицел для прямого выстрела. Прокрутив выше еще несколько дырок на разной высоте — для пристрелки на различные расстояния, — попросил Степана изготовить несколько тупых болтов с деревянными наконечниками для пристрелки, так, чтоб они были по тяжести как бронебойные, сам побежал за портупеей. Для бесшумности выстрела, что в некоторых случаях крайне важно, попросил приклеить на уши лука со стороны тетивы по кусочку заячьей шкурки. Это должно гасить вибрацию тетивы и издаваемый ею звук.

Подтянув с помощью вспомогательной тетивы лук и надев основную тетиву, можно было приступать к пристрелке. Наступал торжественный момент: первое испытание оружия. И Степан, и дядька Опанас с изумлением наблюдали, как, продев свою портупею в боевой пояс и надев это сооружение через голову, туго затянув пояс, я стою с болтающимся посреди пуза двойным крюком и собираюсь им натягивать тетиву. Наступив одной ногой на стремя, присев и наклонившись вперед, зацепил крючками за тетиву и со скрипом в коленях и поясе начал выпрямляться, сгибая тугие плечи лука. Выпрямившись и натянув лук, одной рукой направил двойной крюк за выступающие зацепы для тетивы. Рядом с ними были выдолблены бороздки, в которые вошли концы крючков, прижав таким образом тетиву к ложу арбалета. Медленно освобождая двойной крюк и передавая усилие на зацепы, с напряжением наблюдал, как ведет себя спусковой механизм: все-таки усилие в семьдесят-восемьдесят килограммов — это не шутка. Естественно, под таким усилием зацепы чуть-чуть провернулись, прижимая замок к шепталу, а второй конец шептала — к спусковой рукояти, но это было предусмотрено изначально. Срез зацепов, за который цеплялась тетива, располагался не перпендикулярно к ложу, а под чуть большим углом, что обеспечивало надежность и давало возможность небольшого холостого хода, без опасения самопроизвольного скатывания тетивы. Быстро темнело, поэтому, привязав туго набитый мешок с соломой к ветке яблони, набросив на него сверху старый овечий тулуп, закрепил кусок белой тряпки в условном центре мишени. Намочив тупой конец стрелы и макнув его в пепел, отойдя шагов на сорок, прицелился через второе отверстие, провернул предохранительную планку и плавно нажал спусковую рукоятку. Выскочившее из зацепления с рукояткой шептало, проворачиваясь вместе с замком и зацепами, освободило тетиву, и болт умчался к цели. Глухой хлопок известил нас, что, по крайней мере, в мешок болт угодил. После осмотра мишени и внесения соответствующих корректив со второй попытки уже удалось зацепить край белой тряпки в центре мишени. Из-за темноты дальнейшие эксперименты пришлось прекратить.

Заплатив за работу и собрав все свое богатство, побежал к Илларову подворью. Там тоже все заканчивали сборы и занимались субботней помывкой, организованной самым простым способом. Из печи доставался горшок с горячей водой, рядом ставилось ведро с холодной и ведро с пеплом, на пол — деревянное корыто. Моющийся становился ногами в корыто и, мешая холодную и горячую воду, при желании досыпая туда пепел, поливал себя и тер белой суконкой. Женщины, помыв Георгия, уже помылись сами и спрятались в комнату, а в кухне мылся Давид и сидел на лавке, сох в чистом исподнем уже помытый Иллар. Мне было велено искать чистую смену белья и готовиться к банным процедурам, принести холодной воды и поставить еще один горшок в печь. Вынесши после Давида грязную воду, занял его место и быстро помылся. Несмотря на отсутствие мыла, вода с пеплом была на ощущение вполне мыльной, а суконка драила кожу не хуже мочалки. Когда я уселся, помытый и одетый, на лавку, атаман позвал женщин, которые, быстро прибрав после нас, накрыли на стол.

После обязательной молитвы уселись за стол вечерять. Все устало молчали и думали о чем-то своем, женщины, то тетка Тамара, то Мария, изредка бросали на меня испуганно-заинтересованные взоры. Наконец осторожно начала тетка Тамара:

— Ты, Богдан, сегодня на похоронах напугал всех. Убьет, думаю, сейчас Настю. Нельзя так с вдовой, Богдан, ни в чем она не виновата.

— Так и не делал я ей ничего — попросил, чтоб не кидалась, да и отпустил.

— Ага, поэтому она вся белая стала и труситься начала, и не говорит никому, чем ты ее стращал. Как ни спрашивали, только плачет и никому ничего не говорит.

— Так и не стращал я ее, и не делал ничего — попросил, чтобы не кидалась, да и отпустил.

— Иллар, да он смеется над нами!

— Богдан, говори как на духу, чем Настю стращал: не будет тебе жизни, пока не скажешь, — заедят бабы и тебя, и меня.

— Да не стану я, батьку, такого при детях да на ночь глядя рассказывать. Хочешь, тебе одному расскажу, а ты дальше сам решай, кому пересказывать.

— Вот это дело. Правильно, Богдан, на том и порешим.

Быть обладателем такой информации, да еще, по сути, иметь эксклюзивные права на ее распространение — кто ж от такого откажется. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

Дальнейший ужин проходил спокойно: женщины справедливо решили, что Иллара они раскрутят быстро, и их интерес к моей персоне угас. Мне оставалось придумать, что ж я такого сказал, чтобы их интерес был оправдан. Правда — она может быть жестокой, неприятной, но она обыденна. Кого из слушателей может заинтересовать, что татары делают с пленницами, как кого-то рвут на куски? Привычные картины, обычная жизнь, которую и слушать неинтересно. Поэтому после ужина, когда всех любопытных отправили в другую комнату спать, пришлось рассказывать Иллару совсем другую историю.

— Все село уже знает, батьку, что мне святой является — Илья Громовержец. Не знаю, кто разболтал, наверное, сестры мои. Ну и как кинулась на меня Настя, словно ворона, и пальцами мне глаза вынуть хочет, так схватил ее и говорю: мол, сказал мне святой Илья, что кара страшная ждет Оттара, что не будет ему после смерти покоя. Будет он вставать из гроба и искать тех, кто про дела его черные ведал, и, пока всех за собой в могилу не утащит, не успокоится. Так что, говорю, ты, Настя, кол осиновый готовь: как придет за тобой Оттар — может, колом-то и отобьешься. Так я пошутковал, батьку: как же он встанет, не встанет он — отпет по обряду, на земле освященной похоронен, только Господь в Судный день его поднять может. Но, видно, нечистая у нее совесть, что так испугалась. Вот и вся история.

— Да что это за язык у тебя, Богдан, хуже помела. Да лучше бы ты ее побил, Богдан, чем такое говорить.

— Да как можно, батьку, похороны ведь, да и что бы люди сказали, стань я вдову кулаками отхаживать?

— Ну, тогда нагайкой ей по заднице, небось по такой не промахнешься, а то нагнал страхов бабе. А если она головой повредится, что делать будешь? А у нее дети малолетние. А ну, одевайся да беги скажи, что придумал ты все.

— Так если я среди ночи греметь начну, то она, поди, еще больше спужаться может.

— Тоже верно, ладно, может, до завтра ничего ей не сделается, а там в церкви увидимся, я ей сам все скажу. И вот что, Богдан: с сего дня все, что тебе твой святой говорит, ты только мне рассказываешь, и больше никому. А за свои шутки, как с похода вернемся, получишь нагаек, чтобы ты думал, о чем шутковать, а о чем помолчать.

«Искусство может потребовать и таких жертв. Вот к чему приводит жажда славы и признания. Нет чтобы чистосердечно рассказать, что вдове говорил, — захотелось местным сказочником стать, вот и получай. Разве что в походе прославлюсь и отменят мое свидание с легендарной казацкой нагайкой, которой, говорят, умельцы полено колют».

Подсохший лист болиголова дымил почти как табак, и, подышав для профилактики ядовитым дымом, я лег и сразу отключился. Немудреная терапия оказалась действенной, и кошмары, которые даже не удалось запомнить, не вызывали приступов удушья.

Глава 8

ПОХОД

Встали все еще затемно, и едва мне удалось умыться, как зазвонил колокол, созывая на заутреню. Служба, по сравнению с моей прежней жизнью, прошла заметно быстрее. То ли отец Василий, страдающий похмельем после вчерашних похорон, решил представить сокращенную программу, то ли это была обычная для него продолжительность, но все закончилось за полчаса.

Когда все начали расходиться, улучивши момент, когда возле батюшки никого не было, я задал наконец вопрос, мучивший меня все это время. Нельзя сказать, что мной не было предпринято попыток выяснить этот вопрос раньше. Но все мои усилия были тщетны. На все мои задаваемые в ходе разговоров вопросы типа: «А когда это было? А в каком году это было?» — неизменно следовали ответы типа: «Это было три года назад. Это было в тот год, когда случилось сильное наводнение», — или что-то в этом роде. Как оказалось, ни один человек не помнил абсолютных чисел. Запоминать год казалось настолько же ненужным, как современному школьнику кажется ненужным при наличии калькулятора знать таблицу умножения. Пока мне не удавалось найти отличий с моим миром, и я надеялся, что разговор с попом внесет какую-то ясность в мою жизнь.

— Отец Василий, а скажи, какой сейчас год?

— А зачем тебе, отрок Богдан, то знать? — с подозрением глядя на меня, спросил батюшка.

— Не ведаю, знаешь ли ты, отче, но как ударился я головой, начал мне святой Илья являться во сне и учить меня. Хочу запомнить, в какой это год со мной случилось.

— И чему же учит тебя тот, кто является? Казаков убивать? Я вчера двоих отпевал, тобой убитых.

— Если я убил, так почему меня, отче, казаки живым в могилу не положили и не накрыли гробом покойника, как это полагается? Почему я живой до сих пор? Или ты тоже, как многие здесь, инородцев за людей не считаешь? Ахмет мне в спину стрелял, я что, ближе должен был к нему подойти, чтобы он не промахнулся? Если и есть мне в чем покаяться, так это в том, что казак Загуля жив остался — не смог я его к ответу призвать, а другие не хотели. Но Бог добр, пересекутся еще наши пути-дорожки, искуплю я свой грех. Ладно, пойду я, отче, собираться пора.

— Шесть тысяч восемьсот девяносто восьмой год от сотворения мира сейчас на дворе, Богдан, запомни этот год. Ты считаешь, ты их в честном бою победил. Только честных боев не бывает, Богдан, и христианская кровь тобой пролита. И не верь тому, кто является тебе, ибо сказано в писании: «И явятся лжепророки, и многих сведут они с пути».

— Хорошо, отче, я буду тебе рассказывать, что он говорит. Как вернемся, я все тебе перескажу, а ты мне скажешь, где правда, а где ложь.

— Вот это правильно, Богдан, ибо, как сказано в писании, «рядятся они в овечьи шкуры, а сами волки лютые».

«Сказал бы я тебе, отче, на русском, что думаю, да нельзя — ты тут один такой красивый на всю округу, и ссориться с тобой смерти подобно. В этой Богом забытой земле, которая была на окраине Золотой Орды, а стала совсем недавно на окраине Литовского княжества, вера — это единственная опора людей, тот стержень, который не дает им скатиться до животного состояния, несмотря ни на что. А ты тут единственный представитель Церкви на два села и два десятка хуторов. И хотя видно, что ты умом не отличаешься, но на свою вотчину никому позариться не дашь. И пацан, которому что-то является, это, конечно, лишняя головная боль. И как минимум ты, отче, должен этот фактор держать под контролем. Надо — значит, держи, мне это только на пользу. Если ты подтвердишь хотя бы раз, что это действительно святой Илья со мной беседует, это существенно упростит мое положение в этом непростом одна тысяча триста девяностом году от Рождества Христова. Это если на наш мир ориентироваться. Княжить должен в Литовском княжестве Ягайло. Ягайло, который уже три года назад подписал с поляками унию и формально крестил Литву в католическую веру, должен унаследовать польский трон после смерти Ядвиги. Дома, в Литовском княжестве, его все ненавидят, поэтому он там и не появляется. Вот это уже можно проверять: как история у нас — сходится или нет. Помнится, там все друг с другом воюют — Новгород, Псков, Москва, крестоносцы, поляки, союзы друг против друга меняются каждый месяц. Но это все далеко на севере. А у нас, на югах, полная анархия и бандитизм. Ладно, потом будем вспоминать, впереди ответственный поход, готовиться надо».

Затем начались сборы. Еще вчера атаман дал распоряжение, чтобы каждый двор приготовил по четыре снопа камыша. На заводных коней, которых потом должны были вернуть обратно в деревню, грузили снопы, веревки, ремни, доски для плота и даже между двух коней подвесили маленькую лодку-плоскодонку, в которой с трудом помещались два человека. Весь этот обоз в сопровождении всех, кто собрался к этому времени, шагом выехал из села и направился к Днепру. Атаман оставил Давида собирать всех прибывающих казаков и, дождавшись отряда Непыйводы, отправляться вслед за нами.

Насколько мне стало понятно из обрывков разговоров и отданных распоряжений, атаман решил переправиться этой ночью выше по течению, а с утра выдвигаться к месту татарского лагеря и с ходу атаковать его. Нашей задачей было засветло собрать плоты, натянуть через реку канат, соорудив таким образом примитивную переправу, и провести разведку противоположного берега. Татарские разъезды в это время года редко, но бывают, каждая сторона, как может, охраняет условную границу, которой является Днепр. Конечно, их частота и численность осенью сильно падала, да и заметить с плоского левого берега что-то на воде непросто, учитывая, что берега сплошь заросли лесом с обеих сторон. Но трудно — не значит невозможно, поэтому засветло никто на плотах через реку не плыл. Двое казаков на плоскодонке переправились на левый берег, перетащив с собою канат, и прочно привязали к дереву. Сами, выйдя на границу прибрежного леса со степью, с деревьев контролировали окрестности. Разгрузив заводных коней, их погнали обратно в деревню, а мы тем временем, быстро перекусив, начали собирать два плота для переправы. Камышовые снопы приматывали друг к другу и к поперечной доске, затем четыре такие заготовки сверху настилались продольными досками, которые крепко приматывались к поперечным. В результате получался плот четыре на восемь шагов, который лежал на пятидесяти — шестидесяти снопах камыша. Из тонких стволов по краям крепились перила на уровне пояса, вдоль центральной линии плота, из ошкуренных тонких стволов устанавливались четыре треноги, вклинивались между досками плота и надежно крепились к поперечным доскам, а к вершинам треног приматывали снизу по медному кольцу. Как нетрудно было догадаться, после того как плоты спустят на воду, через кольца пропустят канат, пересекающий реку, и таким образом получится нехитрая паромная переправа. Видно было, что это уже не однажды проделывалось, никто ничего не спрашивал, и часа за два плоты были собраны. Сумрачный осенний день подходил к своему завершению, и, не дав нам присесть, атаман скомандовал спускать плоты на воду и начинать переправу. Перекинув с берега на плоты несколько оставшихся досок, казаки по неустойчивому мостику за узду заводили на плоты коней и привязывали их к поручням плота. На каждом плоту разместили по восемь коней и дюжине казаков. Трое остались на правом берегу приглядывать оставшихся коней и поджидать Непыйводу с казаками. Затянув доски, служащие мостиком, после посадки на первый плот и обмотав ладони тряпками, чтоб не стереть их о мокрый жесткий канат, все дружно ухватились за веревку, и тяжело груженные плоты медленно двинулись через реку. Ближе к середине, где течение стало заметным, треноги начали опасно скрипеть, пытаясь вывернуться из креплений или вывернуть доски, к которым они крепились, но все было сделано надежно, и мы продолжали дружно тянуть канат, пытаясь поскорее покинуть стремнину. Мокрая веревка выскальзывала из рук, но мы упорно тянули, и река неохотно выпускала нас из своих тисков. Постепенно далекий левый берег стал ближе, течение реки начало замедляться, и мы, переведя дух, уже не рвя жилы, потихоньку подтягивали плот к берегу. Наконец наш первый плот уперся в илистую твердь, и мы, разобрав передний и задний поручень, кинув доски с плота на берег, начали высадку. Атаман оставил на каждом плоту по четыре самых сильных казака, которым, после того как все остальные сойдут на берег, предстояло перетянуть плоты обратно. Выставив дозорных, атаман отправил всех собирать хворост и готовить места для костров, что было совсем не просто, учитывая, что вокруг уже стояла темная осенняя ночь. Благо хвороста возле нас было вдоволь: насобирав на ощупь первые охапки, быстро разложили в яме первый костер, и уже в его неровном свете продолжили обустройство ночлега. После того как мы натащили еще десяток куч сушняка, атаман отправил нас заняться лошадьми и ложиться отдыхать возле костра, пока есть время. Поскольку мне удалось по дороге упросить атамана поставить меня завтра в головной дозор, вместе с опытными казаками Сулимом и Иваном Товстым, от ночного дежурства меня освободили. Расседлав коня, перекусил пирогами, которыми снабдили в дорогу и мать, и тетка Тамара. Расстелил на земле попону и, укрывшись накидкой, сшитой из овечьих шкур, повернулся спиной к тлеющим углям, положил голову на седло и сразу уснул.

Утро порадовало нас туманом, в котором все происходящее стало нереальным, как картинка неоконченного сновидения. Только промозглая сырость, донимающая до костей, крепко привязывала к реальности, заставляя тело двигаться и искать кобылу.

— Татарка, Татарка, где ты, скотина, иди, солнышко, хлебца получишь! Ах вот ты где, зараза! — Наконец-то увидел вредную скотину среди коней, которых двое казаков щелканьем нагаек и окриками загоняли от реки, где они паслись, к нашему лагерю. Дав ей в зубы краюху хлеба, которую та тут же проглотила, накинул уздечку и повел седлаться.

Атаман обговорил будущий маршрут следования с Иваном и Сулимом, используя в качестве ориентиров какие-то им одним известные приметы, и оставил меня для связи с основным отрядом. Мы, не мешкая, выдвинулись в путь. По мере того как отъезжали от реки, туман подымался, и, хотя солнца не было видно из-за туч, затянувших небо, видимость была достаточно приличной. Двигались мы рывками: тщательно оглядев открытое место, быстро его пересекали, основной отряд выжидал в ложбинке либо под холмом, пока мы осторожно осматривали следующий участок. Отъехав от реки в степь, мы повернули на юг и какое-то время двигались вниз по течению, затем Сулим и Иван, ориентируясь по каким-то приметам, повернули на запад, в сторону Днепра. Движение наше сразу замедлилось — любой открытый участок нами тщательно осматривался, затем мы его быстро пересекали и, осмотрев окрестности с новой высотки, давали сигнал двигаться основному отряду. Мой маскхалат, который был продемонстрирован старшим товарищам, как только мы двинулись в путь, и служивший всю дорогу темой для бесконечных приколов с их стороны, в конце концов был признан годным к службе, и мне доверяли право первому, оставив коня за склоном, осматривать прилегающую местность. Богдан, видимо, в качестве компенсации за то, что он не мучил нас кошмарами прошлой ночью, постоянно врывался и заполнял сознание потоками буйной радости. Его радовало все — это бескрайнее желто-зеленое море степи, в которую серебряными нитями вплеталась полынь, то, что он скачет на коне, рядом с казаками, в головном дозоре, ястреб, который черной точкой легко и плавно скользил по серому небу.

За вчерашний и сегодняшний день мне наконец-то удалось понять закономерности в его появлениях. Богдан самостоятельно выныривал на поверхность сознания, либо когда спокойная обстановка меня расслабляла, например при спокойной езде, когда сознание теряло внутреннее сосредоточение и напряженность, либо при откате, после сильного напряжения, как было после схватки с Оттаром. И наоборот, как только мне удавалось вынырнуть из его волн радости и сконцентрироваться, вызывая чувство озабоченности или тревоги, Богдан отодвигался вглубь, давая мне возможность для принятия решений. Всю дорогу мне не удавалось понять по его реакциям, воспринимает ли он всерьез то, что мы делаем, обрабатывает ли его сознание то, что мы видим. Ответ пришел неожиданно и очень вовремя. Стоило мне подняться на очередную высотку и начать осматривать местность, как Богдан включил в голове сирену тревоги. Чувство тревоги было столь сильным, что я отпрянул с вершины навстречу поднимающимся Ивану и Сулиму.

— Что там, Богдан?

— Кажись, татарский дозор.

Прячась в высокой траве, мы напряженно рассматривали открывшуюся местность. «Где, Богдан? Где они?» — расслабившись, попытался очистить сознание, уйти вглубь и посмотреть вокруг его глазами. Моя рука поднялась и указала пальцем на виднеющийся вдали, чуть правее от нас, холм. Ниже его вершины, на фоне желто-оранжевой жухлой травы виднелись два пятна с другим оттенком цвета.

— Молодец, Богдан, выйдет гарный из тебя дозорец, — хлопнув меня по плечу, довольным басом пророкотал Сулим, напряженно разглядывая холм.

— Вот сучьи дети. Сулим, неужто они козьими шкурами накрылись?

— А то ты не видишь — битые да тертые нам басурманы попались. Иван, кликни атамана, надо думать, что дальше делать.

— А что думать, казаки, убить их надо по-тихому, иначе поднимут тревогу. Пока доскачем, татары либо сбегут, либо к бою изготовятся.

Подскочив к своему коню, я отцепил арбалет, схватил одно короткое копье и, припадая к земле, на полусогнутых, выскочил на вершину холма и двинулся в сторону татарского дозора.

— Богдан, стой, ты куда пошел, сучий потрох?

— Иван, все равно другого пути нет. Окромя меня, к ним никто не подберется. Ставьте здесь казаков в лаву — если меня заметят, сразу скачите галопом, видать, за тем холмом их лагерь. Если мне повезет по-тихому их упокоить, рукой вам махну — шагом подъезжайте, чтобы гулом себя не выдать. Казаки, святой Илья мне сказал: на нашей стороне сегодня удача, все у нас получится.

Не дав им открыть рта, быстро перевалил через вершину и скрылся с другой стороны холма. «Ну все, кажись, пронесло. Вот она, казацкая вольница, в действии. Атаман ставит в дозор Ивана и Сулима, но не назначает старшего. Оно понятно, по-умному надо Ивана ставить старшим. Но Иван из отряда Непыйводы, да и по возрасту моложе, — зачем обижать своего казака. Сулим и без того будет слушаться Ивана, потому что у Ивана авторитет среди казаков. Но тут появляется джура Богдан, и Сулим всю дорогу демонстрирует, что он может мной командовать. Я с удовольствием выполняю все его так называемые приказы. Но когда наступает тот единственный момент, требующий от него четкого приказа „Богдан, вернись!“, он, естественно, молчит, потому что он по своему характеру командовать не может. Иван пробует взять командование на себя, но подсознательно выработанный стереотип, что Богдан в подчинении Сулима, не дает ему отдать приказ. Да и мне удалось удивить тем, что вместо объяснений начал жестко распоряжаться, как будто имею на это право. Святой Илья тоже добавил шороху в мозги. Немудрено, что ребята начали глазами хлопать. Теперь осталось „самое простое“: снять часовых. Как говорит народная сказка, я от Ивана ушел и от Сулима ушел, теперь осталось татарам в зубы не попасть».

Мне нужно было настроиться на это поле, которое необходимо преодолеть, на его звуки, на его движения. Как учил нас когда-то «жестокий профи», скрытно двигаться по полю намного проще, чем по лесу. Во-первых, звуки. Слышимость в лесу намного выше, чем в поле, любой громкий звук разносится на сотню метров. В поле ты будешь видеть трактор, но звука мотора не услышишь, тебе будет казаться, он бесшумно плывет, и лишь с расстояния четыреста — пятьсот метров до тебя донесется еле слышный звук его мотора. Во-вторых, движение. Лес неподвижен. Любое движение в лесу глаз подмечает за сотни метров. Поле всегда в движении. Лишь в редкие минуты, незадолго до бури или ливня, стихает ветер и поле замирает. В остальное время ветер гоняет по полю волны, то затихая, то усиливаясь, он колышет траву, и, если прочувствовать эти движения, попасть в их ритм, ты становишься неразличимым, твои движения становятся частью движения травы. Если на тебе достаточно хороший маскхалат, ты легко подбираешься на расстояние двадцати шагов, даже если тебя пытаются обнаружить. К человеку, который не знает, что ты к нему движешься, можно подобраться и на пять шагов.

Склонившись горизонтально земле, короткими шагами продвигаясь по полю, растворяясь в некошеной траве, вымахавшей выше пояса, смотрел вдаль, чтобы намеченная цель оказалась на самой периферии зрения. Как учил нас инструктор, никогда не смотри на объект, к которому ты движешься. Любой человек ощущает направленный на него взгляд, что уж говорить об опытном воине, который пережил многие битвы и походы. Забирая вправо от татарского дозора, наметил себе обойти холм, на склоне которого они стояли, и зайти им со спины.

Иллар и Непыйвода, увидев, как один из дозорных, вместо того чтобы подать им сигнал, направил к ним свою лошадь, сразу поняли, что дозор обнаружил что-то впереди, приказав остальным оставаться на месте, двинулись к дозорным.

— Что там, Иван?

— Татарский дозор впереди, атаман, никак его не обойти.

— Сколько до него?

— Далеко — от того горба не меньше пяти перелетов будет.

— А ну поедем, глянем, что да как, да и покумекаем, что делать будем.

— Ну, показывай, Сулим, где ты басурман увидел.

— То не я, батьку, то джура твой, Богдан, их увидел. Вон там они, чуть ниже того горбика, видите два пятна? То они козьими шкурами укрылись.

— Так и не скажешь, что татары: ни на что не похоже.

— Да ты присмотрись, Иллар, вон же кони под ними видны, просто трава высокая прячет.

— А Богдан куда подевался — так запрятался, как татар увидел, что я его найти не могу?

— Так это, батьку, взял Богдан свой самострел, пошел скрытно дозор татарский бить, как побьет, сказал, знак подаст.

— Ты что, Сулим, белены объелся? Иван, вы куда мальца послали? Вас что, Бог ума лишил?

— Ты, Иллар, не горячись. Богдан — казак справный, сделает все, как надо. Вон, попробуй угляди его. Мы с Сулимом уже все глаза проглядели, аж зло берет. И знаем, что он по полю скрадывается, а углядеть не можем. Так что кличь казаков, Иллар, и строй их в лаву под горбом. Если заметят супостаты Богдана, так сразу по ним ударим, за тем горбом их лагерь. А удастся ему их упокоить — шагом пойдем, а там с того горба уже ударим: на ноги встать не успеют, как мы всех положим.

— Твоими устами, Иван, да мед пить. Только больно складно да ладно у тебя выходит, а черт, он подножки ставить горазд, смотри, как бы ты носом не запорол.

— Да чего теперь смотреть, Иллар, что сделано, назад не повернешь, давай готовь казаков к бою.

На противоположной стороне холма передо мной открылся вид на татарский лагерь. Шесть шатров стояли на соседнем холме примерно в пятистах шагах от меня, за ними в долине виднелся прибрежный лес. Место для лагеря было выбрано удачно, все подходы хорошо просматривались, слева и справа от холма паслись лошади, примерно поровну. Но если табун справа отошел от лагеря шагов на четыреста — пятьсот и при внезапной атаке оказался бы отрезанным от лагеря, то левый табун пасся прямо под холмом, и от него до татарского лагеря было не больше трехсот шагов. Трое табунщиков, расстояние до которых составляло шагов шестьсот, легко смогут при появлении противника загнать табун в лагерь, и татары, вскочив на коней, рассеются по степи. Даже если мне удастся без шума убрать дозор, этот табун не даст учинить полного разгрома.

Но пока у меня были другие заботы. Натянув тетиву арбалета, выбрал бронебойный болт, смазал его острие салом, уложил и зафиксировал его металлической пластиной, спусковую ручку — предохранителем. Затем тщательно смазал салом острие метательного копья. Выйдя на вершину холма и оказавшись сзади и чуть левее дозорных, я начал самую трудную часть сближения.

За звуки можно было не переживать: ветер посвистывал в траве, моих шагов услышать было невозможно. Но на таком расстоянии опытный воин слышит не только ушами — он чувствует твое напряжение, агрессию, желание нанести удар. Поэтому для успешного выполнения задачи мне нужно было полное слияние с этим полем. Колышась вместе с травой, двигаясь вместе с ветром, наполниться этим вечным ритмом степи, излучать беспредельность просторов, их вековой покой и неизменность. Какая-то удаленная часть моего сознания бесстрастно зафиксировала, что до ближайшего противника осталось не более десяти — двенадцати шагов. Уложив копье на землю и опустившись на правое колено, левая нога согнута, прижимаю арбалет к плечу, пальцем правой руки проворачиваю предохранительную планку, при этом медленно разворачиваюсь в направлении дальнего дозорного. На нем сверху надета накидка из козьих шкур, в которой прорезана дырка для головы, бока не зашиты. У мексиканских индейцев такая одежда, кажется, называется пончо. Видно, что под накидкой на нем кожаный панцирь, обитый металлическими пластинами. До него шагов двадцать пять — тридцать. Ловлю в прицел его левый бок, там, где его левая рука касается туловища, сантиметров на двадцать ниже плеча, и отсутствует металл.

Плавно нажимаю спусковую ручку. Время замедляется, события отпечатываются в сознании, как кадры слайд-фильма. Бросаю арбалет и, схватив правой рукой копье, с низкого старта бросаюсь в сторону второго дозорного, мой маскхалат взметается, как крылья, капюшон слетает с головы, и маскхалат подбитой птицей падает за моей спиной. Мечу копье в тот момент, когда его голова поворачивается в сторону товарища, которого выгнул предсмертной дугой болт, пронзивший его сердце. Лечу вслед за своим копьем, правой рукой выхватывая узкий кинжал.

Копье бьет в середину спины, чуть ниже лопаток, слышен звук металлического удара, копье входит неглубоко и вываливается, скорее всего, даже не пробив панциря, но сильный удар в позвоночник на какое-то мгновение ошеломляет противника и не дает развернуться. Он бьет ногами в бока своего коня, пытаясь уйти от меня, чтоб выиграть мгновение, которого ему не хватает, его правая рука обнажает саблю, но уже поздно. Моя левая рука хватается за край козьей шкуры, тело взлетает и оказывается за его спиной, а правая, еще в прыжке, втыкает кинжал в его правый глаз. Кинжал с противным хлюпающим звуком входит в глаз, пробивает затылок и упирается в стенку шлема. На мою правую руку брызжет что-то теплое и тягучее, как студень. Мертвый татарин заваливается влево, падая с коня, его загнутые вверх носки сапог застревают в стременах, и правая нога с размаху больно бьет меня в печень. Сползаю с крупа лошади, схватив ее за узду, делаю петлю, душась истерическим смехом, затягиваю ее на руке убитого: теперь лошадь далеко не убежит. Качаясь от крупной дрожи, что бьет мое тело, и истерического смеха, которого не могу унять, падаю на колени и исступленно тру правую руку о траву, пытаясь стереть все следы, а в голове заезженной пластинкой крутится мысль: «Пока живой был, ничего не смог, а как помер — дал ногой по печени». Понимая, что это последствия слоновой дозы адреналина, которую организм впрыснул в те две короткие секунды спринта, начинаю интенсивно приседать и подпрыгивать. Где-то через минуту меня начинает отпускать, и, еле волоча ноги от навалившейся усталости, бреду ко второму коню, за которым волочится его мертвый хозяин, также застряв своими загнутыми носками сапог в стремени. Привязываю лошадь за узду к ее мертвому хозяину и с ужасом понимаю, что мне нужно собраться и идти к тем трем пастухам и их табуну, иначе все пойдет коту под хвост. И выдвигаться нужно немедля: ждать казаков — только время терять. Шагом им езды минут пятнадцать, пока осмотрятся, пока выстроятся, за это время уже можно подобраться на нужную дистанцию.

Надев маскхалат, зарядив арбалет и подобрав свое копье, одолжил у убитых саблю и две стрелы. Выйдя на вершину холма, воткнул в землю саблю, а рядом положил две стрелы. Одну направил на табун и наткнул на нее отрезанную полоску от маскхалата, другую направил на шатер, в котором держали пленниц, и надел веночек, который сплел из нескольких стеблей, похожих на цветки. Взглянув на виднеющийся отряд, выезжающий из-за холма, привычно согнулся в поясе и в коленях и вновь окунулся в такой уже надоевший ритм осеннего ветра.

Казаки, выстроенные за вершиной холма в линию глубиной в три коня, именуемую «лавой», откровенно скучали, а оба атамана вместе с Сулимом и Иваном, присев перед вершиной холма в густую траву, напряженно вглядывались в сторону татарского дозора.

— Долго он добирается — заблудился, что ли? Стоим тут в открытом поле — не ровен час, татарский разъезд покажется. — Непыйводе это вынужденное бездействие давалось труднее.

— Так то ж тебе не на коне скакать: скрытно подобраться надо, — флегматично заметил Сулим.

— О, кажись, началось!

— Иван, что там деется, ты что видишь?

— Да сам не пойму, батьку, но, кажись, басурмане с коней попадали, а где Богдан — не разберу.

— Сулим, а ты что скажешь?

— Басурмане попадали, и Богдан вроде как упал.

— Неужто ранили?

— Да нет, вроде цел, теперь вон вроде вверх-вниз подскакивает.

— А чего он скачет, как козел?

— Так откуда я знаю, батьку? Может, знак нам подает?

— Так махните ему, чтобы не скакал зря. Казаки! Вперед шагом руш![11] Ехать шагом и не шуметь.

Добравшись до места и оставив казаков за склоном, атаманы и дозорные быстро обнаружили татарскую саблю, воткнутую на вершине холма, а рядом с ней две стрелы.

— А что это за знаки, батьку, ты их понял? — недоуменно спросил Сулим, разглядывая обе стрелы.

— А чего ж не понять, коли все ясно. Сулим, — задумчиво ответил Иллар, разглядывая татарский лагерь. — Смотри, Сулим, на этой стреле кусок Богдановой халамыды, значит, он пошел в ту сторону, к татарскому табуну, а на этой — веночек, значит, в том шатре бабы, полонянки сидят… — Иван с любопытством разглядывал лагерь, радуясь предстоящей схватке.

— Неужто он собрался табунщиков побить?

— Сучий хлопец, живым останется — или награжу, или нагаек всыплю, сам пока не знаю. Десятники! Живо все ко мне! Георгий, — Иллар повернулся к Непыйводе. — Твоя будет правая сторона, десяток посылаешь на правый табун, два десятка на лагерь. Прямо лучше не ходи — тут склон крутой, лошади разбег потеряют, басурманы с холма начнут стрелами сечь. Зайди с правой стороны, там склон пологий, а мы слева — так их на пики с двух сторон и наколем. Иван, отбери себе пять человек, тех, кто в добром доспехе и с лука на скаку добре бьет, вы поскачете прямо на склон, к тому шатру, где баб держат, постарайтесь охрану стрелами посечь, чтобы не вырезала полон. Остап, — обратился Иллар к Нагныдубу, — выдели пятерку казаков Сулиму — пусть идут с ним на левых табунщиков, а если Богдан без них справится, пусть едут вокруг холма в сторону леса. Если кто из татар туда побежит, пусть коней стрелами бьют, а татар на аркан, простого ратника на поле оставляют, а богатый да знатный шкурой своей дорожит. Сулим, как только Богдан чудить начнет, сразу знак нам давай, а сам с пятеркой к Богдану. Десятники, казакам скажите, тех, кто богато одет, пусть стараются на аркан взять: за мертвых откуп не дают. Все, с Богом, казаки, готовьтесь к бою!

Табунщики стояли по трем сторонам, не давая табуну расползтись по степи, и втроем они бы легко погнали табун в лагерь. Подбираясь к ним, мне приходилось двигаться так, чтоб конь и спина ближайшего ко мне татарина закрывали меня от всадника, находившегося с противоположной стороны табуна. При этом мне приходилось двигаться в боковом поле зрения третьего табунщика, находящегося слева от меня. К счастью, все их внимание было сосредоточено на лошадях, которых они окриками и щелчками нагаек заворачивали обратно в табун. Когда до ближайшего противника оставалось еще тридцать шагов, мне пришлось решать, как быть дальше, поскольку начинался участок, где кони либо выпасли, либо стоптали траву, и мое движение уже не могло быть столь незаметным, как раньше. Но поскольку придумать вариант, как с этой позиции обезвредить хотя бы двоих табунщиков, мне не удалось, пришлось двигаться дальше, пытаясь повторить позицию, с которой удалось снять дозор. Мне посчастливилось продвинуться вперед еще шагов на десять — двенадцать, когда левый табунщик повернул голову в мою сторону. Он еще сам не понимал, что его заинтересовало на этом поросшем травой поле, но ждать дальше смысла не было. Он сидел на коне, развернутый ко мне правым боком, расстояние сорок — сорок пять шагов, кожаный панцирь с нашитыми металлическими пластинами. Прицелившись в незакрытый металлическими пластинами бок, туда, где находится печень, отправляю в полет стрелу и, срываясь с места с копьем в руке, успеваю отметить, что попал хорошо. Татарина согнуло вперед, руки прижаты к животу, любое движение вызывает адскую боль, он пытается крикнуть, это тоже очень больно, все смотрят на него, никто пока ничего не понял, и мне удается с расстояния десяти метров метнуть копье и, выхватив кинжал, броситься на противника. На этом мое везение кончилось. В последний момент он то ли почувствовал, то ли понял, откуда опасность, и нагнулся вперед. Копье, срикошетив о пластину, унеслось вперед. Татарин, выхватив саблю, пытался развернуть коня вправо, чтобы быть ко мне правым боком и защищаться саблей, но мне удалось, перебросив кинжал в левую руку и используя преимущество в скорости, зайти сзади слева и пропороть незащищенное левое бедро. После этого мое единственное спасение было — броситься в табун и прикрыться лошадьми, потому что третий загонщик уже умудрился вытащить лук, и едва я успел пригнуться за лошадью, как над моей головой просвистела его стрела. Мне приходилось непрерывно двигаться среди табуна, меняя направление движения, проныривать под лошадьми, поскольку оба табунщика, вместо того чтобы гнать лошадей в лагерь, устроили на меня настоящую охоту. Наконец то ли до них дошло, что они теряют драгоценное время, то ли они просто увидели, как с противоположного холма на них молча надвигается казацкая лава, и они, бросив меня, развернули коней по направлению к лагерю, пытаясь криками и щелканьем плетей прихватить с собой всех коней, находящихся поблизости. Поскольку большую часть табуна во время нашей непродолжительной игры в догонялки мы успели разогнать в противоположном направлении, собирать было особенно нечего, да и времени не было, поэтому, прихватив с собой пятерку ближайших к ним коней, они галопом понеслись в лагерь.

С выскакивающим из груди сердцем и шатаясь от усталости, смотрел, как мимо меня за холм пронесся Сулим с пятеркой казаков, по дороге оставив мне мою кобылу, как казацкая лава с гиканьем и свистом с двух сторон накатывается на татарский лагерь, пытающийся огрызаться редкими стрелами, как, окружив шатер с полоном, бьют стрелами кого-то невидимого мне Иван с казаками. Все было кончено меньше чем за минуту, лишь семеро татар на конях и десяток преследующих их казаков скрылись за вершиной холма, направив коней к прибрежному лесу. Скорее всего, их там будет поджидать Сулим с казаками, который минуту назад, объехав холм, перекрыл им дорогу к бегству. Глазеть на все это было приятно, но нужно было дело делать, поэтому, переведя дух, я направился к раненному в живот татарину, который лежал, согнувшись, на шее своей лошади и не хотел падать на землю. Он еще хрипло дышал, но помутневший взор уже не реагировал на происходящие вокруг события. Добив его ударом кинжала, первым делом попытался извлечь из тела арбалетный болт. Не без труда, после того как загнул мешавшие, порванные звенья кольчуги, оказавшейся под кожаным доспехом, мне удалось осуществить задуманное. Вытер его о траву и засунул в специальный карманчик на моей портупее, где хранились арбалетные болты. После этого снял с убитого все ценное, а поскольку в эту эпоху ценным было все, то пришлось раздеть его практически догола. Нагрузив доспехи, оружие, обувь и верхнюю одежду на его коня, по дороге, подобрав свое оружие и маскхалат, поехал на холм, к убитому мной дозору, где проделал аналогичную процедуру. Все это было проделано мной на автомате, внутреннее опустошение и чувство усталости не проходило: эти полтора часа скрытного перемещения и последующие схватки вымотали как физически, так и психически. Еле сидя в седле и держа за узду еще трех груженных трофеями коней, приехал в татарский лагерь, где уже вовсю кипела работа. Одни грузили на коней буквально все, что было в лагере, другие свежевали погибших коней, мясо частично тут же готовили в казанах или пекли на углях костра и раздавали всем желающим, частично, подсолив, паковали в шкуры и грузили на коней. Видно было, что задерживаться тут никто не собирается, — все спешили убраться с левого берега. Отдельной группой сидели связанные пленные татары, их было около двух десятков. Семеро молодых полонянок уже были возле казаков и помогали готовить на костре кашу с мясом. Один из татарских шатров еще стоял несобранным — там старые казаки оказывали первую помощь раненым, таких насчитывалось около десятка, рядом с шатром, на застеленной овечьими шкурами земле, лежали два не знакомых мне мертвых казака. Иллар с Непыйводою и Иваном Товстым стояли в стороне и о чем-то спорили. Не зная, что делать с трофеями, направился к ним и, не доезжая нескольких шагов, стал дожидаться, пока меня заметят.

— Казаки второй день на ногах, Иллар, прошлую ночь не спали, чего спешить? Раненым надо роздых дать, повечеряем здесь, переночуем, а утром переправляться начнем.

— Георгий, у тебя казаки или дети малые — ночь не поспали и с ног валятся? Ты пойми, нам тут больше дел нет, и спать тут бокам больно твердо. Объявится вдруг пусть даже два десятка татар — они нам переправиться спокойно не дадут, мы тут кровью на этой переправе умоемся. Пока казаки плоты пригонят, повечеряем быстро — и за дело. Ты посчитай, сколько нам всего перевезти надо: одних коней почти полторы сотни будет. Тебе чего, Иван?

— Поспрашивал я девок, кто их умыкнул и татарам продал. Троих мы умыкнули, Загуля их татарам переправлял, четверо других на черкасских казаков указывают. Держали их на хуторе возле Черкасс — где, они не знают, имена называют, но ты, Иллар, сам догадываешься: если мы поедем к ответу призывать, добром это не кончится.

— Да никто туда не поедет, Иван, зачем ты об этом толкуешь?

— Есть одна думка, Иллар. Черкасские прошлый раз своих девок за день до нас привезли. А если бы Загуля в поход пошел, мы бы завтра к вечеру тут были.

— Так ты думаешь, они сегодня к вечеру быть должны?

— То один Бог знает, но проверить надобно. Я девок расспросил, где они вставали на том берегу. Говорят, в конце пути им глаза завязывали — развязали, только когда с кручи к реке повели. Но когда уже на лодке ехали, то вроде видели возле костра на круче одинокое большое дерево. Я думаю, засаду там сделать надо — пока тут собираться будем, может, они как раз подоспеют.

— А дальше-то что, Иван? Выйдешь ты из засады, спросишь, а они тебе скажут: мы невест для казаков умыкнули. К ответу только их казачий круг призвать может, мы их судить не вправе. А туда поедем — сам знаешь, что будет. Так что готовьтесь к переправе, а они пусть себе едут своей дорогой.

— Батьку, дозволь мне сказать: беда может случиться. — Мне не хотелось встревать в этот скользкий разговор, но были обоснованные сомнения в правильности выбранного решения.

Атаман недовольно взглянул в мою сторону:

— А, герой наш приехал. Побудь, Богдан, пока в стороне, с тобой у меня отдельный разговор будет.

— Постой, Иллар, не горячись, — вступил в разговор Непыйвода. — Джура твой сегодня славную службу товариществу сослужил — неужто не заслужил, чтобы мы его выслушали?

— Нагаек он заслужил за то, что без наказу вперед полез! Если смолоду к порядку не приучится, пропадет ни за грош!

— Да как же без наказу, батьку? — Искренней обиде и недоумению в моем голосе позавидовал бы любой артист. — Ты ж сам наказ давал!

— Что ты мелешь, Богдан? Белены объелся?

— Да вот и Иван не даст соврать: когда ты нас в дозор отправлял, велел скрытно идти, а как дозор или разъезд татарский заметим, то либо сами его должны без шума порубить, либо из отряда на помощь звать. Вот заметили мы дозор, два человека, и решили: сами его порубим. Как ты велел. — Глядя на мою искреннюю физиономию, Иван и Георгий начали давиться смехом.

Иллар сначала пытался сдерживаться, но, не выдержав, рассмеялся сам:

— Уйди, Богдан, не доводи до греха, я тебе говорил и снова скажу: ты со своим языком долго не проживешь.

— Атаман, дозволь мне слово молвить, это очень важно.

— Да говори уже, тебя прибить проще, чем рот заткнуть.

— Тут такое дело, батьку. Как только мы татар отпустим за выкуп, они первым делом этих своих черкасских подельщиков найдут и дадут им наказ разузнать, кто их в полон взял и как до нас добраться. А потом проведут они татар мимо казацких дозоров прямо к нам. Тут у них прямой интерес: мы девок освободили — значит, знаем их имена и как их найти. И жалеть нас они не станут. Судить мы их не можем, но если они нападут, то любой свою жизнь защитить имеет право. Пошли меня и Ивана в дозор на тот берег, заодно и веревку для переправы протянем — может, они на нас нападут, а мы их упокоим по-тихому.

— А если не нападут? — озадаченно спросил Непыйвода, а Иллар задумчиво рассматривал меня. Это выражение было мне уже знакомо: точно так же он рассматривал меня после схватки с Оттаром. Почему-то и тогда, и теперь мне казалось, что он думает над тем, когда меня лучше придушить — сейчас или чуть позже.

— Нападут, точно нападут, сердцем чую, — ответил Георгию Непыйводе, — а мне не веришь — у Ивана спроси.

— Другого пути нету, Иллар, — мрачно заметил Иван. — А если мы язык за зубами держать будем, то о том никто не узнает.

— А теперь послушайте меня. Ты, Иван, с Богданом едете в дозор на тот берег и перетягиваете веревку для переправы. Если кто чужой приедет, сами знаете, что делать. Если все у вас получится, ты, Иван, оставайся у переправы, а Богдана со всем добром к нам в село отправляй. И чтобы там чисто было. Когда все сделаете, разложите костер, ты, Иван, горящей веткой три раза по кругу махни, мы переправляться начнем, и чтобы Богдана уже близко не было. Богдан, все добро и девок, если будут, ко мне в дом вези — потом решим, что с этим делать. И чтобы ни одна живая душа не знала об этом. Скажешь в селе: я тебя вперед послал передать, что наши все живы.

Игнат, веревки для переправы у тебя? Езжай с дозорными к реке, там лодку татарскую ищите и перетягивайте веревку на ту сторону.

Казаки, несите сюда мяса готового, дайте им с собой, чтоб в дозоре с голоду не пухли. Вроде все. Давай, Иван, езжайте с Богом, а мы с Георгием пойдем с полоном разговор вести — здесь им головы рубить или готовы они за свои головы нам золота отсыпать.

— Атаманы, просьба у меня к вам есть… — Самое время было за Керима попросить.

— Что, к обоим сразу? Георгий, ты хочешь знать, что он попросит?

— Ты чего, Иллар? Пусть хлопец просит.

— А давай с тобой закладемся, Георгий, на золотой, что ты, как его просьбу выслушаешь, сразу подумаешь: лучше бы я ему запретил рот открывать.

— Ты чего, Иллар? Не сподобится — так откажем, и всех-то дел.

— Ну-ну… Давай, Богдан, говори, чего ты еще удумал.

— Не за себя, за Керима хочу просить. Думаю, и другие казаки за него попросят, если поспрашивать. Все знают: кровника он ищет, хочет его в бою встретить. Как сговоритесь с татарами про выкуп, скажите: вызывает наш казак Керим своего кровника на поединок. Как выкуп будут везти, должен и он приехать и бой принять, иначе не примем мы за них выкупа и всех порубим. А мне моей доли за выкуп не надо: если кровник Керима побьет, пусть себе забирает, значит, зря его Керим искал, а я вас, атаманы, за него просил, а если Керим побьет, то куплю на все деньги вина и казаков поить буду. Если бы каждый у нас так за своих родичей мстил, как Керим, давно бы уже татары нас десятой дорогой обходили, а не лезли, как мухи на мед.

— Все сказал, Богдан? — Глядя на озадаченное лицо Непыйводы, Иллар покусывал свой ус, пытаясь спрятать улыбку.

— Все, батьку.

— Тогда не стой тут столбом, а собирайся в дозор — и рысью к реке.

Иван показал, куда вести коней с награбленным добром, там Остап Нагныдуб, выяснив, что я не обыскал поясов и одежды, прочитал мне короткую лекцию на тему, как правильно освобождать мертвых противников от ненужных им уже материальных ценностей. Попросил казаков найти Керима и передать ему, чтобы шел к атаману.

Когда мы ехали к реке, жуя по дороге свежее, жаренное на углях мясо с черствыми пирогами, Игнат развлекал нас описаниями своих подвигов в нынешнем бою, а Иван его подначивал. Эта идиллия беззаботной езды закончилась, когда Ивану пришла в голову совершенно здравая мысль, что возле реки может быть татарский дозор. Оставив Игната с лошадьми на опушке, мы осторожно двинулись по следам татарских лошадей, которых этой же дорогой водили к водопою. Наконец Иван, шедший впереди и внимательно изучающий следы, вынес вердикт, что свежих следов нет. Уже без прежнего напряжения, но так же внимательно оглядывая лес и следы, с наложенной на тетиву стрелой, он двинулся к виднеющимся вдали зарослям ивняка. Оттуда он крикнул мне возвращаться за лошадьми…

— Ну что скажешь, Георгий, выиграл я золотой? — с усмешкой спросил Иллар у Непыйводы, провожающего взглядом удаляющегося Богдана.

— Чудного джуру ты себе нашел, Иллар, — задумчиво ответил Георгий. — Но казак справный — большую пользу сегодня принес. Мне подумать страшно, что за сечь у нас была бы, успей эти татары на коней сесть. Вояк крепких мы побили и добычу знатную взяли. Но ты мне скажи, где он научился так скрытно ходить? И кто его научил такую халамыду изготовить, в которую он одет был?

— Он всем говорит, что святой Илья ему начал являться, после того как он голову зашиб, и учит его всему. А как оно на самом деле, кто его знает. Я с отцом Василием говорил — так он не верит: не может, говорит, святой Илья такому обучать. А как по мне, Георгий, то пока оно на пользу товариществу, пускай его хоть черт учит. Как говорил мой покойный дед, земля ему пухом: плохой тот казак, что не может заставить черта под свою дудку плясать. Но что чудной, то чудной, такого казака, как наш Богдан, я еще не встречал. Чтобы жил себе хлопчик блаженный, коров пас — и в один день, как головой о пень приложился, казаком стал, такое я только в сказках слышал, а тут своими глазами вижу. Ну да Бог с ним, ты как, Георгий, не забыл еще по-татарски говорить?

— Надо еще кого-то взять, Иллар: дело больно серьезное, а ты татар знаешь — они как начинают языком плести, то сами друг друга понять не могут.

— А вот и Керим едет, легок на помине — его и возьмем, он по-татарски лучше, чем татарин, говорит.

— Атаман, мне казаки пересказали, чтоб я к тебе ехал, джура твой Богдан меня искал.

— Не звал я тебя, Керим, а зачем тебя Богдан искал, не знаю, но догадываюсь. А раз ты уже здесь, Керим, то скажи: может, просьба какая у тебя на сердце есть? Богдан уже за тебя просил, грозился, что и другие казаки за тебя попросят, а ты молчишь. Вот мы с Георгием и не знаем, что нам делать, может, ты и не хочешь того, что другие для тебя выпрашивают.

— Не просил я Богдана о том, батьку, сам он такое удумал, я ему сразу говорил — не будет с того толку: откуп — то одно, поединок — другое.

— Так что, Керим, так выходит, не хочешь ты поединка с кровником своим? Зря за тебя Богдан просил? Ты, Керим, глазами не сверкай, тут тебя никто не боится. И помолчи пока, я не все сказал. Бог наш милостив, редко, но дает каждому случай судьбу свою повернуть. Кто знает, может, сейчас твое время пришло, Керим. Пропустишь — землю грызть потом будешь, а время не вернешь. Поэтому подумай добре и скажи свое слово, а мы послушаем.

Керим, играя желваками на скулах, смотрел в степь, словно надеялся там разглядеть слова, которых от него ждут, затем склонил голову и промолвил:

— Батьку, и ты, Георгий, если сможете помочь мне встретиться в поединке с кровником моим, просите чего хотите, на все согласен, на смерть лютую пошлете — пойду и Бога буду благодарить, что меня выбрали. Об одном Бога прошу каждый день: свести меня перед смертью лицом к лицу с тем, кто на моих глазах детей моих рубил.

— Добре сказал, Керим, поняли мы тебя, теперь нас послушай. Георгий, ты чего хочешь у Керима попросить?

— Да пока ничего в голову не приходит.

— Ничего, время терпит, придумаешь еще, а вот у меня, Керим, уже к тебе дело есть, и не простое дело.

— Все, что в моих силах, все сделаю, батьку.

— Смотри, Керим, казацкое слово тверже булата. И про силы свои ты вовремя вспомнил. В этом деле тебе никто помочь не сможет. А дело непростое будет: если сговоримся за поединок, месяц пройдет, пока с выкупом приедут и поединщика привезут. А за этот месяц, Керим, должен ты свою бабу забрюхатить, чтоб род твой не прервался. Вот такой мой наказ будет. Ты смерти ищешь, Керим, а я хочу, чтоб ты еще послужил товариществу. Какой ответ твой будет?

— …У меня слово одно, атаман, и я его уже сказал, — скрипнув зубами, твердо глядя в глаза, ответил Керим.

— Молодец, казак, через месяц доложишь, что у вас получилось, а теперь пойдем к полону беседу вести про выкуп и про поединок твой. — Иллар, довольно улыбаясь, повернул коня и поехал к пленным.

— Толкуй, Керим, по-татарски, что я говорить буду.

— Начиная с этого края, каждый пусть подходит ко мне и называет свое имя. Мы с Георгием советуемся и назначаем откуп за его голову. Если его род может заплатить, отходит и становится по правую руку, если не может — идет к тебе, Керим, и ты рубишь ему голову, так что доставай саблю. Скажи, кто обманет, за кого откуп не привезут, тот умрет через месяц в муках.

— Все сказал? Ну, тогда начнем с Богом.

Иллар указал плеткой на крайнего пленного, и началась оценка живого товара, которая проходила достаточно быстро. За воинов назначался выкуп в зависимости от качества надетого на нем доспеха и составлял от десяти до двадцати константинопольских золотых монет или любых эквивалентных ценностей на ту же сумму. За купца, единственного, кто сидел не в шлеме, а в белоснежной чалме, запросили двести, резонно полагая, что у купца, нанявшего такую охрану, деньги водятся.

— Теперь, Керим, скажи так: вызывает наш казак на честный бой кровника своего, который десять лет назад всю семью его порубил. Назовешь, Керим, его имя, род и где они кочуют. Дальше так скажи: если кто слово даст, что его род привезет кровника на поединок, того от откупа освобождаем. И еще скажи: если не приедет кровник на поединок — никого не отпустим, всех порубим, так что пусть совет держат.

Как только Керим перевел обращение атамана, вперед вышел скуластый воин лет тридцати, одетый в полный пластинчатый доспех, и начал что-то быстро говорить Кериму.

— Батьку, этот татарин говорит, что его род возьмется за переговоры и привезет кровника на поединок, но он поединок на золото менять не будет и требует, чтоб в ответ его кровник с ним на поединок вышел, после того как за него выкуп заплатят. Сегодня, говорит, кто-то из нас его брата родного убил.

— Ну, как теперь найдешь, кто его брата в сече порубил? Ладно, не говори ему ничего, пусть ведет, брата покажет, где того срубили, а там решим, кто с ним на поединок станет.

— Батьку, он говорит, брат его в дозоре на том холме стоял, на нем такой же доспех был, как на этом.

— Георгий, ты мне скажи, что ж это такое деется? Не иначе как черт тут колобродит. Опять у нас Богдан затычка в каждую дырку. Видно, хочет-таки нечистый мальца со свету свести.

— Эй, казаки, кто на коне, стрелой к реке пусть кто-то скачет — джуру моего Богдана кликните, пусть бегом сюда едет.

* * *

Пока мы с Игнатом добирались до берега, Иван нашел спрятанную в верболозе лодку, которая сохла, полностью вытащенная на берег. Лодка представляла собой долбленку, выпаленную и выдолбленную из целого ствола липы. Привязав к ней троих наших коней и помогая им с берега, нам удалось спустить ее на воду. Затем привязали веревку, которую надо было перетащить на ту сторону, погрузили оружие и сверток с едой. Не успели мы с Иваном перемотать себе руки тряпками, чтобы браться за весла, как прискакавший казак велел мне немедленно скакать к атаману.

По приезде сразу стало понятно, что награда, воплощенная в форму крупных неприятностей, нашла своего героя. Очень разные глаза встретили меня на холме и уставились на меня. У Керима они были убито-виноватыми, у Георгия Непыйводы — откровенно сочувствующими, а у атамана радостно-торжественными. Рядом с ними стоял со связанными руками татарин не ниже меня ростом, но раза в два шире. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы пронять: это страшный боец. Он смотрел на меня глазами, в которых ненависть и непонимание сменяли друг друга.

— Тут вот какое дело, Богдан, — весело начал атаман. — Согласился вот этот татарин Керимова кровника на поединок привести, просьбу твою уважить. Но за службу свою просит плату большую, и только ты, Богдан, ее заплатить можешь. Так как, Богдан, готов ли ты за исполнение просьбы твоей заплатить этому басурману его цену?

— Так пусть скажет, батьку, чего он хочет, а я подумаю.

— Неужто откажешься, Богдан, если басурман много запросит? — Иллар откровенно брал меня «на слабо», и нужно было что-то решать.

— Я, батьку, кота в мешке не покупаю — пусть говорит, чего хочет.

— Осторожный ты, Богдан, на рожон не лезешь, молодец. Ну, так слушай. Обиду кровную ты этому татарину нанес — брата его убил на том холме. Поэтому предлагает он нам мену. Поединок Керима на поединок с тобой. Так что теперь тебе решать, быть поединку или нет. Вот и решай.

«Да, Владимир Васильевич, учила тебя строгая учительница жизнь простой истине: каждое доброе дело не останется без наказания. Учила, да недоучила. Есть, говорят, на Севере такой пушистый зверек, умеет подкрадываться незаметно. Когда он только успел в наши края переселиться, не знаю, но подкрался, сволочь, незаметно — что да, то да. Выбора особого нет. Отказаться нельзя, то есть, в принципе, конечно, можно, но где тот принцип, хрен доскачешь. А здесь и сейчас отказаться нельзя. А вот на что соглашаться, в голову не приходит. Выбрать снова две сабли в круге… Ой, чувствую одним местом — никаких шансов. Этот татарин ошибок делать не будет и порубит меня, маленького, на капусту в пять секунд. Уж лучше кулачный бой предложить — и то шансов больше будет… Больше-то оно больше, но „больше“ и „много“ — это два совершенно разных слова. Попадешь этому хлопцу в руки — живым не выпустит, поломает, как куклу. Ситуация: хоть бери и стреляйся. А вот „стреляйся“ — очень хорошее слово. Возьмем, к примеру, американскую дуэль. Берут ребята по ружью с патронами — и в лес. Кто кого первым выследит, тот и прав. Вот это бы подошло. По лесу я лучше его хожу, из самострела и лежа, и сидя, и на боку выстрелить можно, в отличие от лука, а он точно с луком выйдет. Но это не прокатит. Не соответствует менталитету, причем обеих сторон. Так что не поймут ни свои, ни чужие. Тот же отказ получится завуалированный. А вот что-то типа классической дуэли, немного модифицированной, — это должно восприняться нормально. Все на виду, никаких уловок, зрители получат массу удовольствия. Осталось выяснить некоторые детали, и можно заказывать. И чего это Иллар такой довольный, как меду наелся? Надоел, видно, ему такой джура самостоятельный. Надеется от меня избавиться чужими руками. Надо рассказать ему анекдот про старого еврея, который на вопрос о его здоровье отвечал: „Не дождетесь!“»

— Раз он меня на поединок вызывает, то пусть слушает, как мы биться будем.

— Биться решил, Богдан. Молодец, казак, твердо твое слово. Ну что ж, послушаем, что ты удумал. Толкуй татарину, Керим.

— Положим на землю веревку длиной шестьдесят шагов. Посредине копье положим. То копье никто из нас переступить не должен. Станем мы на концах веревки. По знаку, который нам дадут, сходиться начнем. У каждого в руках либо лук, либо самострел, что кому милее, и одна стрела. Идти можно только вперед, назад ходу нет. Можно нагибаться, уклоняться, прыгать, но с веревки сходить нельзя. Кто мимо веревки ступит или назад шаг сделает, тому сразу смерть. За этим следить должны по двое от каждого бойца. Стреляет каждый, когда хочет, но поединок должен закончиться через сто ударов сердца.

— Ишь, как ты чудно придумал, но воля твоя — тебе на бой идти.

— Батьку, татарин говорит, что не верит: не мог Богдан его брата побить, спрашивает, были ли видаки, которые слово свое за то дадут.

— Скажи ему, Керим, там двое было на холме — обоих Богдан положил. Я свое слово даю. А если он с Богданом биться не хочет, так пусть отказывается, позора в том нет.

После того как Керим перевел, двое из пленных тоже начали что-то говорить.

— Те двое, батьку, это табунщики. Говорят, что это Богдан на них один на троих напал.

— Батьку, я вон того, здорового, ранил. Перевязать надо бы, как бы не помер.

— Керим, глянешь потом на басурманина — пусть помнит христианскую милость.

— Богдан, татарин просит, чтобы ты рассказал, как ты его брата убил.

— Скажи, перед поединком расскажу.

— Богдан, он просит тебя сойти с коня: хочет вызвать тебя на бой по татарскому обычаю.

«Ишь, как глазками сверкает, а сам улыбку из себя давит, точно гадость какую-то задумал, глаза бешеные совсем. Не знаю я никаких обычаев, словами вызывали на поединок. Если сближаться начнет, значит, точно гадость какую-то учинит. Ногой бить не будет, это несерьезно, никакого эффекта, позор один. А вот ударить головой в шлеме — совсем другое дело, вон какой у него шишак острый сверху на шлеме: куда ни ударь — в лицо, в шею, даже в грудь, — летальный исход гарантирован. Хорошо, что у меня руки тряпками перемотаны. Перед ударом он хоть немного голову и корпус назад отклонит, для разбега. Тут сразу бить справа в челюсть, а если устоит — левым коленом в пах».

Медленно слез с лошади и, придав своей роже тупое и надменное выражение, наблюдал, как татарин, имитируя легкие поклоны и непрерывно о чем-то говоря, мелкими шажками приближается на расстояние удара. Как только он оказался на расстоянии одного шага, не ожидая, когда он начнет отклоняться назад, я ударил со всей дури справа, резко довернув корпус, и отступил на шаг назад. Может, мне это все придумалось, может, это прогрессирующая паранойя, все может быть. Но жизнь меня отучила верить в чужое благородство, рискуя собственным здоровьем. В конце концов, никто его ко мне силком не тянул, все, что он пел, прекрасно было слышно и с трех шагов. Татарин после моего удара, закономерно сев на землю, достаточно быстро встал и начал что-то гневно кричать.

— Он говорит, что это позор для воина — бить связанного.

— Скажи ему так, дядька Керим. Еще больший позор для воина дать связать себе руки. А если они у него связаны, то пусть не подходит близко к тому, у кого они развязаны. И еще скажи: то, как мы будем с ним биться, я ему уже сказал. И ответа его не услышал. А если он думает, что может ко мне подойти и шишаком своего шлема меня достать, то в следующий раз он уже на ноги не встанет. Насмерть бить буду.

После того как Керим перевел это татарину, мне показалось, что у того от ярости глаза вылезают из орбит, и он быстро начал лопотать, пытаясь прожечь во мне взглядом дырку.

— Он будет с тобой биться, Богдан, луком и стрелой, так, как ты сказал. И сказал, одной стрелы ему хватит.

— Вот и ладно. Поеду я, батьку, там Иван на переправе ждет.

— Езжай с Богом, Богдан, не бей там никого.

— Так то уже, батьку, как получится. Мне с того радости нет. — Развернул свою кобылу и рысью поехал к берегу.

— Ну вот, Керим, и решилось твое дело, а ты не верил. Теперь толкуй этому татарину и всем остальным так. Просил он поединок за свою службу, принял наш казак его вызов. Теперь его часть уговора осталась. Если нарушит слово, в страшных муках смерть примет. Остальных тоже порубим, откупа не возьмем — мое слово твердое. Купцу скажи, пусть отберет троих, кого вестовыми за откупом и поединщиком пошлет. И пусть добре запомнят, сколько за кого назначено. Откуп за них, за коней, за доспехи, оружие и припас на дорогу с купца спросим, он за то в ответе. Еще всем скажи: кто свой доспех, коня, оружие или еще что у нас потом откупить захочет, пусть подходят по одному, торговаться будем.

— Георгий, ты в счете силен — запоминай, сколько с кого золота брать, и складывай вместе.

— Казаки, скажите Нагныдубу, пусть оружие сюда везут — будем его обратно татарам продавать. Даст Бог спокойную переправу, слово даю: месяц подряд каждый день буду в церкви молиться и свечки ставить.

Переправившись на правый берег, мы, спрятав лодку в ивняке, надежно привязали веревку к старой иве, растущей над самой водой. Сами направились по едва заметной тропинке вверх, на кручу, к одинокому дубу, хорошо заметному со всех сторон. Осмотрев следы, Иван рассказал, как обычно тут располагался лагерь. Посоветовавшись, мы решили разделиться. Иван ушел в лес, который располагался в ста пятидесяти шагах ниже по склону, мне пришлось обустраивать лежку в тридцати шагах от дуба. Постелив под низ овечьи шкуры и накрыв их маскхалатом, внимательно осмотрел, как это выглядит со всех сторон, и, оставшись довольным увиденным, залез под маскхалат. Как вспоминали девки, по приезде двое отправлялись в лес за сушняком, двое оставались оборудовать лагерь. Иван подтвердил, что и они так лагерь готовили. Иван должен был разобраться с двумя в лесу и под видом одного из них, нагрузив коня хворостом и прикрывшись им, подойти на дистанцию прямого выстрела. После этого мы вдвоем нападаем на оставшихся в лагере. При этом мы громко разговариваем по-татарски, чтобы у пленных девок сложилось впечатление, что напали татары. До заката еще оставалось время, и, вызвав Богдана любоваться величественным видом реки и бескрайней степи, который открывался с днепровской кручи, хотел немного отключиться и попытаться вспомнить, что мне известно об этой эпохе, но с удивлением обнаружил, что старый фокус не проходит — не удается отключиться от каналов восприятия. Все происходящее вокруг воспринималось мной как зрителем в кинотеатре. И даже больше: я не только все видел, слышал, но и ощущал. То ли день был тяжелый, то ли мы с Богданом уже не могли разделить наших восприятий, как, например, практически сразу оказались смешаны наши моторные функции. Размышлять и экспериментировать перед боем было бы верхом глупости, поэтому оставалось максимально расслабиться и отдохнуть, насколько это было возможным.

«Итак, Владимир Васильевич, что нам известно об этой эпохе из нашей истории? На улице осень одна тысяча триста девяностого года, конец четырнадцатого века. На востоке сверхновой звездой зажег развалившуюся, но вполне функционирующую в рамках своих улусов империю Чингисхана яростный Тимур. Европейцы должны ему поставить памятники во всех своих столицах. Во-первых, он уничтожил или испортил надолго жизнь всем основным европейским конкурентам, методично разоряя Персию, Месопотамию, Малую Азию и Египет. Во-вторых, он спас Европу, остановив на взлете подъем Османской империи. Если она сумела восстановиться через пятьдесят лет после того, как Тимур ее практически стер с лица земли, то страшно себе представить, что могли натворить османы, если бы он им не помешал. В Европе междоусобица, эпидемии не затронули островков стабильности, которыми выступали монастыри. И оттуда пришла первая промышленная революция. Водяное и воздушное колесо и созданные на их основе производства — мукомольное, суконное, пилорамы, доменные печи с принудительным наддувом, давшие возможность плавить чугун. А кроме того, порох, пиво, бухгалтерия. Куда ни плюнь, везде какие-то изобретения монахов, пережившие века. И все это изобреталось или будет изобретено в этот исторический период. Добраться бы до крупного города и до образованного человека — можно бы сравнить что-то с чем-то».

Незаметно пролетело время, и солнце начало склоняться к горизонту, выглянув к концу дня из-за туч. Как обычно, когда Богдана что-то встревожило и он привычно поменялся со мной местами у руля, для меня вокруг продолжала царствовать осенняя идиллия, в которой мне не удавалось уловить ни одного постороннего шороха. Быстро свернув шкуры, на которых я лежал, взведя арбалет и приготовив болты, я только секунд через десять внимательного вслушивания и вглядывания в пространство сумел ощутить скорее кожей, чем ушами, характерный гул от приближающихся рысью коней. Вскоре показались всадники — четверо казаков, ехавших гуськом. Рядом с каждым бежал заводной конь, груженный переметными сумками, за спиной троих из казаков были посажены девушки с завязанными глазами, которые были для надежности привязаны к своим спутникам. Выехав на пригорок рядом с дубом, всадники принялись споро разбивать лагерь. Ссадив девушек наземь и простелив овечьи шкуры, усадили, связав их вместе. Двое, не теряя времени, тут же направили своих коней к лесу, оставшиеся двое расседлывали коней и снимали дорожные сумки. Они находились шагах в двадцати пяти от меня. Пользуясь тем, что они стояли ко мне спиной, начал сокращать расстояние, скользя в высокой траве и держа наготове арбалет и копье. Наконец один из них, закинув на плечи переметные сумки, развернулся и направился к сидящим в стороне девушкам. Замерши на левом колене, я должен был решить, как действовать дальше.

Мы образовывали в пространстве неправильный треугольник. Если до девушек расстояние от меня составляло шагов двадцать, то до казаков — шагов семнадцать.

Оба казака были облачены в сплошные пластинчатые доспехи, по которым мне пока стрелять не приходилось, но которые я внимательно рассматривал вблизи. У меня тогда сразу создалось впечатление, что моему оружию такой доспех не по зубам. Пока мне была отчетливо видна прикрытая кольчужной сеткой правая половина лица казака, движущегося к девушкам, и, больше не раздумывая, прицелившись в его правый глаз, я нажал спусковой рычаг. Если бы не результат, выстрел можно было бы признать неудачным. Для человека, который в сорок пять лет добивался похвалы у своего наставника, бывшего снайпера армейской разведки, не попасть из пристрелянного арбалета в глаз на расстоянии семнадцати шагов — это позор. Стрела вошла чуть ниже, пробив лицевую кость, и опрокинула казака своим ударом на спину. Не выпуская из левой руки арбалета, вскочил и практически без разбега метнул копье в спину второго казака, который начал разворачиваться в сторону своего упавшего товарища. То ли помешал арбалет в левой руке, то ли сказалась усталость этого бесконечного дня, но копье пошло выше и ударило не в спину, а в кольчужный воротник, прикрывающий шею. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Второй противник, хрипя, упал на землю. Копье не пробило кольчужной ткани, но сильный удар в шею сам по себе смертельно опасен. Не поддаваясь соблазну броситься к нему и добить, перезарядил арбалет и шагов с десяти послал ему стрелу в глаз.

Волна черной ненависти ко всему живому поднималась внутри меня, смывая прочь остатки человечности. Вырвав из-за спины свои клинки, которые таскал целый день, ни разу не обнажив, с диким криком, полным ненависти и боли, бросился к лошадям, охваченный безумной жаждой рубить, уничтожать, лить кровь. Умные животные серьезно отнеслись к моему желанию и испуганно рассеялись по склону, удалившись от меня на безопасное расстояние. Рухнув на колени и вогнав клинки почти по рукояти в мягкую землю, я кричал в серое небо, жутко подвывая, единственную фразу, казавшуюся мне очень подходящей: «Гот фердамтес лебен, гот фердамтес лебен»,[12] — и злые слезы катились по моим щекам. Немного отойдя, но все еще полон черной злобы, начал разными голосами выкрикивать фразы, запомнившиеся из Керимова перевода, имитируя присутствие татар. Затем начал измываться над девушками. Страшно коверкая слова, заставил всех открыть рот и показать зубы, затем начал ощупывать, что в силу холодной поры и множества надетого сверху было чисто условным действием. Тем не менее мне удалось довести девушек до полуобморочного состояния, и, оставив их в покое, я пошел избавляться от трупов. Из лесу наконец-то показалась фигура, ведущая коня, нагруженного хворостом. По тому, как он постоянно скрывался за крупом коня, было понятно, что это Иван. Чтобы он меня сгоряча не пришиб, начал ему издали махать руками и орать что-то по-татарски. Опасаясь, как бы он не сказал по-русски, что он об этом думает, подбежал к нему и начал объяснять, как важно, чтобы девушки думали, что мы их отбили у татар, а куда казаки, что их умыкнули, подевались, мы ни сном ни духом. Презрительно хмыкнув и коротко объяснив мне, что никого не интересует, что думают дурные бабы, он на мои дальнейшие настойчивые уговоры сказал:

— Надорвался ты сегодня, Богдан, вот у тебя в голове и помутилось. Крови много пролил. Будь мы не одни, я бы тебе в лоб дал, связал и спать уложил. Еще добре вина выпить, чтобы дурь успокоить. Я такое уже видал. У многих молодых казаков после первого боя бывает. Кровь — она не водица. К ней привыкнуть надо. Но у нас другой наказ. Ты бери коня и огонь разводи, можешь там дальше по-татарски балакать, пока я тех двоих в лесу обберу и тела припрячу.

— Иван, ты это, коней собери, а то они от меня разбежались.

— Вот о чем я и говорю. Скотина — она первой чует, у кого в голове помутилось. Ты по сумкам поищи, может, у них вино есть, и хлебни маленько: сразу отпустит.

— Иван, а куда я поеду на ночь глядя, я ж дороги не знаю?

— Я тебе все расскажу. Вон туда на закат поедешь, там тропинка приметная есть. По ней шагов триста — четыреста проедете — на полянку выедете, там и ручей рядом есть. Там заночуете. С утра дальше той тропинки держись и на закат прямо держи, меньше чем за полдня к своей деревне выедешь. Тут не заблудишь. Тут любая тропа в вашу деревню приведет.

Оставив мне коня, Иван пошел обратно в лес. Разгрузив хворост и найдя на поясе одного из убитых кремень с кресалом, я заготовил растопку и, как всегда, когда не знал, что надо делать дальше, предоставил действовать Богдану, очистил сознание и взял в руки камень с кресалом. Руки привычно высекли искры на сухой мох, и вот уже, раздувая легкий огонек, подкладываю в него щепки и кусочки коры. Разложив огонь, вынул из костра горящую ветку и, описав ею три круга, пошел дальше раздевать убитых и вязать тюки. Стащив трупы вниз по крутому склону в сторону реки и затащив их в густой кустарник, прикрыл ветками и павшей листвой. Плоты уже плыли через реку, поэтому быстро разыграл под иронический смешок Ивана сценку нападения казаков на татар. Нагрузив лошадей законно награбленным имуществом, развязав девок и быстро посадив их на лошадей, под ободряющие возгласы, что татары могут вернуться с подкреплением, привязал всех лошадей к одной веревке и повел весь караван из восьми лошадей искать заветную тропинку на закате. Тропинка была достаточно широкой и натоптанной, и, уже не боясь потеряться в Дремучем лесу, мы весело въехали под сень деревьев. В лесу было тихо, темно и страшно, но тропинка еще серой лентой проглядывалась на земле. Понукая весь наш караван ободряющими окриками и щелканьем нагайки быстрым шагом продвигаться по тропинке, молил Бога, чтобы у Ивана был порядок с устным счетом.

Удача сегодня решила упорно меня преследовать: не прошло и пяти минут, как мы выехали на круглую поляну. Отправив девушек таскать хворост, расседлав коней и сняв все тюки, отыскал в сумках котелок, кашу, соленое сало и вяленую буженину, пошел на звук искать ручей. Наполнив котелок, распалив костер и пристроив котелок над огнем, усадил девушек готовить ужин, а сам пошел обустраивать место для ночлега. Нарубил лапника с ближайшей ели и постелил вокруг костра, на него уложил потники и попоны, поставил под головы седла. Затем притащил все, что могло служить в качестве одеял. Обнаружил в одной из сумок подозрительно пахнущий бурдюк, в котором оказалось красное натуральное вино — слабенькое, но вполне сносное на вкус. По дороге к ручью лежало подходящее нетолстое сухое дерево, которое, привязав к коню, притащил на поляну. Пока варилась каша, обрубил ветки, тонкую часть ствола и с чувством выполненного долга разлегся на приготовленную постель. Девушки, помешивая кашу струганой палкой, бросали на меня испуганные взгляды. По всему было видно, что они воспринимают меня как нового рабовладельца.

Чтобы как-то их растормошить, начал расспрашивать, как они попали к татарам, из чьих лап мы их мужественно освободили. Они одновременно начали рассказывать мне свои истории в твердом убеждении, что я все понимаю. Стараясь быть достойным столь высокого мнения, вслушивался в эти три потока информации, пытаясь со скоростью компьютера рассортировать ее по трем файлам. Умыкнули их троих в пятницу в Киеве, среди бела дня, работали грубо, но эффективно. Двое были из близлежащих сел — приехали с родителями и односельчанами на ярмарку. Одну с братом заманил в шатер какой-то старичок, торгующий недорогими поделками для девушек. Чем-то он ей напоминал одного из казаков, которые их везли к татарам. Что было дальше, она помнила смутно, но шишка на голове объясняла недосказанное. Вторая со своим женихом ходила по ярмарке, пока не забрела в малолюдное место, ну а когда пришла в себя, на голове у нее образовалась шишка. Третья жила в Киеве, ее утащили прямо со двора, когда она кормила кур и гусей. Вдруг залаял пес, и когда она обернулась, к ней, широко улыбаясь и что-то говоря, подбегал молодой казак, тоже один из четверки, ну а дальше она ничего не помнила. В их рассказе фигурировали возы, в которых их везли, привалив кучей барахла. За Киевом, в корчме, усадили на лошадей и три дня везли по лесам и полям. Сегодня уже никуда не спешили, выехали, когда солнце высоко поднялось, ну а затем они уже добросовестно пересказывали представление, которое было мною разыграно.

Со своей стороны, мной было уточнено, что с ними были трое татар на конях, которых мы побили стрелами. Меня с ними отправили в село, а казаки пошли по следам искать остальных басурман: не могли они втроем здесь быть. Поев каши в тишине и запив ее красным вином прямо из бурдюка, который пустили по кругу, велел девушкам ложиться спать спиной к костру, а сам с трудом затащил подготовленное бревно толстой частью в костер, оставил его потихоньку тлеть. Теперь оставалось вовремя просыпаться и подтягивать на угли оставшуюся часть. Девушки отказывались засыпать, пока им не прояснят их дальнейшую долю. Тут мне пришлось красочно описать, как им сказочно повезло, что они попали к нашему атаману, как у нас много холостых казаков, мечтающих взять их в жены, какую богатую добычу мы привозим и бросаем к ногам своих женщин…

Как легко верят люди в красивые сказки и как трудно их убедить в том, что они видят перед собой каждый день! Под мои истории, взятые, если можно так сказать, «из жизни», девушки умиротворенно уснули, а мне пришлось еще зарядить на всякий случай арбалет и попытаться подышать дымом болиголова. Самокрутки мои скрошились в труху, но, не растерявшись и придвинув к себе тлеющий уголек, накрылся с головой овечьими шкурами и начал медленно сыпать порошок болиголова на тлеющий уголек и вдыхать подымающийся дым. Пошаманив так пару минут, пока действительно не начала болеть голова, я решил, что лучше раньше, чем позже, ссыпал остатки зелья в мешочек, лег на седло и отключился. Ночью меня несколько раз будили испуганным храпом кони, жмущиеся поближе к костру. Приходилось вставать, подбрасывать веток в огонь, а потом бросать их, горящие, в кусты, благо, в лесу было по-осеннему сыро и устроить пожар не удалось бы даже при желании. Ни одной цели, по которой можно бы было стрельнуть, мне увидеть не удалось, поэтому, пододвинув бревно в костер, ложился спать дальше.

Утро встретило нас не прохладой, а проникающим во все щели дубарем, от которого не попадал зуб на зуб. Как обычно, к тому времени догорело бревно, ветки, щепки и другие горючие предметы. Поднял всех на ноги, и вскоре костер горел, мы выпили горячего вина, упаковались и двинулись дальше. Как и обещал Иван, заблудиться было трудно, и мы выехали практически к мостику через реку возле нашего села. Спустившись ниже по реке и перейдя брод, пошли вдоль реки, скрытые зарослями ивняка, пока не вышли напротив Илларова огорода, и, въехавши во двор через заднюю калитку, коротко сообщил тетке Тамаре, что все наши живы и здоровы, победа за нами, передал наказ атамана все привезенное добро сложить отдельно, коней держать в конюшне, девок спрятать в доме и никому пока о них не говорить. Вывел из конюшни свою заводную лошадь, доставшуюся мне в наследство от Ахмета, уложил на нее вместо седла накидку из овечьих шкур, поехал по селу разносить радостные вести. Дотошные односельчане пытались выведать у меня военные тайны, и приходилось отмораживаться и отвечать так, чтобы было место для полета фантазии.

— А сколько ж татар было, Богдан?

— Так разве их всех пересчитаешь? Это же надо сложить, кто скольких одолел и кто скольких в полон взял.

— А коней сколько взяли?

— Ой, много. Целый табун взяли.

— А полон был?

— Так, почитай, половина татар в полон попала.

Оповестив всех, кого увидел, заехал домой, где Богдан покрасовался перед матерью и сестрами. Быстро перекусил и решил возвращаться к казакам: рысью как раз успевал засветло добраться. Приехав, доложился атаману, что все исполнено, как он велел. Иллар, расспросив подробно, как было дело, как добирался, кто меня видел, остался доволен и даже похвалил за выдумку с татарами. Казаки незадолго до этого только закончили переправу, все были страшно усталые, но довольные, что переправа обошлась без осложнений. Как рассказал мне Степан, сегодня после полудня, когда на левом берегу оставалось два десятка конных казаков и трое пленных, назначенных вестовыми, дозорные заметили в степи татарский разъезд из десятка воинов, которые двигались в сторону Днепра. Иллар, до последнего находившийся на левом берегу, велел развязать вестовых, вооружить и отправил их вдоль реки вниз по течению. Да они и сами не горели желанием встречаться с незнакомым отрядом. Казакам велел скрытно двигаться навстречу татарам, а когда заметят, немедленно атаковать с целью напугать и отогнать подальше, а затем галопом возвращаться к переправе. Как раз к тому времени подошли плоты. Погрузившись и оставив двух наблюдателей и лодку, казаки из последних сил тянули перегруженные плоты через реку. Они успели добраться до середины реки, когда наблюдатели заметили татар, рысью двигающихся по следу. Отвязав веревку и вскочив в лодку, оба казака налегли на весла, стараясь отплыть как можно дальше, но уйти от обстрела из луков не удалось. Один держал два шита, прикрываясь спереди и сверху, второй греб. Оба были ранены, но все добрались благополучно. Плоты, конечно, немного снесло вниз, и их приходилось вытягивать против течения, но поскольку стремнину они миновали, то особых трудностей это не вызвало. Не успел дослушать до конца эту историю, как атаман отправил меня с поручениями. Побегав по лагерю с поручениями от атамана, после ужина был определен в табунщики. После половины ночи в седле на следующий день меня постоянно охватывала дрема во время дороги в село, и для меня осталось загадкой, куда девались пленники и их охрана, где их оставили по дороге.

По приезде в село разбили лагерь в поле сразу за крайней хатой, кашевары начали готовить обед, а казаки — делить добычу. Почти сразу образовалось две группы: одни хотели получить свою часть сразу в любом виде и не ждать выкупа, другие желали расплаты золотом и соглашались терпеть еще месяц. Первую группу в основном составляли хуторские казаки, которые больше ценили синицу в руке, чем журавля в небе, и были, мягко говоря, людьми недоверчивыми. Долго высчитывали, на сколько частей делить. Тяжелораненым выделили по две доли, семьям убитых — по три. Вдовы и сироты у казаков всегда оставались на попечении товарищества, пока не устроят свою жизнь. Иллар, как главный организатор и вождь трудового народа, получил десять долей, Непый-вода — семь. Но из них только по три доли им приходилось как атаманам, на личные нужды, — остальные им предписывалось потратить на общественные дела. С моей долей, как обычно, возникли сложности. Иван и Сулим единодушно заявили, что мне положена полная доля, их поддержал Иллар, объявив, что грех такого казака в джурах держать на половинной доле, и с сего дня мне придется тянуть полную лямку. Но нашлись казаки, которые начали задавать вопросы: а что же умеет этот малец и за что ему полную долю дают? Пришлось честно рассказать, что умею.

— Казаки, я вам расскажу, что я умею хорошо и на что с любым из вас на спор выйду. Из самострела добре стреляю, скрадываться могу по лесу или по полю незаметно, ну и биться могу руками и ногами.

— Руками, говоришь, биться можешь, сопля? Вот мы сейчас проверим, как ты биться можешь. Если простоишь против меня, пока «Отче наш» прочитают, быть тебе казаком.

Вышедший казак был на полголовы выше меня и в два раза шире, с отчетливо наметившимся брюхом. Ему было на вид лет тридцать, маленькие глазки на широком щекастом лице с двойным подбородком неприязненно сверлили меня, пытаясь высверлить дырку. Он был мне незнаком — видимо, из тех хуторских, что собрал Непыйвода.

— Не слыхал я, чтобы тебя атаманы проверять меня кликали, но если дадут добро, тогда выйду с тобой биться руками и ногами. Только не просто так. Ставлю я два золотых, что собью тебя с ног, пока «Отче наш» прочитают. И ты, казак, два золотых ставь. Если никто из нас землю не поцелует, значит, при своих останемся.

Он был тяжел в ногах и неповоротлив, с моей стороны это была нечестная игра, но его хамское поведение требовало наказания. Не знаю, чем была вызвана его неприязнь: до этого момента мы не пересекались. Скорее всего, элементарное жлобство — как это так, ему, такому красивому, и мне, такому никакому, достанется одинаковая доля добычи.

— А что, Георгий, пусть хлопцы разомнутся, и нам потеха, — Иллар с интересом смотрел на меня, видно не понимая, как я собираюсь добыть эти два золотых.

— Давай, Василий, свои два золотых, только смотри добре: Богдан — он ногами пинаться горазд. — Георгий с усмешкой протянул руку к дебелому Василию, на лице которого появилось задумчивое выражение.

— Так это, батьку, нет у меня золота.

— Ничего, Василий, поставишь часть добычи, вон вам всем по два коня выйдет как раз. Ставь двух коней против двух золотых.

Лицо Василия стало еще задумчивей:

— Так это, батьку, много двух коней против двух золотых.

На лице Георгия появилось нехорошее выражение, и, чтобы избежать обострения, мне пришлось вклиниться в разговор:

— Пусть будет один конь против двух золотых, атаманы, тут важно, чтобы меня настоящий казак в бою проверил.

Я с простодушным и бесхитростным выражением смотрел в глаза Георгию, который, хмыкнув, объявил:

— Сейчас нам, казаки, Богдан Шульга и Василий Кривоступка покажут, как они без оружия биться умеют. Кто упал на землю, тот проиграл. Как «Отче наш» прочитаем — так бою конец. Так что тебе, Василий, поспешить надобно, если два золотых выиграть охота.

Казаки оживились, самые азартные начали закладываться, а мне пришлось идти раздеваться и готовиться к совершенно ненужному бою.

— Ну что, Георгий, на кого закладываешься? — Иллар с любопытством рассматривал нас по очереди, видимо не решаясь сделать свой выбор.

— А я у Ивана спрошу. Видел сегодня с утра, как они с Богданом палками махали возле табуна. Уж он-то мальца уже испытал. Иван, а иди сюда, вопрос к тебе есть. Вот вы сегодня с Богданом палками махали с утра, видел, как он бьется. Так ты на кого закладываешься?

— Да никто не поборет, при своих разойдутся. Василий пока махнет, так Богдан три раза вокруг него обежит, а у Богдана силенок не хватит его побить.

— А как ты с ним бился?

— Слабоват он пока в руках, поэтому бил я его девять раз из десяти, но быстрый, как чертяка, чуть заворонишься — сразу накажет. Будет с хлопца толк, да и уже есть.

Раздевшись, как обычно, до пояса и сняв сапоги, я вышел в круг и стал поджидать Василия. Он не заставил себя долго ждать и вышел навстречу мне. Сапог он не снимал, был в рубахе и кожаной безрукавке, но мне было все равно. Рисунок боя уже отпечатался в моей голове, и я ЗНАЛ, что так оно и будет. Очень редко перед боем возникает это предвидение, когда ты видишь предстоящий бой, как фильм в замедленном воспроизведении.

Легенды Востока рассказывают нам, что великие бойцы, встретившись, смотрели друг другу в глаза, затем один из них признавал себя побежденным и благодарил другого за науку и чудесный бой. Но это был не тот случай.

Поприветствовав соперника коротким наклоном головы, я двинулся ему навстречу. Он шел на меня как танк, примеряясь правой издали, но опоздал. Быстрый шаг вперед левой и короткий левый прямой не остановили, а скорее разозлили его, и тяжелый правый боковой с разворота полетел мне в ухо. Ложась на правую ногу параллельно земле и уклоняясь от его правого, одновременно по короткой дуге на встречном движении сильно бью левой стопой по открытой печени соперника. Это уже победа: после такого удара бой могут продолжать только сказочные богатыри, но связка еще не закончена. Опускаясь на левую ногу, разворачиваясь на ней на триста шестьдесят градусов, с разворота бью Василия ребром правого кулака. «Вертушка» — прием, пришедший к нам то ли из карате, то ли из кикбоксинга. Целился в подбородок, но попал чуть ниже правого уха. Впрочем, на результат это не повлияло: как подкошенный, он грохнулся оземь.

Эта связка входила в комплекс моей ежедневной зарядки на протяжении последних тридцати лет. В том, что я применил ее впервые в жизни в чужом теле и в чужом мире, было что-то сюрреалистическое. В который раз происходящее вокруг стало казаться тканью сна. Казалось, стоит сделать усилие, разорвать ее, и я вывалюсь в настоящую жизнь, где все случившееся окажется просто бредом, бредом беспамятства. Наваждение неохотно отступало, заставляя принять окружающую меня тишину и уставившиеся на меня глаза как данность. Не в силах бороться с охватившей меня злостью, процедил сквозь сжатые зубы:

— Чего уставились? Живой ваш Василий, отдохнет малость и встанет.

Раздавшийся громкий дружный смех развеял злость, и, стараясь отвечать приветливой улыбкой на хлопки по плечам и дружественные поздравления, подошел к Георгию Непыйводе за своими монетами и причитающимся мне призом.

— Молодец, Богдан, славно бился. — Иллар не дал мне даже рта открыть. — Не буду спрашивать, где науку такую прошел, — сам догадываюсь, что так биться только святой Илья научить может. — Мне оставалось только согласно кивать и делать вид, что не замечаю иронии в его голосе. — Коня закладного, что Василий заложил, выберем тебе, как все разделим. Ты вроде золото после выкупа согласился брать?

— Верно, батьку, после выкупа.

— Тогда бери девок всех из полона и веди ко мне в хату, чтобы не мерзли. Казаки нам с Георгием поручили их замуж выдать, мы опосля с ним разделим, кто у меня останется, кто с ним поедет. Тамаре скажешь, чтобы бочонок вина и бочонок пива тебе дала, сюда привезешь. Кружек пусть даст, сколько найдет. Ну что, казаки, потешились? Давай дальше добро делить, чай, многим еще до дому добраться надо.

И расчеты, сколько что стоит, закипели с новой силой.

Пока нагрузил коня, пока вернулся с бочками обратно, процесс раздела имущества близился к завершению. Большинство паковалось в дорогу, от котлов разносились ароматы тушеного мяса и ячменной каши.

Возле атаманов стоял отец Василий, одетый по-походному. Он коротко прочитал молебен в честь нашей победы и обошел нас, густо кропя наши склоненные головы и трофеи святой водой. Все жертвовали на церковь, кидая монеты в большую кружку, которую нес один из казаков, выполняя функции дьяка. Затем все собрались у котлов, подняли первую чарку и помянули тех, кто уже не сядет у костра. Вторую подняли за удачу казацкую, чтобы не забывала она про нас и не отворачивалась в другую сторону. Третью казаки подняли за атаманов, что добре в поход сводили, с добычей и без больших потерь домой привели.

Засиживаться не стали: все спешили засветло добраться домой. Отец Василий отправился вместе с казаками, везшими убитых: завтра ему предстояло проводить их в последнюю дорогу. Иллар с Георгием поехали разбираться с девушками, а мы с Иваном — вслед за ними, делить добычу, снятую с черкасских казаков.

На душе было паршиво. Я вдруг понял, что завтра девятый день. В нашем доме соберется семья и мои близкие друзья, чтобы помянуть мою кончину, и я бессилен подать им знак. Бессилен. Такое рабское слово.

Господи! Дай мне силы изменить то, что я могу изменить, дай мне смирения вытерпеть то, чего я не могу изменить, и дай мне мудрости отличить первое от второго.

Глава 9

СЛУЖБА КАЗАЦКАЯ

Атаманы наотрез отказались брать что-либо из добычи, которую мы взяли с черкасских казаков, и дали нам наказ продать все это не ближе, чем в Чернигове, и ничего себе из этой добычи не оставлять. Подумав, мы с Иваном решили пока ничего не делить. Если Бог даст в живых мне остаться после поединка с татарином, то вместе в Чернигов поедем. До Киева Иван знал не один путь, как пройти, никого не встретив, а дальше дорога набитая: из Киева купеческие обозы каждый день в ту сторону выходят — наймемся охранниками, еще и с прибытком в Чернигов приедем. На том и порешили. Все монеты, которые вытрусили из их поясов, оставили атаманам, сказав, что это не им, а девкам на приданое. Они особо не упирались. Осталось придумать, куда деть восемь лошадей, которые стояли у Иллара в конюшне и которых никто видеть не должен. Немедленно отправляться в Чернигов Иллар запретил: дорога дальняя, тут у нас распутицы нет, а что севернее деется, никто не знает, потому что до морозов никто никуда не ездит. Немного подумав, Иллар хитро улыбнулся и сказал весело:

— Пусть пока у меня, в стойле постоят, а завтра с утра Богдан их на хутор к Нестору Бирюку перегонит — там и постоят до морозов. Заодно будет чем припас к Илькиной вдове завезти. Богдан, иди отдыхай, переночуешь сегодня у своих, завтра затемно выезжаешь, Давид с тобой поедет, на дорогу выведет. Я сегодня вдове припаса соберу — в этом году еще не возили, отвезешь ей. Посмотри, может, там к зиме помочь надо, дров навозить или еще чего, но так, чтобы ты за неделю управился. Сегодня у нас середа. В следующую пятницу с утра чтобы ты уже был у меня. И смотри, никаких отговорок принимать не буду: вдове помочь к зиме собраться — это мой наказ. Нестору передашь, что коней я через месяц заберу. Будет о конях спрашивать — скажешь, не знаешь ничего, атаман велел к нему перегнать. Его сыну Дмитру передашь, чтобы вместе с тобой в пятницу тут был с недельным припасом. Вместе с ним и с Сулимом в дозор поедете. Все понял?

— Все, батьку.

— Тогда езжай.

Тоска, накатившая на меня по дороге, никуда не девалась — перед глазами проплывали лица близких мне людей, оставшихся в невообразимом далеке, лица, которых мне уже не суждено увидеть, черты, которые будут стираться из памяти, усиливая горечь утраты, с каждым прожитым годом. Поняв, что так просто меня сегодня не отпустит, я решился на кардинальные меры:

— Батьку, продай мне маленький бочонок вина.

— Тебе зачем?

— Иван сказал, мне выпить нужно, а то у меня от крови в голове помутилось.

— Иван, что у вас стряслось?

— Дай ему вина, надорвался малец. После боя с черкасскими шальной совсем был, кони от него разбегались. Если бы не ехать ему, я бы его сам связал и вином споил. А сего дня сам разве не видел, как он после боя с Василием смотрел, чисто волчонок дикий?

«Волчонок…»

Слово острым ножом чиркнуло по незатянувшейся ране на сердце, и кровь горячей кислотой полилась, обдирая тонкие корки. «Я живой, Любка, услышь меня. Услышь. Боже наш милосердный, пусть она услышит меня, неужели я так много прошу…»

— Богдан! Что с тобой?

— Все добре, батьку, в голове замакитрылось, как будто мне кто уши заткнул.

— Э, парубок, да с тобой беда. Давид, принеси из погреба малый бочонок вина.

— Много не пей. Кружку-две на ночь — и спать. Оклемаешься. Все, скачи домой, завтра в дорогу.

— Добре, батьку. Сколько за вино?

— Награда то тебе от меня, Богдан. Бери, заслужил. Добре бился, большую службу казакам сослужил. Служи так и дальше. Как вино выпьешь, бочонок занеси — поедем в Киев на ярмарку, еще купим.

— Спаси Бог тебя, батьку.

Атаманы зашли в хату решать с девками — кто остается, а кто едет к Непыйводе. Во дворе остались мы с Иваном и Давид. Иван готовил лошадей в дорогу. Они с Непыйводой успели занять пятерку лошадей, чтобы девок посадить. Я забирал свои три лошади к родителям, а Давид расседлывал и распаковывал своего и батиного коня.

— Слушай, Давид, а далеко до хутора ехать?

— Не, меньше чем за полдня доедешь. Я тебя с утра на тропинку выведу, а дальше по ней прямо в хутор заедешь.

— А большой там хутор?

— Три хаты всего. Нестора, сына его старшего Дмитра и брата его покойного.

— А с нами в поход кто от них ходил?

— Да никого не было. — Давид зло сплюнул на землю. — Казаки… Сын хоть в дозоры ходит, а Нестора на аркане никуда не вытащишь. Сидит на хуторе, мед с бортей собирает, коней разводит да тропинку ко вдове натаптывает. Отец с него тягло брать начал, как с гречкосея. Сначала упирался, а потом привык. Так и живет.

— А у вдовы, кроме дров, не знаешь что за работа? Может, отсюда взять чего надо?

— Солома у нее на хате гнилая, перекрывать надо. Я бы сам еще в прошлом году перекрыл, когда припас ей возил, да куда ее с детьми деть? Нестора жена крик подняла на весь хутор — эта вдова, говорит, в мой дом, только когда я умру, зайдет, и не раньше. Говорил, в село с детьми завезу, поживешь у нас пару дней, знакомых повидаешь. А тетка Стефа в слезы: не поеду, говорит, никуда, я не нищенка по чужим людям побираться. Так у меня ничего и не вышло. Дров навозил, нарубил — и домой поехал. Теперь тебе голову сушить, что с этими бабами делать.

— А солома, веревка у нее есть на крышу?

— Все заготовила, еще в прошлом году все было, я проверял.

— Добре, Давид, бывай, до завтра. Иван, удачи вам, даст Бог, свидимся.

— И тебе, Богдан. Не забывай про самострел. Стреляй на шестьдесят шагов каждый день по двадцать раз. И помни: татарчонку отец первый лук в три года мастерит. Среди них плохих лучников нет. Так что тебе через месяц не на забавку идти, а на смертный бой. Как атаман тебе роздых даст, приезжай ко мне. Проверю тебя, как ты к бою готов.

— Добре, Иван. Жди в гости.

Погрузив все свои пожитки и оружие на трех коней, направился домой: пора было уже разобраться хотя бы с Ахметовым добром, которое так и лежало кучей, как я его бросил по приезде, только пояс боевой и взял оттуда. Заберу с собой на хутор — там и разберу, что оставить, а что на обмен или на продажу пойдет.

Настроение портилось с каждой минутой. Это ощущение, наверное, может понять только змея. Так и у нее должна невыносимо зудеть и сводить с ума невозможность содрать с себя кожу перед линькой. И мне, как змее, невыносимо хотелось содрать с себя личину и крикнуть всем, кто я и откуда.

Что самое смешное, наши ассистенты, когда не пытались с особым цинизмом убить нас, читали нам всякие поучительные лекции. Одна из них касалась того, как тяжело переселенному сознанию жить под спудом другой личности. От этого портится характер, человек становится нелюдимым, раздражительным, конфликтным. Единственное спасение — немедленно бежать к психотерапевту, во всем признаваться. Он, скорее всего, не поверит, зато можно выговориться. Каким идиотизмом это мне казалось тогда, и сколь непреодолимое желание испытывал сейчас рассказать кому-нибудь правду. Понимая умом, что это последствия запредельно напряженной недели, в которой было чересчур много нервов и крови, мне никак не удавалось взять себя в руки и успокоить взбудораженное сознание.

Поняв, что без экстремальных средств не обойтись, нашарив в сумках Ахмета медный котелок, с трудом зубами вытащив затычку из бочонка, нацедил себе не меньше пол-литра вина в котелок. Остановившись посреди улицы, стал с удовольствием выхлебывать сухое красное вино из котелка. Особый шарм был в том, что из широкого котелка пить было невозможно, больше половины бы лилось мимо рта, поэтому, чуть наклонив котелок, я, склонив голову над поверхностью вина, опускал губы в него как в родник и с удовольствием втягивал в себя терпкую, чуть кисловатую жидкость. Из хаты напротив сразу выскочила Федуня, молодуха лет двадцати восьми, известная сельская сплетница, с целью внимательно рассмотреть, что же деется под ее окнами. Обрадовавшись первому зрителю, не дав ей раскрыть рта, сделал предложение, от которого она, по моему мнению, не могла отказаться:

— Чего уставилась, как мышь на крупу? Вина хочешь? Иди сюда, вместе выпьем.

Видимо ошарашенная таким вниманием, она не нашлась с ответом и с круглыми от счастья глазами скрылась в доме. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что глаза у нее могли быть круглыми от моего нахальства, но я отогнал ее как заведомо ложную. С заметно улучшенным настроением приник к остаткам винного родника и, засунув опустевший котелок в сумку, продолжил двигаться к отчему дому.

«Как странно устроен человек. Все люди, которых я встречал в жизни, от законченных негодяев до людей с чесоткой между лопатками от пробивающихся ангельских крыльев, людей, которые не могли друг друга на дух переносить, всех их объединяло одно. У всех подымалось настроение после того, как они вставляли ближнему своему шпильку. Может меняться толщина шпильки и ее длина, тут уже от человека зависит: шпилька может быть от откровенно хамской до добродушной. Но обязательно после того, как ты подколешь кого-то, настроение подымается».

Так в раздумьях над непознаваемостью человеческой природы подъехал к знакомой калитке, за которой меня поджидали родственники. Оксаны не было — видно, побежала со своим Степаном целоваться: недаром он сразу заявил, что будет ждать денег за выкуп полона, и ускакал в село, потом только на молебен пришел — и снова испарился. Малявка где-то с подружками играла или гусей пасла, пока день на дворе. Батя с Тарасом, видно, не имели работы сегодня и уже были во дворе, ну а мать, как всегда, хлопотала по хозяйству. Все трое дружно обратили свои взоры на меня. Мать прямо излучала гордость за сына — видно, Степан уже успел о моих подвигах насочинять, а батя с братцем смотрели на меня с настороженностью и ожиданием неприятностей. Так смотрят на чужака, появившегося перед воротами. Настроение опять начало портиться.

— Добрый день, родичи, прислал меня атаман сегодня у вас заночевать — у него места нет. Завтра затемно мне уезжать. Батя, может, вам конь в хозяйстве еще один нужен, могу одного своего на месяц оставить — не нужен пока. Пользуйте на здоровье.

— Не нужен нам конь, — коротко отрезал отец, как обычно, не глядя на меня.

— Ну, значит, без дела у вас месяц постоит. Атаман велел третьего коня вам до ярмарки оставить. Мне с ним возиться времени не будет.

— У нас сена для него не напасено, — угрюмо заметил отец.

Напрасно он это сказал. Это мелочное жлобство окончательно испортило и без того поганое настроение.

— Ты, батя, был, когда меня в казаки принимали. Ты же не глухой — слышал, что атаман говорил. А если запамятовал, то я тебе напомню. От тягла вас освободили, но должны вы мне коня, оружие и припас в поход справлять. Я же у тебя ничего не просил. Все своими руками и кровью добыл. За наконечники монетами с тобой расплатился — ты же взял, не поморщился. И теперь ты, как баба базарная, за подводу сена со мной торгуешься?

— Как ты смеешь так с моим отцом разговаривать, ты… ты… — Брат явно хотел добавить какое-то ругательство, но с трудом еще сдерживал себя.

Обрадовавшись новому объекту, на который можно было излить родственные чувства, не стал медлить, и сразу окатил его массой предложений по содержательному времяпрепровождению:

— Тарас, не лезь, куда не просят. Иди домой, женка заждалась. Не стой без дела, все железо мнешь да железо, а жена молодая дома сохнет.

— Да я тебя сейчас…

Тарас не успел договорить, какую страшную кару он мне придумал, как вмешался отец:

— Помолчи, Тарас, то тебя не касается. Оставляй коня, Богдан, присмотрим. Вон у Тараса еще кусок поля недооранный, так что пригодится твой конь. Два коня в орало впрячь — всяк сподручней будет. Да и работы сейчас в кузне нет.

Удивленный такой горячей поддержкой и чувствуя себя несколько неловко после горячего обмена мнениями, решил дать задний ход. В конце концов, эти люди совершенно не виноваты в том, что творится в моей душе:

— Ладно, не серчайте, родичи, что ору. Иван сказал, это я головой помутился оттого, что крови много пролил. Сказал, вино надо пить. Атаман вон бочонок вина подарил. Идемте в хату, вина выпьем. А не поможет — пойду завтра в лес искать тот пень, который уже раз мне помог. Может, если о него головой постучу, то и второй раз в голове просветлеет.

Мать, которая до этого с веселой иронией не вмешивалась в ход событий и наблюдала, как ее мужики нежно беседуют друг с другом, открыла дверь и первая зашла в хату, подавая нам пример. Тарас, отнекавшись, ушел к себе домой, а мы втроем уселись за стол.

— Может, после вечери вино пить будем? — пыталась остановить затевающуюся пьянку мать, но меня уже трудно было сбить с курса.

— По кружке выпьем тай вечерю ждать будем — мне еще до вечера нужно Андрея найти: проезжал мимо их хаты — никого не видел.

— В лесу они, дрова заготавливают, уж пора назад им вертаться, — заметил отец.

Что-то ускользнуло от моего внимания, какая-то мелочь занозой в голове намекала на свою неправильность, но никак не давалась ухватиться за нее. То, что батя пытался избежать конфликта между сыновьями, это было понятно. Но его непривычная словоохотливость, то, что он прежде ненужного коня сразу к делу пристроил, — непохоже это было на него. Что-то в нашем разговоре с Тарасом его напрягло, а что именно — до меня никак не доходило. Мы и поматерить друг друга толком не успели, рукоприкладством даже и не пахло. Мы и прежде с ним цапались — батя даже ухом не вел.

Если ловишь ускользающее воспоминание, то лучше не напрягаться, а просто расслабиться и думать о чем-то другом. Мозг в фоновом режиме сам прошерстит базу данных и выдаст на поверхность полученный результат. Налив во вместительный деревянный ковшик с пол-литра вина, протянул отцу:

— Помяни, батя, безвременно усопшего славного воина Владимира Васильевича.

Не стоило этого говорить, но, задумавшись, перестал контролировать сознание, и язык сам проговорил то, что вертелось в голове в последнее время.

— А кто это? Степан вроде других называл — два казака, говорил, из хуторских, тех, что Непыйвода привел, погибли.

— Не, он не наш казак, сам не знаю кто он, князь, наверное. Я как головой в пень въехал, так мне святой Илья явился и говорит: «Упокоился, говорит, сегодня славный воин Владимир Васильевич. Теперь твоя судьба, Богдан, его место занять, крест его нести. Воином быть христианским, землю эту и веру от врагов защищать. Завтра девятый день будет — давайте помянем его, пусть земля ему будет пухом». — Эти убогие попытки отбрехаться рассмешили бы и наивного ребенка, не стоило это связывать с собой и со злополучным пеньком, все это было очень глупо, но язык сам выдавал на поверхность какую-то чушь, пока я пытался взять себя в руки и навести порядок в голове.

— Пусть земля ему будет пухом, — эхом отозвался отец и приник к ковшику.

Вот что значит авторитет святого: никаких вопросов, все поддерживают.

Люди не меняются. И в наше время ходит куча шарлатанов и именем Иисуса втирают в головы всякую чушь. И людей, которые это слушают, меньше не становится, несмотря на поголовную грамотность.

Отец выпил вино, одобрительно крякнул и подал мне пустой ковшик, как главному наливайлу. Дело было привычное, и, налив вина, подал ковшик матери.

— Пусть земля ему будет пухом, — грустно шепнула мать.

Отпив вина, она отчужденно и требовательно взглянула на меня и спросила:

— Тяжело тебе?

Что-то поменялось в ней: взгляд стал отстраненным, глубоким и твердым. Мне был знаком этот взгляд. Так всегда смотрит хороший боец перед боем — наполовину внутрь себя, наполовину на соперника. Взгляд был опасным. Женщина может не понимать умом, что случилось, но инстинктивно чувствует опасность и бросается защищать своих детей.

— А кому легко, мать? Вот когда дурачком был, тогда легко было. Только неправильно это. Мне легко, а всем вокруг тяжело. Пусть лучше мне тяжело будет, может, кому-то легче станет.

— А какой он был, князь Владимир Васильевич? — Моя витиеватая, пафосная речь не произвела должного впечатления, мать, как волчица, взявшая след, чувствовала: причина ее подсознательных страхов где-то тут.

— Откуда мне-то знать, каким он был? Святой Илья ничего о нем не сказывал — обещал, что обучит биться меня, как он бился…

Вдруг пришло чувство, что это не ложь. Что действительно уже трудно разобрать, что в моем характере осталось от прежней жизни, а что нового появилось здесь, под влиянием Богдана, окружения, того, что со мной случилось. Что каждый час новой жизни меняет меня, делает другим просто потому, что мне, прежнему, здесь не выжить. И хотя сознательно летальный исход моих приключений меня не особо беспокоит, подсознательно человек все-таки пытается этот неизбежный момент отодвинуть подальше.

— Да и кому теперь какое дело, каким он был, князь Владимир Васильевич, разве что княгине его, пусть облегчит Господь светлую печаль ее.

Взяв опустевший ковшик, налил вина и выпил не отрываясь.

— Эх, не помогает! Давайте еще по одному. — Налив вина и подавая отцу, хотел спросить о чем-то, увести разговор на другую тему — уж больно странными были мамины глаза, когда она смотрела на меня. — А скажи мне, батя, чем не люб я тебе? Ладно, блаженным был — кому такой сын люб может быть, только матери своей. Но теперь-то чем я тебе не угодил, что смотришь на меня, как на чужого?

Видно, тысячи подсознательных мыслей, эмоций и желаний выносят на поверхность те смыслы и слова, которые должны нам помочь понять то, над чем безуспешно бьется наше сознание. Как всегда, хороший вопрос замкнул нужные клеммы в голове, и заноза, которая сидела после перепалки с Тарасом, вылезла на свет Божий, красочно демонстрируя свою неправильность.

«Как ты смеешь так с МОИМ отцом разговаривать, ты… ты…» Если бы он был НАШ отец, Тарас должен был просто сказать «с отцом». И добавить он, скорее всего, хотел «ты, байстрюк», но сдержался, молодец.

Все взгляды, слова, разговоры, которые мне раньше казались неестественными, непонятными, выстроились в непротиворечивую конструкцию, в основе которой лежало очевидное. Отец не считал меня своим сыном.

Переводил взгляд с отца на мать, не в силах скрыть удивления на своем лице. Над этим нужно было работать. И в прошлой жизни мне не удавалось контролировать мимику, а здесь это превращалось в проблему. В этой жизни люди вообще придавали эмоциям несравнимо большее значение, чем в прошлой. За кривой взгляд могли вызвать на поединок, а простолюдина просто зарубить на месте.

Я уже был не рад, что случайно зацепил эту тему. Тему больную и совершенно не нужную. Какая мне разница, кто отец Богдана, — сегодня здесь переночую, потом неизвестно когда свидимся с родичами: сначала на хутор, потом в дозор, потом еще Бог знает куда служба занесет. Зачем шевелить то, что давно припало пеплом, никому от этого добра не будет.

От этого простого вопроса отец поник, он бросал на мать короткие виноватые взгляды, мать, наоборот, смотрела на него с веселой иронией. Назвать такую реакцию обоих непонятной — это еще мягко выразиться. Окончательно запутавшись во всем происходящем, просто ждал какой-то реакции на мой вопрос.

— Мать тебе расскажет, мне в кузню надо.

— А ну сядь, в кузню ему нужно. Сам рассказывай.

— Надийко, ты же знаешь, не смогу я. Это я во всем виноватый, я один. Расскажи ему сама. Богдан, не чужой ты мне. Просто ты поменялся так быстро, не привык я еще к тебе — чудно мне все это. Остальное тебе мать расскажет. — Отец, отбрехиваясь на бегу, поскольку на правду то, что он говорил, было совершенно не похоже, быстро собрался и вышел из хаты.

— Вот так всегда. Только и толку с него, что большой да здоровый. А чуть что не так — сразу в кусты, чисто заяц. Ну да ладно, пусть прогуляется, ему после вина хорошо, а мы побеседуем. — Мать вновь посмотрела на меня тем отчужденным, грустным, твердым взглядом, который мне активно не нравился тем, что я не мог разобрать, о чем она думает и с кем собирается биться.

— Кто ты? Только не бреши мне.

С трудом, удержав челюсть от падения, страшно заорал: «Богдан! Вылезай! Иди побеседуй с маменькой!» — сам же попытался воспользоваться предоставленной паузой, чтобы понять, как мне себя вести дальше и что отвечать на неизбежные вопросы.

Богдан активно обрабатывал мать. Два основных смысла, которые до меня дошли, — это то, что «братик хороший», и чтоб мать не смела хорошего братика пугать. Что самое смешное, мать оправдывалась — мол, не хотела братика пугать, хотела просто с ним поговорить.

Немножко оправившись от шока, быстро выработал концепцию из нескольких пунктов.

Пункт первый. Не виноватая я, вы сами, сволочи, меня сюда затащили. Меня замордовали враги, а после смерти черный ворон притащил мою душу сюда, теперь мучаюсь в неволе — душа к Богу попасть не может.

Пункт второй. Где моя земля, не знаю. За реками, за морями, как найти ее, еще не разобрался.

Пункт третий. Если о том, что я рассказал, кто-то прознает, то нам, а Богдану особенно, будет очень худо. Поэтому все должны молчать, как рыбы на берегу. В воде рыбы, оказывается, непозволительно много болтают. И всем нужно говорить, какой наш Богдан умница и герой, причем всегда таким был, просто некоторые глупые личности этого раньше не замечали.

Не успел перевести дух после напряженной мыслительной деятельности, как Богдан начал выталкивать меня наружу, посылая смысловые импульсы, которые можно было понять так: «Я все уладил, я молодец. Иди поговори с мамой, она хорошая».

Мать сидела рядом на лавке, обняв Богдана за плечи, по ее щекам катились слезы. Мне не хотелось затягивать этот разговор, поэтому, отодвинувшись от нее, посмотрел ей в глаза, пытаясь вложить в этот взгляд немного теплоты. Надеюсь, что мне это удалось. Мать отодвинулась и взглянула мне в глаза. Странно, но в ней не было страха, холодно и внимательно она смотрела в глаза, пытаясь увидеть что-то важное.

— Кто ты?

— Разве Богдан не рассказал тебе, кто я?

— Я хочу услышать от тебя.

— Ты хочешь? А почему ты не спросила, кто я, девять дней назад, перед тем как затягивать мою душу в это тело? Ты меня спросила, хочу ли я этого? Ты знаешь лишь то, чего ты хочешь, а почему ты не спросишь меня, чего я хочу?

— Я не знала, что так получится…

— Не ври, разве колдунья не предупреждала тебя?

— Она не колдунья, она знахарка.

— А какая разница? Если ты камень назовешь хлебом, он мягче не станет. Я не хочу с тобой вражды, женщина. Ты одна теперь знаешь обо мне. Но я тебе ничего не должен. Должна ли ты мне что-то, решай сама, я тебе все долги прощаю. Ты мать, ты спасала своего сына. Требовать от тебя, чтобы ты думала о ком-то еще, глупо. А теперь скажи мне, чего ты хочешь. Не надо ходить вокруг да около.

— Я ничего не хочу от тебя. Я просто хотела расспросить тебя, кто ты, чья душа живет вместе с моим сыном. Разве я многого прошу?

— Если бы ты просила, я бы тебе уже ответил.

— Прошу тебя Христом Богом, расскажи мне — кто ты и что у тебя на уме?

— Меня убили девять дней назад, женщина. Не без вашей помощи я очнулся в теле Богдана, а моя душа — в рабстве у него. Ты не можешь себе представить, что это значит. Он может меня, как куклу, вытащить и посадить разговаривать с тобой, а захочет — засунет обратно в сундук, закроет и забудет до скончания жизни.

— Нет! Богдан не такой, он добрый хлопец!

— Если ты хочешь разговаривать со мной, то научись для начала слушать, не перебивая. А не умеешь — разговаривай с Богданом, я тебя на разговор не вызывал, мне с тобой говорить не о чем. — Это была неправда. Иметь в жизни хоть одного человека, с которым ты не должен кривить душой, — это такое богатство, которого нельзя бросить просто так. Человека, с которым можно скинуть все маски и броню, надетые на душу и на сознание каждый день, каждый миг. Не контролировать каждое сказанное слово, каждую черту лица. Такими подарками судьбы никто не разбрасывается. Судьба — она нас быстро приучает к тому, что она скупая хозяйка.

— Прости меня, я не сдержалась, прошу, говори дальше.

— Да, он не такой. И это твое счастье и его. Не стану скрывать, сперва хотелось мне убить тебя и ведьму твою, а потом броситься в омут головой, взять на душу смертный грех, но вырваться с этой темницы. Но Господь наш, Иисус Христос, учил нас смирению. Принял я кару, постигшую меня, унял бушующий гнев и понял, что и сам виноват в том, что случилось. Слишком жарко я любил, слишком жарко ненавидел. Не захотел Господь принимать мою душу, а чертям в ад меня утащить, видно, грехов моих не хватило. Остыл я — понял, что нет на вас большой вины: ты дитя свое спасала, колдунья делала лишь то, о чем ее просили. Как узнал я сына твоего Богдана, понял, что послал мне Господь испытание — защищать эту душу чистую. Напомнил он мне моего внука, такое же доброе, невинное дитя… Мне был пятьдесят один год, когда меня замордовали. Последние двадцать лет привык я наказы отдавать и привык, чтобы их исполняли. Где земля моя, та, где жизнь моя прежняя прошла, того не ведаю, но где-то далеко отсюда — видать, за морями дальними. Как путь туда найти, не знаю, да и делать мне там нечего. Не дело мертвому назад возвращаться, добром это не кончится. Здесь теперь новая жизнь моя. Что еще знать хочешь?

— Скажи: что на уме у тебя?

— Я — воин, женщина. Другой судьбы у меня нет. Я спрашивал сына твоего. Он хочет эту судьбу со мной разделить. Теперь это наша одна судьба на двоих. Ты можешь гордиться им. У твоего сына сердце воина. Ни разу в тех боях, что нам принять пришлось, даже тень страха не родилась в его сердце. А дальше Господь укажет нам путь. Я многое умею, если будет на то Божья воля, может, и в новой жизни пригодятся мои умения.

— Как мне называть тебя?

— Богданом и называй, теперь это и мое имя.

— Поклянись мне, что не причинишь вреда моему сыну!

— Выпей вина, мать, и не говори глупостей. Вот рана на руке от Ахметовой сабли. Причинил я вред твоему сыну или дочь твою от рабства спас? А если завтра встретим смерть на поле брани, причиню я вред твоему сыну или славой имя его покрою? Ты сама не знаешь, о чем ты просишь.

— А ты знаешь, каково это — родить его, растить, ночей не спать, а потом ждать, что его ногами вперед из дома вынесут, чтобы с ним проститься в последний раз?

— Дурной у нас разговор пошел. Держи его возле своей юбки, пока ему аркан на шею не наденут, а тебя разложат перед ним и станут насиловать всем скопом. Может, так его от гибели убережешь. Он просто сгниет в рабстве вместе с тобой. Только спроси у него сначала, хочет ли он такой доли. Все это уже давно переговорено, незачем воду в ступе толочь. Нет третьего пути. Свой путь твой сын уже выбрал… Теперь твой черед рассказывать. Расскажи, как вы сюда попали и почему твой муж на Богдана волком смотрит?

Переведя дух после непростого разговора, наблюдал за сменой чувств, которые отображались на ее лице. Легкая растерянность в начале разговора в конце концов сменилась досадой, что разговор принял не то направление, которого ей хотелось. Надо отдать должное, мать не стала, как поступило бы на ее месте большинство женщин, ломать разговор и возвращаться к изначальной теме, повышая градус, плавно переводя его в крик с трудно прогнозируемыми последствиями. Достаточно спокойно перенеся тактическую неудачу, она готовилась начинать свой рассказ. Это говорило только об одном: в будущем разговоры с этой женщиной так просто складываться не будут. А то, что они будут, сомнения не вызывает. Допустить, что она передоверит судьбу сына непонятному чуду-юду, подселившемуся в его тело, было бы верхом наивности. Женщины, как правило, весьма неохотно доверяют судьбы своих сынов даже их законным женам. Успокаивало одно: все ее поведение и реакции говорили о силе характера, а также свидетельствовали о том, что со мной портить отношений пока никто не намерен.

— Родом мы с Волыни, с Холмского удела, жили на землях боярина Белостоцкого, пусть земля ему будет пухом. Село наше совсем рядом с усадьбой стояло — пеший туда да обратно за полдня справлялся. Родители рано выдали меня замуж, мне едва шестнадцать минуло. Иван ко мне клинья уже два года подбивал. Родители его женить хотели, а он уперся — сказал, только на мне женится или бобылем останется, хоть из дому гоните. Он упертый: как упрется, только я его сдвинуть могу. Мать его покойная голосила, говорила, что я его заколдовала: где же это видано, чтобы такой видный парубок такую страшилу языкатую замуж звал. Я худенькая тогда была, кожа да кости, а языкатая и драчливая такая, что меня все хлопцы боялись. Мать плакала, что никто меня замуж не возьмет, — кому, говорит, такая жена нужна. Говорила, я на деда покойного похожа — такой же забияка был, все село его боялось. Потом к боярину в гайдуки пошел, долго с ним в походы на ляхов ходил, пока не сгинул.

Как родила я уже Тараса и Оксану, вот после нее округлилась, на бабу похожа стала, начали наши мужики языком цокать — как, мол, Иван разглядел, что с того страшила такая баба ладная выйдет.

Положил на меня глаз тогда боярин наш Юрий Михайлович, пусть земля ему будет пухом, редко он дома бывал, все лето и всю зиму со своими гайдуками в походах проводил. В то время с ляхами постоянно вражда была — то они на нас, то наши бояре на них поход собирали. А если между собой не дерутся, то вместе соберутся на немцев-тевтонов войной или в степь на татар в поход идут. Только весной и осенью дома сидел, когда распутица дороги размоет. Красивый был боярин наш, глаз не отвести. Высокий, ладный, чернобровый, глаза синие, как небо, в глаза взглянет — в голове кружится. Все его любили — боярыня, гайдуки его за ним в огонь и в воду были готовы идти, бабы — что девки, что молодухи, — как он в село въезжал, все на дорогу высыпают: кто с кружкой кваса, кто с ковшиком молока в руках, так и ждут, чтобы боярин на них глаз положил. А если боярин квасу у какой выпьет да в уста при всех поцелует, та девка ходит потом месяц по селу, как гусыня, — всем рассказывает, как ее боярин обнимал да целовал.

Так было всегда. Во все эпохи женщины обожают знаменитостей, раньше это были герои, князья, короли, теперь политики, артисты, музыканты. Стоит тебе стать известным, как женщин начинает к тебе тянуть магнитом.

Так и у обезьян. В стаде обезьяны живут устойчивыми парами, но стоит вожаку стада обратить внимание на какую-то обезьянку, как она тут же бросается ублажать вожака. Потом возвращается к своему партнеру и хвастается, что на нее обратил внимание сам вожак. Неужели Дарвин прав? А я всегда ненавидел его теорию…

— А как на меня глаз положил, в село заедет — и остановится возле нашего подворья. Я в хате сижу, носа на двор не показываю, а он стучит в ворота: вынеси, кричит, красна девица, своему боярину водицы испить. Выношу — а куда денусь, — говорю только: ошибся, боярин, ты хатой. Не девица я, а мужнина жена. А девицы вон вдоль дороги стоят, тебя поджидают. А он смеется — мне, говорит, все равно, чья ты жена, водица у тебя больно добра, как выпью, всю ночь спать не могу. Чего ж тут доброго, спрашиваю, что ты спать не можешь? Так боярыне моей, говорит, радость какая, что мужу не спится.

Потом начал на работу в имение звать — будешь, говорит, под рукой моей жены, она, говорит, хозяйка добрая и мужу твоему работу в имении найдем, будете как сыр в масле кататься.

Отказала я ему — знала, что бывает, когда поверит мышка кошке. Вроде отстал он, другую девку приметил, но не захотел нечистый меня в покое оставить: не успела я дух перевести, как сломал руку помощник коваля в имении. А Иван мой — тот с детства хотел ковалем быть: как малым был, все просился у отца его на кузню отпустить. Прибежит, станет в стороне и смотрит, как в кузне работают. До самого вечера мог смотреть, пока его домой не погонят. Ходил отец его и к боярину старому за сына просить, и коваля просил, но не вышло. Не судьба была тогда Ивану ковалем стать.

Откуда прознал о том наш боярин, того мне неведомо, хотя все это знали — каждый, кого он спрашивал, о том помнить мог. Нашел он Ивана и говорит: хотел ты на коваля учиться — если не передумал, возьмем тебя в кузню на работу, в ученики. Помощник коваля руку сломал, а как заживет, вдвоем будете: стареет уже наш коваль, но научить еще успеет. Жена твоя к боярыне в помощь пойдет, я, говорит, уже с боярыней сговорился.

Коваля еще старый боярин с севера привез. Жмудин он был — хвастался, что его отца варяг на коваля учил. Коваль он был от Бога, за его топорами и пилами со всей Волыни приезжали. Оружие тоже ковал, но мало — только на заказ, если барин упросит. Не дал Бог ему сыновей: семерых дочек ему жена родила. Красивые у него дочки были, все за гайдуков в поместье замуж вышли; даже зятьев не смог в кузню затащить — пришлось ему чужих людей на коваля учить.

Иван сразу согласился, даже у меня спрашивать не стал. Домой прибежал — сияет, как начищенный медный котелок: собирайся, говорит, завтра в имение переезжаем, меня боярин в кузню берет, а ты боярыне в помощницы пойдешь.

Я в слезы: что ж ты делаешь, говорю, или я тебе не сказывала, как боярин вокруг меня вился, клинья подбивал, еле отбилась, так теперь ты меня ему в постель уложишь, чтобы тебя в кузню взяли?..

Не слушал он меня. Ничего, говорит, тебе боярин не сделает, ты под рукой боярыни будешь, сама не захочешь — никто тебя силой заставлять не станет.

Совсем заслепила ему глаза кузня, на все был готов, ничего ему доказать нельзя было. Только и сказала ему: говорят люди, не меряйся с быком кто сильнее, а с чертом кто хитрее, — все равно проиграешь. Но заморочило тебе голову, и решил ты, Иван, что черта перехитришь. Говоришь, никто меня силой заставлять не будет? А давай, говорю, тебя в доме закроем со справной бабой, которая вокруг тебя виться начнет. Никто тебя, Иван, силой заставлять не будет, но не успеешь два раза глазом моргнуть, как на той бабе очутишься.

Ты муж, тебе решать, жена за мужем — как нитка за иголкой ходит, куда приведешь, там и буду жить. Только знай: случится что — не мой то грех, ты сам своей рукой меня к чужой постели привел и одну оставил…

Думала, одумается, откажется в имение ехать, будем в селе дальше жить, но не смогла его сдвинуть: сильнее меня он то железо клятое любил. К матери его бегала, просила, чтобы с Иваном поговорила, отговорила его в имение переезжать. Так она на меня налетела — ты что, говорит, тут из себя святую лепишь, вам счастье привалило, а ты комызишься. Ивана на кузнеца выучат, он сынов твоих научит, всегда в достатке жить будете. Тебя боярыня в дом на работу берет — это тебе не в поле с утра до ночи в три погибели стоять. Ты молодая пока, а поживешь с мое — на все согласна будешь, лишь бы работы этой клятой не видеть. Тебя никто к нему силком в постель не тянет — не хочешь, никто тебя не тронет. А если и поваляет тебя боярин — ничего, с тебя не убудет, на мужа тоже хватит. Иди, говорит, домой и не смей Ивану перечить.

Тут зло меня взяло: а чего я боюсь — мужу все равно, что со мной будет, свекруха — та меня в кровать к боярину положила бы, да еще бы свечкой присвечивала. Ну, думаю, ничего, вы еще пожалеете все, что меня не послушали. Я тебе, боярин, такое устрою — ты нас быстро обратно отправишь.

Так и переселились мы в имение. Иван на кузне работал, меня боярыня в дом на работу взяла. Я боярыне сразу призналась, что ее муж ко мне клинья подбивает, а она смеется: а то я не знаю, говорит, он мне тебя так разрисовал — сказывал, из всего села ты его одна от своих ворот отгоняла, все остальные припрашивали. Поэтому я тебя на работу и взяла: может, дольше остальных пробудешь. А то те, кто к нему липнет, долго не задерживаются: полгода не пройдет, как приходит муж ко мне и просит: убери, говорит, эту девку с глаз моих, сил больше нет терпеть, лезет ко мне и лезет.

Умна была боярыня, пусть ей земля будет пухом, а мужа своего любила больше жизни, никогда его не бранила. Я спрашивала у нее: как же ты мужа не бранишь, что к девкам цепляется? А она говорила: таким его Бог создал, чтобы он девок любил, а они его. Не мне то ломать, что не мной сделано. Он — мой сокол, нельзя сокола в клетке держать, захиреет и умрет в неволе. Должен сокол в небе летать, за гусынями гоняться, все равно ко мне вернется, на мою руку сядет…

Боярин меня поначалу как бы и не замечал: мимо пройдет — порой глянет, а порой, задумавшись, и не заметит. Зимой в поход ушел, не было его, почитай, два месяца. Я уже успокоилась совсем — думаю, навыдумала дура страхов себе. Что, свет клином на мне сошелся, что, вокруг баб других нет, окромя меня? Но рано радовалась: как приехал наш боярин с похода, так снова начал мне проходу не давать. То в доме меня одну встретит, к стене прижмет — и давай мне на ухо всякие глупости шептать, то в комнату к себе отправит прибирать, зайдет за мной, дверь закроет и смеется — не выпущу, говорит, пока не поцелуешь. Ну а я отбиваюсь от него и говорю: даром ты, боярин, на меня время тратишь, нашел бы себе девку посговорчивей — вон их сколько, с тебя глаз не сводят, ничего у тебя со мной не выйдет, я мужа своего люблю.

А он только смеется — ничего, говорит, на каждый замок свой ключик имеется, рано или поздно сыщу и на твой, а мужа свово люби, разве же я против, я свою жену тоже люблю.

И недолго он тот ключик искал. Сам нашелся — там, где я и подумать не могла. В комнате у него одна стена вся была зброей[13] завешана. Чего там только не было, сабли, ятаганы, кинжалы, копья, топоры и еще всякое, чего я раньше и не видала. Я когда там прибирала, как все поделаю, так меня к той стенке и тянет — подойду, вроде как пыль вытираю, а сама на сабли и кинжалы любуюсь, вытяну украдкой из ножен и клинки рассматриваю. Заприметил как-то боярин, ничего мне не сказал, только на другой раз велел мне всю зброю со стены снять и принести масла конопляного и суконок чистых — пора, говорит, мне зброю свою протереть.

Научил меня, как ее чистить, как маслом тонко смазывать, чтобы ржа не брала, а сам мне все клинки показывает да рассказывает о каждом, как он к нему попал, как каким клинком биться надо. А я рот открыла, смотрю — глаз оторвать не могу, как железо острое в его руках вертится. Видит то боярин и говорит: хочешь, тебя научу, как легкой зброей биться? На тяжелую у тебя сил не хватит, а легкой, чувствую, справно биться будешь. Есть у тебя к зброе сноровка.

Тут бы мне отказаться, но как Ивану моему затуманил нечистый голову железом жарким, что в его руках мнется, так и мне затуманил клинком острым, что в моих руках порхает. Чувствовало сердце, что капкан там запрятан, а нечистый шептал: мол, чего тебе бояться, голыми руками от боярина отбивалась, а с клинком он тебя и не тронет. Согласилась я, чтобы он мне ухватки показывал, как с клинком в руках себя вести.

На другой день приносит боярин две деревяшки тупые, на кинжал короткий схожие, и давай меня учить, как нож правильно держать обратным хватом, чем обратный хват лучше прямого. Рассказывал, что его этим ухваткам цыган научил. Заприметил боярин его на ярмарке, где тот что-то с другим цыганом не поделил, и они за ножи схватились. И так ловко он того цыгана подрезал, что боярин и разобрать ничего не смог. Подъехал он тогда к нему и говорит: а сколько монет захочешь, чтобы меня так ножом биться научить? Сторговались они, и неделю, пока ярмарка шла, ходил боярин у того цыгана учиться. Теперь, говорит, тебя этим ухваткам научу — там силы много не надо, главное, быстро и ловко все сделать, тогда любого бугая завалишь, он и глазом моргнуть не успеет.

Как показал мне боярин все эти ухватки цыганские, стали мы с ним на ножах деревянных биться, да так бились, что я и не опомнилась, как уже в постели лежу, и уже в постели с боярином бьюсь. Только не на ножах. Не знала я раньше, что и в постели можно с мужиком биться.

Одеваюсь я, после того как с боярином повалялась, и думаю: чего же мне не стыдно совсем, я же только что с чужим мужиком в постели была. А потом поняла, что мы с ним не любились: мы бились, а куда бой заведет и как биться придется, того никто наперед не знает. В бою ты только про победу думаешь, про все другое забываешь.

А боярин веселится — подобрал, говорит, я к тебе ключик, биться ты больно любишь. В постели ты меня всяко побьешь, тут мне с тобой не справиться, а вот если на ножах меня побьешь, Богом клянусь, ни тебя, ни другую бабу, окромя жены, не трону: проситься будете, чтоб в постели повалял, — палкой отгонять стану. Видно, самому ему уже бабы надоели, раз так зарекся, и боярыню он сильно любил, знал, что она ему все простит, ничего не скажет, а все одно сердце у нее болит от его забав.

Недолго я в постели боярской повалялась: и месяца не прошло, как начала я боярина на ножах бить. Как ухватки добре выучила, так и стала бить. Прав был цыган — там силы особой не надо было, только быстрота и ловкость. А я всяко быстрее боярина была — что моложе и что родилась такой быстрой. Малые были, в снежки играли, никто в меня попасть не мог — всегда уворачивалась; мать сказывала, дед мой покойный тоже быстрым был — становился на пятьдесят шагов от лучника и от стрел уворачивался, не мог тот в него попасть.

Как первый раз боярина побила, обрадовалась и давай его в постель валить: думаю, помнит про слово свое аль забыл? Мужики часто забывают то, что нам, бабам, обещают. Ничего, потешусь с тобой на прощание, а потом напомню про слово твое. Только отстранил он меня — иди, говорит, к боярыне, завтра придешь. Прихожу на другой день — вижу, ждет меня боярин с деревяшками, волнуется. Давай, говорит, покажи мне, чему научилась. Думаю, может, поддаться ему: ишь, как переживает, сердешный, — какому мужику приятно бабе проиграть? Только почувствовал он мысли мои и сказал так, что у меня мороз по коже прошел. Если увижу, что поддаешься, — будешь батогами бита, слово даю. Тут меня зло взяло — побила его быстрее, чем в прошлый раз. Глазом он моргнуть не успел, как поймала левой рукой его руку, мимо себя завела и с разворота обратным хватом дала ему деревяшкой в правый бок — точь-в-точь как он учил.

Расстроился совсем боярин наш, сел на лавку и сказал: как быстро старость подкралась, вроде и не жил еще, а молодость уже пролетела. Все, говорит, Надийка, кончилась твоя наука, научил тебя, чему смог. Я Богу слово давал: не трону больше ни одной девки. Пойду, говорит, боярыню порадую, давно она этого ждала. Подошел к стене, снял кинжал небольшой в простых кожаных ножнах и дал мне. Прими, говорит, подарок прощальный, пойди к сапожнику нашему, пусть приточит тебе к правому сапогу. Да он сам все знает. Носи его, говорит, всегда, никто не знает, когда беда случится, но если ты к ней не готов, тут только твоя вина.

А через девять месяцев Богдан у меня родился, и по сей день я не знаю, чей он сын. Как малый был, ну чисто вылитый Иван — чернявый, боцматый такой карапуз. А как подрос, волос посветлел, вытянулся, на меня стал похож и на деда моего покойного. Мать моя как увидит, так и слезы льет: вылитый, говорит, отец, только маленький еще. У боярина нашего младшенький, Борислав, на полтора года Богдана старше был, его боярыня родила, мы еще в селе жили. Тоже светленький уродился не пойми в кого. У боярина волос черный, как воронье крыло, и у трех старших детей такой же. Как подросли вы, стали во дворе вдвоем играть, светленькие оба, тоненькие, стали злые языки шептаться, что Богдан — боярина нашего байстрюк.

Я то не слушала, уже тогда тучи над нашим боярином сгущаться начали. Как тебе годик был, умер старый князь, кому боярин присягал. Думали все, брат вместо него великим князем станет, но по-другому вышло. На смертном одре просил всех старый князь сыну его присягнуть — верил, что добрым хозяином он будет. Присягнули все сыну его из уважения перед заслугами старого князя, но не вышло с того добра. Через год замирился молодой князь с ляхами и отдал им в подарок половину Волыни — наш Холмский удел и Белзский — и велел всем боярам клятву верности польской королеве принести.

Сперва вроде не трогали ляхи православных бояр, но потом стали пряниками в свою веру заманивать. Кто в римскую веру перейдет, тот мог в сейме заседать, его от королевского тягла освобождали и многие другие вольности обещали. Многие бояре, бывшие товарищи по походам боярина нашего, вере отцовской изменили, в шляхту перешли, дедовские порядки ломать начали, на своих землях панщину ввели, крестьянам под страхом смерти запретили к другим боярам переходить.

Смотрел на это боярин наш — только зубами скрипел. Потом женил сынов своих старших и дочку замуж отдал, только ей шестнадцать исполнилось, под Киевом все они осели. Так сговаривался, что с той стороны в приданое земли дают, а он крестьян на нее приводит. Под Киевом много земли пустой гуляет, туда он часть своих крестьян привел, а часть недовольных крестьян у шляхтичей подговорил переселяться и перебраться помог. На него пробовали даже в суд подавать, но ничего доказать не смогли. Один шляхтич, самый смелый, его на поединок вызвал, но порубил его наш боярин — затихли все: показал поединок, на чьей стороне правда, но не забыли ему ту обиду шляхтичи.

Не боялся их наш боярин: поместье у него стеной обнесено было, гайдуки верные, никто бы не полез. Боярин с боярыней переселяться уже надумали, управляющего искали в поместье оставить, а сами к детям переезжать той весной думали, да не успели. Позарился на монеты, что боярин к отъезду собрал, товарищ его боевой — единственный, кому он еще доверял. Приехал к боярину как бы проститься перед дорогой — знал, что собирается боярин к детям в гости.

Я в тот день белье в усадьбе собрала постирать, день теплый был, только выварила, хотела отнести на ручей полоскать, собрала все в корзину, как началось. Бросились приезжие гайдуки к воротам, наших, тех, что на воротах стояли, зарубили, а ворота открыли. А из соседнего лесочка уже подмога к ним скачет — не успели наши гайдуки опомниться, как залетели они в ворота, часть наших порубили, часть в полон взяли, повязали и увезли сразу. Боярина и боярыню зарубили, а Борислава, младшенького, старший гайдук живого из окна во двор выкинул. Ударился он оземь — и уже не встал, хрипел только, сердешный, пока кто-то не смилостивился и не добил. А эта нелюдь, как маленького выкинул, засмеялся только и в дом ушел. Десять годков Бориславу было — он у меня на руках вырос, вместе с тобой. Занесла я корзину в дом, села на лавку, слезы катятся: все порушилось вмиг, как жить дальше, не знаю.

И в тот миг вдруг стало мне ясно, что не смогу дальше жить, если знать буду, что эта нелюдь рясу топчет. И как пришло мне то в голову, морозом всю меня изнутри сковало, слезы высохли, спокойная стала и холодная, как мрец. Ни о муже, ни о детях своих не думала, ни о чем думать не могла, застыло все внутри, только пустота в душе и смех его адский, как он дите в окно швыряет. Не знаю, сколько я на той лавке просидела, но согнали меня со всей челядью во двор. Вышел боярин-иуда из дому, в руках сабля окровавленная, и говорит нам: «Умер ваш боярин, как похороните, земля ему пухом будет», — а сам улыбается глумливо и нас рассматривает, как скот на ярмарке. Я, говорит, теперь ваш новый боярин, кто из вас готов ко мне на службу пойти?

Все стоят и молчат, что делать, не знают. Поняла я: если не выйду сейчас, никто не выйдет, каждый боится первым шаг сделать. А не выйдет никто — порубит нас всех иуда, он сейчас от крови пьяный, озверевший, никого не пощадит. Вышла я первой, глаза опустила, чтобы никто в глазах моих не увидел, что у меня на душе, и стою. За мной и другие пошли, Иван мой зубами за спиной скрипел, но тоже пошел, сзади мне глазами спину жег — думала, дыру в сорочке пропалит. Осталось стоять двое старых слуг, кузнец, конюх да еще один дед, гайдук старый, рубленый да израненный, он еще старому боярину служил, потом молодых учил, а как сил не стало, просто доживал свой век в имении, семью так и не завел. Кивнул иуда своим гайдукам — зарубили они их, а мы стоим.

Подошел иуда ко мне — запомнил, что я первая вышла, — кто такая, спрашивает. Девка, говорю, дворовая, боярыне по хозяйству помогала. А что, спрашивает, боярина ублажать тоже хозяйке помогала? Стою, голову склонила, чтобы он глаз моих не видел, и молчу. Не буду же ему говорить, что боярин уже десятый год только на жену свою смотрел.

Сегодня, говорит, вы, бабы, нас ублажать будете, идите готовьте столы в доме, мы гулять будем. Пошли мы столы накрывать, а мужиков заставили трупы в сарай поскладывать, чтобы во дворе и в доме не валялись. Сели они есть да пить, и пошла у них гулянка. Пожалела я тогда, что ничего в травах не понимаю, трунков[14] варить не умею, потруила[15] бы всех разом. Как хмель им в головы уже ударил и начали они нас лапать, подошла я к нелюди, к гайдуку старшему, и говорю: буду тебя ласкать жарко, ублажать, как ты захочешь, только другим меня на потеху не отдавай.

Глянул он на меня, глаза страшные, не пьяный совсем, вроде и не пил, улыбнулся криво и говорит: ну пойдем, девка, наверх, покажешь мне, что ты умеешь. Встал из-за стола и вышел из трапезной, к лестнице пошел, никто на то и внимания не обратил. Следом и я пошла — пусто внутри, только одну думу думаю: или помщусь за тебя, Бориславчик, или трупом лягу. И вдруг как будто голос боярина услышала, как будто снова он мне про цыгана рассказывает, который его ухваткам с ножом учил. Рассказывал цыган боярину, а тот мне, как поймали его однажды гайдуки с ворованными лошадьми. Два ножа было у цыгана — один за поясом, второй за сапогом. Пока его догоняли, спрятал цыган меньший нож в рукаве рубахи, рукава широкие у цыган, в конце завязками затягиваются, как у нас, баб. Рукоять ножа к руке завязкой рукава прижал, только кончик виднелся, а второй нож за сапог засунул. Как руки вязали, он одной рукой другую прикрыл, так того ножа и не заметили, только тот, что в сапоге, нашли. Перепилил он ночью веревки и сбег, так и спасся.

Поняла я: недаром то мне вспомнилось. Пока гайдук на лестницу повернул, метнулась на кухню, нож поменьше схватила, за сапог заткнула, а подарок боярина — по-цыгански завязкой рукава рукоять к руке прижала. Подымаюсь за ним по лестнице, а он наверху уже ждет — где, спрашивает, так долго ходишь, я уже скучать начал. Еле, говорю, от гайдуков ваших отбилась, пройти не давали, каждый норовит на колени усадить. Веду его в спальню боярыни: точно знала, что там дверь изнутри на крючок запирается.

Как только мы в комнату зашли, он сзади подошел и давай меня руками ощупывать, но не как бабу щупает, а ищет что-то. Всю ощупал, пока за сапогом нож не нашел, не успокоился. Нашел, к шее мне прижал и на ухо шепчет — мол, зарезать меня хотела, сучка, не выйдет у тебя ничего, я сразу все понял, как только ты ко мне подошла. Еще, говорит, ни одна баба по своей воле ко мне не подходила: все меня боятся.

А я ему говорю: нравятся мне такие мужики, от которых страшно, так меня к ним и тянет. На душе дальше пусто, он мне ножом шею почти режет, а мне не страшно совсем — наоборот, веселость какая-то появилась, только холодная такая веселость, страшная.

Он шепчет: это ты, сучка, пока такая смелая, посмотрим, какая ты станешь, когда мы тебя всем скопом насиловать будем. А я спиной и задом об него трусь и говорю: ты сперва сам попробуй, потом делиться не захочешь, запрешь меня в комнате, никуда саму не выпустишь. Проняло тут его, нагнул он меня вперед, левой рукой мне юбки на голову задирает, а я ножик из рукава достаю и беру его обратным хватом, как боярин учил. Начал он с ремнем своим возиться, убрал правую руку с ножом с моей спины, он меня там ножиком покалывал — видно, хотел, чтобы меня дрожь проняла. Начал что-то правой рукой придерживать, чтобы пояс снять, — тут я ему нож и засадила с размаху между ног, он только охнул. Не успел он до конца охнуть, как развернулась я за его правой рукой и всадила нож с разворота ему под потылицу,[16] только хрустнуло что-то. Он как стоял, так лицом в ковер и бухнул, даже ножа из руки не выпустил.

Вот тут меня трусить начало, как в лихоманке, зуб на зуб не попадает, всю трусит, еле на ногах стою. Закрыла двери на крючок, села на кровать, отдышалась, думаю, надо детей и мужа спасать: если меня найдут, то и их не пожалеют. Сняла с него все ценное, даже сапоги сняла, нож свой из шеи вынула, замотала покойника в ковер и под кровать засунула: пока не заглянешь, не заметишь. А и заглянешь, то не поймешь, что в ковре замотано что-то, пока не размотаешь. Зажгла свечу, в комнате поискала, нашла сапожки боярыни сафьяновые, еще кое-что ценное, на что гайдуки внимания не обратили, связала то все в узелок и из окна под стену кинула. Во дворе уже стемнело, да и не было никого. Еще раньше нашла у боярыни сорочку белую, на мою похожую. Переоделась, свою, кровью заляпанную, в ее сундук засунула, закрыла окно, погасила свечу и обратно пошла. Вышла через кухню в задний двор, никто меня не заметил, подобрала узелок и пошла к своим.

Наша светелка в другом доме была, рядом с боярским. Прихожу — мои сидят все, трясутся, на меня смотрят как на покойницу — тебя кто отпустил, спрашивают. Видно, думали, что меня там до утра валять будут. Засмеялась я, говорю, сама себя отпустила, те, кого я слушалась, померли, а новых пока не нашлось. Собирайтесь, завтра едем отсюда. Иван спрашивает: а чья это сорочка на тебе, где свою подевала? Сразу заприметил муж любезный, что жену раздевали. Шепнула ему на ухо, что да почему и кто в спальне под кроватью лежит, его аж трусить начало. Не трусись, говорю, пьяные все, никто его там не найдет. Взяла Ивана с Тарасом, прикатили мы пустой воз — во дворе всегда пустые возы стояли, — велела складывать все, что бросить жалко, в узлы и на воз грузить. Иван про инструмент кузнечный вспомнил, прикатили еще один воз, при лучине собрали что ценное, детей спать уложили, а сами ждем, когда все затихнет.

Долго ждали, Иван трясется, чего сидим, тикать надо, а куда тикать, если пьяные гайдуки у ворот песни поют и в доме крик да гам. Наконец под утро уже затихло все. Вышла я посмотреть — во дворе пусто, только у ворот два пьяных гайдука на земле спят, кожухами укрылись. Детей веревкой со стены спустили, велела по дороге к нам в село идти, мы с отцом вас догоним. Вывели мы двух тягловых лошадей с конюшни, запрягли, подъехали к сараю, где трупы лежали, застелили узлы свои холстиной, а на холстину убитых сложили. На один воз боярина с женой и с сыном, на второй — кузнеца старого и еще пару порубанных, что первыми лежали. Открыли мы ворота тихонько, выехали, гайдуки пьяные даже не пошевелились: могли мертвых не грузить. Думали, проснутся, спрашивать будут — скажем, велел новый хозяин мертвых с утра вывезти и закопать. Иван хотел бегом уезжать, а я говорю: нет, бери веревку, закроешь за мной ворота, я с возами потихоньку поеду, а сам со стены слезай, но веревку вдвое возьми, чтобы потом снять смог, чтобы следу не осталось, что мы уехали.

Покатили мы в село, трупы накрыли, чтобы не видел никто, детей по дороге подобрали. Перед селом — развилка, там дорога в сторону Польши идет, то и есть большая дорога, там в дне пути городишко стоит, мы туда на ярмарки да на базары пятничные ездили, а имение на отшибе стоит, за ним в другую сторону дороги нету — только сюда, к развилке. Дорога в литовские земли через село проходит и дальше, туда возом дня два ехать надо. Перед развилкой велела все трупы в один воз сложить, Тараса в другой воз посадила и велела потихоньку к городку ехать, мы его догоним. Иван рот открыл, орать начал, что в литовские земли тикать надо, иначе поймают нас и повесят, что, мол, ты, дура, делаешь, а я тихо ему на ухо шепнула: рот закрой, а то без языка останешься, мне твой язык без надобности, только мешает. Спокойно так сказала и в глаза посмотрела, а у меня душа еще не оттаяла тогда — так и осталась морозом скована. Он сплюнул только со злости, но больше не перечил.

В селе в церковь сразу завернули, батюшку нашли, трупы занесли и на холстину сложили. Сказали батюшке, что в литовские земли от изверга бежим, что боярина с семьей замордовал, просили за нас с родичами попрощаться — и сразу за село покатили, в сторону Литвы. Как от села добрый кусок отъехали, повернули на лесную дорогу, она мимо нашего села шла и выходила на дорогу в городок, по которой Тарас поехал. Кому в наше село заезжать нужды не было, мог так дорогу сократить. Заехали мы по ней в лес, нашла я в узлах Тарасову одежу, ему тогда уже четырнадцать было, и давай переодеваться. Грудь полотном примотала, чтоб не оттопыривалась, штаны, сорочку надела, свытку мужскую, шапку нашла старую Тарасову, как раз на мою голову, только с косой прощаться надо было. Вытащила я нож боярский и обрезала косу под самый корень, Иван только охнул. Я ему нож даю и говорю: ты не охай, а укороти мне волос, как сынам подрезаешь. Он и Тарасу, и Богдану завсегда волос подрезал. Порезал он мне волос ножом, надел мне шапку и говорит: гарный из тебя парубок вышел, хоть под венец веди, и смеется.

Ну, думаю, слава богу, а то ехал надутый, как сыч. Поехали мы Тараса догонять, выехали на дорогу, а он еще к развилке не доехал, добре, что хоть дотуда добрался, что заметили его. Боялся один: все нас ждал — проедет чуток и станет. Я давай его ругать: что же ты делаешь, говорю, поганец, тебе ясно сказали ехать помалу, а не стоять, ты уже давно в другой стороне должен был быть. А если бы мы тебя не увидели и дальше погнали, что было бы? А он смотрит на меня, рот открыл и закрыть не может. Мама, это ты? — спрашивает. Ну, думаю, если родное дитя не узнало, значит, и чужой не признает, даже если и видел меня.

Говорю им: если искать нас будут, то семью искать будут — мужа, жену, детей. Поэтому разделиться нам надо. Ты, Иван, со старшими, Тарасом и Оксаной, вперед поедете, спрашивать будут — скажете, из Подберезовиков вы, Тарас и Оксана — твои младшие брат и сестра, едете на базар, он как раз завтра с утра начинается. Мы следом поедем, но отстанем от вас, Богдан и Марийка тоже мои брат и сестра будут, только мы уже из нашего села будем. Так и поехали, долго никто нас по этой дороге не искал. Как уже в городок въезжали, телег много на дороге стало, увидели двух гайдуков, а с ними хлопчика, сына кухарки нашей, что подъезжали ко всем возам, где семьи сидели. Но к нашим возам даже не подъехали. Въехали в городок, переночевали в корчме на сеновале за два медяка, утром на базар пошли. Продали все, что я в узелке собрала, и заставила Ивана весь инструмент из кузни продать: приедем на место — там, говорю, купим. Искать будут семью коваля, не дай бог кто инструмент в возу найдет — сразу нам конец.

Расспросили дорогу в Киев, выбрали такой путь, чтоб подальше от наших мест в литовские земли въезжать, — боялись, что около переездов нас искать могут. Как к Киеву добирались, то отдельно рассказывать надо: больше месяца добирались, а возле Киева, в лесах, две недели прятались вместе с крестьянами местными от татарского набега. Приехали в Киев на базар, расспрашивать начали, кто про детей нашего боярина знает, где они поселились, а Иван давай инструмент в кузню искать, всю дорогу маялся, сердешный, что его инструмент продали.

Там и на Иллара наткнулись. Сидел он на базаре с инструментом в кузню — вроде как продает, а сам коваля себе в село искал. Погиб их коваль по глупости той зимой. Пошел на охоту, но секач его порвал крепко, перемотал он себя и до дому добрался, но не выжил — помер от ран через два дня. Вдова с младшим сыном переехала к старшему сыну в другое село, тот уже два года как женился и уехал к жене в село, там коваля своего не было, атаман его сразу после свадьбы к себе заманивать начал. А младшего еще ничему толком не научил покойник, поэтому и поехал тот к брату доучиваться. Так и вышло, что было у Иллара два коваля, а не осталось ни одного. Полгода искал Иллар коваля, найти не мог, а как вернулись они из похода, после татарского набега, поехали в Киев добычу продавать. Тогда и придумал Иллар: а давай я инструмент из кузни на базаре выставлю, раз коваль инструмент купить хочет — значит, своего нет, а если инструмента нет, то и кузни нет, а значит, можно такого к себе в село заманить.

Как узнал он, что мы переселенцы с Волыни, вцепился, как клещ, пока не согласились к нему ехать. Да и где бы мы что лучше нашли: кузня, инструмент, хата готовая, все от прежнего коваля осталось — бери и пользуйся. Вдова за то денег не захотела, сказала, как младший сын выучится и осядет уже, так должны мы кузню с инструментом и хату справить за свой кошт. Иллар сказал, что то его забота будет, поторговались они с Иваном и вдовой и сговорились, что мы ему пятнадцать золотых будем должны, а он вдове все купит и за хату с местным атаманом сговорится. На девять золотых у нас монет сразу набралось, потом еще три отдали, осталось у нас долга еще три золотых.

Я слушал ее исповедь, подливая вина то ей, то себе, и думал, сколько лет носила она это в душе, не имея кому рассказать то, что давило и рвалось. Желание перед отцом Василием исповедаться могло возникнуть только после бочки вина, выпитой вместе, и то, пожалуй, всего бы не рассказывал. И еще мне было досадно, как легко она меня переиграла, даже не задумываясь над этим. На мое нарочито холодное и откровенно недружеское повествование она интуитивно ответила исповедью, раскрыв передо мной душу и обнажив сердце. И от того, что я сейчас скажу, зависело, кем стану в ее глазах — близким человеком, способным понять и сопереживать другим, либо холодным мерзавцем, думающим только о себе. Мою неуклюжую попытку сохранить дистанцию в наших отношениях она смела, как ураган, да и не может мать жить в неведении, кто рядом с ее сыном, друг или негодяй. Вот и получилось, что мы вернулись к началу разговора, только сделала она это изящным пируэтом, таким, каким в моем воображении она выигрывала схватки на ножах. Надо будет попросить, чтобы показала, чему там ее боярин научил такому страшному.

Мы сидели рядом на лавке, не касаясь друг друга, я тихонько взял ее руки в свои, склонившись, прижал их к своему лицу. Потом отпустил и сказал:

— Клянусь, что никогда не принесу вреда Богдану ради своей корысти. И еще, мать, я знаю, ты не со всеми посчиталась в тот вечер, с кем хотела. Только с тем, кого достать смогла. Обещаю тебе, не знаю, когда это случится, но иуда получит свое.

— Не надо, ничего это не изменит и никого не вернет.

— Надо, мать. Нельзя, чтобы такое без наказания оставалось. Люди в Бога верить перестанут. Ладно, когда оно еще будет, не станем зря разговоры вести. Пойду я в кузню, батю успокою, и пойду Андрея найду, пока они вечерять не сели. Скажи мне только, как ты догадалась, что я не Богдан?

— Да чего тут догадываться. Теперь-то я поняла: ты звал Богдана, когда со мной или с сестрами встречался, потому что притворяться не мог, обнимать нас, целовать, душа, видно, твоя болела. Только разница видна большая, когда ты говоришь, а когда он. Девки-то не замечают — одна малая еще, другая свадьбы дождаться не может, а я все понять не могла, что же это такое, пока ты, Владимир Васильевич, сегодня сам не проболтался. Уж тут я поняла, о чем мне тетка Мотря толковала и что с Богданом случилось.

Как ясно стало мне, что наделала, так и похолодело у меня на сердце — одна думка в голове: кому я душу моего Богдана в руки отдала. Начала я с тобой разговор — должна была понять, что за человек рядом с сыном моим очутился. Был бы ты злой человек, Владимир Васильевич, не встал бы ты из-за стола, тут бы и с жизнью простился за этим столом. Освободила бы я и тебя, и сына своего. То мой грех, мне перед Богом и отвечать. А оставить сына рядом с недобрым, лихим человеком, душу его занапастить — то я бы не смогла.

Только когда руки ты мои к лицу прижал, тогда отпустило меня, поняла: не нужно будет греха на душу брать, прав Богдан, хороший ты человек. Ладно, беги, а то заболтались мы, будет время еще поговорить. Но смотри, при других лишь одно лицо показывай — люди разные бывают, как бы беды не случилось.

То, с каким спокойствием она рассуждала о том, что могла меня ненароком упокоить, если бы ей не понравился мой моральный облик, немножко задело, и, не скрывая иронии в голосе, решил засомневаться в ее киллерских способностях:

— Ну, спасибо тебе, что жизнь оставила, что приглянулся я тебе душевностью своей. Только не думай, женщина, что меня так легко убить.

— Любого легко убить, — равнодушно ответила мать, не реагируя на мою иронию. — Подобраться тяжело бывает.

— Так, может, научишь меня, дурака, — начал уже откровенно кривляться, пытаясь вывести ее из душевного ступора, вызванного таким непростым вопросом: убивать своего сына вместе со злодеем или дать им еще вместе побегать. Мои усилия принесли результаты.

— Чудной ты, Владимир Васильевич. Иногда говоришь как муж, многое повидавший, а иногда — чисто петушок, который толком и кукарекать-то не научился, а уже на забор прыгает. — Мать иронично разглядывала меня, повернув ко мне голову. — Поучить тебя, дурака? Ну, раз просишь, изволь.

Мы сидели на лавке, мать по правую руку от меня. Все произошло мгновенно. Ее левая рука взяла мою правую руку, слегка потянула вперед и отпустила. Используя меня как опору, мать стремительно разворачивалась на лавке, вскинув вверх ноги, и ее правая рука с разворота несильно, но ощутимо ударила меня чем-то твердым в затылок. Столь же стремительно развернувшись обратно и забыв обо мне, мать задумчиво разглядывала короткий прямой обоюдоострый кинжал, хищной голубизной отсвечивающий в ее правой руке. Его рукояткой, вовремя повернув кисть, она только что продемонстрировала мне, что жизнь — это действительно только миг между прошлым и будущим и как легко прервать этот миг, ослепительный миг.

Остался только неясным момент, как этот симпатичный предмет оказался в ее руке. Теоретически было понятно, что она выдернула его из сапога, пока совершала поворот на сто восемьдесят градусов, не вставая с лавки. Но как это можно было практически осуществить за этот ослепительный миг, пока она мне не врезала по затылку, осталось для меня загадкой. Или она каждый день тренируется, как народ на ножик наколоть?

— Может, ты и хороший воин, не мне судить, Степан тут соловьем заливался, тебя расхваливал. Но всегда помни: любого легко убить, если подобрался близко. Иди зови отца, скоро вечерять пора уже.

— Спаси Бог тебя за науку, мать. Может, будет время, еще поучишь. — Хотелось с достоинством выйти из хаты, быстро побежать в лес, найти пенек и биться, биться в него головой — долго, пока не поумнеет.

Батя нашелся в кузне, где он уже в который раз перебирал и чистил инструмент. Он коротко взглянул на меня и продолжил свою работу. Подойдя к нему сзади и обняв за плечи, я сказал:

— Пустое это все, батя, даром мучишь себя и всех вокруг. Дурное люди болтали, а ты слушал, и Тарасу, видно, в ухо залетело. Что было, то былью поросло, незачем то ворошить. Мы тут одни, ни родичей рядом, ни друзей старых. Если мы еще друг дружку грызть начнем за то, что люди языками полощут, то житья нам не будет.

— Не о том ты говоришь, Богдан. То, что люди болтали, я завсегда мимо ушей пускал. Не то меня грызет. А то, что из-за прихоти моей жизнь наша порушилась, пришлось нам бросать все и на край света забираться. Что из-за прихоти моей жена на душу смертный грех взяла, а сын зброю в руки взял и тем дальше жить мечтает, о душе своей забывши.

— Ты, батя, себе на плечи много не взваливай и голову тоже мыслями не утомляй. На все воля Божья. Судьба такая тебе была на кузнеца выучиться, то от Бога судьба, а не от прихоти твоей. Мать нелюди, детоубийце кару принесла, разве не Бог вел руку ее? О каком грехе ты толкуешь? Казаки разве не со зброей живут, землю от басурман защищают? Ты, батя, о том лучше с отцом Василием потолкуй, а то сдается мне, ты запутался совсем.

— Так я с ним и толковал в прошлое воскресенье, после службы в церкви, вы как раз в поход уходили.

— Так то он тебя, видать, не понял, разволновался совсем — в субботу двое похорон справлял, уставший он был. Не бери в голову, в другой раз еще поговоришь, он тебе лучше растолкует. Мать вечерять кличет, я к Андрею побегу и сейчас вернусь.

Идучи к Андрею, поставил себе три зарубки.

Первая. Если мать ничего не путает, то проявилось мелкое отличие истории этого мира от моего. Старый князь, будем считать, что это Ольгерд, умер, когда Богдану был год, в 1377 году, тут полное совпадение. Но то, что Волынь поделил с Польшей уже его сын, назовем его Ягайло, через год после смерти отца, это было что-то новое. Точно помню, Ольгерд заключил мир с поляками и поделил Волынь перед своей смертью, чтобы не оставлять после себя незаконченную войну. Скорее всего, это говорит о более напряженных отношениях Польши и Литовского княжества в этом мире, нежели у нас. Но это пока никакого практического значения не имеет, а вот то, что батя рассказал, имеет огромное.

Вторая. Надо наводить мосты с отцом Василием, а то он начинает потихоньку мутить воду. Совершенно непонятно, зачем он отца шпынял и всю ответственность на него повесил. Хотя действительно, самое простое объяснение — это просто головная боль с перепою и желание поскорее отделаться от надоедливого прихожанина, который не въезжает в ситуацию и не дает уединиться с бочонком бражки. Но отрицательное отношение не только ко мне, но и ко всему семейству очевидно.

Третья. Если тебе на душе хреново, Владимир Васильевич, то бери бочонок и уезжай подальше от людей, пока не отпустит. Общаться в таком состоянии категорически не рекомендуется, ибо может привести к непредсказуемым результатам.

* * *

Андрей был средним сыном Остапа Нагныдуба, ему было лет пятнадцать, и он был признанный лидер сельских пацанов в возрасте от тринадцати до пятнадцати, которых, по моим подсчетам, в селе набиралось около тридцати человек. Во многих семьях был пацан подходящего возраста, а в некоторых и по два. Мне нужна была помощь в решении той проблемы, с которой столкнулся Давид, и единственное, что приходило в голову, это перекрыть хату вдовы за день. Для этого, по моим подсчетам, нужно было как минимум еще троих человек на крышу, при условии, что будет кому помогать на земле.

Андрей как раз закончил разгружать с воза бревна, которые они с младшим братом Николаем привезли из лесу, и теперь обратно собирали левую боковую сторону воза, которую сняли перед разгрузкой.

— Бог на помощь, соседи. Андрей, разговор к тебе есть, помощь мне твоя нужна. Я тебя подожду, если тебе недолго.

— Сказал Бог, чтобы ты помог, да больно поздно пришел, мы уже все сами поделали, так что рассказывай, какая у тебя печаль.

Андрей под руководством отца и старшего брата, уже женатого и поставившего хату рядом, тоже готовился стать казаком. Бог его здоровьем не обделил, и Богданова память подсказывала, что он хвастался недавно, что через год отец пообещал его в казачий круг ввести. Командовал он ребятами справедливо, никого не притеснял, никого не выделял.

— Еду я завтра, Андрей, припас Илькиной вдове на хутор к Нестору Бирюку отвозить, и дал мне атаман наказ помочь ей к зиме все сготовить. Есть там одна работа несделанная, еще с прошлых годов оставленная. Нужно ей хату перекрывать, а Бирюкова жена ее на порог не пускает. Чего они не поделили со вдовой, того не знаю — люди кажут, что самого Бирюка. А в раскрытой хате, сам знаешь, никто ночевать не будет. Тай надумал я за день ту хату перекрыть, но одному то не в силах. Надо мне в помощь еще пять хлопцев. Дам я каждому за то по три медяка. Так чтоб они завтра к обеду уже там были. Припаса могут не брать — вдова накормит. Завтра заготавливать все будем, а на следующий день начнем, с Божьей помощью до вечера управимся. Как думаешь, сможешь мне в этом деле помочь?

— За три медяка тут полсела ехать захочет, отбиваться придется. Так что будут хлопцы. Ты мне скажи, а чего ты на это свои монеты тратить решил?

— Мне атаман наказ дал, я его исполнить должен. А что, окромя сил своих, решил еще монеты положить, так дело богоугодное: вдове помогаю, на такое не жалко. Да и не в чужие руки монеты даю — своим хлопцам за работу, потом вместе на ярмарке погуляем.

— Так-то оно так, только мы тебе и без монет поможем, за харч.

— Не отказывайся, Андрей, бери, пока есть. Другой раз придется и за харчи помочь, когда монеты кончатся. Если сможешь, сам тоже приезжай, мне с тобой о многом посоветоваться надо, сейчас времени нет — уже вечерять пора идти, а то все нас ждать будут.

— Знамо дело, приеду, три монеты запросто так дают, кормят, поят… Так что жди, завтра в обед будем. Дорогу я знаю — гоняли с батей кобыл к его лошаку. Знатные у Бирюка кони, только дерет больно много за них. А правду, Богдан, сказывают, что ты один против пятерых татар вышел и всех побил?

— Брешут, Андрей. Сначала двоих побил, из-за спины вышел, одному стрелу всадил, второго сзади зарезал, повезло просто. Потом еще одного стрелой снял, а второго ранил, вот и все. Ладно, побегу я, Андрей, и тебя уже ждут, приедешь — потолкуем, время будет.

— Добро, Богдан, завтра свидимся.

За вечерей Оксана увлеченно рассказывала о моих и Степановых подвигах, не давая никому открыть рта. Потом перешла к списку добычи, которую она очень нахваливала: редко когда можно такую добычу взять, в редкие годы, за все лето казаки такую добычу берут, как за этот поход. В самом конце стало понятным ее возбуждение. Оказывается, свадьба, которую собирались сыграть следующей осенью, состоится сразу, как только получат выкуп за пленных и разделят монету. И в воскресенье придут в гости Степан с родителями, чтобы все подробно обсудить.

В ту ночь, на девятые сутки, мне приснилась Любка, одиноко идущая по пустынной осенней аллее, усыпанной опавшими листьями, мне навстречу. Она не видела и не слышала меня, ее каштановыми кудрями, выбившимися из-под шляпы, играл осенний ветер, а ее золотистые, непередаваемого цвета глаза, в которых смешался каштан и расплавленное золото, были темны и печальны. Мои крики, мои попытки прикоснуться, обратить на себя хоть как-нибудь ее внимание проваливались в пустоту: между нами была натянута непробиваемая пелена, которую было невозможно порвать. И когда отчаяние перехлестнуло меня, я ударился в эту пелену всем, всем, что было накоплено в душе, любовью, счастьем, горем, отчаянием, страшно закричав незамысловатый припев известной песни:

Таю, таю, таю на губах,

Как снежинка, таю я в твоих руках,

Стаю, стаю, стаю наших птиц

Боюсь спугнуть движением ресниц.

Когда мы вместе с Любкой что-то делали на кухне, в ходе работы я начинал мурлыкать эти слова, все громче и громче. Мне нравилось петь их на разные мелодии и с разными интонациями, все увеличивая и увеличивая громкость, не обращая внимания на ее настоятельные просьбы закрыть рот, пока у Любки не кончалось терпение и она не начинала лупить меня любым тяжелым предметом, находившимся в ее руке. До сих пор не понимаю, как все обходилось без серьезных травм.

Пелена не поддавалась, она окутывала меня со всех сторон, душила в объятиях безмолвия и пустоты, пыталась поглотить все, что бросаю перед собой, но с отчаянием обреченного я находил новые чувства и звуки, и рвал, рвал ее вместе с собой на куски, пытаясь кровью своих ран прожечь и заполнить это безмолвие.

И вот когда мне показалось, что я наконец-то умру в этом коконе, весь растерзанный, но не остановившийся, как заживо погребенный, до последнего издыхания пытающийся выгрести и вдохнуть глоток живительного воздуха, пелена пропала, и я вывалился в эту аллею.

Я услышал шум ветра, шелест осенних листьев и свой дикий, отчаянный крик, которым боялся вспугнуть стаю наших птиц. Любкины глаза потеплели, в них показались слезы.

— Волчонок, наконец-то. Боже, наконец-то ты приснился мне. Не ори так, а то разбудишь…

— Любка, я живой, Любка, я помню тебя…

Аллея расплылась и пропала в густой темноте, затянувшей все вокруг, и я понял, что лежу на лавке в нашей хате, а рядом спят мои новые родственники. По моим щекам катятся слезы, и что-то тонкое и пронзительное тянется к моему сердцу и раз за разом колет его, капли крови стекают с него, а оно продолжает стучать. Но с кровью и слезами тяжелое и давящее чувство уходило из моей души, оставляя в сердце вместо горя и отчаянья светлую печаль желтых осенних листьев.

Сон не шел, и, услышав, как начали кукарекать первые петухи, я встал и принялся собираться. Тихонько выскользнул из хаты, оседлал коня, нагрузил на заводного все добытое барахло и поехал к атаману. Перелез через закрытые ворота, чтобы никого не будить, поддел кинжалом, через щель, задвижку в конюшне, открыл ворота и начал выводить коней и связывать их за узду. Наконец на мой стук и грюк вышел заспанный Давид, показал приготовленные торбы, которые следовало погрузить на лошадей, и пошел седлать своего коня. Собравшись, мы шагом, чтобы не привлекать шумом к себе внимания, выехали из села и двинулись по направлению к селу Непыйводы, но, немного проехав по дороге, Давид свернул в сторону близкого леса. Поискав и показав мне едва заметную тропинку, сереющую среди деревьев, он злорадно пообещал, что если ее потерять в темноте, то заблудишься и будешь долго петлять по этим диким, нехоженым местам. На сем добром слове он развернулся и поехал домой.

Размышляя, как примитивные, плотские желания, к примеру вдоволь выспаться, нагружают высокую мужскую дружбу, казалось бы, закаленную в совместных, пусть немногочисленных, походах, пытался я в неясном свете раннего утра не сбиться с заветной тропинки, чтобы окончательно не опростоволоситься. Монотонная езда навевала легкую дрему, и, видя, что умное животное и без моих ценных указаний держится протоптанной дороги, не заметил, как проспал большую часть пути, и когда мы выехали на пологий берег небольшой речушки, уже ярко сияло поднявшееся над небосклоном солнце. На самой опушке на расчищенном от деревьев участке стояли три хаты, от них к реке полого спускался обширный луг с кусками обработанной земли, а в остальном поросший пожухлой осенней травой.

Быстро определив нужную хату по безобразному состоянию крыши, разгрузил тетке Стефе, нестарой еще и очень неплохо выглядевшей женщине лет сорока, все припасы, что передал атаман. Старший сын и дочь успели завести семьи и уехали с хутора, с теткой Стефой остались сын лет тринадцати и десятилетняя дочь. Узнав, что у нее можно разместить троих человек, погнал лошадей к Нестору Бирюку. Передав ему лошадей с условием, что через месяц заберем обратно, сообщил, что завтра перекрываем вдове крышу: атаман мне посылает на помощь еще хлопцев, и трое из них сегодня и завтра ночуют у него. Не обращая внимания на раздавшиеся сетования его жены, сообщил:

— Дядьку Нестор, отдельно велел атаман сказать тебе так. Ему уже надоели бабские свары, из-за которых Давид в прошлом году крышу не смог перекрыть. Если, сказал, сейчас хлопцы не будут тобой доглянуты и завтра крыша не будет перекрыта, то в субботу он сам с нагайкой приедет и наведет здесь с бабами порядок, если у тебя не выходит. А теперь скажи, где мне Дмитра найти: наказ атамана ему передать.

— В лесу он, дрова заготавливает, скоро будет. Я завтра тоже приду подсоблю, — хмуро сообщил Нестор, злобно поглядывая в сторону своей жены.

— Добро, дядьку Нестор, еще свидимся, привезу тебе хлопцев ночевать.

Вернувшись в хату вдовы, начал подготовительную работу, которая заключалась в сбрасывании снопов ржаной соломы с пода во двор, оборудовании рабочих мест для всех участников, вязании небольших пучков ржаной соломы и соединении их друг с другом в соломенную дорожку, связанную только с одного края. Завтра старую солому скинем и такими соломенными дорожками будем стелить крышу, привязывая их к поперечным планкам, начиная с низа крыши наверх, с большим запасом перехлестывая нижние ряды соломы верхними. Таким образом получается многослойное соломенное покрытие крыши. Капли воды за счет поверхностного натяжения скользят вдоль стебля соломы, не проникая вниз.

В обед приехал Андрей с хлопцами, быстро перекусив тем, что успела сготовить вдова, все дружно принялись за роботу. Усадили народ работать парами: один собирает пучок соломы, ровняет по срезанному краю, второй вяжет пучок и связывает пучки друг с другом. Завязался разговор. Сначала хлопцы расспрашивали меня о походе, который пришлось красочно описывать, не выпячивая своей роли. Слыша наш многоголосый шум, сначала подтянулся Дмитро с молодой женой и трехлетним карапузом. Быстренько организовал им рабочее место, чтобы не только чесали языками, но и руки заняли полезной работой. Потом не утерпел и пришел Нестор. Разговор плавно сместился на общесельские темы — кто у кого родился, кто на ком женился, кто с кем ругался и за что. Поневоле я вновь очутился в центре внимания как убийца Оттара — пришлось красочно пересказывать и этот эпизод своей биографии. Как стемнело, даже появилась здоровая конкуренция: кто сколько хлопцев к себе возьмет ночевать, — но разделились по-братски, по двое в каждую хату.

С утра опять все сбежались ко вдове во двор. Работа в коллективе имеет свойство превращаться в праздник, если ты год за годом один тянешь лямку каждодневного труда. Разделив народ, часть посадил дальше вязать солому, четверых выделил на снятие соломы с крыши. Мы с Митрофаном, сыном переселенца, легким и цепким парнем моего возраста, влезли на крышу срезать, сматывать и спускать вниз охапки старой соломы, один, стоя на лестнице, перехватывал охапки и подавал вниз, а второй на земле складывал старую солому в небольшой стожок в углу двора. На подстилку скотине солома еще могла сгодиться. Не успело солнце пройти половину пути до обеда, как хата и примыкающий к ней хлев под общей крышей стояли голые, просвечивая деревянными планками. Загнал еще пару хлопцев на крышу, каждая пара вязала свой скат крыши: приступили к настилу и закреплению соломы к поперечным планкам. Работа была тяжелая, согнутый в три погибели на верхотуре вязал бесконечные узлы, выравнивал и натягивал соломенные дорожки. Разговоры стихли, но работа медленно и уверенно двигалась вперед. Перекусив в обед и слегка передохнув, мы снова бросились вязать солому и с трудом, но до вечера закончили крышу. Слегка промахнулся я с трудовыми ресурсами: надо было семерых брать. Если бы не активная помощь местного населения, мы бы сами не справились. Притащив на радостях недопитый бочонок с вином, пустили кружку по кругу в честь трудовой победы. Как раз по кружке всем и хватило. Потом разбрелись по хатам вечерять и спать.

Утром можно бы было подольше поваляться, но дурацкая привычка вставать в бешеную рань, едва начинает сереть небосвод, заложенная в каждую клеточку Богданова тела, согнала с кровати и вынесла меня во двор делать разминку и основной комплекс упражнений. Помахав руками и ногами, схватил клинки и выполнил те немногие связки, которые знал, постепенно увеличивая темп до предельно возможного. За этим с восхищением наблюдал вышедший во двор Андрей.

— Ловко у тебя получается — кто тебя учил?

Тут пришлось вновь рассказать о явлении святого Ильи и о том, что он взял надо мной шефство. Его это не особо удивило — видимо, уже слышал эту историю от односельчан. Слово за слово, и мы перешли к тренировочному бою. Вручив ему свой круглый щит и палку подходящей длины, сам вооружился двумя палками и начал его гонять. Сначала дело шло совсем плохо, но потом я ему растолковал, что воина, вооруженного двумя клинками, нужно воспринимать и биться с ним так, как ты бился бы с двумя противниками. Суть любого перемещения должна приводить к тому, что соперник может атаковать тебя лишь одним клинком. Как только он научился следить за моими ногами и двигаться в нужную сторону, дело пошло веселее, но все равно скорости и проворности ему явно не хватало. Та же история: отец готовил его к бою на коне, по земле опыта передвижений не хватало для реального боя. Поддался ему пару раз, и мы, довольные друг другом, взяли взаимные обязательства: он будет меня натаскивать в основах конного боя, а я его, соответственно, пешего. Про свои далекоидущие планы на ближайшую летнюю военную кампанию рассказывать не стал. Сперва нужно было найти подходящее место, дооборудовать его, убедить атамана, что это реально и что из этого будет толк, а уж потом следовало посвящать в это Андрея и остальных пацанов.

Отсыпав им монет и проводив, запряг возы, взял в помощь младшего Стефиного сына Петра, загрузили инструмент и поехали в лес искать и грузить дрова. За дровами было ехать не в пример ближе, чем у нас: плотность населения здесь была значительно ниже, поэтому до обеда успели привезти два воза.

Суббота — короткий день, после обеда решил заняться личными делами. Натянул тетиву на самострел, прицепил к ветке ближайшего дерева мешок соломы на уровне живота, нарисовал на нем несколько концентрических кругов с центром на уровне пупка воображаемого противника. Еще тогда, когда придумывал условия дуэли, понял, что самое трудное — убрать с пути полета стрелы низ живота. Это по горизонтали, по вертикали легко, но без толку. Подпрыгнуть не успеешь, а присядешь — получишь стрелу не в живот, а в грудь или в лицо. Как говорится, на окончательный диагноз не повлияет. Значит, нужно бить в живот. Отмерив шестьдесят шагов, начал пристреливаться с этого расстояния и, начиная с пятого выстрела, стал класть стрелы достаточно близко от центра. Это было хорошо, что даже на таком расстоянии самострел обеспечивал высокую кучность стрельбы. Плохо было другое. При определенной сноровке, засекши момент выстрела, увернуться от стрелы было по силам любому хладнокровному воину. Все-таки полсекунды или чуть больше — время вполне достаточное. Поставив Петра в метре от мешка, дал ему задание: как увидит выстрел, отклониться, присесть, сделать любое движение. За это пришлось пообещать, что в воскресенье поучу его стрелять.

Очень скоро стало понятно, что, если явно показывать выстрел, прижать приклад, прицелиться и выстрелить, выстрел засекается и на него можно среагировать. Если изначально начинать двигаться, прижав приклад к плечу и делая вид, что прицеливаешься, уловить момент выстрела по движению плеч лука на расстоянии в шестьдесят шагов практически невозможно при любом зрении. А не уловив момента выстрела, уйти от стрелы нереально. Тут у меня появлялась значительная фора, поскольку выстрел из лука скрыть было невозможно, а удерживать боевой лук в натянутом состоянии могут только в Голливуде.

Осталось несколько дел. Тупые стрелы у меня изготовлены под вес бронебойных. Стреляться мы будем срезнями — стрела тяжелее, полет другой. Нужно сделать пару тупых стрел под вес срезня и на них тренироваться. И нужно тренироваться стрелять в качающийся мешок. Соперник, как и я, стоять на месте не будет.

Тетка Стефа позвала нас мыться, и мы с Петром, собрав стрелы, двинули в хату. Сначала тетка Стефа помыла голову Петру и терла ему спину, потом то же проделала со мной. Чувствовать себя маленьким мальчиком и светить голой задницей было как-то неловко, но отгонять ее было бы глупо — все равно все в одной хате толчемся, да и самому мыть спину было неудобно. Потерши мне спину суконкой, тетка Стефа заявила, что я уже здоровый хлопец и что меня скоро пора женить. Не знаю, что привело ее к такому выводу, но опытной женщине надо верить на слово.

Этой ночью всем не спалось, меня обуревали мысли, как мне половчее подстрелить того злобного татарина, который на меня взъелся, и как правильно использовать хлопцев Богданова возраста в борьбе с татарскими агрессорами. Под эти мысли потихоньку заснул, мне снилась дуэль, на которой моя стрела летит мимо, татарин в упор пускает стрелу, и она бьет меня в грудь, пронзая насквозь. Не могу дышать, кровь заполняет легкие, грудная клетка отказывается подыматься, удушье начинает цепкими пальцами сдавливать грудь, и вдруг со стороны слышится чей-то голос, меня тормошат, и, проснувшись, с сипением вдохнув живительного воздуха, в полной темноте услышал над собой обеспокоенный голос Стефы:

— Что с тобой, Богдан?

— Сам не знаю. Как сон приснится страшный, грудь давит, дышать не могу, тетка Мотря сказала, надо на ночь дымом немного подышать, а я забыл, ты иди ложись, я сам все сделаю.

Расслабился я: у атамана были все удобства — один в кухне, шамань хоть всю ночь, а эту пару ночей пропустил, не хотел внимания привлекать. А ведь свежих листочков заготовил, скрутил и с собой привез. Хотелось как лучше, а получилось как всегда.

— Напугал ты меня — не засну теперь, я возле тебя побуду. — Стефа пошла стелить свободную лавку, стоящую рядом, на которой спал Андрей.

В полной темноте, на ощупь, нашел в сенях, в торбе, свою заначку, отодвинул заслонку в печи и, повернувшись спиной, надышался ядовитого дыма.

Стефа, пододвинув свободную лавку, легла возле меня. Она пришла к четырнадцатилетнему парню, приглянувшемуся ей, пришла, потому что уже шесть лет живет одна, потому что каждому хочется хоть немного тепла, хоть иногда сдуть пепел, покрывший жар твоего сердца, проснуться счастливым и запомнить это утро.

Я рассказывал ей грустную сказку о хлопце, любившем девушку, он торопился на свидание и старался побыстрее поделать все дела по хозяйству. Перед его взором было только ее лицо, ее глаза. Когда побежал он с ведрами к колодцу, то не заметил бабушки, и перешел он ей дорогу с пустыми ведрами. А то не бабушка шла по дороге, а его судьба. И получилось, что перешел он дорогу с пустыми ведрами своей судьбе. А как побежал хлопец на встречу со своей любимой, то не нашел ни ее, ни дома, в котором она жила. Спрашивал он у людей, да не знал никто. Тебя, говорят, знаем, рос ты у нас на глазах, а девушки такой и дома такого не было здесь отродясь. Приснилось все это тебе, нет этой девушки на этом свете. И ходит с тех пор хлопец по свету, ищет свою судьбу, чтобы прощения у нее попросить за невнимание свое, ищет свою любимую, чтоб увидеть глаза ее ясные, а найти не может…

Она слушала меня, превратившись на несколько минут в ребенка, который живет в каждом из нас, вздохнула и сказала с грустью в голосе:

— Чудной ты, Богдан, и носишь под сердцем тяжесть большую, не пойму я. В твои годы сердце легким должно быть, радостным, как весеннее утро. Радуйся, пока молодой, потом уже не сможешь.

Поцеловав ее теплые, мягкие губы, гладил ее распущенные волосы.

— Лед у меня на сердце, когда растает — сам не знаю. Я приеду к тебе, если живой буду, сразу после летнего похода, стодолу и сарай у тебя еще перекрывать надо, еще хуже солома, чем та, что мы сняли. Но даст Бог, простоит еще год. Так что готовь солому, той, что осталась, не хватит. Может, веселее у нас тогда разговор выйдет, не буду тоску на тебя нагонять.

— Дай-то Бог. Весело с тобой, когда ты не тоскуешь. За эти дни светлее у нас на хуторе стало, а то собачимся друг с другом — хоть бери да к детям тикай. Да только кто меня ждет и кому я нужна…

— Обещаю, что приеду, может, и раньше наведаюсь. Привезу Петру в подарок самострел такой, как у меня, будет на охоту ходить. И с Нестором поговорю: пусть учит племянника казацкой науке, все одно больше ничего делать не хочет.

— Не нужна моему сыну та наука, ишь, чего надумал, — окрысилась сразу Стефа, отодвигаясь. — И не появляйся больше здесь у нас, не нужны нам твои самострелы, видеть тебя больше не желаю.

— Не дури, мать. Вырастет — проклянет тебя и твою любовь загребущую. Уйдет, и не увидишь его больше. Вон старший уже сбежал от тебя подальше и казакует, ничего с ним не сделалось. Знаю все, что ты мне скажешь: как рожать трудно и растить, — только от смерти не сбежишь, рано или поздно каждого догонит. Разница только в том, кого она догонит — свободного казака, который ни перед кем шапки не ломал, только перед ликом Господа, по своей воле, или раба, согнутого перед всеми.

Разрыдавшись, женщина ушла спать обратно на свою лавку. Сон не шел, и хоть я знал, что прав на все сто и нет другого пути, но чувство вины не оставляло. Имеешь ли ты право звать других за собой? Или еще хуже — посылать одних на верную смерть, чтоб спасти других, а самому не идти, даже если сердце рвется на части, потому что твое место не с ними и кроме этих жизней на тебе ответственность за сотни или тысячи других. Эти вопросы столь же бессмысленны, как и сотни других, на которые нет ответов. Смысл имеет только чувство вины, боль в сердце, слезы в глазах, потому что только они отличают человека от мерзавца. Поступки у них будут совершенно одинаковы, вызванные жестокой действительностью, только один будет спасать свою шкуру, ну и кого еще удастся спасти, чтобы ее прикрыть, а второй — в первую очередь других. И не факт, кто спасет больше. Негодяй, не отягощенный моралью, может принять более правильное, пусть более жестокое решение, а человек — ошибиться. В результате негодяй спасет больше жизней. Так кто из них в таком случае негодяй?

В размышлениях над этими непростыми вопросами прошло несколько следующих дней. По ходу дела мы с Петром расстреливали качающийся мешок с соломой, учились в движении ловить цель на мушку и попадать, пилили с ним или со Стефой дрова на зиму. В среду к обеду все дела были закончены, и можно было смело отправляться обратно. Нагрузив своих коней, попрощавшись со всеми, заехал проститься к Нестору и его сыну. Предложил ему переночевать у моих, если приедет в четверг вечером. Выехав на знакомую тропинку, направился в село, но далеко не уехал — попал в засаду. Из-за дерева вышла Стефа и перегородила дорогу:

— Погоди, Богдан, слезь на миг, а то расстаемся не по-людски. Ничего, кроме добра, я от тебя не видела, а обидела зазря. И до тебя посылал атаман мне казаков в помощь, но ты первый, кто помогать приехал, а не вдову на кровати повалять. Не держи обиды за то, что наговорила.

Подойдя к ней, обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Дурницы это все. Ты — мать, ты должна оберегать свое дитя.

— Одного уже оберегала, ты прав был: сбег он от меня подальше, два дня конем ехать. Передавали, внук у меня родился, а я и не видела его еще… Приезжай, Богдан, и самострел Петру вези, на все воля Божья, что суждено, от того не убережешь. Мы все тебя ждать будем.

— Жив буду — приеду. На праздники к вам приеду колядовать. А хочешь, к сыну твоему старшему в гости потом поедем, внука повидаешь.

— А что люди скажут? Что разъезжает старая… с парубком, который ее сына моложе. Нет, Богдан, к сыну я сама поеду.

— Собака брешет — ветер разносит, какое тебе до того дело. Скажем, атаман меня в охрану тебе поставил, чтоб такую гарную молодицу никто по дороге не украл.

— Ладно, езжай, Богдан, долгие проводы — лишние слезы. Если приедешь, тогда и толковать будем. — Она поцеловала меня, крепко прижавшись к груди, и, смахнув слезу, быстро пошла по тропинке к своему дому.

— До встречи, Стефа. Не поминай лихом.

В четверг утром докладывал атаману о выполненном задании:

— Все, батьку, сделал, как ты велел. Лошадей к Нестору отогнал, Дмитро в пятницу утром будет, вдове припас завез и к зиме подготовиться помог, все, что нужно, поделал. За неделю управился, как ты велел.

— Все, что нужно, поделал, говоришь… И что, ни в чем вдова не нуждается, никаких работ в ее хозяйстве нет?

— Все, как ты говоришь, батьку. Ни в чем не нуждается, никаких работ важных нет.

— Что, и крышу ей перекрывать не надо, Богдан?

— Не надо, батьку. Перекрыли крышу.

— Кто перекрыл?

— Нестор с сыном и я, попросил еще с села в помощь пятерых хлопцев приехать. Все вместе и перекрыли.

Атаман озадаченно хмыкнул, разглядывая меня в очередной раз. Но вид у него был добродушный, так что это разглядывание моей персоны явной угрозы не несло.

— Откуда ж ты узнал, что там крышу перекрывать надо?

— Так разговорились мы с Давидом, я его про дорогу расспрашивал, слово за слово — он мне и рассказал. Я покумекал и понял, что сам не справлюсь, пошел к Андрею, сыну Остапа, помощи попросил, он взял еще четверых — и на следующий день приехали.

— Ну что сказать, молодец, казак, хвалю. Это хорошо, что умеешь кумекать, кумекай и дальше, только не забывай мне рассказывать, что ты накумекал. Отдыхай пока, а завтра утром чтобы у меня был с заводным конем, припаса на неделю бери, бронь, шелом, а то ходишь в треухе, как скоморох, прости Господи. Вместо лука можешь самострел свой взять, а лучше и лук бери: Сулим тебя поучит стрелять.

— Все понял, батьку, завтра утром у тебя.

Сразу зашел к Степану и дядьке Опанасу, дал один из срезней, попросил изготовить пяток тупых болтов того же веса, оставил им мой самострел, чтобы сняли точные размеры, и заказал изготовить десяток ложей с прикладами и спусковыми механизмами. Потом побежал к Кериму и заказал десяток луков к самострелам с таким же натяжением, как у моего. Керим сказал, что изготовит и поставит сохнуть, но забрать можно будет только после Рождества. И если его убьют, то София будет знать, где что лежит.

— Дядьку Керим, а если потом еще надо будет таких же луков двадцать, а то и тридцать штук, сможешь изготовить?

— Ну, еще на десяток у меня заготовок уже есть, рыбьей смолы, чтобы дерево с деревом соединить, тоже в достатке, а подогнать и соединить две деревины времени много не надо. Выдержать надо не меньше месяца, лучше — два. На остальные заготовки нужно искать. Для тебя заготовки короткие и толстые нужны, так их найти нетрудно, но месяца два, меньше нельзя, нужно сушить. Это если ветки сухие найду. А если живые срезать, то год сушить надо. Вот и считай. Заготовки я найду и сушиться поставлю. Обо всем остальном после поединка потолкуешь или со мной, или с Софией.

— Дядьку Керим, а спросить можно, как ты с татарином биться будешь?

— То ему решать — приедет, скажет. Но думаю, татарский поединок у нас будет. У них каждый выезжает в своей броне и со своим оружием. Чем хочешь, тем и бьешься.

— Так ты его побьешь: он к тебе и доехать не успеет, как ты его стрелами посечешь.

— Не хвались, на рать едучи, Богдан. Он тоже стрелы пускать умеет. И не болтай языком, как баба на базаре. Чего еще хотел?

— Просьба к тебе есть.

— Так говори, чего ты мнешься, как девка перед сеновалом.

— Хотел бы с тобой бой учинить тупой стрелой, как с тем татарином. На шестьдесят шагов.

— Надевай тулуп овечий, шелом с маской ищи — и приходи.

— А когда приходить?

— А когда захочешь, тогда и приходи. Пустить по стреле — дело нехитрое.

— Тогда я сегодня после полудня приду. Спаси Бог тебя, дядьку Керим.

— И тебя спаси Бог, Богдан.

С неотложными делами было покончено, требовалось содержательно занять себя до обеда. Пересилив жгучее желание попробовать выпаривать селитру, чего никогда в жизни не делал, но урывочная информация в голове имелась, решил заняться более важными для выживания делами. Для занятий с селитрой нужно иметь побольше свободного времени, возможность помыться, поскольку дело довольно вонючее. Да и не нужна она пока ни в каком виде. А вот селитровую яму у родичей на огороде организовать, когда пара свободных дней появится, — это дело стоящее. А потом пацанам показать и за пару монет договориться, чтобы каждый у себя такую же соорудил. Если взять за основу яму объемом в два куба, нет, два куба много, лучше две ямы по одному кубометру в объеме: в одной вызревает — вторую наполняем. Через год-полтора с кубовой ямы можно намыть и выпарить до полцентнера селитры. В ближайшей округе, так чтоб за день на коне можно было туда и назад смотаться, по непроверенным данным, не меньше ста дворов насчитывается. Полсотни у нас с Непыйводой и полсотни по хуторам. Причем скот есть у всех, хотя половина может земледелием не заниматься. Казаки потомственные не считали земледелие достойным занятием для мужчины. Но кони, коровы, свиньи, овцы — что-то из этого набора есть у всех. Если вовлечь в эту работу подрастающую молодежь, которой негде монет заработать, а на ярмарку съездить и побалдеть, имея монету в кармане, очень даже охота, то можно до пяти тонн в год добывать. Под такие объемы — уже небольшое производство пороха организовывать. Мечты, мечты…

Но трудно сделать первый шаг, трудно до конца добрести, середину пролетаешь незаметно.

Забрав новые болты и свой самострел, занялся любимым делом — расстрелом болтающегося мешка с соломой. Разница в весе была небольшой, так что поправки были определены и внесены в процесс прицеливания быстро. Всадив подряд с десяток болтов близко к центру мешка, после обеда, попросив мать собрать мне крупы да соленого сала на неделю, в приподнятом настроении двинулся к Кериму в надежде доказать преимущество продвинутого самострела перед допотопным луком.

К сожалению, я не учел, что Керим окажется закостенелым ретроградом, наплевательски относящимся к научно-техническому творчеству. Он разрешал мне только одно — подать команду на начало. Поднять самострел, а не дай бог прицелиться он мне не давал, поскольку, едва звуковые волны достигали его уха, он сразу стрелял.

Нет, никаких чудес не было, момент выстрела был прекрасно виден, стрела летела даже дольше положенной полсекунды, мне вполне хватало времени отклониться, пригнуться, отскочить. Странно было другое. Отклонялся, пригибался и отскакивал я почему-то туда, куда Керим стрелял. Чувствуя непреодолимое желание его перехитрить, иногда оставался стоять не двигаясь. Получив десять болезненных синяков из десяти возможных, расстроился всерьез и попытался, воспользовавшись развитым аналитическим мышлением, построить алгоритм выигрышной стратегии.

В очередной раз убедился, что с такими кадрами, как Керим, научно-технический прогресс невозможен. На все мои попытки добиться вразумительного ответа, куда и как он стреляет, Керим мне поведал следующее. Что бьет он меня, как косулю в поле: куда она побежит, он не знает, но стреляет всегда куда надо. Достигается это регулярными упражнениями и отличает любого приличного стрелка из лука. Так что мои надежды на то, что это один он такой уникум, Керим отверг со смехом. Он, конечно, не спорил, что лучник он не последний, но, по его экспертной оценке, мой татарин пока что разделает меня под орех.

На мой наивный вопрос, волнующий каждого русского человека, в котором уже проскальзывали нотки легкой паники: «ЧТО ДЕЛАТЬ?» — Керим ответил достаточно коротко, чем выгодно отличился от Чернышевского:

— Учить тебя надо от стрелы уходить.

Воспрянув духом и вспомнив, что, по рассказам матери, прадед Богдана легко уклонялся от стрел на пятидесяти шагах, а у меня целых десять шагов форы, начал допытываться, в чем особенности такого в высшей степени нужного обучения. В очередной раз мне пришлось убедиться в архаичности существующих методик. Ничего лучшего, как кинуться грудью под стрелы, Керим не предложил, пообещав, что, когда моему избитому телу надоест останавливать собой стрелы, все получится само собой. На мои истерические крики, что меня уже один раз так лечили, что мне одного параллельного переноса хватит за глаза, что сорок процентов поверхности тела в синяках гарантируют летальный исход, Керим флегматично посоветовал мне пойти выпить вина. По его мнению, у меня, видно, вновь в голове помутилось, а синяки у молодых сами проходят, это старикам нужно или пиявки ставить, или крапивой синяки сечь. И прожил он подолее моего, но чтобы кто от синяков помер, такого не слышал, а от стрел острых — примеров знает уйму.

Собрав в кулак остатки воли и проявив чудеса изобретательности, я робко спросил:

— Дядьку Керим, а можно я себе щит длинный из лозы сплету и шкурой овечьей обтяну? А то я до поединка не доживу, если меня каждый день тупой стрелой бить.

Керим заявил, что это явное нарушение существующих методик, но, учитывая интенсивность обучения и сжатые сроки подготовки, он разрешает такое нововведение с одной существенной оговоркой. Если за два дня обучения прогресса не будет, щит придется отложить и вернуться к проверенным методикам.

— Тогда побегу я щит вязать, а то мне завтра в дозор вместе с Сулимом и Дмитром Бирюком ехать.

— Беги, Богдан. С Сулимом я сам сегодня поговорю, он тебя учить будет. Времени у тебя мало, жить хочешь — каждый день под стрелы становись, иначе не успеешь.

— А что ты будешь делать, дядьку Керим, если я, к примеру, научусь от стрелы уходить?

Моей любознательной натуре хотелось услышать, что после этого я уж точно покрошу всех в капусту своим самострелом.

— Тогда я сразу стрелять не буду, а попробую тебя спугнуть и влет бить.

— А как же ты узнаешь, что я от стрелы уйду?

— Чего ты ко мне прицепился, как репей? Как да как… Я тебе уже десять раз сказал, Богдан. Увижу, если уйти сможешь. Хватит языком молоть. Или иди свой щит плети, или становись, я тебя еще поучу.

Грустно шагая в сторону реки с целью нарубить саблями ивы, заодно и в рубке попрактиковаться, размышлял, как несправедливо устроен мир. Это же какое планов громадье в голове сидит — тут тебе и порох, и пушки, корабли, последние достижения фортификационной мысли, самые разнообразные социальные модели, ткацкие станки, кривошипно-шатунный механизм, биотуалет. Стоп. Биотуалет тут на каждом шагу. Но все остальное, без биотуалета, — это же тоже до фига и чуть-чуть. И вот это все бить, как косулю в степи, просто и без затей, десять раз из десяти, — как так можно? И этот дерьмовый арбалет: даже навскидку не успеваю выстрелить. Керим стреляет быстрее, чем мои мышцы, удерживающие арбалет, получают сигнал перевести его в иное положение. А даже бы успел… Чтобы навскидку попасть в цель, надо стрелять лет десять без перерыва.

Весь мой гениальный план, в котором надеялся получить хоть немногим более пятидесяти процентов шансов выйти победителем, рассыпался как карточный домик. Татарин, собака бешеная, порвет меня стрелой, и привет. Ладно меня, а Богдана безвинного как жалко. Воистину сказал мудрец:

Смерте страшна, замашная косо!

Ты не щадиш и царских волосов,

Ты не глядиш, где мужик, а где царь, —

все жереш так, как солому пожар.

Кто ж на ея плюет острую сталь?

Тот, чiя совесть, как чистый хрусталь…[17]

Тут меня зло взяло: у меня что, совесть нечистая, что я так разволновался? Чистая у меня совесть. Относительно. Абсолютной чистоты, как и абсолютной истины, достичь невозможно. Это совместный научно-медицинский факт. Так какого рожна волноваться?

Откуда Керим знает, куда я прыгну? Ответ известен каждому школьнику: от верблюда. Верблюд читает мои мысли и докладывает Кериму.

ЧТО ДЕЛАТЬ? Так ведь ясно что. НЕ ДУМАТЬ!

Вот что я бы написал на месте Чернышевского! Вот это была бы книга, на обложке — ЧТО ДЕЛАТЬ? Открываешь книгу, а там: НЕ ДУМАТЬ. «Черный квадрат» Малевича отдыхает.

А ведь суть методики, успешно применяемой нашими предками, проста.

Бить тебя тупыми стрелами, пока ты не отупеешь от боли и не перестанешь использовать голову не по назначению. Не можешь думать — не думай, носи шапку. И когда твоя голова станет пустой, когда шорох и треск твоих мыслей затихнут, когда наступит благодатная тишина, в нужный момент ты шагнешь в нужную сторону. И стрела пролетит мимо.

Как точно все описал Керим, только я, дурак, не понимал. Когда он увидит, что уйду от стрелы, он стрелять не будет; он попытается выбить меня из этого состояния, попытается заставить думать, разрушить тишину, чтобы вновь увидеть, куда буду уклоняться. Вот это уже дуэль. Блин, как в китайских легендах. Мы будем смотреть друг на друга и ждать. Потому что Керим — он тоже не думает. Когда он пускал свою десятитысячную стрелу, он настолько устал от боли в руках и спине, от ругани отца и плетки, которой его стимулировали, что в его голове стало тихо, мысли перестали шуршать, и он начал попадать.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, зашагал обратно к Кериму. Войдя во двор, нашел его в сарае, где он отбирал заготовки под мой заказ. Глянув на меня, он криво улыбнулся, взял свой лук и вышел со мной в огород, на размеченные позиции. Мы оба молчали — нам не нужны были команды. Наши луки медленно подымались, занимая боевую позицию. Мой приклад прижимался к моему плечу, рука Керима накладывала стрелу на тетиву. Мы выстрелили одновременно и одновременно шагнули в сторону, уворачиваясь. Моя стрела пролетела мимо, Керимова — больно ударила меня под сердце. Если бы не тулуп, гарантированы поломанные ребра и потеря сознания.

— Молодец, Богдан, будет из тебя толк. На сегодня все. Толку стрелять больше нет. Иди и вспоминай, как ты стрелял. Только в думке старайся тише это делать, медленней. Ну да теперь ты сам поймешь. Сулиму я скажу, что делать. С утра он тебя стрелой бьет — ты в сторону уходишь, вечером бьетесь один раз — кто кого. А главное, в голове вспоминай, как ты стрелял, только тихо, медленно, как во сне. Приедешь — сразу приходи, еще постреляем.

— Спаси Бог тебя за науку, дядьку Керим, век помнить буду. Если бы не ты, пропал бы ни за грош.

— Пустое мелешь, Богдан, ты для меня больше сделал. Беги давай, а то щебечем с тобой, как соловей с соловкой.

Солнце клонилось к закату, побитое тело отзывалось на каждый шаг, но зато на душе было легко. «Даст бог, Богдан, поживем еще с тобой, может, и селитры наварим или еще какую хрень соорудим. Есть у меня, Богдан, мечта одна, только я тебе ее не скажу, рано пока. Сможешь — сам догадаешься, ты в своей голове хозяин. Только дойдем ли до нее… Туда идти годами надо, не останавливаясь, и за каждый шаг кровью платить заставят. А мы с тобой пока даже до дороги не добрались, которая туда ведет. Так что будешь ты, дружок, пока в неведении мучиться. Вот когда на дорогу туда выберемся — расскажу тебе, чтобы знал, сколько нам идти придется».

Глава 10

ФАРИД

С утра мы собрались у атамана. Его лицо было озабоченным.

— Сулим старший, слушать его, как меня. Сперва едете вверх. Если встретите разъезд соседей, поспрошайте, что да как. Остап вчера с казаками с разъезда вернулся — рассказывал, что встретил разъезд соседей верхних. Рассказали они ему, что ищут трое черкасских казаков родичей своих: пропали они.

Атаман равнодушно прошелся взглядом по нашим лицам, чуть задержав свой взгляд на мне.

— Ездят по селам, по хуторам, всех спрашивают — кто что слыхал. В нашу сторону едут. Сулим, про нашу сшибку с татарами, про полон — уста на замок. Ничего не видели, ничего не знаем, никого чужого у нас с лета не было. Да и не ездят здесь чужие без дела. Чай, не Киев здесь начало берет, а Дикое Поле.

Если встретите — поспрошайте, что да как, куда едут, кого ищут, что те казаки тут делать могли? К кому ехали? Дальше ехать захотят — не мешайте, только следом идите, так чтобы их было видно и они вас видели. Если люди они добрые, скрывать им нечего. Если дорогу в какой хутор найдут, гонца вперед посылайте, наказ мой передайте: не было у нас с лета сшибок и чужих не было.

Если на тропинку станут, где полон наш в лесу стоит, тут уж стойте насмерть. Говорите, что хотите, что соглядатаи они татарские, тропки к нашим селам выведывают, татар привести хотят, но гоните их обратно прочь, чтобы духу их не было… Но чтобы волос с их головы не упал. — Атаман вновь прошелся взглядом по нашим лицам. — Нам свара с черкасскими не нужна. Трое на трое они на вас не полезут, чай, не у себя дома, и вы не нарывайтесь.

Если все поняли, езжайте с Богом, как черкасских спровадите — знать дайте, я пока вниз по Днепру еще один дозор отправлю.

Мы ехали в сторону Днепра по самой короткой дороге и выехали чуть выше по течению реки от того дуба, где встретили мы с Иваном без вести пропавших казаков. Видать, их родичи рыщут теперь по округе. Черный юмор заключался в том, что без вести пропавшие прилагали максимум усилий, чтобы их с девками ворованными никто не видел, а родичи страстно надеются, что они наследили и кто-то их все-таки видел, что давало бы возможность сократить область поисков.

Мы ехали по торной дороге вверх по течению Днепра, периодически один из нас подымался на очередную кручу и оттуда обозревал открывшиеся просторы на предмет наличия признаков разумной жизни и присутствия носителей разума. Затем спускался с покоренных вершин, иногда оставляя там свое сердце, иногда унося его с собой на дорогу, и докладывал Сулиму, что признаков разумной жизни не обнаружено. Дорога шла в достаточно узком промежутке: между днепровскими кручами и лесным массивом Холодного Яра. Хороших мест для засады было хоть отбавляй, и в этом заключалась главная проблема. Умный татарин по такой дороге малым отрядом не поедет, а глупых уже всех постреляли.

— Сулим, а что, в набег татары по этой дороге идут?

— А по какой еще? Тут другой дороги нету.

— А что, их тут никто не поджидает, чтобы скрытно ударить?

Сулим иронично хмыкнул:

— Так они тут по одному не ездят. Собираются ниже, где лес начинается, в ватаги, сабель по триста, тогда уже сюда въезжают. Когда уже под Киев добираются, рассыпаются обратно в ватаги сабель по двадцать — тридцать и полон искать начинают. Потом собираются обратно и вместе полон в Крым гонят.

— А где они через Днепро переправляются?

— А как отсюда вниз скакать, то за день добраться можно. Так дорога к переправе и выходит.

— А что, каждое лето там переправляются?

— Так я же тебе толкую, Богдан, что тут одна дорога — где же им еще переправляться?

— Так они и по полю поехать могут.

— А зачем им по полю ехать, коням ноги ломать, если дорога есть!

Сулим подтвердил то, что было мне известно из рассказов Вани Тарасюка. Он возил нас к тому месту на Днепре, где проходила старая чумацкая дорога в Крым и где народ через Днепро переправлялся. Вроде бы чуть ниже по течению от Чигирина, но на машине, по асфальту — это тебе не на коне скакать. Место со всех сторон уникальное, тянуло меня туда как магнитом.

Чуть ниже старой дороги в этом месте речушка какая-то с левой стороны в Днепро впадает, название из головы вылетело, да и не факт, что она сейчас так зовется. А на берегу этой речушки и на берегу Днепра стоит в наше время славный город Комсомольск, или Комсомольск-на-Днепре. Голова моя дырявая, не помню, то ли ему добавили названия, то ли укоротили. А вырос город возле железорудного открытого карьера. Помню, Ваня нам расхваливал, какая руда там хорошая, залежи, дескать, не очень крупные, с Кривым Рогом и рядом не стояли, только из-за качества руды и рыть начали. К тому времени, как он рассказывал, почти всю и вырыли. Или не всю, а только самую богатую, а бедную теперь роют, слушал вполуха: попробуй его гигабиты усвой — процессор гавкнет. А ведь верно мне покойный отец говорил, пусть земля ему будет пухом: то, что выучил, на плечи не давит. Как бы сейчас любая мелочь пригодилась. Ничего, главное, туда, поближе добраться, речушку найти — на ее склоне обязательно выступы породы должны быть. Так эти все залежи и открывались: шарят люди по склонам гор или рек, породу щупают, которая на поверхность выходит. Глядишь, и нащупал, полезную в домашнем хозяйстве.

Дорога не спеша ложилась под копыта наших лошадей, мы ехали уже несколько часов вверх по течению, как, спустившись с очередной кручи, Дмитро взволнованно сообщил:

— Сулим, там по дороге трое всадников нам навстречу едут — в броне, с заводными.

— Видать, казаки черкасские, о которых батька предупреждал. Все помнят, что говорить? Смотрите, не ляпните чего.

Соскочив с коня, быстро взвел самострел и положил бронебойный болт в желобок.

— Ты чего, Богдан?

— Береженого Бог бережет, Сулим. Вам луки схватить много времени не надо, а мне загодя готовиться нужно.

— Добро, только сильно его в глаза не тычь. Поехали с Богом.

Вскоре из-за поворота выехали трое казаков с заводными лошадьми, легкой рысью двигаясь нам навстречу. Мы ехали шагом, а вскоре Сулим остановил нас, надеясь, что троица умерит своих коней, но ребята, не обращая внимания на то, что мы перегородили дорогу, с прежней скоростью приближались, и уже можно было разглядеть их броню и оружие. Чуть впереди скакал матерый казак лет тридцати — тридцати пяти, в полном пластинчатом доспехе, в шлеме, кольчужной сеткой прикрывающем его лицо. Слева от него — молодой парень лет семнадцати-восемнадцати, на нем сверху, на кожаный кожух, была надета кольчуга. Справа ехал пожилой, но сухой и крепкий казак, которому явно уже перевалило за пятьдесят. На нем был сверху кожаный овечий кожух, кольчуга была поддета снизу. Его лицо мне было смутно знакомым и очень похожим на одного из тех двоих, кого мне пришлось убить и раздеть. Внезапно вспомнился рассказ одной из украденных девушек, которую выкрали прямо из шатра торговца безделушками: она со слезами рассказывала, что один из казаков, которые их везли, был на него похож. Брат, рассказывала, с нею был. Мне тогда подумалось: нет уже, милая, у тебя брата. Никто его живым из того шатра не выпустил.

Только бы имена их узнать и где живут — девки рассказывали, на хуторе их держали, четыре или пять хат там было. Да и понять надо, что они ищут на самом деле. Тут ведь как: жив человек — сам объявится или весточку подаст, а труп в эту эпоху никто не ищет. Сколько ни ищи, не найдешь.

Очнулся я, наткнувшись на удивленный взгляд пожилого, который не понимал, чем он меня так сильно заинтересовал. Обматерив себя в уме за несдержанность, нацепил каменную морду на лицо и начал разглядывать переднего, которому на щит нужно было нарисовать вепря — уж больно его хозяин был на него похож.

— Доброго дня вам, казаки, куда путь держите?

Наконец передний придержал своего коня, поскольку дальнейшее сближение выглядело бы как неприкрытое хамство.

— И вам добрый день, казаки. Ищем мы пропавших родичей своих, что к вам в гости поехали, да обратно не вернулись, — довольно нахально заявил Кабан, сразу ставя нас в позу виноватых.

— А расскажи, казак, толком, какие родичи, как зовут, к кому ехали, по какому делу, потому что и я, и хлопцы никаких ваших казаков не знаем, и в гости к нам никто не ехал. Ошибся ты, казак. Кто баял тебе, что ко мне ехал кто-то, и откуда ты меня знаешь? — Сулим спокойно перевел завуалированное обвинение в обсуждение личных отношений с обвиняемым.

— Я не говорил, что он к тебе ехал, казак, — немного громче, чем допускает вежливый ответ, начал доспешный, и мне захотелось тоже с ним пообщаться.

— Ты чего кричишь, казак, ты глухой, плохо слышишь? Тут все слышали, ты сказал: родичи твои к нам в гости поехали — так держи ответ за свое слово. К кому ехали они — к старшому, ко мне или к нему? — кивнул на Дмитра.

— Ехали они к Илларию Загуле, поэтому и мы едем теперь к нему о судьбе своих родичей справиться.

А ведь по нему не скажешь, что он умеет вежливо отвечать, но на конфронтацию не пошел, хотя эпитеты типа «сопляк, щенок, молокосос» должны были проситься на язык.

— А, ну тогда другой разговор, а скажи мне, казак, а когда они к Загуле отправились? — Сулим тоже сбросил обороты и начал выяснять нюансы.

Пошел неторопливый разговор, в котором каждый норовил узнать побольше, поменьше рассказывая о себе. Меня очень беспокоил вопрос, откуда тут и каким боком вылез Загуля.

Была у меня твердая уверенность в том, что не знали они друг друга. На то было несколько соображений. Слышал краем уха разговор Ивана с Илларом, где они обсуждали пути отступления Загули и его знакомых по округе. Черкасские там не фигурировали. Дальше, будь они знакомы, зачем татарам их по времени разводить, чтобы они случайно лбами не столкнулись? Куда как проще все за день решить. Ну и последнее, но не менее важное: не терпит такой бизнес конкуренции, каждый монополистом норовит стать. Так что порезали бы друг друга еще до того, как меня перенесло. Поэтому шепнуть им это имя мог только тот, кто с обоими дело имел. А значит, направили их сюда татары. Впрочем, чего зря голову ломать — проверить проще простого.

— А Загуля, когда к нам на Покров приезжал, напился и давай к одной девке цепляться. Он низкий и конопатый, а она у нас первая красавица, так ее жених с Загулей чуть на поединок не стали, но атаман добро не дал, еще сказал, нагаек всыплет, если чубаться не перестанут.

Все удивленно уставились на меня, но Сулим, молодец, сообразил:

— Чего ты лезешь со своей девкой — сам по Насте сохнет, спать не может. Ищи себе другую девку, казак, Настя еще до Рождественского поста замуж выйдет.

— Ну что, казаки, поняли мы, дело у вас сурьезное, езжайте к Загуле, мы следом за вами поедем, — тоном, не допускающим обсуждений, заявил Сулим, убирая своих лошадей с дороги и открывая проезд.

Проезжая мимо меня, пожилой мазнул по мне взглядом, но не успел спрятать очень сильных отрицательных чувств, которыми горел его взгляд. Вряд ли это из-за моей шутки с Загулей. Они могли его и не видеть, только слышать о нем. Подозрительно, но им на наши подозрения плевать. А вот то, что я прокололся, когда на него пялился, — это может быть. Если он увидел в моем взгляде, что я его узнал, то, прочесав базу данных и поняв, что он меня никогда не видел, мог сложить два плюс два. О том, что они с сыном как близнецы-братья, он, наверное, слышал неоднократно. Так что у него может возникнуть непреодолимое желание со мной плотно пообщаться.

— Сулим, соглядатаи они татарские — не знают они Загули.

— То понятно, — коротко ответил Сулим, внимательно разглядывая едущую впереди троицу.

Пожилой о чем-то негромко беседовал с Кабаном, наконец тот кивнул и начал что-то внушать молодому. В моей голове включилась сирена тревоги. Не анализируя, встревоженным шепотом начал тараторить своим спутникам, перемещаясь в центр отряда и меняя бронебойный болт на тупой:

— Казаки, готовьте щиты: сейчас нас стрелами сечь будут, я Кабана в середине тупой стрелой свалю, а вы своих щитами на землю сбивайте — живыми их взять надо.

Не успел я договорить, как троица начала разворачивать своих коней. Пытаясь нацепить на свою физиономию добродушную улыбку, Кабан начал издалека:

— Казаки, а скажите нам… — Не знаю, что он хотел спросить, потому что я радостным и звонким голосом крикнул:

— Смотрите, гусь! — одновременно вскидывая самострел в ясное небо над головами приближающейся троицы и чуть правее.

Все пятеро присутствующих дружно уставились в ту точку, на которую был наведен самострел. Есть какая-то магия в наведенном на дичь ружье, в натянутом луке. Любого мужика первобытные инстинкты заставляют посмотреть, попала ли стрела в цель, будет ли что съесть на ужин. Пока они соображали, где гусь, успел выстрелить Кабану в повернутую скулу, прикрытую кольчужной сеткой, дать шпоры кобыле и, выхватывая щит левой рукой, прикрыться от стрелы пожилого, которую тот выпустил мне в лицо, совершенно игнорируя летящего на него Сулима. Стрела ударила в верхнюю часть моего щита с такой силой, что обитая металлом кромка пришла в соприкосновение с моим шлемом, извлекая из него характерный звук набатного колокола. Жало бронебойной стрелы, вылезая из щита, пробило мне щеку, выбило верхний зуб и порвало десну.

Сулим беспрепятственно двинул щитом пожилого в голову так, что тот слетел с коня. В это же время молодой, видя прикрытое щитом лицо Дмитра, всадил ему стрелу в ногу и попытался, повернув коня, объехать нас и дать стрекача. Но конь Дмитра, налетев грудью на коня молодого, развернутого к нему боком, повалил их обоих на землю. Дмитро, вылетев из седла через голову своего коня, удачно приземлился на молодого, аж у того что-то хрустнуло, и он безвольно откинул голову.

«Северная лиса котенку», — мелькнула в голове странная мысль, похожая на начало радиограммы. Сполз с коня, заткнул языком дырку в щеке и, наклонив голову с открытым ртом, выплевывая обломки зуба и вытекающую кровь, судорожно искал в сумках мешочек с лечебными травами. Сулим тем временем ловко вязал пленников, демонстрируя высокий профессионализм. Пакуя Кабана, он озабоченно сказал:

— Может и не выжить.

Отметил для себя естественную врожденную доброту этого человека, так редко встречающуюся и в это, и в наше время. Если бы мог говорить, с удовольствием бы поправил его. По моему мнению, Кабан точно не выживет, и запакованный пожилой, несмотря на проступающий румянец, тоже. Характер у меня действительно портился.

Заткнув дырку в щеке смесью сушеного мха, паутины и тысячелистника, засунув такую же примочку на место выбитого зуба, пошел лечить Дмитра, который лежал на спине, подняв вверх свою пробитую стрелой ногу. Сулим с огорчением взглянул на молодого, у которого изо рта, пузырясь, вытекала кровь, ловко всадил ему по ходу движения под подбородок кинжал, снизу вверх, вместе со мной подошел к Дмитру. Оперение стрелы Дмитро обломал при падении, Сулим, бегло глянув на стрелу, буркнул мне:

— Держи ногу, — сам ухватился пальцами за скользкое от крови древко, сразу за вылезшим с другой стороны ноги бронебойным наконечником, одним движением выдернул из раны обломок стрелы. Дмитро побледнел и потерял сознание.

— Кость зацепило, — озабоченно буркнул Сулим, разрезая штанину и открывая сквозную рану, с обеих дырок которой нехотя вытекала кровь.

— Кровь выгоняй. — Дав мне ценное и понятное указание, Сулим направился к своему коню.

Массирующими движениями вдоль ствола раны я пытался вытолкнуть максимум крови через обе дыры. Притащив бурдюк с вином, Сулим, набирая вино в рот и припадая губами к каждой дырке по очереди, вдувал вино в канал раны, так что у него глаза лезли на лоб. Разглядывая его измазанное кровью лицо, я подумал: любая киностудия взяла бы его на роль вампира. Черный, сухой, глаза красные, рожа в крови. А как губами к ране присасывается — точно как вампир, который кровь сосет. Если бы я мог, обязательно бы улыбнулся. Наконец он выдохся и, взяв у меня травы и полотно, перевязал ногу.

— Если в рубашке родился, еще станцуешь, — пообещал он очнувшемуся Дмитру. — Нечего нам на дороге стоять, принесет еще кого нечистый.

Сулим ловко забрасывал на коней мертвых и живых. Смотреть на это было одно удовольствие. Перевернув очередного клиента на живот, Сулим, хватал его левой за шиворот — шеломы он поснимал, еще когда паковал их, — правой — за ремень и одним слитным движением закидывал поперек лошади. Опасаясь, что он, увлекшись, примется за нас, мы с Дмитром стали самостоятельно взбираться на лошадей. Помог я ему встать и поддержал, пока он, скрипя зубами, перебрасывал раненую ногу через седло, потом залез сам, стараясь не особо трусить пробитой щекой.

Езда что мне, что Дмитру приносила массу удовольствия, но, к счастью, Сулим быстро доехал до неприметной тропинки, свернул с дороги и, помучив нас еще минут пять, выехал на бережок ручейка, который образовывал небольшую поляну, где начал разбивать лагерь. Пытаясь выдать членораздельные звуки, внушал ему следующую мысль: если он сейчас выедет, то до ночи доберется до атамана и завтра привезет его сюда. А мы и без него потихоньку устроимся. Единственное, попросил помочь снять с пленников доспех, привязать к одному дереву стоя, предварительно примотав руки к туловищу и зафиксировав голову. Пожертвовав своими бронебойными болтами, загонял их в дерево из самострела. Два — чуть выше ушей, обдирая кожу с головы, фиксируя голову по горизонтали. Потом просил Сулима тянуть клиента за чуб вверх, изо всех сил, вгонял два рядом с шеей под нижнюю челюсть, фиксируя по вертикали. Оставалось сильно прижать веревкой голову к стволу на уровне глаз и переносицы, чтоб полностью ее обездвижить. С пожилым вышло все на отлично — аж залюбовался своей работой. С Кабаном были небольшие проблемы. Тупая стрела ударила его в профиль, в верхнюю часть скулы, раздробив глазницу и порвав кожу, затем свернула ему набок нос. Правый глаз вывалился из глазницы и болтался на связках, был цел, но полностью залит кровью, как маленький помидор. Дмитро с испугом отворачивал взгляд от его лица. Сразу видно отсутствие кинематографа: не привык к красочным картинкам. Поэтому Кабану пришлось фиксирующую веревку переместить выше, на уровень лба.

Напоследок попросив Сулима побрить полностью голову пожилому и отобрав у него очень удобный топорик, дал ему понять, что дальше справлюсь сам, а он может отправляться за начальством. Но, умудренный жизненным опытом, Сулим чувствовал беспокойство от таких странных приготовлений.

— Богдан, я тебе не наказ даю, я тебя Христом Богом прошу: не замордуй их за ночь, иначе не сносить нам всем головы. Атаман приедет — сам нас порубит.

Выразив с помощью всех доступных звуков свое возмущение такими подозрениями, поклялся на кресте, что оба живы будут. С сочувствием глядя на пленных, не могущих пошевелиться, Сулим ускакал за подмогой, а мне пришлось продолжать подготовку к бессонной ночи.

Первым делом натаскал хворосту, конем приволок несколько сухих дровин, помня, как холодно под утро в лесу. А ведь прошло еще десять дней в сторону зимы, а не лета. Распалил костер, так чтобы он грел обоих привязанных к дереву. Дать им тихо навеки уснуть от холода не входило в мои планы. Нарубил лапника на одну постель, постелив, положил Дмитра пока отдыхать и мешать кашу в котелке, а сам принялся оборудовать рабочие места. Начал с пожилого, поскольку нужно было многое учесть и экспериментировать.

Для начала раздел молодого, верхнюю одежду сложил на коня, а белье порезал ножом на тряпки. Подумав, порезал и штаны. Труп конем утащил подальше в лес. Тряпками заботливо укутал шею пожилого. Затем пошел выбирать бурдюк, но, подумав, что доливать в него воду крайне сложно, остановился на кожухе молодого. Пришлось полазить по дереву, привязывая веревки к веткам, но в результате, вывернув кожух мехом внутрь, пришпилив с одной стороны к дереву, с другой — подвязав веревками, придал ему вид кожаного котелка или, точнее, кожаной канавы. Котелком, который нашел среди барахла пленных, начал наполнять кожух водой. Для этого пришлось вырубить четыре кола, забить их в землю между пленными и соорудить на них высокую табуретку. С нее и заливал воду, радуясь, что и с Кабаном она поможет. Ноги-то не казенные, да и Дмитру присесть надо с раненой ногой. Набрав воды, проделал в кожухе тонкую дырку, прямо над темечком пожилого. С помощью заостренной палочки отрегулировал поток — одна капля на удар сердца — и любовался проделанной работой. Все работало как часы, придется воду доливать и тряпки выкручивать, чтобы клиент не замерз ненароком, в остальном же из подручных материалов лучше бы и китайцы не сделали. Напоследок заткнул ему уши и вставил палку в зубы, пропуская веревки на концах палки у него за головой, и, натянув ему до предела губы в страшненьком оскале, связал веревки. С одной стороны, кричать не сможет, с другой — язык себе не откусит.

Пожилой и Дмитро косились на меня как на умалишенного, но ничего, еще не вечер. Насколько я помню, большинству хватает двух-трех суток. Пятеро суток — это уже мировой рекорд.

Пора было заняться Кабаном, который, придя в себя, беспрерывно матерился и грозил нам всеми возможными карами. Найдя подходящую веревку из конского волоса, растянул ему губы на манер пожилого, только без палки. Палка бы нам мешала. А так он и орать перестал, и язык не откусит, и зубы некоторые вполне доступны. Можно было приниматься за работу. Заткнув ему уши и поев каши с Дмитром, изложил ему принципы нашей дальнейшей деятельности. Он со мной не спорил, покорно соглашаясь на все, видимо вспомнив, что с буйными нужно на все соглашаться. Вырубив ему пару костылей, чтобы он не нагружал раненую ногу, подумал и разбил обухом топора коленные чашечки клиентам. Им они уже без надобности, а мне спокойней спаться будет, когда Дмитро на смене. Достав из сумки напильник, сел на табуретку и начал методично пилить один из нижних зубов Кабана.

— Смотри, Дмитро, самое важное — скорость. Не быстрее и не медленней. Пока ты говоришь двадцать два, напильник едет туда и обратно. Вжик, вжик, двадцать два, вжик, вжик, двадцать два, ты все понял?

— Да понял, понял, чего же тут не понять.

— Только смотри, когда первый зуб до мяса спилишь, я, может, спать буду, по мясу не тяни, сразу за другой берись. Как нижние спилим, за верхние примемся — так с Божьей помощью до утра справимся. И смотри, на напильник не дави — свободно пускай, чтоб легко шел, все понял?

— Да понял я, чего ты прицепился?

— Давай посмотрим, как у тебя выходит. Подходи ко мне, перехватывай напильник, пару раз вместе. Вжик, вжик, двадцать два, вжик, вжик, двадцать два. Теперь руку отпускаю и ухожу, а ты садись на стул. В ногах правды нет.

Дмитро бросал на меня встревоженные взоры, но пока делал, что говорят.

Я пошел прилечь на полчасика — уснуть вряд ли удастся, так хоть покемарить. Нас ждала трудная бессонная ночь.

* * *

Любопытство — это характерная черта человека, есть более любопытные, менее любопытные, встречаются патологически любопытные личности, но ни один душевно здоровый человек не лишен этой в высшей степени нужной для существования черты. Некоторые даже утверждают, что не труд, а любопытство сделало из обезьяны человека.

С моей точки зрения, вопрос спорный.

Не может одно любопытство так изменить обезьяну, причем во многом не в лучшую сторону, что из нее получится человек. Всегда эта теория вызывала здоровый скепсис, и не только у меня.

Ночью, когда пламя костра, потрескивание дров располагают к задушевной беседе, а удовольствие от того, что передал напильник сменщику, сам лежишь на попоне укрытый толстым овечьим тулупом, умиротворяет дух, не на шутку разыгралось любопытство и у Дмитра.

— Богдан, а зачем ты на того вуйка водой капаешь?

— Боюсь я его, Дмитро. Кажется мне, что он колдун. Когда мимо нас проезжал, так на нас смотрел — мороз у меня по коже прошел. А потом, ты что, не видел? — ведь он здорового этого Кабана подговорил нас жизни лишить. Баял ему что-то, баял, пока тот на все не согласился. Злой он и недобрый человек. Поэтому я ему и палку в зубы вставил, чтобы он колдовать не мог. И веревку через глаза пустил, а то, не дай Бог, порчу наведет. А вода — от колдовства первая помощь. Ты что, не знал, что мокрый колдун колдовать не может? Меня этому бабка еще в детстве научила. Богдан, говорила, как видишь, что кто-то колдует, первым делом воды на него хлюпни — самое верное средство. Умная у меня бабка была, Дмитро, многому меня научила, пусть земля ей будет пухом.

Дмитро, как луна, повторил мои последние слова и три раза перекрестился. Теперь он бросал встревоженные взгляды не на меня, а на пожилого, фигура которого сквозь огонь костра казалась мрачной и зловещей. На этом его любопытство не успокоилось:

— Богдан, а зачем мы этому зубы пилим уже полночи?

— Помнишь, Дмитро, когда мы хату тетке Стефе перекрывали, я рассказывал, что, когда в беспамятстве был, явился мне святой Илья.

— Да помню, как не помнить, на прошлой неделе дело было.

— После этого видения у меня бывают. Вот и сегодня, когда Сулим этого здорового вязал, было у меня видение, что только начнет батька атаман ему спрос учинять каленым железом, как откусит он себе язык и выплюнет. Потому что заколдовал его этот колдун. Вот мы зубы заколдованные потихоньку спилим, и колдовство пропадет.

— Так давай выбьем их на хрен, чего мы возимся!

— Ты что, Дмитро, даже думать не смей! Я чего тебе толкую полночи: потихоньку пили, на напильник не нажимай! Нельзя, чтобы колдовство проснулось! Кто его знает, что случиться может, помрет, не дай бог, этот Кабан — нам головы потом не сносить. Видишь, сколько работаем, не трусит его, пена ртом не идет, слюни только текут. От добра добра не ищут. Как главный зуб спилим, на котором колдовство сидит, так он и сам поведать все захочет, не надо будет муки ему зря учинять.

— Так, а какой из них главный?

— А кто его знает. Ты ему в глаз целый заглядывай: как главный зуб спилим, так у него глаз и подобреет сразу. Тогда и спросим: а не хочешь ли ты, казак, нам про грехи свои поведать, как с басурманами лиходейничал, казакам измену подлую учинял? Если нужный зуб уже спилили, так он нам сразу все расскажет.

— Чудно это все… А ты не брешешь, Богдан?

— Дмитро, если у тебя нога болит, устал ты, оно понятно, скажи, я один пилить буду, зачем ты сразу «брешешь» — я тебе что, сбрехал когда?

— Да ты обиды не держи, Богдан, просто чудно мне это все.

— Ладно, спи давай, Дмитро, как отдохнешь — тогда потолкуем.

— Ты, как устанешь, буди…

Дмитро уснул, а я продолжал пилить, внимательно поглядывая в целый глаз Кабана. Клиент потихоньку дозревал. Вот такие, как он, легковозбудимые холерики особенно плохо переносят неподвижность и монотонность. Он с каменным лицом будет терпеть, когда его палят огнем, ломают кости, выворачивают руки. Сильные чувства и сильные ощущения — это его стихия. Но что-то нудное, зудящее и не меняющееся легко доводит таких людей до нервного срыва. Гвоздем по стеклу поскрипеть — это как тест. Кто бурно реагирует, тот долго монотонного воздействия не выдержит. Монотонное воздействие вызывает в нервной системе таких людей возбуждение, сходное по своей природе с автоколебаниями. Каждое повторение воздействия увеличивает амплитуду возбуждения, вплоть до разрушения системы.

Говоря человеческим языком, если долго такому клиенту пилить зуб, то он слетит с катушек, и обратно вернуть его будет очень трудно.

Заметив, что в его глазу к отчаянию и мольбе начинает примешиваться обреченность, решил начать разговор, — это был уже тревожный признак: обреченность, безразличие и уход в себя — таков обычный путь бегства от действительности. Продолжая пилить и вытащив затычку из одного уха, спросил:

— Ты меня слышишь? Если слышишь, моргни глазом. — Пленник заморгал глазом. — Готов ли ты поведать все, что знаешь? — Моргание. — Одно тебе скажу: если скажешь хоть слово лжи, больше тебя ничего спрашивать не буду, пока все зубы не спилю. Понял ли ты меня? — Моргание.

Дав ему напиться воды из бурдюка, приступил к делу. В результате длительных расспросов удалось кое-что из Кабана выудить. Не то чтобы он не хотел сотрудничать. Просто люди, не склонные к повествованию, выдают в качестве ответа на вопрос минимально возможную информацию — строго про то, о чем ты спрашиваешь. И не потому, что хотят тебя позлить или что-то утаить. Просто так она записана. В виде мелких, не связанных друг с другом файлов. В результате поиска, сортировки и объединения файлов нарисовалась следующая картина.

Жил себе на левом берегу, в княжестве сына знаменитого Мамая, некий бей по имени Айдар Митлиханов. Совсем недавно еще к княжеству Мамая, которое формально входило в состав Золотой Орды, а фактически давно было автономным, со своей внешней и внутренней политикой, относилось и Крымское ханство. Но диаметрально противоположные интересы Мамая и крымчаков привели к тому, что после Куликовской битвы и гибели старшего Мамая Крымское ханство вновь стало практически автономным образованием. И вовсю взялось развивать работорговлю, которая очень скоро, лет через пятьдесят — шестьдесят после окончательного развала Золотой Орды и официального объявления Крымского ханства независимым от всех, станет основным видом деятельности этого формирования. И не потому, что жили там одни отморозки. Отморозков везде хватает. В данном случае определяющей была инфраструктура. Наличие удобных портов и близость восточных рынков, с их высоким спросом на невольников, двигала трудовые ресурсы Крыма в сторону организованного бандитизма.

И вот этого неспокойного бея Айдара давно терзала мысль, как соединить официальную политику добрососедских отношений с Литовским княжеством, проводимую его боссом Мамаем, с таким невероятно прибыльным бизнесом, как работорговля, которой успешно занимались банды крымчаков, регулярно пересекая земли, контролируемые в том числе и его родом.

Мамай-младший, который, кстати, был православным, а его потомок, по одной из версий, и стал тем легендарным казаком Мамаем, чаклуном и характерныком,[18] о котором ходит столько картин, сказок и легенд в наше время, резко отрицательно относился к работорговле, но на прямую конфронтацию с Крымом не шел. Он дал указ беспрепятственно пропускать «крымских торговых людей» в Литовское княжество и обратно за возможность беспрепятственного прохода к крымским торговым городам, но своим запрещал заниматься людоловством под страхом смертной казни.

Сначала Айдар пристраивал своих людей к «торговым людям» из Крыма, но они были там на вторых ролях, самые жирные куски уплывали. Айдар, не лишенный логического мышления, применил к своей коммерческой деятельности еще не сформулированный принцип «лучше меньше, да лучше». Поняв, какой товар самый дорогой, самый выгодный и в постоянном дефиците, он начал целенаправленную работу по добыче красивых молодых девушек.

Первые попытки закончились провальной неудачей, когда добытчики, прибывшие в Киев под видом татарских купцов, были пойманы и повешены. Но Айдар, сделав верные выводы, понял, что нужно делать ставку на местные кадры, и начал кропотливую работу по налаживанию связей с казаками и поиску подходящих исполнителей из их числа. Непосредственно занимался этой работой двоюродный дядя Айдара Фарид, хитрый и немолодой татарин, недавно разменявший шестой десяток. Именно он вербовал казаков на эту работу, договаривался о системе связи, местах встреч, извещениях, которыми обменивались партнеры через третьих лиц.

Связь держали через разъезды, купцов, встречи на ярмарках. Система начала работать и приносить неплохую прибыль. И хотя крымчаки упорно не пускали его напрямую на свои рынки, а сами приезжали за товаром, но даже за посредничество прибыль многократно окупала все хлопоты. Все участники были довольны друг другом, каждый заботился о своей части сделки, и никто не хотел терять такой выгодный канал.

И тут случился прокол. Очередной богатый купец, который приехал со своей охраной, был взят в плен, его охрана частью перебита, частью пленена. И хотя гонцы никаких претензий от купца Айдару не предъявляли — ведь в той стычке погибли все пятеро представителей Айдара, которые встречали казаков с товаром и контролировали сделки, — сам Айдар понимал, что произошедшее может серьезно сказаться на его деятельности. Гонцы передали просьбы посодействовать в том, чтобы выкуп прошел без срывов, и найти проводника, который проведет к селам неверных, замешанных в этом безобразии, доблестных воинов Аллаха, желающих смыть их кровью свой позор. Айдар тут же пообещал гонцам полное содействие в проведении силовой акции, которую обязался подготовить к моменту проведения выкупа, поскольку задета и его честь, его люди погибли на своей земле, и этого он так не оставит.

Фарид получил задание выяснить, из-за чего случился прокол, найти проводников, способных провести сотню воинов мимо казацких разъездов к казацким селам и хуторам, замешанным в этом дерзком нападении на мирных татарских торговцев на исконно татарской земле. Босса своего Айдар в этом случае не боялся. Формально земли ниже по течению от Черкасс входили в состав княжества Мамая, но казаки его данниками не были и самовольно жили на этих землях. Теоретически их мог обидеть любой и пытаться поставить под свою руку; но фактически желающих не находилось из-за крайне низкой уверенности в успехе и крайне высокой уверенности в сильной головной боли. Кстати, по нашей истории, очень скоро Мамай подарит эти земли князю Витовту, после того как последний сядет на литовский престол. Именно в это время Витовт должен мутить воду среди литовских бояр, крестоносцев, даже московского князя звал в подмогу, чтоб отобрать литовский престол у Ягайла.

Поэтому Айдар мог безбоязненно проводить карательную акцию на свой страх и риск, пользуясь теми силами, которые находились под его рукой.

Фарид первым делом попытался связаться с теми двумя группами казаков, что должны были обеспечить купца товаром. Первыми откликнулись оставшиеся в живых родичи черкасской группы. Они поведали Фариду, что за двое суток до нападения на купца их родичи, проезжая с товаром мимо, заскочили в хутор передать весточку, что все в порядке и они скоро вернутся. После этого от них не было ни слуху ни духу. Поскольку за двое суток до нападения эта группа была в районе Черкасс и с ней было все в порядке, Фариду стало очевидно, что утечка информации могла произойти только от группы Загули. Назвав Кабану это имя и ориентировочный район проживания, Фарид направил их на поиски Загули. Также они должны были выяснить, чьи отряды напали на торговца, и разведать пути к селам в том районе. И вот двое суток Кабан с товарищами ездил по соседям, пытаясь выяснить дорогу к селу Загули и кто что слышал про недавнюю стычку.

Дороги, как и следовало ожидать, они не узнали. Если кто и знал, тот не сказал. В эти времена действовал строгий принцип: едешь к Загуле — вот у него и спрашивай, захочет — расскажет, а не захочет — назначит место встречи подальше от села. Поэтому даже хорошим знакомым чужое место жительства никто за просто так не расскажет. Да и попробуй найди что-нибудь в лесостепи, даже если тебе разъяснят, куда ехать, без дорог, указателей, карт местности и т. п.

На третьи сутки напоролись они на наш разъезд. Как и ожидалось, спровоцировала их на нападение моя скромная персона. Прокол очевидный. Пожилой очень убедительно доказал Кабану, что я точно видел его старшего сына, да и Кабан заметил, с каким интересом уставился я на пожилого. Не желая блудить по малознакомым лесам с нами за спиной, ребята приняли логичное решение взять нас по возможности живыми и потрусить на предмет ценных сведений. Ведь времени у них оставалась неделя: в следующую пятницу они обязаны были явиться на доклад. За разведку им обещалось полсотни золотых, за проводку татарского загона к селу — еще сотня.

Верно говорят в народе: нет худа без добра. Не проколись я со своей выразительной рожей и неумением скрывать свои чувства, телепались бы мы еще сутками за этой троицей, а время уходило. С другой стороны, не почувствуй опасности — может быть, висел бы привязанным к дереву, а Кабан со старичком нежно задавали бы мне вопросы и грели на костре различные железные предметы: утюга-то еще не изобрели.

Но кто почувствовал опасность? Если Богдан, то почему я не слышу его присутствия? Или уже настолько к нему привык, что перестал ощущать? Вообще наши взаимоотношения с Богданом в последнее время сильно изменились. До недавнего времени я регулярно чувствовал рядом его присутствие, он перестал прятаться и постоянно находился где-то рядом. Это сложно выразить словами, чем-то это было похоже на игру в четыре руки на рояле, чем-то на джаз, где никто не знает, что будет играться дальше, но каждый старается почувствовать и поддержать предложенную партнером тему. Каждый из нас играл что-то свое, но мелодии не диссонировали, каждый интуитивно подстраивался под тему, заданную напарником, и старался воплотить ее с максимальной эффективностью. Но сейчас обдумывать это не было ни времени, ни здоровья.

Еще какое-то время у меня с Кабаном ушло на то, чтоб создать сокращенный вариант того, что рассказал мне Кабан, заставить осознать его как единый и неделимый блок информации и внушить ему мысль, что на любой наводящий вопрос нужно изложить весь рассказ, а не ждать следующего вопроса. После того как он раза три подряд рассказал свою историю в сокращенном варианте, ни разу не сбившись, внушил ему мысль, что это он должен рассказать только атаману, шепотом, чтобы никто не слышал. После этого оставил его наконец в покое, и он провалился в дрему.

Что должен чувствовать человек, выполнивший трудную, грязную и неприятную работу? Радость? Удовлетворение? Удовольствие? Не дай Бог. Чувствовать удовольствие от того, что ты помыл унитаз или полночи добывал сведения, принося человеку страдание, — это извращение, как и получать удовольствие, рубя голову курице или разделывая кабана. Наверное, правильно ничего не чувствовать. Сделал — и ладно. Но делай.

Делай, что должно, и не кривляйся, что не переносишь вида крови, подкладывая себе в тарелку очередную порцию жаркого. Это выглядит не просто лицемерно. У меня такого рода люди вызывают чувство гадливости: они свое моральное уродство выдают за добродетель. Всегда поражался людям, плюющимся злобой оттого, что кто-то надел на себя кожаную куртку или меховую шубу. При этом они не стеснялись жевать отбивную или бутерброд с колбасой. Так и хочется спросить: чем тебе, козлу, лиса или норка милее, чем бычок или поросенок, родившийся в неволе, выросший в клетушке и за свою короткую жизнь ни разу не видевший солнца?..

А сейчас я чувствовал только усталость. Будь немножко другая ситуация, сидел бы спокойно, ждал старших товарищей, наблюдал, как другие добывают информацию, и сравнивал методики. Но было два нюанса, которые заставили меня придумать историю про колдуна и зубы и самому поучаствовать в этом деле, как бы мне ни хотелось сачкануть.

Первый нюанс — травмы Кабана. Недаром опытный Сулим отметил, что клиент может не выжить. Раздробленные кости глазницы упираются фактически в оболочки мозга. Их две — внешняя, более жесткая, и внутренняя, мягкая. Если кость внешнюю оболочку прорвет — конец. Обязательно повредит пару сосудов, и в мозг начнет поступать кровь. Кровоизлияние в мозг не лечат и в наше время. Я рисковал, еще когда стрелял. А куда было стрелять? Ниже пульнешь — раздробишь нижнюю или верхнюю челюсть в клочья. Живой будет гарантированно, но говорить не сможет недели две. Вот и пришлось рискнуть.

Пока голова зафиксирована и не дергается, опасности нет. Но если его подвесят за вывернутые назад руки, как тут любят делать, и начнут железками жечь, тут, хочешь не хочешь, дернешься, а если, не дай Бог, опухшей правой стороной о плечо заденешь, тут бабка не надвое сказала. Тут если клиент живой останется, считай, ты был свидетелем чуда. Поэтому потерять важный источник информации по недомыслию — раз плюнуть, а мне, человеку из светлого будущего, который без информации жить не может, этого не пережить. Наркотическая информационная зависимость. Не получу дозу — слечу с катушек.

Второй нюанс — пожилой. Не нравился он мне активно. Развил мою паранойю до невиданных размеров. Как только я поднимался, первым делом шел его осматривать, веревки все дергал — не надрезал ли клиент, так что дернешься — порвутся, или еще какую гадость не готовит. И был твердо уверен, что, как возьмут его в оборот, он потерпит, сколько надо, потом расскажет правдоподобную историю, которая заведет нас в глубокую яму. И не исключено, что дно будет украшено заточенными кольями. Для эстетики. Создавать себе трудности, а потом с ними героически бороться — это наш народ любил во все времена.

Пока расспрашивал Кабана, пока то да се, начало светать. Долив воды в кожух, растолкал Дмитра и, торжественно объявив ему, что главный зуб спилен, приказал никого не трогать, только за колдуном наблюдать в оба глаза, жечь костер и варить кашу с мясом, а сам завалился часика на два-три отдохнуть. Спать — это было бы громко сказано. Щека опухла, десну дергало, но усталость брала свое. То проваливаясь куда-то, то возвращаясь, дремал до прибытия тяжелой артиллерии. По самым оптимистичным прогнозам, подмога к нам могла прибыть только к полудню.

* * *

Пока приехали атаман с Остапом Нагныдубом, Давидом и Сулимом, мы успели с Дмитром позавтракать, поговорить о том, какие бывают колдуны, ведьмы, знахарки и какие напасти они могут с людьми творить. Заодно мы сварили свежей каши с сушеным мясом и салом для прибывающих. Приедут голодные, злые, а тут каша свежая готова — глядишь, и настроение поднимется.

Усадив подорожных кушать, развязал полотно, которым была забинтована нога Дмитра, и осмотрел его рану. Пока особой красноты не было, даст Бог, пронесет без воспаления, недаром Сулим так продувал рану вином.

— Рано смотришь, замотай обратно, на третий день после боя видно будет, что да как, — недовольно буркнул атаман, углядев мои манипуляции за спиной. — Ты давай лучше, Богдан, сядь вон там перед нами на тот стул, что вы тут сработали, и расскажи, как дело было. Сулим уже рассказывал — теперь тебя послушаем.

Начал рассказывать свою версию прошедших событий с момента встречи троицы до сего момента, с колдунами, с черным глазом, видениями, заколдованными зубами, откушенным языком и нашим героическим трудом по освобождению Кабана от злобных чар.

— И вот пилю я, батьку, зуб, дело уже к рассвету идет — вижу, подобрел у него глаз, уже злобой не горит, тогда спрашиваю его: будешь сказывать нашему батьке всю правду, какую знаешь, когда он приедет? А он глазом здоровым заморгал — мол, буду всю правду сказывать. Тогда перестал зуб пилить, развязал ему рот, он сразу говорить хотел. Нет, говорю, сказывать будешь, как батька наш приедет. Ну, тут его и сморило: почитай, всю ночь зубы ему пилили. Так и спит. Разбудить его, батьку, чтобы ты ему спрос учинил?

— Да, здоров ты, Богдан, байки рассказывать, только ты лучше про колдунов девкам на сеновале балы точи, чтобы они к тебе крепче липли, там оно, может, тебе и сгодится, а нам твои дурницы слушать времени нету.

— Вот и ты мне, батьку, не веришь, и Дмитро не верил. Так давай мы этого разбудим, и ты ему спрос учинишь. Не будет говорить — значит, брехня все, что я сказывал, ну а если расскажет всю правду, тогда что вы все мне скажете?

— Ну ладно, Богдан, буди своего казака с добрым глазом, он-то нам, так или иначе, все скажет, как железом каленым его приласкаем, это тебе не напильником по зубам ерзать. Но чтоб вот так сразу заговорил, тут веры у меня нет, а обещать — так он тебе много наобещать мог, чтобы ты его в покое оставил.

Разбудив Кабана и показав ему напильник, чтобы он окончательно проснулся, громко закричал:

— Рассказывай всю правду, что мне баять хотел. Кто вас послал и зачем? — Сам ему вроде повязку на побитом правом глазе поправляю, а в ухо шиплю: — Атамана к себе зови, ему только рассказывай, и тихо, чтоб другие не слышали.

— Кто из вас атаман? Подойди ко мне, тебе одному все скажу, а ты дальше сам решай, — негромко заявил Кабан.

Хмыкнув, Иллар не стал возражать, подошел, сел на наш стул и повел с Кабаном беседу.

Усевшись возле костра, еще раз в подробностях описал всем свое видение, как Кабан язык себе откусывает и какую полезную и нужную работу мы с Дмитром провели. Народ слушал, потом начались обсуждения. Старшие товарищи вспоминали случаи из боевой биографии — кто, когда и при каких обстоятельствах себе языки отгрызали. Сошлись во мнении, что случаи такие не единичны, сами присутствующие такого не видели, но от других слышали не раз.

Беседа с Кабаном у атамана затягивалась: выслушав все, что рассказал пленный, атаман не уставал выдумывать новые вопросы. Любопытство было свойственно атаману не в меньшей мере, чем мне. Мне аж интересно стало: о чем можно столько спрашивать человека, который уже все рассказал? Но все в этой жизни проходит — и хорошее, и плохое. Встал в конце концов со стула и атаман. Хмурясь, вернулся он на свое место среди старших товарищей, сидел молча, помешивая палочкой угли костра, видимо, сортируя информацию по грифам секретности и решая, что поведать боевым товарищам.

Чувствуя, что нас с Дмитром сейчас отошлют подальше и будут искать пути выхода из кризиса в своем узком кругу, я решился на довольно рискованный шаг в надежде повлиять на будущие события. Взволнованно вскочив на ноги, я громко и срывающимся от волнения голосом начал говорить:

— Казаки, батьку атаман, дозволь слово молвить!

— Чего тебе еще, Богдан? — недовольно взглянул на меня Иллар.

Поскольку команды заткнуть рот не последовало, воспользовался принципом любого правового общества «что не запрещено, то разрешено» и уже говорил не останавливаясь, не давая никому вклиниться в поток моей мысли:

— Видение у меня было, казаки! Едем мы на трех возах по дороге вверх по Днепру, как будто в Киев на базар едем. В первом возе вот этот казак прихованный лежит, дорогу показывает. Во втором — човен[19] новый, как на продажу, в третьем еще что-то. Едет нас полтора десятка казаков да атаман. Как показал нам он место тайное, переправился десяток казаков на левый берег, все в халамыдах, таких, как у меня, чтоб ходить скрытно, с луками да стрелами. И стали мы на том берегу скрытно в засаде ждать. Приезжают вскоре три десятка татар, а с ними — старый мурза. Осмотрелись, десяток вверх уехал, второй — вниз, а третий с мурзой старым остался. Тут мы их стрелами посекли, старого живым схватили — и обратно на свой берег переправились. И еще сказывал мне святой Илья, если не словим того мурзу, беда может с нами случиться, так что постараться нам всем надо. Какая беда от того старика может быть, того не говорил. Может, тот мурза — колдун татарский? То мне не ведомо.

— Все сказал, Богдан? — Атаман смотрел на меня холодно и не скрывая угрозы. Такие люди, как он, не любят даже косвенных манипуляций, которые они чуют спинным мозгом. К тому же он был какой-то слишком трезвомыслящий: святой Илья не вызывал в нем должного почтения. Это было и хорошо, и плохо. Так всегда в этой жизни.

— Все как на духу рассказал, батьку!

— Тогда собирайте все, что вы с этих троих сняли, да коней их готовьте. Отвезете все Дмитру на хутор. Только так идите, чтобы никто вас по дороге не видел. Никому про черкасских казаков ни слова. Спрашивать будут, что да как, говорите, на татарский дозор нарвались, вынюхивали татары что-то на нашем берегу. Всех их стрелами посекли, добычу пока не делили. Если все живы будем, потом на троих разделите. Вы добыли, вам и делить. Как Дмитра довезешь, найдешь Мотрю, попросишь, чтобы к нему ехала, рану осмотрела. Сам в селе отдыхай, моего наказа жди. Все поняли, казаки?

— Все поняли, батьку, — дружно ответили мы с Дмитром, отправляясь выполнять наказ.

Возвращаясь шагом следом за Дмитром, который заявил, что знает короткую дорогу в свой хутор, и ведя в поводу свою заводную и еще троих коней, думал, что права народная мудрость: самое трудное занятие — это ждать и догонять. Трудно ждать решения, которое касается тебя, но принимают его другие дяди без учета твоего мнения. Оставалось надеяться на то, что ход их мыслей не будет сильно отличаться от моего.

Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

* * *

Чуть заметная тропинка вилась густым смешанным лесом, то опускаясь в овраги, в которых журчали кристально-чистые холодные ручьи, то взбираясь на холмы, заросшие, как и все вокруг, столетними ясенями, дубами и соснами. Она пересекала небольшие поляны, издали похожие на солнечные колодцы, вырубленные в сумраке леса, и пробегала мимо небольших темных озер, прячущихся в тени деревьев и улыбающихся солнцу лишь в летний полдень. Мы углублялись в Холодный Яр, Дмитро по каким-то ему известным приметам переходил с одной тропинки на другую и уверенно вел нас по маршруту. Неторопливая дорога убаюкивала вкупе с кубком вина, которым угостил атаман перед отъездом. Перед глазами еще раз возникли события последних часов.

Громогласно поблагодарив нас троих за проявленную бдительность и обезвреживание такого опасного дозора, посланного татарами, он пустил по кругу свой серебряный кубок и как бы невзначай спросил Дмитра:

— А что, Дмитро, ты как думаешь, чего на вас эти казаки кинулись?

— Так это, батьку, старый этот баял им чего-то — наверно, понял, что раскусили мы их, и давай они к лукам тянуться и коней навстречу разворачивать.

— А как он понял, что вы их раскусили?

— Так Богдан про Загулю давай байку рассказывать, что он низкий и конопатый, а они даже не почесались. Знамо дело, не видели они его в глаза, а в гости к нему едут. Кто ж такому поверит?

— Так и липнет к тебе беда, Богдан: куда ни сунешься — везде напасть какая-то тебя ждет. С чего бы это, по твоему разумению, такое деется? — Атаман смотрел на меня холодно и оценивающе, как смотрят на соперника перед поединком.

— Так знает нечистый, батьку, что мне святой Илья помогает, вот и хочет меня со свету свести, — простодушно глядя ему в глаза, недолго думая, выдал ему свою теорию происходящих событий.

— Вот оно как, — иронично заметил атаман, протягивая мне полный кубок. — Тяжкая у тебя доля, Богдан, у нечистого слуг много, ты смотри не поддавайся — как мы без твоих видений знать будем, что дальше делать?

— Все понял, батьку, не поддамся, — на полном серьезе ответил, делая вид, что не замечаю его иронии, и прильнул к кубку.

Тут жизнь в очередной раз решила меня проверить, готов ли держать ответ за свои слова.

Мы стояли возле коней, готовясь в дорогу, атаман подошел к нам сказать пару напутственных слов. Когда он решил угостить нас на дорогу вином и велел тащить к нему кубок с бурдюком, подтянулись и остальные: кто же такое пропустит? Дерево с пленниками было от нас в десяти шагах спереди и справа. Мы стояли небольшим кольцом, каждый был повернут к дереву своим боком, атаман стоял к нему практически спиной, мне дерево было хорошо видно, поскольку был развернут к нему лицом. Опустошая кубок, краем глаза выхватил какое-то движение со стороны дерева, и тело без участия сознания успело вытянуть правую руку с недопитым кубком в сторону дерева.

Как хорошо, что мое сознание в тот момент было занято важным вопросом сравнительного вкусового анализа употребляемого напитка с винами, имевшими хождение в Союзе, незалежной Украине в двадцатом и двадцать первом столетии, и не мешало телу действовать. Еще древние китайские мудрецы заметили и записали: когда пьяный человек падает с арбы, он ничего себе не ломает, потому что его дух и тело едины. Если вы, задумавшись, идете по улице, то, споткнувшись, вы никогда ничего себе не повредите и, как правило, упадете на выставленные руки. Другое дело, что когда вы смотрите под ноги, то можете вообще не споткнуться и не упасть.

Что-то сильно ударило в кубок, выбивая его из моей руки, и срикошетило мне в грудь. Не успели мы сообразить, что происходит, как пожилой рухнул животом на костер и откатился в сторону, сжимая в правой руке тонкую горящую палку, которую он несколько раз ударил оземь, сбивая пламя и обгоревший уголь.

— Будь ты проклят! — нечленораздельно промычал он.

Попробуй поговори, когда у тебя целые сутки во рту палка торчала. Впрочем, пожилого все поняли — уж больно горели ненавистью его глаза, которыми он смотрел на меня. Откинувшись на спину, он с размаху всадил обгоревшую заострившуюся палку себе в глаз, дернулся несколько раз, с тяжелым хрипом вдохнул-выдохнул воздух и затих.

Мы все с суеверным ужасом смотрели на него, еще не веря, что уже все, что его душа улетела держать ответ перед Высшим судом, что это тело, еще мгновение назад полное движения, ненависти и страсти, уже не встанет и не выкинет с нами еще какого-то трюка. Затем взгляды обратились ко мне: в них был испуг и сочувствие. Проследив их траекторию, я обнаружил, что у меня в груди торчит небольшой нож, пробивший мой толстый стеганый халат и застрявший в кольчуге, надетой под ним. Грудь была облита красным вином, выплеснувшимся из выбитого кубка, и все с нетерпением ждали, когда же я наконец упаду.

— Это вино, а нож в кольчуге застрял, — истерически хихикая, сказал я, выдергивая нож из груди и демонстрируя всем, что лезвие чистое.

— В рубашке ты родился, Богдан, характернык в шею метил, — задумчиво промолвил Сулим, подбирая и разглядывая серебряный кубок, спасший мне жизнь, на котором четко была видна отметина от ножа.

— Видать, хранят тебя святые заступники, — сказал атаман, с сочувствием разглядывая меня, словно впервые видел. — А нож спрячь и не расставайся с ним: раз не убил, значит, удачу принесет.

Все прятали от меня глаза, как от смертельно больного, это поведение было мне до боли знакомо. Все прояснила следующая фраза атамана:

— А на его наговор плюнь. Будешь у Мотри — скажешь, что тебя характернык перед смертью проклял, она научит, что делать нужно.

Все с преувеличенным энтузиазмом взялись подтверждать, что тетке Мотре, мол, раз плюнуть наговор снять, заодно выдвигая свои вспомогательные методы борьбы с невидимым противником.

В результате всех услышанных советов ясно было одно: мне либо придется посвятить борьбе с наговором остаток своей жизни, ни на что другое, времени у меня не останется, либо лечь в гроб и накрыться крышкой, потому что предсмертное проклятие — это такая зараза, что лучше стрелу схлопотать, чем такое. Как-то незаметно мы все подошли к отошедшему казаку. Стащив с головы шлем, стоял, отдавая дань мужеству и стойкости этого человека, с которым не пришлось биться плечом к плечу.

— Какой казак был, а пропал ни за грош, — с горечью вымолвил атаман. — Что это бесовское золото с казаком сотворило!.. Пусть примет Господь его грешную душу.

Перекрестившись, я отошел в сторону и, вытащив свои клинки, разметив стандартный размер, два на один, срезав дерн, начал рыхлить клинками землю и вычерпывать шлемом в сторону. Никто мне ничего не говорил, казаки о чем-то негромко переговаривались, выпив от таких переживаний еще по одному кубку. Когда выскочил из неглубокой ямы передохнуть, туда молча запрыгнул Давид и продолжил копать. Пользуясь передышкой, взял топорик, пошел вырубил и заточил метровый осиновый кол. Стащив с пожилого сапоги и уложив его в яму метровой глубины, которую мы с Давидом не без труда выковыряли саблями и шлемом, нашли в его сумках китайку и накрыли ему лицо. Никто не знает, откуда и когда пришел в степь обычай накрывать казаку в могиле лицо куском красного полотна, получившим название «китайка». Некоторые исследователи утверждают, что остался он в наследство еще от скифов, как и шаровары, и знаменитая казацкая прическа «оселедець».

Попросив Давида подержать заточенный кол, я несколькими сильными ударами обухом пробил им сердце и пригвоздил пожилого к сырой земле. Вставив ему в руки связанный из осиновых веток крест, начал засыпать его землей. Все дружно мне помогали, не комментируя моих действий, — мол, тебя прокляли, тебе и бороться. Мне, конечно, все эти суеверия до лампочки, но береженого Бог бережет. Кто его знает, на что способны характерныки в этом мире.

* * *

Пока нас с Дмитром убаюкивала неторопливая езда в сторону заходящего солнца, я решил выяснить, где прячется Богдан, почему его не видно и не слышно. Путем погружения в глубины сознания и яростных криков типа «Леопольд, подлый трус, вылезай!» Богдан нашелся. Оказывается, никуда он не прятался, а решил стать похожим на меня. Выбрал, так сказать, меня своим кумиром и решил во всем на меня быть похожим. И так мастерски это делал, что его присутствия не ощущалось. Как тень, он отражал мои мысли, чувства, пытаясь их сделать своими и раствориться в них, забыв себя. Почти всю дорогу пришлось убеждать его так не делать, приводить тысячи выдуманных примеров, почему это плохо, пока в мою глупую голову не пришел один пример из жизни, который перевесил все остальные.

С трудом сообразив, что Богдан, с его гипертрофированной чувствительностью, должен был ощутить угрозу от пожилого значительно раньше нас всех, устроил ему допрос на эту тему. Это усложнялось тем, что Богдан, понимая смысл слов, на вопросы отвечал, как правило, эмоционально-визуальными картинками, которые приходилось интерпретировать и задавать наводящие вопросы, если вообще ничего не было ясно из его эмоциональных взрывов. Но тем не менее удалось выяснить, что Богдан почувствовал угрозу от пожилого намного раньше — видимо, едва тот начал пилить веревки. Но поскольку никто на пожилого не реагировал, Богдан решил, что так и надо. Мне пришлось долго его убеждать, что это мы все такие тупые, что не чувствовали, как пожилой готовит нам свинью. И если бы Богдан не занимался дурницами, делая из себя мою копию, а вовремя свистнул, то пожилой был бы жив и, может, рассказал нам много нужных сведений, которые теперь унес с собой в могилу. Это его наконец проняло, и Богдан торжественно пообещал, что не будет больше обезьянничать.

Как и обещал Дмитро, до его хутора оказалось ближе, чем до нашего села, и, несмотря на неторопливый темп, мы вечером пересекли брод невдалеке от его хутора и вскоре, уже в сумерках, разбудили единственную в хуторе собаку, которая сообщила о нашем приезде всем жителям. Дмитро начал громко кричать, что это он и стрелять не надо, хватит и тех дыр, что уже в нем другие настреляли. Дмитра растрясло по дороге, так что он с трудом слез с лошади, и жена, охая и ахая, утащила его в хату. Успев узнать, пока они не скрылись, куда все сгружать, я освободил от поклажи и седел шестерку коней с трофеями, расседлав и разгрузив двоих Дмитровых, и, занесши все в сени, попрощался с хозяевами и пошел сам устраиваться на ночлег. Стефа уже выглядывала меня, чтобы не дай бог где в другом месте не заночевал. Была суббота, Стефа только что или сама мылась, или мыла детей. Загнав ее в хату, расседлав и разгрузив коней, завел их в конюшню и кинул сена. В хате Стефа все приготовила к субботней помывке, дети уже спали, и, едва я перекрестился на образа, принялась меня раздевать, одновременно расспрашивая, что случилось.

Рассказав о нашей стычке с татарским дозором, о ранении Дмитра и своем утерянном зубе, покорно залез в корыто и начал с удовольствием тереть себя суконкой, периодически макая ее в щелок. Стефа помогала мне, поливая теплой водой из ковшика, натирая спину суконкой. В ее руках, касающихся моего тела, в ее глазах, странно светящихся в тусклом свете лучины, была надежда. Надежда, что этот вечер станет чуточку светлее, чем тысяча других, чуть-чуть счастливее, и этого чуть-чуть хватит, чтобы, отбросив грусть, вспоминать о нем и улыбнуться пасмурным днем, отогнав от сердца тоску.

Обтершись жестким полотенцем, не одеваясь, подхватил на руки маленькую, но крепкую Стефу, понес к застеленным явно для двоих лавкам. По дороге вызвал Богдана и дал ему следующие инструкции. Ничего не бояться, делать, что скажет или покажет тетка Стефа, молчать и ничего не говорить, все делать медленно и никуда не спешить. Меня задвинуть подальше и не тревожить, пока не надо будет отвечать на вопросы, самому рта не открывать.

Проваливаясь в такую мягкую тишину, в которой хотелось воскликнуть: «Боже, как мало надо человеку для счастья!» — всего-то-навсего чтобы его хоть иногда, ненадолго, оставили в покое и сняли с головы заботы за все, что он себе навыдумывал. Это ли не счастье?

Нет, ответила память, счастье — это совсем другое. Вспыхнуло фотовспышкой воспоминание, запечатленное в этом длинном, беспорядочном хранилище, называемом памятью. Это было двадцать пять лет назад. Наша старшая перешла во второй класс, младшему исполнилось три года. Нам удалось поехать на море в самом конце августа, и мы решили продлить дочке и себе каникулы еще на неделю. В сентябре на пляже сразу стало пусто, и мы наслаждались этим спокойным, полупустым берегом моря. Загорая с накрытым соломенной шляпой лицом, я улетел куда-то в своих видениях, а когда прилетел обратно, обнаружил себя в гордом одиночестве и, приняв вертикальное положение, углядел Любку. Она стояла на берегу моря, и нахальный ветер, лаская ее загорелое тело, на которое была накинута только длинная рубаха, периодически пытался продемонстрировать ее истинную красоту всем присутствующим, а чуть дальше наши дети радостно гоняли по пляжу больших белых чаек. Тогда в первый раз я понял: иногда счастья бывает так много, что оно может порвать тебе сердце. И как болезненно утекает миг счастья, уносимый беспощадным потоком времени, выжигаясь кадром киноленты в твоей памяти и в твоем сердце.

Так и проходила эта ночь. Богдан вытаскивал меня, когда надо было отвечать на Стефины вопросы, мы болтали с ней о чем-то, что не имело значения, значимо было тепло наших тел и наших душ, которое мы дарили друг другу. Временами окликал Богдана, а сам нырял в мягкую пустоту забвения, где моя беспокойная память, не давая мне покайфовать, переворачивала перед глазами страницы фотоальбома.

Еще едва начал сереть небосвод, как при свете зажженной лучины я начал собираться в дорогу. К реализации своего видения нужно было готовиться, по ходу дела узнал у Стефы, нет ли у нее полотна на продажу. Оказалось, что есть в достатке. Вот оно, пагубное отсутствие инфраструктуры. Товара полно, а как его доставить на рынки сбыта — проблема. Обрадовавшись возможности продать что-то прямо на дому, Стефа сбагрила все свое полотно, заявив, что за зиму себе еще наделает. Смущенно заявила, что двух серебряков, которые я дал, слишком много, а у нее нет монет дать сдачу. Успокоив ее, что сдачу заберу полотном, когда приеду в следующий раз, выехал в село: надо было еще найти тетку Мотрю и отправить ее к Дмитру.

Проспав всю дорогу до села, в очередной раз поразился глупости рода человеческого, променявшего такое умное животное, которое привезет тебя само хоть сонного, хоть пьяного прямо в дом, целым и невредимым, на безмозглую бензиновую железяку, уже угробившую больше народу, чем во всех мировых войнах, вместе взятых. По приезде первым делом нашел Андрея и передал ему наказ атамана найти тетку Мотрю и рассказать ей про ранение Дмитра Бирюка. О том, что это был наказ мне, а не Андрею, скромно умолчал. Хлопцу радостно, что атаман о нем знает и помнит. Нельзя лишать человека радости: знал бы атаман, как легко Андрея обрадовать, он бы так и сделал. Но поскольку у него голова более важными мыслями занята, то не грех будет мне позаботиться о такой маленькой радости хорошему хлопцу. С другой стороны, становиться под рентгеновский взгляд тетки Мотри и вести с нею ненужные разговоры не было ни времени, ни желания. Выяснив у него, кто из хозяек ткет полотно на продажу, докупив, сколько нужно, чтобы вышло девять-десять маскхалатов, по дороге завернул к реке на луг, насобирал нужных травок и в полной готовности приехал, так сказать, к отчему дому.

Мать, как всегда, занималась домашним хозяйством, время шло к обеду, скоро должен был и батя подтянуться. Куда он отправился в воскресенье, не спрашивал — может, на речку пошел сеть в воду побросать. Вызвав Богдана общаться с матерью, сам, воспользовавшись фокусом, который у нас с Богданом начал недавно получаться, принялся сортировать привезенный гербарий на три кучки в соответствии с цветом, который давали эти растения. В распоряжении Богдана были уши, язык, мимика лица, в моем — все остальные функции. Тут требовалась особая чуткость и чувство локтя. Когда Богдану в процессе разговора хочется помахать руками и в руках нет ничего тяжелого и бьющегося, нужно передать контроль, а потом перехватить обратно, когда руки перестали быть выразительным средством. И наоборот, если у меня в руках горшок, а Богдану охота помахать руками, он должен находить другие способы передать свои чувства. Поставив три больших горшка с натуральными красителями в печь, начал резать полотно на куски по полтора метра и развешивать на веревке. Тут Богдан начал меня толкать к разговору — дескать, мать желает со мной пообщаться.

— Ну, здравствуй, мать, рад видеть тебя в добром здравии, что, соскучилась по мне? — пытался начать разговор с безобидной шутки, не совсем понимая, чего от меня надо.

— Ты что творишь такое, бесстыдник! Ты зачем дите малое с этой вдовой в постель уложил?

Попытка пошутить не удалась — мать сразу налетела как наседка, защищающая своего птенца.

— Ты, мать, головой думай, когда говоришь, а не другим местом. Ты где дите увидела? Богдану жениться скоро пора, по нем половина девок села сохнет: как едет по селу, так и висят на заборах, как груши. А тебе все дите да дите.

— Да он и не понимает, что было! Рассказывает мне, что он тетку Стефу всю ночь отогревал — замерзла она, дескать. Еще придумала такое, дитю голову заморочила! А как начал рассказывать, как он ее отогревал, то аж я красная стала, точно девка незамужняя.

— Ну, положим, про то, что Стефа замерзла, это я придумал, когда Богдан ко мне приставать стал, чтоб я ему ответ дал, что это он со Стефой делает, так что не надо на вдову наговаривать. А рассказывать его никто не учил — это он сам такой языкатый. Да и не пойму, что за разговор у нас такой дурной. Стефа довольна, Богдан довольный, я тоже довольный, тебя там близко не было, ты чем недовольна?

Злые слезы выступили у нее на глазах:

— Шуткуешь, дурачком прикидываешься?

Она сжала ладонями нашу голову, не обращая внимания на перевязанную щеку и на то, что нас, раненных, лечить нужно. Садистка, а не мать. Ее потемневшие от горя глаза двумя сверлами ввинтились в голову.

— Скажи мне ты, я уже всех спрашивала, знахарок, колдунов, — все сказали: смирись, он таким и останется, никто не поможет. Скажи, он станет мужем или так и останется дитем до конца своих дней?

Вот так всегда с этими женщинами: пока добьешься от них, чего они на самом деле хотят, они тебя разрежут на куски и сошьют обратно. При этом ты будешь виноват, что не понял сразу, — ведь каждому понятно: если тебе говорят, что на улице мерзкая погода, это означает, что нужно купить новый плащ.

— Ну, нашла кого спрашивать… Ты мне вот что ответь. Богдан до девяти лет рос, как все, а после того, как резню в усадьбе увидел, вроде как младше стал и уже не мужал — так дело было?

— Так, — выдохнула она, и в ее глазах загорелась надежда, они темным расплавленным золотом полыхали на ее лице, а руки судорожно сжали нашу бедную голову. Руки были сильные.

— Мать, отпусти голову, оторвешь — обратно не пришьешь. Я не буду ничего обещать, тем более что дело не на день и не на два. Годы могут пройти. Но я постараюсь помочь. Кто-то знает, где он был тогда и что он видел?

— Я все знаю, Оксана со двора его забрала, мне все рассказала.

— Опять говорю: я сделаю что смогу. Может, будет удача, а может, и нет. Того я наперед знать не могу. Торопиться тоже нельзя. Годы прошли, все былью поросло — время надобно, чтобы все распутать. Но надежда есть, что мужать обратно начнет.

Мать вновь ухватилась за нашу больную голову, поцеловала в лоб и, смахивая слезы с глаз, убежала в дом.

До чего отсутствие часов развивает чувство времени. Вот откуда мать знала, что уже пора накрывать на стол? Не успел повесить на дерево многострадальный мешок с соломой и пульнуть в него из самострела, как появились батя с Тарасом. Точно, рыбку ловили. У каждого в руках была вербовая палка с гаком, на которую сквозь жабры была нанизана выловленная рыба, и каждый волок на плечах рыболовную снасть, похожую на огромный сачок на длинной палке.

— Что, вояка, зуб разболелся — так тебя домой отправили? — Тарас был в своем репертуаре.

— Поздорову вам, родичи. Так разболелся, Тарас, у меня зуб, что не знал, что делать. Хорошо, татарин добрый попался, мне стрелой его выбил — сразу полегчало. А что, к тебе гости приехали? Я, как мимо проезжал, видел твою жену. Стояла во дворе с казаком молодым. Не из нашего села, незнакомый. Долго у вас гостить будет?

Ничего не сказав, Тарас, красный как вареный рак, побежал домой. Спрашивается, чего ты, парень, берешься шутить, если ты шуток не понимаешь? Подозрительно глядя на меня, батя направился в дом, а я за ним. Учитывая, что завтрак я проспал в седле, очень хотелось подкрепиться. Откуда-то и сестрички прибежали.

После обеда, припахав все женское население раскрашивать полотно авангардистской живописью в виде хаотических клякс зеленого, желтого и темно-коричневого цвета, оставив им в качестве примера мой испытанный в боях маскхалат, вновь пошел к мешку оттачивать снайперские качества — слава Богу, за работу это не считалось. И тут лень-матушка, вечный двигатель прогресса, подкинула мне одну идею, которую нужно было обязательно проверить.

— Я к Кериму пойду, скоро вернусь.

Сообщив свое местонахождение, прихватив с собой самострел, направился к Кериму.

Керима дома не оказалось, соседи растолковали мне немногочисленные жесты Софии, которыми она то ли пыталась мне объяснить, где Керим, то ли выгоняла со двора. Оказалось, Керим еще с самого утра уехал на охоту и будет только к вечеру. Не успел, расстроенный, развернуться и пойти домой, как прибежал меньший Нагныдуб и сказал, чтобы я срочно бежал к атаману. Посчитав, что атаману с дороги тоже нужно перекусить, бежать не стал, а бодрым шагом направился к его подворью, пытаясь собрать в порядок разрозненные мысли. Какой предстоит разговор, не знал, но нужно быть ко всякому готовым.

Атаман вышел сразу, как только я вошел во двор, — видно, его младший сын меня издали засек и доложил.

— Богдан, делай что хочешь, но чтоб через два дня у тебя было готово десять халамыд, таких, в какой ты по полю в походе ходил.

— Сделаем, батьку, только сетку надо у дядька Николая купить: я с ним разругался — жадный он, как хомяк.

— Ни монеты ему не давай, он тягло в этом году не давал, плакался — урожай у него поганый, гречкосей хренов, ленивый и брехливый. Даром я его в село взял, но кто же знал, что так будет.

— А что, батьку, надумали вы того старого мурзу изловить?

— Надумали, с твоей помощью. — Атаман вновь холодно и иронично смотрел на меня.

— А меня с собой возьмете? — спросил с детской наивностью, широко, с надеждой, открыв глаза.

— Куда же мы без тебя! Теперь ты у нас затычка в каждую дырку. Скоро я скажу казакам на круге: стар стал уже вас водить под своей рукой, вырос у нас молодой сокол — ему теперь вас в походы водить.

Атаман говорил с едва уловимой иронией, но взгляд морозил. Нужно было что-то делать.

— Другую судьбу тебе святой Илья предрек, атаман. Сказал он, твоя судьба — всех казаков объединить, под свою руку поставить. Главным атаманом войска казачьего стать. Из казаков силу слепить, с которой каждый враг считаться будет. Долго еще тебе, батьку, атаманом быть, не отпустит тебя товарищество.

Атаман иронично хмыкнул, но глаза его погрустнели. Видно было, что сказанное задело его, похожие мысли не раз посещали его голову.

— Ошибся твой святой, Богдан, не по Сеньке шапка. Атаманы покрепче меня то учинить пробовали, да не вышло ничего доброго. А я и пробовать не стану.

Он задумался о чем-то мне не ведомом, но вполне представимом. Как у нас народ объединяют, мне было известно множество примеров, и, в отличие от многих, предков я не идеализировал. Наверняка у них методы были не лучше. Не могли у умных предков такие глупые потомки получиться.

— Святой Илья сказал, они покрепче были, батьку, а ты умнее их будешь. Одни нагайкой всех в кучу сгоняли, другие пряником к себе подманить хотели. А тут и тем, и другим нужно — кого нагайкой, кого пряником, а лучше и тем и другим сразу. Пряник перед глазами держишь, а нагайкой сзади щелкаешь. Ну и стреножить с умом. Чтоб и простор видели, и далеко разбрестись по степи не могли. Но когда еще до того дойдет. А как дойдет, Господь покажет нам дорогу. Меня святой Илья учил словам Господа нашего Иисуса. Не заботься, говорил, за день завтрашний. Даст Бог день, даст Бог пишу. У каждого дня в достатке своих забот.

— Баять у нас каждый мастак, тех, кто слушает да на ус мотает, таких всегда мало, каждому дай хоть троих под рукой водить — лишь бы атаманом слыть. И ты такой же, как все, Богдан: два вершка от горшка, а уже в атаманы пнешься и всех учить уму-разуму.

— Брехня то, батьку, и навет. Богом клянусь и святыми заступниками, святого Илью призываю в свидетели, не было того ни в сердце моем, ни в мыслях. Ходить буду под твоей рукой, сколько сил станет, и не будет от меня замятии и разбрата в товариществе. Все силы свои положу, чтобы сходились казаки под твою руку. А если нарушу эту клятву, пусть сотрет Господь меня с земли и весь мой род, чтобы следу от нас не осталось.

Твердо и спокойно глядя в его глаза, достал из-за пазухи и поцеловал большой медный крест. Глаза атамана немного оттаяли. Слово в эти времена весило побольше, чем в наши, и им старались не раскидываться.

— Если бы ты знал, Богдан, сколько клятв я слышал за свои годы и как мало они весили. Подумай сам, какая выгода тебе мне помогать? — нет никакой. Чужой ты человек. Был бы ты моим сыном, может быть, тогда бы поверил, и то не до конца.

Глаза атамана уже улыбались, глядя на меня. Не знаю, нарочно он сказал последнюю фразу или просто для красного словца приплел, но среагировал я на нее мгновенно: что-что, а реакция у нас с Богданом была отменная, сам иногда удивлялся.

— Батьку, все в твоей власти: сегодня чужой — завтра родной.

Он смотрел в мои чистые и честные глаза непонимающим взглядом, пока до него не дошло, что я имею в виду, и громко расхохотался:

— А тебе, Богдан, палец в рот не клади — по локоть отхапнешь. А что, этому тебя тоже святой Илья научил?

— Так это, батьку…

— Я все помню, Богдан, голова у тебя пустая, как бубен, а язык и руки сами вертятся. Какие дурницы слушать приходится, прости Господи. Иди, Богдан, халамыды делай, а то обратно захочется тебе голову снести. Не можешь правды сказать — так хоть молчи.

— Понапраслину на меня баешь, батьку, нету лжи в моих словах. А что не всю правду говорю, так ты сам сказал. Чужому человеку до конца веры нет.

Тут уже атаман все понял с полуслова:

— Знал я, что ты хитрый хлопец, Богдан, но снова ты меня удивил. Потолкуем с тобой об этом через две зимы. Только яблоко доброе само не падает, и окромя тебя на него охотников в достатке. Так что потрудиться тебе придется, если хочешь, чтобы в твою сторону ветер подул.

— Потрудимся, батьку. Так что побегу я, батьку, за сеткой, десять халамыд — то не одну связать, работы много.

— Беги. А чего ты по селу со взведенным самострелом ходишь? Кур соседских бьешь? — Атаман углядел мой заряженный тупой стрелой самострел.

— Так хотел с Керимом бой учинить, как с татарином биться буду, а он на охоту уехал.

— То-то я смотрю, на тебе тулуп зимний и шелом Ахметкин с маской железной. Один такой шелом на всю округу был. Ну, идем в огород, проверю я вместо Керима, как ты к бою готов.

Мы вышли в огород, быстро отмерив шестьдесят шагов и положив посредине палку, стали на исходные позиции. Все эти дни, в свободную от забот минуту вспоминая и проигрывая последний поединок с Керимом, я был уверен, что поймал перед своим выстрелом правильный настрой. Та пустота, царившая во мне, то чувство общности с землей, травой, Керимом, его луком, стрелой не могло быть ошибкой. Но где-то в момент прицеливания, поиска его силуэта в просвете своего прицела, оно слегка деформировалось, и, сколько ни старался, не мог его удержать даже в иллюзорном поединке, что уж говорить о реальном. Сегодня мне в голову пришла простая и очевидная мысль. Ведь мне не обязательно стрелять — это татарин ищет моей смерти, мне обязательно — не поймать стрелу. Поэтому решил разбить стоящую предо мной задачу на две. Сначала увернуться от стрелы, а дальше как будет.

Пока мы ходили, отмеряли, медленно погружался в состояние оторванности, в состояние, в котором ткань мира теряет объемность, становится плоской, и ты начинаешь ощущать себя связанным с этой реальностью только одной гранью, остаток от тебя уносится в другие сферы, из которых все происходящее теряет скорость, время, размер. Все окружающее делается частью тебя — натягивающий лук Иллар, летящая стрела, твое тело становятся пальцами большой руки, и ты знаешь наперед, как будет двигаться каждый из пальцев.

Первую стрелу Иллар пустил сразу, едва мои губы дали команду. Затем подошел к разграничивающей палке и начал стрелять с тридцати шагов. Вначале он делал перерывы между выстрелами, затем они начали сокращаться, и восьмую стрелу он пустил сразу за седьмой, поймав меня в движении. Удовлетворенно хмыкнув, он уважительно сказал:

— Молодец! Быстрый ты, чертяка, что мои стрелы. Не возьмет тебя татарин. А чего ж сам не стреляешь?

— Будет время после него — выстрелю. А не будет, и так добре. Это он ищет моей крови, мне от него ничего не надо. Спаси Бог тебя, батьку, что проверил меня, пойду я халаты делать. А от стрел тикать меня Керим научил — сам бы вовек не научился.

— Ишь ты, старый пень, что умеет. А никому не скажет. Тронул ты его сердце, Богдан, раз он тебе такое показал. Сколько лет живет — слова доброго от него никто не слышал. Увидишь его, передай, чтобы на середу готов был к походу. С собой возьмем. Таких лучников, как он, один на тьму.

— Понял, батьку, передам. Батьку, работы много, одному мне тяжко будет, а можно мне будет хлопцев и девок из села на помощь позвать?

— Кого надо — всех зови, скажешь, то мой наказ, но чтоб через два дня все готово было.

Атаман остался в огороде собирать свои стрелы, а я побежал к дядьке Николаю за сеткой. Во дворе у атамана, делая вид, что чем-то сильно заняты, крутились малый Георгий с Марией. Точно подглядывали, что мы с атаманом в огороде делаем.

— Здравствуй, Мария, хорошо, что тебя увидел. Мне нужно десять халатов казакам изготовить, чтобы могли скрытно к супостату скрадываться. Помощь мне нужна. Поэтому просьба к тебе. Выбери пять подружек своих, которые нитку с иголками в руках держать умеют, и приходите ко мне во двор завтра после обеда. Нитки с иголками берите. А я Андрея с хлопцами позову, которые мне на хуторе помогали. С Божьей помощью до вечера справимся.

— Не знаю, пустят ли нас, — сразу начала кокетничать Мария, но я пресек эти попытки на корню:

— Родителям скажите, это наказ атамана. Кто пускать не хочет, пусть сразу идет к атаману и ему говорит, что не будет его наказа исполнять.

— А мне отцу что говорить? — пыталась давить своим эксклюзивным положением Мария.

— Вот это ему и скажи. Он сказал: кого мне надо, всех могу на помощь звать. Так что приходи, без тебя нам не справиться. Ты нам светить будешь всем, как зорька ясная.

Фыркнув, смущенная Мария убежала в дом.

Придя к дядьке Николаю, я ему мстительно заявил, что его дело худо, атаман никак не может решить — уже его из села выгнать или до весны обождать. А пока пусть несет всю сетку, которая у него есть. Хватит сетки — может, смилостивится атаман и еще даст ему год времени, до следующего урожая. Причитая на злую судьбу и плохой урожай, он вынес метров пять сетки шириной чуть меньше полутора метров. Холодно посоветовав ему уже паковать возы, развернулся, чтоб выйти, но Николай вдруг вспомнил, что у него еще есть сетка. Скрутив все в рулон и забросив на плечо, переполненный радости, что в ближайшее время не нужно будет общаться с этим типом, побежал домой, по дороге завернув к Андрею и передав ему новый наказ атамана быть завтра после обеда с хлопцами у меня. Сгрузил дома сетку и самострел, побежал к Кериму, задавая себе по дороге вопрос: почему я ношусь по селу как электровеник, таская на себе различные тяжести, а моя кобыла жует в хлеву сено и в ус не дует? Видно, это хитрое животное умеет меня гипнотизировать. Никакими другими объективными причинами объяснить свое поведение мне не удалось. Мне как человеку, с уважением относящемуся к лени и получающему удовольствие от созерцания, как работают другие, было совершенно не свойственно так безжалостно эксплуатировать свой организм без всяких на то веских причин.

Керим был уже дома. Среди других своих умений он был признанным зубодером в нашем селе, и первым делом я попросил его вырвать остатки зуба, пока не заросла разорванная десна и не началось воспаление в обломке с открытыми нервами. Керим был профессионал, у него даже аналог зубоврачебного стула был, с учетом специфики эпохи. Возле заборного столба стоял высокий пенек, к столбу были привязаны пять веревок. Усадив меня на пенек, Керим споро примотал веревками мои руки, ноги и голову, так что я не мог пошевелиться. Осмотрев мой зуб и поцокав языком, Керим радостно сообщил, что будет больно, и пошел выносить различные инструменты. Осмотрев его инструментарий, я понял, что Кериму без разницы, луки делать или зубы: инструменты одни и те же. Всунув с противоположной стороны мне в зубы распорку, Керим небольшим ножиком разрезал мне десну с внутренней, целой стороны, деревянными лопатками, которыми он наносил клей наплечи лука, отогнул разрезанную десну в сторону. Ухватившись небольшими клещами за обломок зуба, ловко выдернул его наружу. Поскольку плеваться слюной и кровью в рожу врача, пока он тебя не отвязал, чревато, приходилось судорожно глотать и мычать, пытаясь объяснить Кериму, что любоваться моим зубом можно после того, как освободишь пациента.

Но все в этой жизни рано или поздно кончается — и хорошее, и плохое, а по прошествии определенного времени ты уже и не различишь, плохим оно было или хорошим. Плоские события приобретают объем, наполняются разнообразными смыслами, и то, что ты считал плохим, вдруг становится не таким уж и плохим, а иногда просто хорошим: все дело в узости угла зрения при первом взгляде. Попытавшись взглянуть на вещи шире, заставил себя радоваться тому, что сижу привязанным на пеньке, мне в горло не переставая льется кровь из разрезанной десны, а голова и верхняя челюсть разламываются от боли. Ведь в этом мире есть масса мест, где сидеть не захочется никогда, кровь может литься и из более важных частей тела, а голова может и не болеть, особенно если она уже не на плечах, но это никого не обрадует.

Занятый такими мыслями, уже даже не реагировал на то, что, развязав меня и дав мне серебряный кубок с вином пополоскать рану, Керим сразу предложил посмотреть, чему я научился за это время, и пошел выносить лук и стрелы. Мы стояли на огневом рубеже, все замерло в ожидании, Керим не стрелял, я не двигался. Наконец, поняв, что так он будет ждать долго, Керим непонятным мне образом вытолкнул меня из состояния видения и, саданув стрелой по ребрам, удовлетворенно заявил, что в поединке выживу, если о самостреле не вспомню и целить не начну. О самостреле я не вспомнил, но вспомнил другое.

— Дядьку Керим, а что, много дичи набил?

— Двух косуль и зайца снял — тай домой поехал: соли мало, морозов нет пока, пропадет мясо — чего лишнее бить.

— А продашь мне одну косулю, если я тебе хорошую новость расскажу?

— Да я тебе и без новости продам, ты тут один такой на все село, что монетами трусишь. Хлопцы уже устали всем рассказывать, что Богдан им по три медяка дал, да еще и поил и кормил за свой кошт, за работу пустяшную. Бабы хвастают, что тебе полотно продали дороже, чем в Киеве на базаре, полдня уже по селу бегают. Так что, сколько дашь за косулю? — Керим, хитро прищурясь, смотрел на меня.

— А ты сколько просишь?

— Ну, как тебе, Богдан, так и быть, за три серебряка продам.

— Не, больно много ты загнул, дядьку, больше серебряка не дам.

Громко расхохотавшись, Керим притащил уже разделанную косулю, завернутую в снятую шкуру. Забрав мою серебряную монету, он сказал:

— Будем живы, в Киев на ярмарку поедем — сам не ходи: рано тебе еще монеты в руки давать. Сеешь серебряками направо и налево. Так какую хорошую новость ты еще знаешь, кроме той брехни, что ты мне рассказывал про татарский разъезд?

Вот же странный человек. Кому ни рассказывал про татарский разъезд, с которым мы схлестнулись, все верили, один Керим презрительно хмыкнул — мол, брехня это все — и ничего дальше расспрашивать не стал.

— В середу с утра в поход едем на татар, одвуконь, припасу на пять дней с собой иметь.

Выражение хищной радости на миг озарило его лицо:

— Ишь, разъездился наш атаман в походы, на зиму глядя. Ну слава Богу, что так.

Нагруженный двадцатью килограммами мяса, которые приходилось тащить на вытянутых руках, чтобы не измазаться, побрел домой. Матери сказал, что к нам завтра целая орава придет после обеда помогать халаты делать, надо будет сготовить что-то. Вначале была у меня идея сготовить шашлыки, даже придумал, как из ивы сплету прямоугольный короб, поставлю на высокие ножки и обмажу глиной. И как весело завтра в таком самопальном мангале будут гореть дрова.

Но память брызнула в глаза разноцветными картинками, где мы с семьей и друзьями жарим шашлыки, радостные лица близких и родных людей, веселый смех моих детей, и мне стало ясно, что еще очень долго в этой жизни я не попробую шашлыков. Пока под песком, неумолимо льющимся из призмы и отсчитывающим минуты, дни и года, не побледнеют лица и чувства и воспоминания не будут так остро резать, заслоняя собой весь этот мир, который до сих пор не стал для меня реальным.

Пожевав что-то на ужин, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, улегся спать, пытаясь уйти от тоски, внезапно сдавившей грудь. Перед сном, чтобы отвлечься, проанализировал наш с атаманом разговор, и это немного успокоило. Все-таки это была первая маленькая победа, первый шаг на долгом пути. Такой союзник, как Иллар, дорогого стоит, а если он стремится к тому же, к чему и ты, то это просто выигрыш в лотерею. И не столь важно, что для него это несбыточная мечта, а для меня — первый шаг по долгому пути к окончательной цели. Просто я знаю намного больше, и знаю, как это делалось в нашей истории. Просто и без крови, по крайней мере, ее было так мало, что никто о ней специально не вспоминал. Значит, и здесь этот алгоритм в основном должен сработать. Время поджимает. Через девять с половиной лет нужно обладать возможностью первый раз вмешаться в ход событий. Значит, на консолидацию ближайшего казачьего и не казачьего населения в одну управляемую воинскую силу есть пять-шесть лет. Теоретически должно хватить с запасом, а практически узнаем через два года. Так и атаман мягко намекнул: даю, мол, тебе, Богдан, два года относительно спокойной жизни. А через два года будем твою дальнейшую судьбу очень даже решать, поэтому промежуточные результаты должны быть убедительными.

* * *

Утром запряг возы и уехал за село косить траву, а сестричек поставил в третий раз размалевывать полотно. С травой было много мороки. На некошеном лугу она вымахивала в пояс ростом. Понятно, что никто такое помело к халату привязывать не будет. Поэтому требовалось аккуратно вязать в пучки скошенную траву, связывая в верхней трети, а нижние две трети затем отсекать. Заготовив достаточно травы, вернулся домой, где меня поставили с малявкой докрашивать полотно, потому что Оксану мать забрала на подмогу — печь пироги. Оборудовав сперва рабочие места, нарезав кусками сетку, приготовил тонкую бечевку для вязки травы и пошел вместе с батей что-то перекусить. Угощали нас сегодня пирогами с мясом, капустой, репой и различными комбинациями этих ингредиентов. Лично у меня репа вызвала вопросы, но всем остальным и она понравилась.

После обеда привалила толпа народу. Озадачил их каждого своим делом: трое девок шили капюшоны, трое сшивали узкие полотна в халат, хлопцы вязали траву к сетке, я с сестричкой докрашивали по третьему кругу полотна, чтобы успели просохнуть. Потом присоединился к хлопцам вязать траву. Хлопцы с девками точили балы, постоянно меня о чем-то спрашивая, но все попытки вынудить меня рассказать о своих подвигах я мягко переводил на другие темы. О стычке с «татарским дозором» пришлось коротко рассказать, в основном выпячивая роль Сулима и Дмитра. Девки на меня обижались, пацаны были довольны. Еще не начинало вечереть, как все было сделано. Мать с Оксаной вынесли стол, пироги и большой жбан с компотом из сухофруктов. Тут и атаман прибыл посмотреть на нашу работу, ну и дочку проведать. Мария, как пришла, рассказывала, что не хотел сначала пускать, но как она ему про его наказ сказала, рассмеялся и отпустил. Но под благовидным предлогом решил проверить, что и как.

Осмотрев халаты и одобрив работу, атаман, попробовав пироги, загорелся сразу проверить уже лично, как я в нем скрадываюсь. В прошлый раз он подошел, когда уже никто не знал, где меня искать в широком поле. Возле дома, на лугу у реки кошено было два раза и условия были совершенно неподходящие, а вот дальше, напротив кузни, косилось только раз, в мае. Поскольку лето было достаточно дождливым, вторая трава вымахала высокой, выше колена, и уже пожелтела, так что условия были хоть и не такие, как в степи, но вполне нормальные. Указав всем на лужок напротив кузни, я заявил:

— Видите тот луг напротив кузни, где не кошено? Я спрячусь на нем, сто шагов вдоль реки, дальше ходить не буду. Найдете меня там — с меня бочонок вина, не найдете — тогда уж вам придется подумать, где монет на вино насобирать.

— Я за них залог держать буду, — заявил атаман. — Чай, не колдун ты на таком пятачке пропасть.

— Хорошо, считайте две сотни ударов сердца и идите меня искать. Только, чур, не подглядывать.

Все начали с честными лицами меня убеждать, что в жизни не пойдут на такое. Оставалось надеяться, что они шутят: весь расчет был на то, что они будут подглядывать.

Схватив один из халатов, быстро побежал по дороге к кузне, затем по склону вниз к лугу, забравшись от скошенного участка вглубь на семьдесят шагов. Там резко присел и, раскинув полы халата, замер, сливаясь с лугом. Как я и ожидал, они почти сразу вышли из задней калитки на огород и двинулись по прямой к лугу, видимо пытаясь не выпустить из поля зрения то место, где я присел. Однако поле — это не дорога, нужно смотреть под ноги, и поэтому я спокойно, уловив мелодию ветерка, веющего над лугом, плавно двигался в глубокой присядке, склонив голову практически к траве, им навстречу и в сторону. Моя задача была сойти с траектории их движения, пока они идут неорганизованным отрядом, и продвинуться хотя бы шагов на тридцать им навстречу, чтоб они гарантированно зашли мне за спину. Так и случилось: пока они разочарованно топтались на том месте, где меня уже не было, и, рассыпавшись в цепь, прочесывали территорию дальше, мне удалось подобраться к самому краю, туда, где некошеная трава смыкалась с кошеной.

Там я и замер, став на колени и прижавшись лицом к траве, наблюдая краем глаза, чем занимается народ. Побродили несколько минут в хаотическом движении, но после команд атамана, взявшего дело в свои руки, в их действиях появилась цель и идея.

Андрея отправили отсчитать сто шагов от скошенного края луга вдоль реки и занять это место для общего наблюдения. Всех остальных, построив в цепь, атаман повел вдоль реки к скошенному краю, приказав Андрею наблюдать, что происходит за их спинами. Если бы атаман поставил второго наблюдателя со скошеной стороны, наверное, он бы добился успеха. Но, развернув свою цепь и промаршировав в обратном направлении, они частично закрыли меня от Андрея. С другой стороны, он больше внимания отдавал ближнему к себе участку, поэтому мне без особых усилий удалось перебраться на уже проверенную часть. Выигрыш был уже в кармане, но мне вдруг, после того как схлынул азарт борьбы, стало ясно, что их проигрыш слишком опасен для моих зарождающихся доверительных отношений с атаманом. Стоял бы он в стороне и наблюдал за играми детей — другое дело. Но он лично возглавил поисковую команду, поэтому тут уже и проигрыш весь его будет. А если лидеру проиграть пацану на глазах подростков, потом разговоров по всему селу на месяц будет. Поэтому пришлось быстренько возвращаться обратно и зайти на несколько шагов вглубь, чтобы они о меня гарантированно споткнулись. Все вроде было хорошо, я оказался на пути движения Хрысти, очень симпатичной и фигуристой девушки, но, к моему несчастью, она замечала только Андрея, идущего чуть в стороне от меня, и вовсю о чем-то с ним щебетала. Видя, что она инстинктивно огибает бугорок, оказавшийся на ее пути, со злости ущипнул ее за лодыжку, чтобы как-то обратить на себя внимание. С диким криком «Змея!» она подпрыгнула вверх метра на полтора, выбежала на скошенный участок и, задрав юбки, начала с паническим страхом рассматривать свои ноги. Девушки с айканьем и причитаниями собрались вокруг нее и внимательно изучали ее ноги, пытаясь обнаружить укус. Ребята в попытке обнаружить и изничтожить гадину, подло напавшую на безвинную девушку, наконец-то наткнулись на меня. Сразу им заявил, что это они проиграли, что, мол, уже два раза перехожу им под ноги, чтобы наконец нашли, так как мне надоело тут одному сидеть, а они все мимо идут. И пока я Хрыстю за ногу не ущипнул, никто меня не нашел. Что я им выставлю бочонок вина, но не раньше чем на Новый год и чисто по-дружески, а поражение признавать напрочь отказываюсь. С таким вариантом все радостно согласились: ведь материальные интересы были учтены, а победа действительно была сомнительной. Атаман, посадив Марию на коня перед собой, уехал домой, а перед этим весело и иронично слушал нашу перепалку, но не вмешивался, лишь бросал на меня многозначительные взгляды. За ним потянулись все остальные.

Весь следующий день посвятил откапыванию и оборудованию первой в своей жизни селитровой ямы. Поместил ее на юго-восточном склоне — других поблизости не было. Взяв за базовые размеры метр шириной, три метра длиной и сорок сантиметров глубины, на глазок выкопал яму, землю в виде полукруглого бруствера равномерно распределил по кругу. Затем вокруг бруствера прокопал обводную канавку, чтобы талые воды и дождь не попадали в яму, и начал выдумывать, как ее накрыть. Остановился на иве, как наиболее ровном, доступном и подходящем к обустройству крыши материале. Сплетя из нее двускатные секции крыш чуть меньше метра длиной, тремя накрыл свою яму. Выклянчив у родичей пару снопов соломы, до вечера укрыл каркас соломой. Подумав, что необходима небольшая тележка для доставки свежего навоза из хлева в яму, пошел к Степану и заказал им тачку, начертив подробные размеры и объяснив, как, что и где крепить. Тачка была им пока незнакома. Ничего, люди оценят простоту и надежность этого нужного в хозяйстве инструмента.

* * *

На следующий день выехали из села, когда солнце уже высоко поднялось над небосводом. Ждали Непыйводу с казаками. У них с собой была закрепленная между двух лошадей небольшая легкая лодка на три-четыре пассажира максимум. Дождавшись их, все вместе легкой рысью двинулись сквозь Холодный Яр к чумацкой дороге и после полудня въехали на знакомую мне поляну, где нас поджидали Остап, Сулим и Давид. Все это время они разъездом дорогу и окрестности контролировали и последнего полуживого «языка» стерегли. Он слегка изменился. Кто-то удалил ему разбитый глаз и прижег огнем пустую деформированную глазницу — видимо, чтобы упредить воспаление.

Народ подготовился к нашему приезду. В двух небольших казанках дымилась свежеприготовленная каша, между двумя заводными лошадьми были устроены из кожи и дерева носилки для «языка». Перекусив кашей и пирогами, погрузив связанного казака, мы тронулись в путь по узким тропинкам Холодного Яра, не выезжая на основную дорогу и выслав передний дозор, явно избегая встреч с носителями разума. Мое видение с возами и товаром легко накрылось медным тазиком, что будет мне впредь наукой. Не фига обременять видение ненужными деталями, не влияющими на конечный результат. Атаман не пропустил возможности вставить мне шпильку — легкую, чисто для порядка, чтоб не забывал, кто в доме батька:

— А что, Богдан, ошибся, выходит, святой Илья? Без возов едем, не по дороге. — Ехидно перечислял все несоответствия.

— Моя вина, батьку, недоглядел, спешил вам рассказать, а оно вон как вышло. Не зря люди говорят: кто спешит, тот людей смешит. Оно, по уму, обождать нужно было. Первое видение плохо видно, все как в тумане, время проходит — снова тебе показывает, уже лучше все тебе видно становится, а когда третий раз, тут уже как будто перед глазами все стоит. Поспешил я, батьку, опростоволосился. Нет теперь веры моим словам.

Я тяжело вздохнул, невыносимо переживая от такого позора. По крайней мере, мне хотелось верить, что так это выглядит со стороны.

— Вон оно как получается, с видениями. Сколько лет живу, а такого не слыхал. Да ты себя не казни так, Богдан, дело для тебя новое, видения-то только сейчас видеть начал, поспешил, так оно понятно, дело молодое, главное, что ты корень верно узрел. Верно, узрел ты корень, Богдан?

Атаман испытующе глядел на меня. Если перед этим у нас с ним была интеллектуальная разминка на тему «Сделайте из черного белое и наоборот», то это уже был вопрос. Он означал простую вещь: не уверен — не обгоняй. А решился — вся ответственность на тебе.

— Не сомневайся, батьку, три раза глядел, десять сабель останется с мурзой, остальные дозором пойдут. Тут мы его и повяжем.

— А с казаками как? Все целы останутся или погибнет кто? Что тебе святой сказал?

Это уже был даже не вопрос. Это была лотерея. Можно было начинать растекаться мыслию по древу и наводить тень на плетень, но это автоматом ставило под сомнение предыдущее утверждение.

— Все живыми вернутся, батьку, никто не поляжет. Это было рисковое предположение, но не очень.

В таких операциях либо без потерь, либо никто не возвращается. От случайностей, конечно, никто не застрахован, но народ ехал опытный, глупостей уже наделавший и на чужие глупости насмотревшийся. Так что случайных проколов со стороны исполнителей быть не должно. Все остальное было мной продумано в деталях — еще той ночью, когда выяснял с напильником в руках все мелочи и заставлял вспоминать допрашиваемого казака вещи, на которые он никогда не обращал внимания.

— Смотри, Богдан, думай добре. Ты казак смелый и смерти не боишься, то я добре знаю, но смерть — она разная бывает, — без угрозы, но очень серьезно сказал атаман и продолжил: — Долго у меня душа не лежала десятком, без коней на тот берег плыть. Но остальным-то в душу запало, что ты сказал, вот и склонили они меня втроем на твою сторону, Богдан. В одном вы правы: без того мурзы беда может случиться. А по-другому его добыть нельзя. Но подумай еще раз, время терпит. И добре думай головой своей. Не додумаешь чего, уже думать не сможешь, — простенько, но со вкусом подытожил атаман и ускакал вперед.

Заночевали мы на небольшой поляне и с утра продолжили путь. Ехали еще осторожней, чем вчера. До запланированной встречи оставалось полтора дня. По полученным сведениям, Фарид будет их ждать завтра, с полудня до вечера.

После полудня Сулим из переднего дозора прискакал к атаману и сказал, что, по его разумению, пора выезжать на дорогу. Нужная круча с оговоренным местом должна быть рядом. «Язык» подтвердил, что нужное место рядом, и, расположившись на ближайшей поляне, мы стали ждать, когда атаман, который взял с собой «языка», Сулима, Непыйводу и Ивана, вернется из разведки. Сами тем временем взялись обустраивать лагерь и собирать сушняк. Пока они вернулись, мы успели поставить казаны на костер. Приехал атаман довольный: противоположный берег был пустой, можно было начинать операцию. Отправив молодых, то есть меня, Давида и Демьяна, тоже оказавшегося в числе восьми казаков из нашей деревни, которых выбрал атаман, копать могилу, атаман с остальными казаками, усевшись возле костра, принялись обсуждать, когда и как лучше форсировать Днепр. Когда мы вырыли могилу, атаман велел развязать и привести пленного. Зная, что он не особо может ходить с разбитыми коленями, привел лошадей с носилками к могиле, и мы вдвоем с Давидом вытащили его, размотали веревки и поставили вертикально.

— Становись на колени, казак, и читай молитву: отмучился ты, скоро предстанешь пред светлые очи Отца нашего Небесного, — обратился атаман к пленному.

— Он не может стать на колени, батьку, у него колени разбиты, — объяснил я заминку со стороны пленного.

— Читай стоя, — не стал возражать атаман. Пленный беззвучно, одними губами прочитал «Отче наш» и трижды перекрестился.

— Пусть простит тебе Господь твои грехи, — промолвил атаман и выразительно кивнул мне.

Вот почему-то я был в этом заранее уверен, что из всех стоящих рядом он выберет именно меня. Одним слитным движением я выхватил кинжал и воткнул пленному в пустую глазницу, одновременно протягивая дальним концом клинка вдоль всей затылочной области. С негромким хрипом, уже мертвый, он упал нам под ноги. Не знаю, что за испытания мне атаман устраивает и что он увидеть хочет, но, как говорил один умный человек, не знаешь, как быть, — будь самим собой. Почистив кинжал о жупан покойника и вложив его в ножны, стал ждать дальнейших распоряжений.

— Закопайте его и приходите: каша поспела, — распорядился атаман, в очередной раз с веселым интересом разглядывая меня, и отошел к костру.

Стащив с покойника сапоги и уложив его в яму, я достал из рукава его жупана красную китайку, которую заблаговременно запрятал туда. Руки его были примотаны, так что потерять ее было трудно. Накрыв ему лицо, вылез из ямы и, глядя на неподвижных Демьяна и Давида, посоветовал им идти к костру, тут, мол, сам справлюсь. Давид, очнувшись, начал засыпать, а Демьян сверлил меня ненавидящим взглядом. Несмотря на все мои попытки наладить с ним отношения, он продолжал меня ненавидеть с жаркой, безответной страстью. И чем больше появлялось доказательств, что Оттар получил за дело, тем жарче становились его чувства. Это очень характерно для людей — винить в своих проблемах кого угодно, только не себя. Наконец он не выдержал и злым шипящим голосом негромко сказал:

— Что, понравилось тебе, Богдан, безоружных казаков резать?

— Нет, не понравилось, — коротко, стараясь не вступать в дискуссию, ответил ему.

— А по тебе не скажешь, рожа довольная, что с казака сапоги стащил!

— Он эти сапоги, как и твой друг Оттар, заработал, продавая наших девок татарам в неволю. Что-то больно ты таких казаков жалеешь, Демьян. И что ты мне на ухо шипишь, точно змея? Идем к казакам — скажешь, что у тебя на сердце, пусть товарищество нас рассудит.

— То никого не касается, только нас двоих!

— Забыл ты, видно, что не на гулянке мы с тобой, а в походе, и какая кара за разбрат в походе положена, видно, тоже забыл. Последний раз тебя прошу, Демьян, по-доброму прошу: попридержи свой язык. Следующий раз откроешь свой рот — доложу атаману.

Что-то невнятно шипя себе под нос, Демьян перебрался на другой край ямы, а мне, пока кидал шеломом землю, все не давала покоя мысль. Иисус рекомендовал прощать обиды брату своему, имелось в виду близкому человеку, не семь раз, а семьдесят семь раз. Поэтому никак не мог решить — проходит ли Демьян по этому критерию и как мне со счета не сбиться, чтобы на семьдесят восьмой раз начистить ему рыло, дабы за все семьдесят семь раз хватило.

После раннего ужина, или позднего обеда, атаман велел отдыхать, потому что среди ночи, ближе к утру, начнем переправу. Не успел задремать, как надо было вставать и выдвигаться пешком к берегу Днепра. С собой велено было иметь лук со стрелами, щит и любимое оружие ближнего боя против доспешного воина. Кто брал чекан, кто боевую палицу, я взял короткое копье. Грузились в лодку либо трое больших, либо четверо меньших казаков, затем один переправлял лодку обратно. Если бы не канаты, привязанные к лодке спереди и сзади, то без огней ночью попасть в то же место невозможно. А так у нас был аналог паромной переправы. Когда нужно было тянуть в противоположную сторону, кричали на лодке пугачом и совместными усилиями перетаскивали лодку через реку. За четыре ходки одиннадцать бойцов были переправлены. Демьян остался с лошадьми ждать нас на правом берегу.

Начало светать. Замаскировав свою лодку значительно выше по течению от татарской, которая стояла полностью вытянутой на берег, выдвинулись на место будущей засады. Холмик, на котором любил разбивать свой шатер Фарид, мы нашли без особого труда и начали искать подходящее место для засады. Практически на любом природном холме вы найдете пусть небольшой крутой участок. Как нетрудно догадаться, ни всадник, ни конь в здравом уме на такой участок не попрется, поскольку опасно. «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет» — этот принцип пришел к нам из глубокой древности. Поэтому совместно было принято решение разместиться на крутом участке компактной группой. После приезда татар половина движется вверх по склону, вторая огибает склон и выходит в тыл, так чтобы между нашими траекториями выстрелов угол был около девяноста градусов.

Пользуясь свободным временем, каждая группа отработала скрытное передвижение по своему маршруту. Сначала у казаков получалось не очень. Но после разъяснения основных моментов все стало получаться. Каждый из бойцов был охотник, имеющий представление о скрытности. После того как они научились придавать своей согнутой фигуре естественные очертания, гармонирующие с окружающей средой, дело пошло веселей.

После полудня, оставив меня наблюдателем на вершине холма, все остальные собрались в компактную группу на крутом склоне и стали ждать. Фарид оказался человеком пунктуальным и не заставил нас долго томиться в неведении. Не успел я соскучиться в одиночестве, как Богдан уловил не слышные мне далекие инфразвуки и подал сигнал тревоги. Не став ничего проверять, я скатился к казакам и, шепнув «едут», занял место в своей группе, которой командовал Непыйвода. Вскоре сверху по течению Днепра показалась группа всадников, едущих широким фронтом в нашу сторону. Как я и предполагал, осторожный Фарид учтет проколы, допущенные купцом, и обязательно будет прочесывать местность на предмет чужих следов. Два десятка всадников выехали на холм, несколько из них в опасной близости от нашего отряда. Вскоре десяток отправился дальше, вниз по течению, двое поскакали к прибрежному лесу дежурить на берегу, двое — в противоположную сторону, на соседний холм: обозревать степные просторы. Один остался на коне и приглядывал за табуном, а пятеро начали споро разбивать небольшой шатер для пожилого татарина, усевшегося на коврик, который для него постелили, и хлебающего что-то из бурдюка. Указав Непыйводе на табунщика, я объяснил жестами, что пойду его снимать. Получив разрешение, двинулся в его сторону. В основном это совпадало с направлением движения нашей группы, но если им нужно было приблизиться к шатру, то я уходил от них назад в сторону табуна. Приблизившись к нему на расстояние в двадцать пять шагов, прекратил движение и взял его на прицел. Все воины были в сплошном доспехе поэтому заранее было оговорено, что бить либо в лицо, либо по ногам. У меня выбора не было. Взяв на прицел его лицо в кольчужной сетке, ждал сигнала, когда атаман крикнет пугачом. Услышав громкое «пу-гу», тот невольно повернул голову в мою сторону, и стрела, впившись ему под правый глаз, вышибла его из седла. Развернувшись в сторону шатра, увидел, что все кончено. Казаки добивали раненых и вязали двоих, Фарида и его старшего охранника, который, по словам уже покойного «языка», был в теме и знал детали.

Непыйвода порывался отправить казаков к двум дозорным, которые скрылись за соседним холмом, но Иллар здраво заметил, что они нам не мешают, велел снимать и грузить трофеи, шатер не трогать — мы его на лодках не увезем, — и послал нас троих — Ивана, Сулима и меня — к реке разобраться с дозорными и готовить лодки. Вытащив бронебойный болт из головы убитого, понял, что без ремонта его повторно использовать нельзя, и, перезарядив самострел новеньким болтом, отправился в прибрежный лес. Сулима Иван отправил заходить слева, а меня — справа. Куда идти, было понятно: запах костра и огонь были заметны издали, и, приблизившись на расстояние гарантированного поражения, то есть ближе тридцати шагов, я начал выцеливать противника, сидящего ко мне лицом. Что-то почуяли кони, пасущиеся невдалеке, и начали всхрапывать, татары встревожились и, вскочив на ноги, стали вглядываться в сумрак леса, пытаясь разобраться, что вспугнуло лошадей. Наконец-то услышав долгожданного пугача, я стрельнул в своего татарина и попал ему в левую скулу, прикрытую кольчужной сеткой. Бронебойный болт легко пронзил ее, скулу и череп за правым ухом, ударился в шлем и бросил уже мертвого противника на землю. Второй оказался более проворным и успел вскинуть щит, который болтался у него на левой руке. Вот что значит профи. Сидел у костра, все проверено, а щита с руки не снял. Приняв две стрелы, летящие ему в лицо, на шит, он бросился петлять между деревьями, в сторону коней, но чей-то срезень ударил его под колено, практически перерубив ему ногу, и он, рухнув на землю, откинул щит в сторону, сел, подставляя лицо под смертельный выстрел. Было бы время, я бы лично его похоронил, это был настоящий воин, у которого можно поучиться и мужеству, и спокойствию в последнем бою. Оставив нас раздевать покойников, Иван отправился за нашей лодкой, дав нам задание спустить татарскую лодку на воду. Поймав лошадей и зацепив ими лодку, мы с трудом с их помощью затащили лодку на воду. Вода была холодной — ни мы, ни лошади лезть в нее не хотели. Но лошадям пришлось. Не успели мы раздеть убитых, как прибыл атаман с пленными и трофеями. Пленных с атаманом и Керимом отправили на тот берег, чтобы они начинали допрос и ждали нашу лодку с канатами. Как только появился Иван, подсадили к нему еще троих и отправили на тот берег, а нам остался один из канатов, который мы потихоньку травили вслед за ними. Вскоре, услышав пугача, дружно перетянули две лодки, связанные короткой веревкой, на свою сторону. Накидав в них все трофеи, крикнули пугачом и отправили казаков обратно. Нас было пятеро, так что в следующую ходку, плюс два — те, что пригонят, всемером мы свободно помещались.

Нет ничего труднее, чем ждать и догонять. А ждать, когда в любой момент сзади может показаться десяток злых ребят, очень хорошо вооруженных, против которых у нашей пятерки шансов ноль, тут адреналин так и хлещет. Дождавшись долгожданного сигнала, мы тянули, не жалея рук: ведь тянули мы к себе нашу надежду на завтрашний день. Заскочив в лодки и подав сигнал, двое налегли на весла, а я схватил щиты — тревога шугала в голову не по-детски: Богдан чувствовал, что едут к нам взрослые дяди, и они аж рычат от злости.

Нам повезло два раза — во-первых, атаман наказал Демьяну ждать нас на берегу после полудня с четверкой лошадей, остальных перевести на кручу и там привязать. Во-вторых, они сообразили, как оптимально использовать лошадей на узком берегу. Пока одна пара тянула веревку, вторую подводили к берегу. Когда первая пара упиралась в кручу, веревку цепляли на вторую пару лошадей, а первая возвращалась на исходную позицию. А ведь с нашей стороны и берег был пологим, и лошадей бесхозных навалом, а нет ума — считай, калека. Вот что адреналин и нервы творят с человеком, как в том анекдоте: «О чем тут думать, трясти надо!»

Когда десяток татар высыпал на берег, между нами было уже сто шагов, и мы с невероятной скоростью два метра в секунду удалялись от левого берега. Наловив двумя щитами к прочим трофеям еще три десятка стрел, пока воющие в бессильной злобе противники не поняли, что мы уже вне досягаемости, и, развернув коней, не поскакали докладывать начальству неприятные известия. Осмотрев казаков, обнаружил у одного небольшую рану, из которой достаточно обильно лилась кровь, тут же перевязал. Обидно было, что не додумался до такой простой вещи, как гужевой транспорт: мы бы точно выиграли пару минут, и супостат вообще никого бы не обнаружил.

Но это была уже история, все мысли мои занимал вопрос, любопытство разыгралось не на шутку: а что нам расскажет нового и интересного дедушка Фарид?

Глава 11

ВЫКУП

Возбуждение потихоньку схлынуло, и стылый ветер, гуляющий над свинцовой водой осеннего Днепра, пробирал до костей. Крупная дрожь начала бить тело, и, несмотря на то что руки мои были заняты выковыриванием застрявших стрел из безнадежно испорченных щитов, отчаянно захотелось выпить чего-то радикально согревающего, но самогона еще не гнали, да и, насколько я помню историю, за пьянку в походе положена была смертная казнь. Законы у казаков разнообразием не отличались. За любой проступок в походе атаман мог снять голову провинившемуся. В мирной жизни законодательство отличалось большим разнообразием, но с одной существенной оговоркой. Сие разнообразие не сильно влияло на окончательный результат — скорее, оно определяло пути его достижения.

Самым страшным было наказание за убийство. Убийцу клали в могилу, накрывали гробом покойника и живого засыпали землей. Все сексуальные деликты, содомия, изнасилование, совращение малолетних карались идейно близким, в фаллическом смысле, наказанием: усаживанием виновного на острый кол, смазанный маслом. Видимо, отсюда берет свое начало крылатое выражение «пошло, как по маслу», хотя тут возможны и другие теории. Иногда сажали на сухой кол, но это нужно было заслужить какими-то отягощающими обстоятельствами рассматриваемого проступка. Например, не просто изнасиловать бабу, а нанести ей при этом тяжелые физические и моральные травмы либо сделать это в особо извращенной форме.

За воровство не рубили гуманно руку, как завещал правоверным пророк Магомет, а грубо подвешивали за шею, что вызывало травмы, не совместимые с жизнью. За более мелкие проступки, если повезет чуть-чуть, тоже можно было проститься с жизнью. За прелюбодейство, случайно или нарочно нанесенную тяжелую травму и еще целый ряд преступных действий ставили на день к столбу, а рядом клали крепкий кий. Каждый желающий мог лично наказать провинившегося. Ну а тут, как утверждал известный киноперсонаж, «достаточно одной таблетки». Особенно если по голове. По-своему наказание было очень демократичным. Если провинившимся оказался заслуженный, уважаемый казак, имеющий друзей, побратимов, то, как правило, мог отделаться легким испугом. Группа поддержки с утра до вечера стояла рядом и пристрастно наблюдала, кто и как берет кий в руки. И каждому было понятно, что ожидает потенциальных любителей игры в бейсбол. Но одна группа поддержки не гарантировала результата. Казаки — народ рисковый. Если провинившийся кому-то серьезно досадил, то жаждущего крови вполне мог устроить вариант «жизнь на жизнь», и, невзирая на присутствующих и их тяжелые взгляды, удар дубьем по затылку своей физической сути не менял и обрывал тонкую нить судьбы наказуемого. Поэтому выжить мог только человек действительно достойный, допустивший ошибку случайно.

За мелочь пузатую, недостойную описания, атаман назначал энное количество ударов нагайкой. На этом судебная система казаков получала свое логическое завершение, и хотя она не отличалась европейскими изысками, имела перед ними одно решающее преимущество. Независимо от умственных способностей казака, никто не жаловался на сложность в усвоении ее принципов, и фраза «незнание закона не освобождает от ответственности» любого казака удивила бы своей абсурдностью.

Размышления над особенностями судопроизводства у казаков не уняли сотрясающей меня дрожи, а скорее усилили ее, и из лодки я вылезал, шатаясь, как тяжелораненый. Никого это не тронуло, и атаман послал меня, как самого молодого, на кручу — привести еще шестерку лошадей и причиндалы, которыми крепились носилки с «языком». Это оказалось действенным средством. Бег под горку не только развивает дыхательную систему, но и согревает не хуже печки — жаль, что сил не добавляет. Притащив в поводу вышеозначенное количество заводных коней, мы погрузили на них трофеи, две лодки, раненого начальника охраны и дружным караваном, подталкивая грузного Фарида, полезли в горку. Фарид, демонстрируя хорошее владение местным суржиком, требовал усадить его на лошадь и немедленно связаться с его шефом, чтобы обсудить условия выкупа и никуда его драгоценную персону не увозить. Параллельно он вел вторую тему, в которой поведал нам, какую непоправимую ошибку мы совершили, посмев поднять руку на его людей и на него лично, и представляем ли мы вообще, кто шагает с нами рядом.

Поскольку я шел сзади него, чтобы быть поближе к такому замечательному человеку, а в руках нес свое оружие, короткое копье периодически упиралось своим острием в Фаридову задницу, придавая ему дополнительное ускорение. Видимо, в качестве благодарности за помощь при восхождении я узнал много нового и интересного о своей родословной и какими извращенными способами буду покидать этот бренный мир. В конце восхождения от души поблагодарил его за столь ценную лекцию и пообещал, что буду слезно просить атамана дать возможность испробовать хоть часть столь интересных возможностей на нем и его охраннике. Он начал заискивающе просить меня ничего не говорить атаману — дескать, он пошутил, а так я ему очень симпатичен, как и все казаки. Чем больше я все это слушал, тем меньше мне оно нравилось. Для меня было очевидным, что дедушка очень умело валяет Ваньку, делая из себя надутого индюка, искусно пряча свой истинный облик, который имеет мало общего с индюком, зато много с королевской коброй. Видя перед собой пятнадцатилетнего паренька, он даже не старался скрыть иронии в глазах, которыми он периодически упирался мне в переносицу.

Взобравшись на кручу, где стояла большая часть наших лошадей, атаман, не дав нам перевести дух, не говоря о том, чтобы перекусить, велел оседлать для Фарида и охранника двух заводных, тем более что седел мы поснимали и притащили с собой в достатке. Коней оставили на том берегу. Знатных коней оставили. На мой вопрос, почему бы нам коней не привязать к лодке — пусть с нами на тот берег плывут, — старшие товарищи доходчиво объяснили, что кони такого путешествия не выдержат. Либо умрут по дороге от переохлаждения и утонут, либо заболеют и все равно пропадут, даже если выдержат заплыв. И чтобы так мучить безвинную скотину, это нужно быть просто нелюдью, и настоящий казак лучше врагу коней оставит, чем такое с ними сотворит.

Пока пленных крепили к седлам, стягивая ноги веревкой под животом лошади, а связанные сзади руки приматывая к седлу, успел заткнуть им уши, натянуть веревки промеж зубов и завязать сзади за головой. Пусть все надо мной смеются, но береженого Бог бережет. А то прикусит от тряски язык по дороге и лишит всех нас долгожданной радости общения с достойным человеком, ради которой мы не щадили ни времени, ни сил. Да и между собой им общаться крайне вредно, поскольку дедушка Фарид уже придумал и выучил назубок все, что он нам собирается повесить на уши. И если он расскажет свою сказку второму достойному человеку, то радости от общения может и не быть. Что за радость слушать, когда тебе врут одно и то же, и не иметь возможности аргументированно возразить оппоненту?

Атаман заставил тщательно уничтожить все следы, и, выслав дозоры, мы пересекли дорогу и вновь оказались на узких тропинках Холодного Яра. Мы торопились подальше убраться от Черкасс: кто его знает, как скоро поступит на имя местного атамана официальный запрос от обиженной стороны и что он начнет предпринимать, чтоб преодолеть международный кризис. Единственное, что знал наш атаман, — что связи у черкасского атамана с левой стороной Днепра очень плотные и он чуть ли не побратим Айдара. И в случае чего, легко может привести с собой, кроме своей сотни клинков, еще три сотни Айдара. Это был еще один пункт в эксклюзивном положении черкасской группы казаков, и пункт немаловажный. Естественно, все мы старались побыстрее оказаться вне поля досягаемости их разъездов.

Атаман и все казаки были крайне довольны проведенной операцией. Никаких потерь, один легкораненый, кровавые мозоли от веревок не в счет: казацкие руки к мозолям привыкли. Зато почти десяток элитной гвардии, закованной в железо, посекли и каких пленных добыли. Как только въехали под своды вековых деревьев, казаки начали шумно обсуждать детали проведенной операции, и, как я понял по обсуждению, у всех, кроме Ивана, был перед операцией легкий мандраж. Оно и понятно: сними воина, который провел большую часть сознательной жизни в седле, с коня и поставь пешим в засаду — с непривычки нервы шалят. Тем большим было их облегчение, когда все закончилось. Особенно каждый старался живописать свои ощущения, когда на наш отряд, замерший на склоне, накатывалась широко растянувшаяся татарская лава и как они разглядывали конские копыта, приближающиеся к нам. Первые ощущения — они самые яркие. Это для меня, привычного к страйкболу, где все наши игры заключались в том, чтобы друг друга выследить, подкрасться бесшумно и нашинковать противника пластмассой, ничего нового и удивительного в произошедшем не было. Только противники не вставали с земли после всего с веселым смехом и не хлопали меня по плечам, а оставались лежать и сосредоточенно рассматривали хмурое осеннее небо неподвижными глазами. Только темная кровь, нехотя вытекающая из ран и несмываемыми пятнами оставляющая следы на моей стреле, моей одежде, моей душе.

Усталость, охватившая меня еще в лодке, никуда не девалась и, захватив в свой плен мое тело, проникала в душу. Будущее, казавшееся таким понятным и безоблачным, после того как мы захватили Фарида, вновь покрылось темными тучами. Размышляя над возможными действиями противника, я сформулировал несколько положений, которые мне казались возможными с очень высокой степенью вероятности.

Первое. Фарид, в силу присущей ему основательности, просто обязан был выслать на наши поиски еще одну группу. А поскольку наши многочисленные разъезды, отправленные атаманом, никого подозрительного не обнаружили, то, к сожалению, ничего радостного для нас это не означает. Скорее всего, все, что надо, они разузнали. Все хутора по округе не прикроешь. К соблюдению режима секретности ответственно относились только редкие казаки, да и трудно удержаться, если к тебе в гости заехал кум, которого ты не видел полгода. Вы крепко отметили вашу встречу, — и как тут без рассказов о своих и чужих боевых подвигах?

Второе. Встреча с этой группой назначена на завтра, максимум на послезавтра. Реально ее возможно перехватить, только точно зная место встречи. Есть небольшая вероятность, что на связь с группой татары не выйдут. Очень может быть, что о планируемой встрече знали только Фарид с охранником, но всерьез на это рассчитывать не стоит. Кто-то что-то всегда слышит, да и догадаться можно. Айдар, судя по всему, парень очень неглупый, да и привычки дядины обязан знать. Не знает он точного места — так тех мест не так и много, оставшиеся в живых охранники наверняка на всех бывали. Выслать людей, подать знаки и ждать ответа, — на одном из этих мест группу и подберут. И уже не отпустят в связи с нашим рейдом и захватом Фарида. Будут держать у себя до вылазки на наш берег.

Третье. До завтрашнего утра разговорить наших пленных мне представляется нереальным. Уж что-что, а за свои годы понимать, чего можно ожидать от человека, я научился определять практически по первому взгляду. Безусловно, бывают ошибки, но это не тот случай. Охранник не скажет ни слова. Чтобы такого сломать, трое-четверо суток нужно работать, не покладая рук. Фарид, наоборот, начнет петь через пять минут, но слова правды не скажет. И будет врать так убедительно и правдоподобно, что не подкопаешься. Конечно, целенаправленной и вдумчивой работы и он не выдержит, но есть одно маленькое «но». По дороге он тебе расскажет столько версий и все они будут так правдоподобны, что, как из них выбрать единственно верную, превращается в отдельную, не менее сложную задачу.

Как ни искал я выхода из этого тупика, найти не мог. Не поймаем вторую группу — дела наши становятся очень-очень печальными.

Атаман, пропетляв пару часов по тропинкам Холодного Яра, задолго до заката объявил привал. Мы с Сулимом, осмотрев и вновь перевязав пленному раны, приматывали обоих к дереву. Сперва сняли с них доспехи, верхнюю одежду, тщательно обыскали, затем, надев верхнюю одежду, чтобы не мерзли пока, и примотав руки к туловищу, привязали к дереву.

Вдруг мне в голову пришла одна бредовая идея и, поскольку умнее ничего придумать не удалось, решил попробовать ее. Вытащил затычки из ушей и немного ослабил веревку, которая растягивала ему рот и не давала сжать зубы, так чтобы он не смог повредить себе язык, но мог выговаривать определенные звуки. Остальное догадаемся — чай, ему не на конкурсе чтецов выступать. Попытался пробудить в нем интерес к жизни и к активным действиям.

— Слушай меня, воин. Я знаю, ты понимаешь мои слова. Скажи мне, хочешь ли ты отомстить тому, кто виновен в смерти твоих воинов?

— Нет, не хочу. Это сделают другие. И что тебе надо от меня, я тоже знать не хочу.

Бредовая идея предложить ему честный поединок в обмен на сведения умерла, не родившись. Он был прав, этот воин: не соревнуйся с противником в том, в чем ты заведомо слабее. Знаешь, что слаб в словоблудии, — отказывайся от всего. Заведомо ясно, что ничего хорошего противник не предложит. Поэтому если ты откажешься от даров данайцев, ты никогда не прогадаешь. На любого мудреца довольно простоты.

Вдруг мне в голову пришла еще одна бредовая идея. Видно, вечер был такой. Вечер бредовых идей. Схватив его за голову и воткнувшись глазами в его глаза, говорил и смотрел. Перед этим объяснив Богдану, что нужно увидеть в его глазах. Недаром ведь говорится: глаза — зеркало души. В этом зеркале, если присмотреться, очень хорошо видна реакция на твои слова. Ты говоришь, а глаза всегда отвечают — либо «да», либо «нет». Вот это и нужно было прочитать. Все остальное — дело техники и правильно заданных вопросов. Винер, он не зря работал. Внушил отдельным представителям рода людского мысль, что всю, буквально всю информацию можно представить в виде ответов «да» — «нет». Вот эти отдельные представители и стараются доказать на практике эту непростую для понимания мысль.

— Да мы и так все знаем без тебя, воин. Вы завтра должны были отправиться на встречу с другими казаками. Вниз по течению Днепра вам было ехать полдня, нет, даже меньше, чем полдня. С нашей стороны там круча такая приметная, выше, чем остальные, дерево одинокое на ней растет, скала каменная на ней, там тропинка к Днепру заметная. С той кручи остров видно — выше по течению. Ты бывал на той круче, переправлялся на наш берег не один раз, место хорошо помнишь, как приедешь — сразу узнаешь. Верно говорю?

Правильно делаешь, что молчишь. С врагом разговаривать нельзя. Ну, отдыхай пока. Я буду просить атамана тебя сегодня на муку не отправлять. Тронула меня твоя храбрость. Завтра нам трудный день будет. Будем мы искать тех казаков, с которыми у вас встреча сговорена. Нужно вам свидеться и поговорить. А мы послушаем.

Поплюем через левое плечо, но и среди бредовых идей попадаются настолько бредовые, что становятся уже не бредовыми, а очень даже умными. Богдан в качестве детектора лжи работал очень успешно. Естественно, иногда он не умел понять реакции собеседника и однозначно интерпретировать ее, но это было просто потому, что сам испытуемый не мог свою мысленную реакцию на мои слова выразить в однозначной форме. Безусловно, кое-какие начальные данные можно было получить путем логических размышлений, и это очень помогло проведенному опросу.

Совершенно ясно, что посылать на поиски еще одну группу черкасских казаков, даже если она есть, смысла нет. Выше черкасских уже начинаются боярские земли, там казаков нет. Все остальные живут ниже — там, куда мы едем. Разумно встречаться с ними поближе к их дому: чего их в зону действия черкасских разъездов тащить? От того места, где мы схватили Фарида, до места боя с крымским торговцем — день езды в хорошем темпе. По моим прикидкам, не меньше шестидесяти — семидесяти километров. То место, к которому мы стремимся и к которому должен был завтра ехать Фарид, лежит между этими двумя точками. Ну а дальше — известным в артиллерии методом вилки, а в математике методом половинного деления. Сказал «полдня» — реакция положительно-неопределенная, то есть человек не понимает, как скакать будем, но при определенном походном, а не курьерском темпе доберемся. Сказал «меньше полдня» — тоже позитивная реакция. Значит, вразвалочку едем — полдня дороги, на рысях скачем — меньше чем полдня. С кручей не все так весело. Ничего приметного на ней, кроме тропинки к реке, нет. Ниже видно остров. Выше острова нет. Кое-какая наводка есть, но в очень широких границах. Придется завтра с ним по кручам таскаться, будем надеяться, что он ее и с нашего берега узнает, как на нее взберемся. Главное — чтобы времени хватило и на разъезд соседский не напороться. Наша миссия пока в рекламе не нуждается. Но ничего, даст Бог, и до этого дело дойдет.

— Идем, Сулим, к атаману, расскажем, что мы с тобой узнали.

— Что узнали?

— Узнали мы, Сулим, что не хочет этот татарин с нами говорить, но глаз прятать не умеет. И по глазам мы с тобой много увидели и должны теперь о том поведать атаману.

— Не, я такие дурницы атаману сказывать не буду. Сам о том сказывай.

— Ты, Сулим, казак глазастый, ты одно увидел, я другое. Я начну толковать — ты меня поправишь, но поведать о том мы должны. Атаман пусть сам думает, плюнуть на то или в расчет брать.

— Так я и не понял ничего, Богдан, о чем я толковать атаману буду?

— Я толковать буду, а ты вспоминай — так дело было или напутал я. Если напутал, поправишь, если не напутал, слово мое подтвердишь.

Ненавязчиво направляя его в сторону сидящего атамана, задумчиво смотрящего в пламя костра, я подошел на расстояние аудиоконтакта:

— Батьку, мы тут с пленным потолковали, пока завязывали. Он разговаривать не очень хотел, но врать совсем не умеет. Поведал он нам, что еще других казаков отправил старый мурза пути к селам нашим разведывать. И встретиться они должны завтра, после полудня. А место то, если неспешно ехать, за полдня пути от места, где мы их в полон взяли. На круче той тропинка к Днепру ведет, а ниже по течению остров виден. Если завтра с тем татарином по кручам поездим, он узнает, сам не раз на этом берегу бывал. Вроде все. Ничего я не запамятовал, Сулим, все поведал?

— Да вроде все… — Окончательно сбитый с толку Сулим уже сам не понимал, что он слышал и что он видел. Но атамана с толку сбить было трудно.

— А чем вы ему так сподобились, казаки, что он вам начал всю правду говорить?

— Так мы ж тебе, батьку, толкуем: не хотел он говорить, но правды скрыть не мог. Спрашиваешь его, к примеру, посылал ли мурза еще казаков пути к нам выведать, и видишь по нему: да, посылал мурза. Вот так мы ему спрос учиняли.

— Вот мы ему сейчас каленым железом спрос учиним, тогда он нам все скажет, а то, что вы баете, — это курам на смех.

— Батьку, может, мурзу спросим? Он муки терпеть не будет, сразу говорить начнет. Да и знает больше, чем охранник его. А если неправду сказывать будет, так ты уже знаешь, что мы у другого выведали, — сравнить сможешь. А охранник нам завтра кручу покажет, на которой казаки их ждать будут. И все, что мы тебе толковали, батьку, то чистая правда, слово свое за то дать могу.

— Иди, Богдан, дрова собирай, коль без дела маешься: ночи холодные, дров много надо будет. А кого что спрашивать, мы сами знаем, а когда заплутаем, вот тогда твоего совета спросим. И гукни ко мне Непыйводу и Ивана Товстого.

Церемонный у нас атаман, а раньше незаметно было. Чего их гукать, если все на одной полянке. Но порядок есть порядок — подошел к Непыйводе, затем к Ивану и, взяв с собой свою кобылу, веревку и топорик, ушел в лес, оставив атамана и подручных обсуждать последние известия и решать, кого и как спрашивать. Обнаружив в лесу подходящий сухостой, срубил его топориком и с помощью кобылы поволок на поляну.

Атаманы, отвязав дедушку Фарида и усадив его возле костра, о чем-то мирно беседовали. Правда, рядом устроился Керим и, разложив на углях пару страшноватого вида железок, наблюдал, как они становятся багрово-красными. Иван с Сулимом спрашивали охранника, но даже издали было видно, что общение он отвергает напрочь. Разложив рядом с привязанным охранником костер и соорудив себе спальное место, я пошел на запах готовой каши, которую уже успели сварить. Поскольку целый день никто макового зернышка не видел, кашу умяли всю, на завтрак ничего не оставив. Спать хотелось зверски, и, уже не обращая внимания, кто чем занят, я улегся возле костра. Едва принял горизонтальное положение, как сон, больше похожий на отключение от реальности, охватил мое тело и сознание, и когда среди ночи меня разбудили на дежурство, сообщив, что до утра на мне безопасность лагеря, мне с трудом удалось подняться на ноги.

Все тело болело, и меня трясло, несмотря на жар костра, но хуже всего было ощущение апатии и отупения, полностью овладевшее мной. Хронический перегруз и недосып наконец отыгрались за все издевательства, которым подвергал свой юный неокрепший организм. Особенно последняя акция, где поневоле пришлось брать на себя ответственность за ее благополучное завершение. Физическая нагрузка минимальна — сиди себе жди, когда противник появится, и молись, чтобы случайно никто на тебя не напоролся, — но нервов сожрала — что моя кобыла сена.

С трудом согревшись после продолжительного размахивания руками и ногами, первым делом проверил пленных. Хватит с нас одного прецедента. И ведь никто, кроме меня, не понимает, что, если бы не мой китайский прикол, у пожилого хватило бы терпения дождаться ночи, и, несмотря на побитые колени, вполне мог всех вырезать вместе с атаманом. Ползком, тихонько сперва часового, если он вообще будет: в дозоре обычно часовых на ночь не выставляли, а пленные — пленные связаны, вполне можно понадеяться на прочность веревок. Но, видно, довела его уже китайская капель до ручки и при первом удобном случае за нож схватился, как только отошли все в сторонку, его без внимания оставили. И жизни себя лишил: не захотел назад под капельницу.

Так размышляя над перипетиями последней недели, подергал веревки, которыми был привязан охранник к дереву, нашел дедушку Фарида, спящего возле костра чуть ли не в обнимку с атаманом. Хорошо, хоть руки и ноги ему примотали, а то бы подумал, что он уже в наше товарищество записался. На его вопрос, зачем я его дергаю, ответил фразой из старой, как мир, истории: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка», — мне ее еще бабушка покойная рассказывала, а ей — ее дед. Так что в девятнадцатом веке эта бывальщина уже была известна. Но Фариду, похоже, эта фраза никаких ассоциаций не навеяла. На его вопрос, что это все значит, пообещал утром рассказать. Чтобы подогреть его любопытство и не заснуть на посту, устроил себе невинное развлечение, хорошо прогоняющее утреннюю дрему. Как только Фарид засыпал, я будил его и говорил ему сакраментальную фразу: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка». Под самое утро, когда начал сереть небосвод, рассказал ему всю историю.

Ехал мужик с ярмарки домой, и сломался по дороге воз. Пока ремонтировал, пока запрягал, до села доехать не получилось, пришлось в корчму заворачивать. Корчмарь требует за постой пять медяков, а мужик в ответ: или пускай за три, или буду на улице ночевать. Корчмарю и прибыль упустить жалко, и жаба душит за три медяка пускать. Просит мужика: добавь медяк, а тот уперся, три медяка у меня только есть, говорит, больше нет. И видит корчмарь, что брешет мужик, а поделать ничего не может. Пустил его за три медяка, а сам спать не может, что так дешево пустил, что облапошил его мужик. Вот и ходил к мужику всю ночь корчмарь: придет, в дверь постучит — что, спишь? — ну спи, спи, ты ведь уже дал три медяка. А под утро от таких переживаний преставился корчмарь. Видно, давление поднялось, гипертонический криз, инфаркт. И начал с тех пор каждую ночь мужику сниться корчмарь, приходит, смотрит на него и говорит: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка». Только недолго это продолжалось: не проснулся одним утром мужик, ушел за грань вслед за корчмарем. Вот такую веселую историю мне на ночь бабушка рассказывала — видно, чтобы запомнил крепко, что в любом деле, не только на базаре, оба должны довольными расстаться — и продавец, и покупатель.

Утром довольный атаман сообщил нам, что Фарид согласился показать то место, где будут ждать сигнала казаки, и мы дальше поскакали по узким тропинкам Холодного Яра. Часа через три та уверенность, с какой мы едем непонятно куда, начала меня беспокоить, и я поскакал к переднему дозору узнать, куда мы движемся. Оказывается, Фарид детально описал им место встречи, и они теперь точно знали, где выезжать из Холодного Яра. Место он назвал почти на границе ответственности соседей, рядом с верхней границей, которую контролировали наши дозоры, и двигаться туда надо еще три-четыре часа доброго хода. Это прямо противоречило тому, что узнал я, когда расспрашивал охранника, поэтому немедля поскакал к атаману, который о чем-то радостно рассказывал Непыйводе и Фариду.

— Батьку, выслушай меня, это очень важно, — нарушая все нормы приличий, сразу встрял в их разговор.

— Богдан, что, проснулся уже? Снова вожжа под хвостом покоя не дает? Как вчера тихо было, когда ты уснул: никто не лезет, видения никому перед очима не встают. Ну что тебе опять привиделось, рассказывай. — Не церемонясь и радуясь, что рук Фариду пока не развязали, вытащил из мешочка затычки для ушей, которые торчали в свое время в ушах охранника. Заткнув Фариду уши, обратился к атаманам:

— Атаманы, не то место мне вчера охранник поведал, куда Фарид нас ведет. Беда может случиться. Отпусти меня, атаман, с охранником татарским то место проверить, на которое он указывает, а если хочешь, чтоб живыми тебе тех казаков привести, что приедут, дай еще хоть двух казаков мне на подмогу — сам я не справлюсь.

— Ну чего тебе все неймется, Богдан? Посмотри, все казаки едут спокойно, никто бучи, окромя тебя, не учиняет.

— Батьку, ну чего нам всем туда ехать, куда Фарид ведет? Ведь не больше трех их будет, дозорцев татарских. Пошли казаков то место проверить, на которое охранник укажет, не будет с того беды, а польза большая быть может.

— Богдан верно сказывает, Иллар, — внезапно поддержал меня Непыйвода. Может, он был не так остер умом, как Иллар, но мужик правильный и руководил по совести. — Надо послать казаков.

— И ты туда же, Георгий. Все супротив меня. Ладно, будь по-вашему, не знаю, будет ли с того толк, зато Богдан разговору нашему мешать не будет. Только за то можно его отправить — пусть потешится, место другое поищет. Скачи, Богдан, к Ивану Товстому, он старший будет. Возьмете Керима с собой — он один пятерых стоит — и Демьяна, а то едет надутый, как сыч, что его на тот берег не взяли. Где нас искать, Иван знает. До завтрашнего утра время вам даю. Езжай с Богом.

Обрадованный, что не пришлось долго уговаривать, про себя отметил, как ловко Фарид всего за один вечер убедил нашего не особо доверчивого атамана в своей полной лояльности. Надо будет пообщаться с этим человеком, у него можно многому научиться. Что касается общей интриги, то Фарид действовал дерзко, на грани фола, но совершенно верно просчитав свои шансы и возможные варианты. Выдай он сейчас место и свой дозор, он фактически отрезал Айдару возможность и до нас добраться, и до созданных Фаридом групп. Поэтому самым правильным для нас решением после этого является его ликвидация. Совсем другое дело, если дозорные попадают к Айдару. Над нами нависает серьезная угроза, и если Фариду удается убедить атамана, что Айдар поменяет дозорных казаков, которые для него никто, на его драгоценную персону, атаман, безусловно, начнет переговоры с Айдаром на эту тему, чтобы отвести непосредственную угрозу от деревни. И у Фарида появляется реальный шанс выжить. Поэтому вел он нас на заведомо неправильное место. Но объяснять атаману все эти хитросплетения не имеет смысла. Они умозрительны и не подтверждены пока что фактами. Вот когда привезем атаману факты в виде пленных казаков — тогда другое дело. Все эти завороты мысли приобретут реальный вес.

Вытащив затычки из ушей Фарида, шепнул ему на ухо: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка», расхохотавшись, поскакал к Ивану. Собравшись и взяв для Демьяна у одного из казаков маскхалат, свернули на тропинку, ведущую в сторону битой дороги и днепровских круч. По ходу движения я подробно объяснял Ивану, какую кручу нам нужно искать. Иван, в отличие от всех остальных, был хорошим знатоком этих мест. Вышли мы из Холодного Яра достаточно удачно. Иван, выслав вперед Демьяна в качестве переднего дозора, проскакал по дороге ходкой рысью еще с полчаса, начал взбираться на кручи и внимательно осматривать днепровские просторы. Я, в свою очередь, внимательно рассматривал татарина и задавал ему вопросы. Где-то через час после начала поисков мы нашли то, что искали. Круча, на которой был спуск к Днепру, ниже ее виднелся остров, а татарин ее, родимую, признал сразу. По крайней мере, в это нам с Богданом хотелось верить. Ее пологий склон в сторону дороги был густо заросшим лиственным лесом, в котором мы спрятали лошадей и татарина. Я остался в лесу приглядывать за татарином и дожидаться приезда дозорных. Если один из них, не спешиваясь, поедет в лес по дрова, то моя задача — его нейтрализовать, желательно без смертоубийства, а там как получится. Иван с остальными должны захватить тех, кто слезет с лошадей на круче. Спешатся все — значит, всех, поедет один из них в лес — значит, тех, кто останется. Осталось ждать и надеяться, что все, что мы с Богданом высматривали в честных глазах татарина, не плод нашего нездорового воображения. Пожевав сушеного мяса с последним черствым пирогом с капустой и запив водой из бурдюка, еще раз проверил веревки и выдвинулся поближе к опушке — наблюдать за вершиной кручи и попытаться отыскать Ивана с казаками. Пока это было нетрудно. Расположившись широким полукругом в тридцати шагах от вершины, они, сидя на корточках, ждали. Шум копыт от земли слышен издали, а если шагом ехать будут, обзор с горба хороший — заметят сразу, как появятся, если не заснут под осенним солнышком.

Постелил себе на пенек сложенную вдвое овечью шкуру, которую приноровился всюду таскать с собой в качестве коврика и подстилки. Осень глубокая, месяц листопад давно начался, заморозки каждое утро, отморозить что-то жизненно важное — проще пареной репы. Кстати, месяц уже тут торчу, а этого, как утверждает народная мудрость, самого простого кулинарного изделия еще попробовать не пришлось. Только в пирогах встречалась, в качестве начинки. Вкус очень специфический — недаром потом все картошку трескать взялись.

Удобно расположившись, начал обдумывать ближайшие планы. Если не будет форс-мажорных обстоятельств, то сегодня нам, может, удастся все проблемы с Айдаром если не решить, то, по крайней мере, отсрочить. Связи на нижнем уровне с этим берегом обрублены, черкасский атаман официально помогать не станет, неофициально, если не дурак, будет много обещать и мало делать. Уж больно просьба тухлая против соседей идти. Шила в мешке не спрячешь, узнают — свои же казаки голову снесут, долго думать не станут. И так их недолюбливают, а будет формальный повод — соберутся остальные атаманы и устроят маленький геноцид маленькому, но гордому черкасскому народу. И все это прекрасно понимают. И крепость, если можно так назвать их частокол на земляном валу, им не поможет.

А без проводников Айдару до нас не добраться, и с крымчаками у него возникнут проблемы. Трудно будет объяснить крымским гостям, почему он, имея месяц времени на разведку, так и не узнал, кто за этим стоит и как нас найти. Тут и черные сомнения могут в душе родиться: а не причастен ли к случившемуся сам товарищ Айдар? Не хочет ли он купцов спровадить и сам товар на крымские рынки возить? Много чего можно навыдумывать при хорошем воображении. А мысль в нужном направлении можно и подтолкнуть, дав нашим пленным крымчакам, которых за выкуп отпустим, «случайно» возможность подслушать разговор соответствующего содержания.

Нам нужно до конца отработать сценарий «Акела промахнулся». Попытаться поменять Айдара. Наверняка есть претенденты на его место: через Фарида вступить в контакт и предложить за дружбу и согласие с соседями устранить Айдара. Нам с ним нормальных взаимоотношений уже не выстроить. Зачистить все оставшиеся группы? Вряд ли, их слишком много. Поездить и продемонстрировать Фарида окрестным атаманам и рассказать про его и нашу успешную деятельность. Собраться всем вместе и навестить черкасских казаков, дать им послушать Фарида и рассказать, что мы думаем про Айдара и про атамана, являющегося его побратимом. Добиться избрания нового человека, более склонного к кооперации, а не к изоляционизму. Во избежание повторения такой ситуации в будущем, проталкивать идею смешанных дозоров, в которых, участвуют казаки из разных селений. Взять на себя миссию обеспечения порядка дозорной и постовой службы, составлять график, формировать дозоры, и т. п. Пробить идею нового постоянного органа — Совета атаманов. Собираться раз в три месяца и обсуждать вопросы, касающиеся всех, их на самом деле уже очень много: совместные походы, сопровождение купцов, централизованные закупки, согласование цен на услуги наемников — ведь каждую весну приезжают вербовщики и предлагают службу от имени различных князей. А в перспективе таких вопросов будет еще больше. Сразу отстаивать идею решения вопроса большинством голосов, причем у каждого атамана столько голосов, сколько казаков у него в круге. А дальше жизнь покажет, с кем работать, чтоб преимущества централизации, при сохранении автономии в решении локальных вопросов, превысили центробежные силы. Ну а на ближайшее будущее уговорить атамана на экспедицию за железной рудой. Батя жаловался, железа нет вообще: перековывает то, что клиенты приносят.

Как обычно, Богдан почувствовал что-то раньше всех. Зарядив самострел тупой стрелой и устроившись возле кустарника на опушке, я увидел, как Иван подал знак и наши казаки попытались слиться с местностью. Вскоре на вершину кручи выехали трое казаков в одно-конь, без заводных. Значит, обитают неподалеку, если заводных коней с собой не брали. Может, рассчитывали до ночи домой добраться. Все трое были в кольчугах, надетых поверх стеганых кожухов. Двое слезли с коней и начали снимать седла и переметные сумки, третий, не покидая седла, снял сумки и, подав их товарищу, развернул коня и направился в мою сторону. Заехав в лес, он слез с коня и, взяв топорик, принялся рубить ближайший сухостой. Это был молодой казак чуть старше меня, лет восемнадцати, ниже ростом, но массивней. Пока раздумывал, куда его грохнуть тупой стрелой, с вершины кручи донеслись какие-то звуки, похожие на крики, встревожившие его. Выпрямившись, он начал прислушиваться, и, уже не думая, я выстрелил чуть ниже кольчуги и кожуха, сзади, под колено опорной ноги. Нога подломилась, и с громким криком, полным боли, казак упал на землю. Подбежав к нему и угрожая копьем, я его заставил лечь на живот и завести руки за спину. При этом мне пришлось пару раз чувствительно пнуть его сапогом по защищенной шлемом голове и кольнуть для профилактики в незащищенные ноги. Накинув заготовленную веревку с петлей на его заведенные за спину руки и прижав одним коленом шею, а вторым спину, замотал веревкой руки и, примотав остаток веревки к его шее, натянул, заставив его слегка прогнуться. Вырубив прямую палку и примотав ее к травмированной ноге в виде шины, помог ему забраться на лошадь, подобрав свой самострел и маскхалат, повел ее в поводу на вершину кручи. Выйдя из леса, сообразил, что кони-то наши в лесу и не мне нужно идти на вершину, а им ко мне, в лес. В этой нетривиальной работе ума мне сильно помог Иван, который, спеленав пленных, повел всю свою команду мне навстречу. Связанные казаки громко возмущались некультурным нашим поведением и грозились, что это дело так не оставят и приложат все силы своего товарищества, чтобы воспитать в нас уважение к правам и свободам чужих казаков.

Им не повезло: на дворе стояла осень конца четырнадцатого, а не двадцатого века, и уважение к правам и свободам предателей еще не успело окрепнуть в наших невоспитанных душах. Старший из них, крепкий казак лет под сорок, видно, отец моего пленного, бросил взгляд на мой самострел, на меня, и тень узнавания и растерянности мелькнула в его глазах. И тут меня понесло:

— Что, казак, узнал? Рассказывал тебе обо мне родич твой, которого ты про поход наш выпытывал. Рассказывал тебе, что помогает мне святой Илья, да не поверил ты, казак. Жадность очи твои застила, и не послушался ты голоса, который шептал тебе в сердце: плюнь ты на это гнилое дело, это тебе не девок воровать, татар на родичей своих приводить, кровь христианскую проливать. Забыл ты, что по закону казацкому изменнику полагается? Ничего, скоро вспомнишь.

Он побледнел, но у него еще хватило духу на вымученную улыбку:

— Что он несет такое, братья? Он что, блаженный у вас?

— Поздно вспомнил ты про казацкое братство, раньше о нем бы вспомнил, может, другую Бог тебе судьбу подарил. А так пропадешь ты ни за грош и род свой позором покроешь.

Так весело беседуя, вышли на полянку, где стояли наши кони и привязанный к дереву татарин.

— Что, казак, узнал своего друга татарского? Это он нас сюда привел: очень хотел с вами повидаться, не могли мы ему в просьбе его отказать.

— Будь ты проклят, и дети твои чтоб не выросли, — змеей прошипел мне пленный: видно, надоела ему наша беседа. Тут я с ним был согласен: тема себя исчерпала — нам попались те, кого мы искали.

Все угрюмо молчали, только меня распирало веселье. Боже, неужели мы выпутались с этой карусели и будет наконец-то роздых от этих забот, которые начались с неудачного во всех смыслах Ахметкиного выстрела по сельскому дурачку, который собирал дрова вместе со своей красавицей сестрой в осеннем лесу?

Погрузившись на лошадей и освободив пленных от уже не нужного им оружия, весело поскакали по дороге. Иван с Демьяном выдвинулись вперед, наблюдая дорогу, а мы с Керимом вели в поводу пленных и заводных лошадей. Иван спешил до темноты добраться до основного отряда, и мы на рысях резво продвигались по дороге. Два раза нам пришлось прятаться в лесу, пропуская казачий разъезд и поздний чумацкий обоз, возвращающийся домой. Обычно чумаки сразу после жнив везут менять хлеб на соль в далекий Крым.

Еще не начинало смеркаться, как Иван съехал с дороги и повел нас на кручу. Как он ее распознал среди других, осталось для меня загадкой. Иваново объяснение, что лет через десять и я стану все кручи на берегу Днепра друг от друга отличать, было в духе этой эпохи, полной эмпирики, не склонной к философским обобщениям и продвинутым информационным технологиям.

Поднимаясь на кручу, начал издали кричать, что, мол, свои, не надо нас бить. Иван порекомендовал мне закрыть рот: из его слов следовало, что и так всем видно, что мы не чужие. На склоне начали подниматься фигуры в маскхалатах, с изготовленными луками. Я на всякий случай прокричал еще раз. Кто его знает, казаки полдня в засаде лежали, нервы не железные — пульнет кто-то сгоряча, потом извиняться придет, а дырка в организме от этого сама не зашьется.

Мрачный атаман вышел откуда-то сбоку — в маскхалате, с луком наготове — и сразу начал кричать:

— Ты, Богдан, что, белены объелся? Ты чего орешь на всю округу? Тебя, скомороха, за версту никто с другим не перепутает.

Видя, что он не в духе, попытался поднять ему настроение:

— Верно, батьку, ты нас послал место то проверить, на которое охранник татарский указывал, а я тебе не верил. Взяли мы живыми иуд, что продать нас хотели. Можешь им спрос учинять.

Не слушая моего тонкого подхалимажа, Иллар уставился на старшего из пленных казаков, как будто увидел привидение:

— Здравствуй, Степан, друже мой верный, сколько ж годов мы не виделись с тобой? — Не дождавшись ответа, продолжил: — Поди, не меньше двенадцати лет прошло, как ходили вместе с тобой в поход на ляхов. У меня как раз перед походом Марийке два года исполнилось. Помнишь, друже, мы еще сговаривались, когда после похода в Киеве гуляли, детей наших повенчать, как вырастут? — Атаман помолчал; вспоминая былые годы. — А не твой ли это сын сидит связанным, Степан? Дюже на тебя схож. Знакомь нас, Степан. Как-никак, зятем мне мог стать цей казак. Да, видать, не судьба.

— Не трави душу, Иллар, ни себе, ни мне, делай что должно, — угрюмо сказал Степан, не глядя в глаза.

— Нет, друже, долгий будет у нас разговор. Долго не виделись, и только Господь знает, когда и где свидимся в следующий раз, — хочу наговориться с тобой, Степан, напоследок… Спасибо вам, братья, за подарок ваш дорогой. Что привезли ко мне друга моего давнего, друга сердешного, которому верил, как себе. — Его голос едва заметно дрогнул.

Атаман поклонился нам в пояс, смахивая рукавом слезу, выступившую на глазах. Видать, холодный днепровский ветер мазнул атаману по глазам и по душе, заволакивая мир набежавшей слезой.

Мы все угрюмо молчали, примеривая на себя его горе, и в который раз мне вспомнилось: «Боже, защити меня от друзей, с врагами я справлюсь сам», — и в который раз я увидел в этой простой фразе новую грань.

— Богдан, скачи так, прямо в лес, там найдешь Сулима с нашими лошадьми и с мурзой татарским, ведите их сюда. Мурзе сейчас от радости голову срублю, чтобы в следующий раз лжи не баял, тай дальше поедем.

Не совсем понимая, то ли это шутка такая, то ли правда, решил я попытаться спасти мурзу: нельзя так грубо поступать с информационными носителями, удары острым железом им очень вредят.

— Батьку, пощади мурзу, его если с каленым железом поспрошать, он много нам нужного скажет.

— Шуткую я, Богдан, — мрачно ответил атаман. — Веди, не бойся, а мы пока со Степаном молодость нашу вспомним.

После этой фразы мне не стало яснее, какая судьба ждет бедного мурзу, и оставалось только молиться, надеясь на Небеса. Когда мы выехали из леса и Фарид обратил внимание на новых спутников, которые к нам присоединились, тень растерянности и досады на миг мелькнула в его глазах. Подъехав к нему, тихонько шепнул ему на ухо: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка», — и с удовольствием отметил, как наливается злобой его взгляд, обращенный ко мне. Кажется, он наконец понял, что я имел в виду все это время.

— Заблукали твои дозорцы, Фарид, видно, плохо ты им рассказывал, где вы свидеться должны. Но ничего, Бог добрый, встретили их наши казаки, не дали мимо проехать. — Атаман встретил нас ироническим взглядом.

— Не захотел ты по-доброму, Фарид, ничего, мы и по-другому умеем. Скоро увидишь — дай до места доедем.

Голос атамана, да и он сам, был спокойным и усталым.

— Хотел я, казаки, уже к дому вас вести, да придется нам завтра к соседям путь держать: их казаки — пусть они их судят, — неожиданно обратился к нам Иллар, как будто совета спрашивал.

— Против нас они пошли, с татарами в сговор вступили, по закону мы их карать должны, Иллар. Приедем завтра к Пылыпу — он то же самое скажет. Не трави душу, Иллар, ни им, ни себе. Не хочешь сам — давай я их порешу, — мягко возразил Непыйвода, и казаки одобрительно зашумели. Никому будущий визит к соседям не сподобился.

— А к Пылыпу Довгоносому я казака пошлю с весточкой: будет у него интерес — сам к тебе приедет на мурзу посмотреть и с нами потолковать.

— Кто еще сказать хочет? — обратился к нам атаман.

— Добре Непыйвода сказал, так делай, батьку, — дружно зашумели казаки.

— Будь по-вашему. Развяжите их.

Развязанные казаки слезли с лошадей, под руководством Степана сняли с себя верхнюю одежду и сапоги. Первым к атаману подошел Степан.

— Нет мне прощенья, братцы, одно вас прошу: семью мою за грех мой не карайте, нет на них вины — никто про то не знал.

— Если нет на них греха, никто их не тронет, Степан, в том я тебе слово даю, — сухо заверил его атаман.

Степан, повернувшись боком, стал перед ним на колени и склонил свою чубатую голову.

— Прощай, друже, — тихо промолвил атаман, свистнула сабля, и Степанова голова, недоуменно моргая глазами и шевеля губами, откатилась и замерла, упершись застылым взглядом в высокое морозное небо.

Вторым подошел невысокий чернявый казак лет тридцати, он истово молился и целовал большой медный крест, висящий на его шее.

— Простите, если можете, братцы, нечистый меня попутал, — сказал казак, становясь на колени.

— Бог простит, — ответил за всех атаман, и вторая буйная голова покатилась по пожухлой осенней траве.

Молодой казак, плененный мной, с ужасом смотрел на обезглавленные тела, обильно залившие кровью землю, его губы на побледневшем лице шептали:

— Простите меня, братцы… — В левой руке он судорожно зажал свой висевший на шее крестик, а правой рукой безостановочно крестился, не двигаясь с места.

Подъехавший сзади Непыйвода ловко снес ему голову, и атаман промолвил уже упавшему телу:

— Бог простит.

Отправив троих с припасами найти поляну для ночлега в Холодном Яру и готовить вечерю, остальных атаман припахал хоронить казненных казаков. Грунт был каменистый, и, сняв верхний слой до камня, уложили покойников, пристроили им головы обратно на плечи и накрыли лица красной китайкой. Затем начали насыпать над ними небольшой холм. Все сошлись во мнении, что покойникам невероятно повезло: на таком месте только великим атаманам лежать, а не презренным предателям. Сулим рассказал, что ему его дед сказывал, что на этих кручах похоронен великий воин, и с ним в могилу несметные сокровища положены, но так страшно тот клад заговорен, что никто его взять не сможет, пока не пройдет тыща лет. На что Остап ему возразил, что его дед сказывал: расколдовал тот клад казак-характернык и перепрятал его на острове за днепровскими порогами. Там теперь нужно этот клад искать. Затем долго, со знанием дела казаки обсуждали те приемы и методы, которые применял мифический характерные снимая заклятия с клада.

Люди не меняются. И в двадцать первом, и в четырнадцатом веке их головы наполнены бесконечным количеством совершенно ненужной информации, которую они гарантированно никогда в жизни не используют. Но они прилагают титанические усилия, собирая ее, обсуждая с друзьями и отдавая выдуманному не меньше, а то и больше времени и усилий, чем реальной жизни. По моему скромному мнению (ИМХО), именно это больше всего отличает человека от обезьяны.

* * *

Утром мы продолжили целенаправленно блудить по тропинкам Холодного Яра. Несмотря на то что я никогда не жаловался на зрительную память, ничего похожего на тот путь, которым мы пришли, мне не встретилось, и на всякий случай я начал расспрашивать казаков, куда мы едем. Мне ответили кратко и емко: «Домой», — полностью отрезав возможность дальнейших расспросов. Часа через три-четыре мы выехали из леса, и тут же, на поле, казаки начали делить добычу. Атаман меня сразу, как самого молодого, отправил к Непыйводе в село — оказывается, оно совсем недалеко от того места, где мы вышли, — привезти бочонок вина и бочонок пива, которые мне должна была выдать его жена. Мне хватило смелости попробовать отвертеться:

— Куда я, батьку, поеду, я ж дороги не помню, заблукаю, будете вина до вечера ожидать. Да и жены я твоей, Георгий, не знаю, шо она скажет: приехал приблуда какой-то — и вина с пивом ему давай.

— Вон тропу протоптанную видишь? По ней езжай, так чтоб лес всегда по правую руку оставался, — не успеешь оглянуться, как доедешь. Дома сын мой середущий, Микола, ты его знаешь, он с нами на купца в поход ходил, а тут дома остался — не взял я его, с лука плохо бьет. Так что никто тебя не прогонит, езжай бегом, а то разговоров больше, чем дороги, — коротко проинструктировал меня Непыйвода.

— Батьку, так я хотел за лодку татарскую поторговаться, когда добычу делить будем, — обратился я к стоящему рядом атаману.

— Так чего там торговаться, Богдан: давай за лодку три золотых — и будет твоя.

— Дорого, батьку, за лодку три золотых…

— Ну а сколько ты дашь за лодку, Богдан? — хитро прищурился атаман. Что-то мне это напомнило, но в тот момент ничего не пришло в голову.

— Больше золотого не дам, батьку.

Иллар и Георгий Непыйвода громко рассмеялись, и вот тогда я вспомнил: точно так же смеялся надо мной Керим, когда продавал мне косулю.

— Езжай с Богом, Богдан, считай, что лодка твоя. Я вместо тебя поторгуюсь.

Вот не зря, видно, у моего старинного друга, оставшегося за гранью, было крылатое выражение. Когда жаловался ему на жизнь, он всегда советовал: «Да раздели ты это на восемь». Все, с этой минуты любую цену, которую мне называют, делю на восемь. А то смеются, как над пацаном. Я, ребята, старше вас всех, Керим разве что ровесник. Нашли себе простачка монеты выдуривать, добытые потом и кровью. Ладно, пусть потешатся. Как говорят, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, — а я на лодке этой, даст Бог, больше заработаю.

Добытые потом и кровью… Как забавно обстоятельства меняют привычные смыслы. Если с потом вопросов не возникало, напотелись мы в пятницу на месяц вперед: дождаться не можешь, когда домой попадешь, чтобы смыть с себя все. С кровью не все так просто. Чтобы добыть, чужой крови проливаешь больше, чем своей, иначе уже не ты добыл, а у тебя добыли. Так и выходит, когда всплывает теперь эта фраза в голове, то перед глазами не своя, а чужая кровь встает. А так все верно, потом и кровью ко мне эти монеты пришли. Только чужой кровью за них плачено, чужой, и лилась она щедро мне под ноги, на сухую землю. Одно радует: безоружных и безвинных среди них не было, если это имеет значение. Для меня имеет.

Через час резвой рыси впереди показались хаты. Найти нужную среди двух с половиной десятков хат оказалось задачей нетрудной, тем более что было воскресенье, как у нас говорят, неделя, от слова «не делать». Ну а поскольку народ лентяйничал, то все выбежали во дворы посмотреть — кого это принесло в такой день, когда порядочному человеку положено сидеть дома? Сообщив, что я от Непыйводы, заехал к нему во двор и передал его наказ. Коротко рассказал, что все живы и здоровы и скоро будут дома. Микола вывел заводную лошадь, на которую мы погрузили бочонки, и, оседлав свою кобылу, вместе со мной выехал на дорогу. К нам тут же присоединилось еще четверо самых сообразительных казаков, а других, может, просто дома не было: на дурняк выпить у нас все соображают быстро — национальная черта. Мы дружной компанией резвой рысью поскакали по дороге.

Пока мы приехали, народ уже все разделил и встречал нас радостными криками. Пленных тоже разделили: охранника забирал Непыйвода для дальнейшей творческой работы, Фарида — наш атаман. В середу договорились свидеться и обменяться полученными результатами. Из трофеев мне достались лодка, полный пластинчатый доспех с оружием и седло. Монет не дали, хотя у мурзы полно монет было в поясе и у его вояк тоже что-то звенело. Но оно понятно: пару долей сверху атаманы получили, у казаков пленных доспех похуже был, плюс лодка плюс седло — вот так и посчитали.

И так хорошо. Иван говорил, за полный доспех в Киеве пятнадцать золотых дают, а в Чернигове еще больше выручить можно, за доспех с оружием — до двадцати золотых. Если выгодно продать все, что у меня накопилось, плюс золотые за выкуп — там тоже, по моим прикидкам, чуть больше, чем по двадцать золотых на нос выходит: «Сто тысяч человек по одному рублю, это получается… это получаются… сумасшедшие деньги!» Ну, как про меня сказано.

Казаки кричали здравицы атаманам — оно понятно, все лето без толку протелепались, а тут в межсезонье такой хабар подвалил. У казаков так всегда: награбили так, чтобы всю зиму гулять было на что, — хороший атаман, рули дальше, нет хабара — пошел на хрен, следующего давай. Демократия.

Пришла очередь и мне кубок пить.

— Казаки, поднимаю этот кубок за атаманов наших. Было у меня видение, братцы! Святой Илья в том свидетель! Видел я, как становятся все казаки под руку наших атаманов, как приходят другие атаманы с казаками, чтобы рядом с нами стать. Как выводят они в поход тысячи казаков! И не в простой поход, казаки! На больших ладьях выплываем мы, братцы, в синее море. И на каждой ладье не меньше сотни казаков плывет под белыми парусами. И не один, не два, десятки парусов выплыли из Днепра в синее море и поплыли к басурманским городам. И взяли мы там добычу невиданную, о которой тут и не знает никто. Только не скоро то будет, братцы, совсем седые стояли наши атаманы. И за то я пью, казаки, чтобы все мы дожили до того светлого дня!

— Любо! Любо! — дружно закричали казаки. Но я решил усилить информационный удар:

— А кто мне не верит, с тем я уже готов побиться об заклад на двадцать золотых монет, что через десять зим сбудется мое видение. Подходи по одному!

Казаки были большие любители побиться об заклад по любому поводу, но тут пока никто не решался. Во-первых, сумма заклада была фантастически большой, во-вторых, тут надо было фактически выйти и сказать всему товариществу: не верю я в светлую мечту, вот такое я дерьмо. Среди романтиков с большой дороги таких не было. Но нашелся один правдолюбец, борец за идею:

— Я не верю ему, казаки! Брешет он все!

Он хотел еще добавить, но мне эти непродуктивные сотрясения воздуха надоели:

— Чего ты, Демьян, кричишь, как порося недорезанное? Бьешься об заклад на двадцать золотых — вот моя рука, подходи сюда. А если ты напился и тебе покричать охота, иди водой ополоснись, тебе никто слова не давал, и кубок пока не у тебя. Чего ты стоишь, в меня очи вылупивши? Тебя в десятый раз спрашиваю: бьешься об заклад?

Не тебе, Демьян, со мной в словоблудии состязаться. Меня можно побить, убить, но переговорить человека, познавшего все прелести жизни в обществе потребления и не потерявшего рассудок от назойливой рекламы, заполнившей все информационное пространство, — нет, переговорить такого человека в конце четырнадцатого столетия практически невозможно.

— Да, я бьюсь с тобой об заклад, бо ты брешешь все!

Не давая ему больше открыть рот, я сказал:

— Так давай сюда руку, Демьян, не маши языком, как баба помелом, просто давай руку.

Красный как рак, он сунул мне свою руку.

— Казаки, прошу всех, будьте видаками нашего заклада! Если пройдет десять зим и не выйдем мы на ладьях в море, отдаю я Демьяну двадцать золотых монет или другого добра, чтобы долг покрыть. Если выйдем мы на ладьях в море и вернемся из похода — не знаю, Демьян, возьмет тебя батька в поход или дома оставит, про такого пана, как ты, мне святой Илья ничего не поведал, — то отдашь ты мне, Демьян, двадцать золотых монет. Добре я сказал, казаки?

— Добре! Добре так!

— Еще хочу вас попросить, казаки! Если расскажете о том кому и не поверит вам казак, присылайте его в наше село. С каждым об заклад побьюсь на двадцать золотых. Одним махом сразу и богатым стану — не надо будет в походы ходить.

Так, радостно обсуждая будущий поход на море и добычу, которую они там возьмут, казаки допили вино и пиво и разъехались по своим селам. Мерно покачиваюсь в седле и радуюсь, какую отличную информационную бомбу я подсунул народу и как она поможет делу объединения казацкого пролетариата и его походу в светлое будущее. Вот какое это будет будущее — это хороший вопрос. У каждого светлого будущего должно быть свое название.

Было у нас коммунистическое светлое будущее. И неплохое с виду будущее нарисовалось. Да дорога туда оказалась трудной… Как говорит наш умный народ: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». И овраги, блин, что пропасти. Не доползли мы до красивого будущего. Не по Сеньке шапка оказалась. Полезли, если можно так сказать, со свиным рылом в калашный ряд, ну и дало нам светлое будущее под задницу так, что мордой асфальт пропороли. Пока рожа не поправится у люда, не фиг даже соваться в такое будущее, скромнее надо быть.

Можно двинуть в капиталистическое светлое будущее, тут, как говорится, не промахнешься, вниз скатиться у любого дебила получится. Но, пожив слегка в этом светлом будущем, нахлебавшись его по самые уши, задаешь себе простой вопрос: тратить свою жизнь, даже такую, подаренную без учета твоего мнения, на то, чтобы завести народ на эту помойку? Да уж лучше бесперспективный, махровый феодализм строить, чем эту гадость. Одно хреново: трудно строить здание, если заранее знаешь, что оно развалится.

Назовем мы наше светлое будущее «консервативный социализм». Но никому об этом не скажем. Зато название у светлого будущего теперь есть. Теперь оно не потеряется среди других светлых будущностей, которых бродит по округе немереное количество. Осталось до него дойти. Как говорят люди, обладающие чувством юмора: «Осталось начать и кончить».

— А что, Богдан, со мной тоже на двадцать золотых закладешься?

Неожиданный вопрос вырвал меня из полудремы, где так приятно было рассматривать светлые будущности и давать им имена. В очередной раз подтвердилась банальная истина: все хорошее заканчивается слишком быстро.

— Знамо дело, батьку, лишние двадцать золотых никому не помешают.

— А чего ж ты мне, Богдан, когда про видение свое рассказывал, как все казаки мне под руку бегут, про море-океян и про ладьи, что белым лебедем плывут, словом не обмолвился, не порадовал меня добычей невиданной?

— Не видел тогда, батьку, я того. Да и разговор у нас о другом был, невместно было добычей похваляться.

— А перед казаками, значит, к месту?

— Сам, батьку, знаешь: любят казаки добычу.

— Так, значит, решил ты, Богдан, если пообещаешь казакам добычу невиданную, все к нам сбегутся?

— Нет, батьку, не сбегутся, но думать о том будут. К мысли привыкнут, что под твою руку идти придется, значит, когда надо будет, не станут упираться, как лошаки необъезженные.

— Значит, казаки для тебя — что лошаки необъезженные?

— Тебе, батьку, виднее, ты вон уже сколько зим казаков водишь под своей рукой. Если ошибся я, так и скажи: не лошаки они, а овечки смирные — куда пастух скажет, туда и идут.

Атаман громко рассмеялся, но глаза его оставались строгими и внимательными.

— Скажи мне, Богдан, зачем ты-то все мутишь, зачем бучу учиняешь? Я тебе согласия своего не давал на все, что ты себе надумал. Только если сейчас рот свой откроешь, правду реки, Богдан, пошутковали уже, кончились шутки. Слово лжи от тебя почую — пожалеешь, что на свет уродился. — Атаман не шутил, он был непривычно серьезен.

— Тогда ты мне, батьку, скажи: хочешь ли ты знать, что будет?

— Говори.

— Не знаю, ведомо ли то тебе, батьку, но сейчас великий князь литовский Ягайло борется за свою корону с братом своим Витовтом. Через две зимы уступит он литовское княжество Витовту. В Орде хан Тохтамыш со следующей весны будет воевать с Хромым Тимуром. Через пять зим придет беда на Дон. Кто с Дона к нам убежать успеет, тот и спасется. Тимур там с Тохтамышем биться будут, никто не уцелеет. Весь Кавказ разорят, потом в Крым придут. В Орде Тимур оставит править главного воеводу — Едигея. И поставит тот вместо Тохтамыша нового хана, а Тохтамыш с верными ему войсками к Мамаю и к Витовту сбежит. Сначала они на Крым пойдут: под свою руку брать, — но Едигей обратно Крым возьмет. Тогда пойдут они все вместе на Орду, через девять зим, большое войско соберут. Только мало кто вернется. Побьет их Едигей, сильно побьет. Витовта Мамай спасет — они с детства росли вместе. А на нас беда придет. Киев, Черкассы, все села — все татары сожгут, все обыщут, все леса, все балки, всех найдут и в неволю погонят. Никто не уцелеет. Пустыня после них до Чернигова останется. Надолго тут все замолкнет, сотни лет пройдут, пока снова заселят люди эти края.

— Откуда то тебе ведомо?

— Святой Илья мне то поведал, батьку, и сказал: если хотим беду от домов своих отвести, поспешить нам надобно. Девять зим быстро пролетят.

Атаман задумался, затем спросил:

— А что делать, он тебе поведал?

— Поведал, батьку: сначала крепость строить и ладьи. Потом скажет, что дальше делать.

— А ладьи зачем?

— В море плавать за добычей: крепость без монет не построишь, — и на Днепре ладьями не давать татарам через реку переправиться.

Атаман снова задумался и принял решение:

— То, что ты сказал, проверять будем. Если начнется война в Орде, соседи весточку получат. У нас там тоже хорошие знакомые есть, которые монеты любят. Дают знать, когда крымчаки к нам в гости идут. У них и спросим. Тогда и решать будем, как дальше жить. До той поры будем жить, как жили. А ты, Богдан, о поединке думай. До него меньше недели осталось. Если успеют гонцы, как обещали, в четверг или в пятницу весточку дадут. Тебе сначала его пережить надо, а потом думать, что через десять зим случится.

Атаман, пришпорив лошадь, ускакал в начало нашей колонны, оставив меня мечтать о светлом будущем. Но уже не получалось: сбил своим разговором с настроения. Тогда я взялся мечтать, как приеду домой и помоюсь в теплой воде, — тема, конечно, не такая возвышенная, зато мечтать значительно проще, никакой атаман с настроения не собьет.

На следующий день с утра пошел к атаману отпроситься на день: в лодке покататься. Я уже узнал, что наша речка впадает в Днепро. Насколько мне память не изменяет, только одна река вытекала из Холодного Яра и впадала в Днепро: то ли Тясминица звали ее в наше время, то ли как-то похоже. И есть на этой речке местечко одно уникальное, на котором в наше время стоит город Чигирин. Место, природой созданное, чтобы там укрепленный город ставить: с двух сторон защищено рекой, с третьей стороны — гора, идеально подходящая для строительства крепости. Не очень высокая, метров семьдесят высотой, с трех сторон практически отвесная. Единственный пологий склон — на юго-восток, как, кстати, и единственное направление, с которого к будущему городу вообще можно подойти. При правильной планировке и наличии у защитников артиллерии можно создать укрепления, которые практически невозможно взять приступом.

Гора просто уникальная. Во-первых, вершина как будто нарочно топором стесана, практически горизонтальная площадка, где-то сто пятьдесят на двести метров, идеальная для строительства. Во-вторых, на вершине — источник воды, что делает осаду измором, при наличии запасов, практически бесперспективной. Для города лучше места не найти. Для крепости лучше может быть только остров на Днепре — недаром Дмитро Вышневецкий, основатель Запорожской Сечи, строил свои укрепления на островах. Хотелось посмотреть там все, промерить, прикинуть объемы, подъездные пути, очередность работ. Если все будет хорошо, летом можно начинать не спеша подготовительные работы.

Вторая задача — осмотреть окрестности и найти ручей, на котором водяное колесо можно поставить. Наша речка чересчур широка, но в нее впадает куча ручейков, — найти подходящий, может, даже не один, шагов пять-шесть шириной, думаю, будет несложно. Желательно недалеко от будущего города…

Однако атамана дома не оказалось. С утра пораньше, взяв Фарида, они с Давидом отправились к Кериму. Как оказалось, Керим у нас не только признанный зубодер и лучник: он у нас на все руки мастер. Придя к Кериму, я стал зрителем живописной картины. В огороде возле старой яблони уже был разложен небольшой костер, на котором Керим нагревал различные железки. Через толстую наклонную ветку была переброшена веревка, которая связывала Фариду руки за спиной, и Давид пробовал поднять его слегка над землей. Учитывая гравитационную массу Фарида, которая с точностью до константы совпадала с его массой инерции, впрочем, как и у всех остальных тел в этой Вселенной, задача перед ним стояла не из легких. Фарид орал благим матом, в буквальном смысле этого слова, и тщетно пытался донести до атамана, сидящего по-турецки на расстеленной овчине, простую мысль: что он готов к самому тесному взаимодействию, но уже в переносном смысле этого слова. Атаман с интересом наблюдал, кто же одержит победу — Ньютон в форме закона всемирного тяготения или Давид, желающий его опровергнуть? Как всегда, победила жестокая правда жизни, и Давид вынужден был признать, что в одиночку он с такой гравитационной аномалией не совладает. Тут и я стал рядом с Фаридом, который не уставал благодарить Давида за столь активную растяжку плечевых связок и суставов. «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка», — шепнул на ухо Фариду. В жизни так мало радости — зачем же лишать себя такого невинного удовольствия?

Все-таки у слова есть сила. Забыв про Давида, боль в суставах и игнорируя багровые железяки в Керимовых руках, Фарид плотно занялся описанием моих врожденных недостатков. Затем коснулся моего сомнительного происхождения: в близком родстве со мной, по его теории, состояла масса неаппетитных холоднокровных созданий, — и уделил внимание тем бедам и несчастьям, которые в ближайшем будущем должны свалиться мне на голову. И все из-за одной невинной шутки. Тяжело жить людям с неразвитым чувством юмора: вон красный стал, глаза из орбит лезут, давление небось поднялось. Атаман и Давид с изумлением наблюдали орущего Фарида, наконец атаман не выдержал и спросил:

— Что ж ты сказал ему, Богдан, что он так лается?

— Попросил, батьку, чтобы он на Давида не кричал, мне тебе два слова сказать нужно, — а он взбесился. Невзлюбил он меня — помнит, видно, что я ему уши затыкал и рот завязывал.

— Ничего, скоро он тебя полюбит, Богдан. Скоро он на нас лаяться будет, а тебя припрашивать. Ну, говори, чего хотел?

— Если, батьку, ты отпустишь, хотел с Андреем на лодке покататься. Приснилось мне сегодня, что плывем мы по реке, а река в гору упирается и поворачивает, гору обнимая. Выхожу я на ту гору, вершина у нее плоская да ровная, вся лесом поросшая, и оттуда далеко все видать. Хочу, батьку, поплыть гору ту искать — сдается мне, вещий то был сон.

Все, даже атаман, прониклись моим рассказом: видать, снам тут доверия больше, чем святому Илье.

— Езжай, Богдан, и Андрея бери, Остапу передай — пусть к нам, сюда идет. Как вернетесь, сразу сюда приходи — расскажешь, что видел, а мы в тебя с Керимом стрелами покидаем, посмотрим, выстоишь ты супротив басурмана или нет. А холм наша река обнимает недалече от нас — не успеете оглянуться, как приплывете. Невысокий там холм есть, лесом поросший, но крутой — может, то он тебе приснился, других на нашей реке нет. — Атаман хитро взглянул на меня: — А что с горой той делать будешь?

— Не знаю еще, батьку, поищу — может, там клад зарыт…

— Ну-ну, Бог в помощь, — иронично заметил атаман, а Керим откровенно заржал.

Но Давид был другого мнения:

— Батьку, а если сюда Остап придет, отпусти меня с хлопцами: лодка большая, им вдвоем трудно будет. Если клада не найдем, то рыбы точно наловим.

— Вот так, Керим, молодым лишь бы на лодке кататься, а нам, старым, значит, сидеть тут Фариду спрос учинять. А как помрем, кто вместо нас то делать будет?

— Так мы, батьку, завтра придем у вас учиться, целый день возле вас будем. А не хочешь пускать — так мы сейчас поучимся, а завтра поедем. — Воспользовавшись моментом, я тут же, как говорится, напросился в гости. Но атаману идея весь день наблюдать мою физиономию, видно, пришлась не по душе.

— Ладно, езжайте, завтра тоже даст Бог день. Давид, обрадованный, ускакал домой собираться, а я попросил Керима, пока железо греется, показать мне заготовки на самострелы.

Оставив атамана слушать заверения Фарида, что железо — это лишнее, что он согласен рассказать буквально все на добровольной основе, мы пошли в сарай. Керим показал десяток готовых, склеенных и перемотанных луков, сохнущих под потолком в сенях хаты, и кучу заготовок, которые сохли в сарае.

— Керим, вы, как Фарида на разговор правдивый подвигнете, поспрошайте его, кто на место Айдара метит, как с ним потолковать можно, привычки Айдара узнайте, где его подстрелить можно, — менять его надо, не будет с ним мира.

Керим удивленно взглянул на меня, но тем не менее буркнул:

— Добре, поспрошаем. Десять луков готовых перед Рождеством забрать сможешь, десяток еще на этой неделе сготовлю и сохнуть поставлю. Заготовок еще на два десятка насобирал, но до лютого месяца сохнуть будут, только после Явдохи сможешь забрать.

— Добре, раньше и не надо. Поспрошай еще Фарида, кто кочует ниже дороги чумацкой и как его найти, что за человек, даст ли руду копать на своей земле и что за то захочет.

— Так ты ж завтра сам будешь, Богдан. Не боись, мы его до завтра не замордуем, сам поспрошаешь, а то я всего не упомню. Все, давай беги на лодку свою, мне к атаману пора.

Я взял с собой самострел, котелок, чекан, топор, лопату, пирогов, соли и пару луковиц: снасти хлопцы точно не забудут, а вот все остальное забыть могут. Нашел в сарае длинный шест, тоже захватил, взял с собой веревку и, поймав на лугу двух своих пасшихся лошадей, направился к лодке, которую вчера сгрузили возле речки, напротив нашей хаты. Хлопцы уже подошли — как я и предполагал, кроме гигантских сачков для ловли рыбы и чего-то съестного в котомках, у них больше ничего не было. Стянув с помощью лошадей лодку в воду, обтер их холстиной, отправил, обрадованных, дальше скубать пожухлую траву на лугу, а мы, погрузившись, тронулись в плаванье.

Со вторым заданием — ручьем шириной пять-шесть шагов, впадающим в нашу реку и пригодным для строительства водного колеса, проблем не возникло вообще: несколько притоков, которые мы проплыли и осмотрели, вполне годились для этих целей — выбирай только место получше, что требовало отдельного пешего похода, желательно зимой, когда они замерзнут. Тогда на лыжах легко обследовать русло и выбрать подходящее место для плотины.

Проплыв в неспешном темпе часа полтора, мы вместе с речкой уперлись в практически отвесную скалу, на редких карнизах которой росли деревья, и повернули налево, огибая горку по широкой дуге. Сойдя на берег и оставив рыболовов проверять новые места, сам я залез на вершину и осмотрел горку. Горка была плотно заросшей со всех сторон. Даже на отвесных участках из щелей росли какие-то кусты, мох, природа брала свое. Две стороны были практически отвесные, туда влезть было трудно, не то что штурмовать крепость. Юго-восточное направление пологое — единственная сторона, по которой можно было проложить дорогу. Третья сторона тоже крутая, но при желании забраться можно. А штурмовать крепость отсюда тоже нереально. До стены долезешь, если лучники по дороге не ухлопают, а дальше — разве что веревки забрасывать и по ним лезть. В кино такое получается, в жизни, правда, тоже: если защитники спят или пьяные все.

Складывалось впечатление, что с течением времени русло реки меняло направление, постоянно смещаясь к северо-востоку. Сначала река текла возле юго-западной стороны горки, основательно выровняв и срезав ее, словно ножом: камень, из которого состоит горка, — песчаник, водой размывается хорошо. Затем река уперлась в северо-западный склон, потекла вдоль него и завернула, подмывая северо-восточный, но затем отодвинулась дальше на северо-восток, оставив значительное плоское пространство, в данный момент полностью заросшее лесом. Осталась горка, которая приобрела форму прямоугольника с тремя отвесными и одной пологой стороной. Одна сторона прямоугольника вышла у меня шагов двести, другая — двести восемьдесят.

Теперь нужно было проверить наличие источника воды на вершине. Еще возле реки я вырубил себе вербовую рогульку, похожую на букву «Y». Принцип поиска воды очень прост. Вы держите рогульку в двух руках за рога так, чтобы прямой участок стоял горизонтально, как ствол, и указывал направление движения. При этом рогулька должна иметь возможность проворачиваться в ваших руках. Там, где она начнет клевать носом в землю, имеется вода. Но есть множество нюансов, которые нужно учитывать. Например, каждое дерево создает фон: то ли соки, бегущие по корням, то ли его аура, — но возле каждого дерева рогулька будет клевать. Проблема усугубляется тем, что отдельные деревья любят расти на родниках. Тут уже нужно чувствовать силу, с которой рогульку тянет к земле. А вот это уже сложно. В степи, в поле воду могут искать и найдут многие — около половины населения. В саду нужные способности проявит уже каждый сотый. Искать воду надо только в тихий день, именно в тихий, когда тебя тянет выйти в сад, в поле, когда нет наводок от грозовых туч, порывов ветра и твои чувства обостряются.

Любка моя здорово воду ищет. Сосед наш два колодца вырыл — сам искал, — но оба пересыхали в засуху. Потом Любку позвал, чтобы нашла… Третий уже не пересыхал. А еще она знает кучу травок, которые должны рядом расти…

Любка-голубка, верно ты говорила, уйдем на хрен от этих экспериментаторов. Не послушался я тебя — теперь надо терпеть, терпеть и делать, только работа может придать всему этому существованию какой-то смысл.

Раньше мои способности в поиске воды были весьма посредственными, но поскольку нас теперь двое в одном флаконе, я очень рассчитывал на Богдана. Объяснив ему детально, что мы делаем, постарался максимально отстраниться от поверхности сознания, чтоб не сбивать его тонкие настройки своими грубыми мыслями. Обойти три гектара в поисках воды — это не шутка, тут может дня не хватить, но я-то приблизительное место помнил, так что район поисков Богдану максимально сузил. Минут через двадцать Богдан определил место, которое, по его мнению, было самым подозрительным. Сделав зарубку на ближайшем дереве, вырубив и забив в землю кол, на который привязал кусок белой тряпки, пошел к рыболовам доставать из лодки лопату.

— Ей, рыбаки, плывите сюда, дайте лопату: я клад нашел!

Взволнованные рыбаки подгребли к берегу и, завалив меня кучей вопросов, вместе с лопатой полезли на горку. Я прихватил с собой чекан вместо кирки. Принципы поиска воды вербовой рогулькой были им известны. В это время выкопать колодец было, пожалуй, не легче, чем построить хату. Поэтому к рытью колодца подходили основательно: как правило, искали воду люди, опытные в работе с лозой. О том, что так можно клады искать, руду и все остальное, они тоже слышали, но то, что я это умею, их очень удивило. Обычно искали с лозой уже пожилые, умудренные опытом люди. Тут я был согласен: без внутреннего спокойствия, умения успокоить свои мысли и умения СЛУШАТЬ — с лозой делать нечего. Тем не менее заставил их взять в руки рогульку, рассказал общие принципы и отправил гулять в поисках клада. Как и следовало ожидать, возле забитого мной в землю знака у всех рогулька «клевала». Если знаешь, где должно клевать, клюет у всех. Проверено электроникой.

В нашей молодости на советских презервативах было гордо написано: «Проверено электроникой».

Эти незаметные гении рекламы — они сами не знают, как они меняют нашу жизнь. Фраза брала за сердце каждого, кто ее читал, и намертво врезалась в мозг на всю оставшуюся жизнь и даже еще чуть-чуть, становясь синонимом истины, в которой нельзя сомневаться.

Убедившись в том, что тоже умеют искать клады, ребята начали с энтузиазмом копать, не давая мне в руки лопаты. Но, сняв полметра грунта, мы наткнулись на сплошной камень, равнодушно отнесшийся к нашим полным радужных надежд мечтам и встретивший нас холодной и твердой поверхностью. Как это больно и бесчувственно! Ребята недоуменно таращились то на меня, то на камень, не понимая, то ли это обещанный клад, «то ли одно из двух». Выгнав их из ямы и запрыгнув вниз, если можно так сказать — было чуть глубже, чем по колено, — попробовал на ощупь глину возле камня. Она была очень влажной. Яростно я работал топориком и чеканом под сочувствующими взглядами ребят и под осторожные намеки, что, мол, поскольку клада тут нет, не пора ли домой возвращаться. Но я продолжал долбить каждую щель, откалывая кусочки камня, пока наконец из одной не показались капли воды и не начали сочиться наружу.

— Мы, хлопцы, не клад, мы живую воду нашли!

— Почему живую?

— Когда очень пить захочется, а воды не будет, вот тогда поймешь, почему живую, — не очень вежливо ответил Андрею, наблюдая за водой, скапливающейся на дне ямы. — Тут, хлопцы, на этом холме, мы построим крепость, которую ни один ворог взять не сможет. А для этой крепости то, что мы нашли, дороже любого золота. Едем назад — атаману расскажем, что мы видели.

Время близилось к полудню, и мы, почистив часть рыбы, сварили густую уху. Объявив народу, что меня бабка научила варить, отстранил их и сварил классическую двойную уху. Сначала варил плавники, хвосты, головы, лук, специи, затем плавники и хвосты выбросил, головы сложил отдельно, для любителей. В оставшийся кипящий бульон положил на десять минут три чищеные большие рыбки, по одной на брата. Они с трудом поместились в котелке. Выложив каждому по рыбке на лопухи вместо тарелки и поставив по центру котелок, мы принялись хлебать уху, пробовать рыбу, закусывая пирогами и хлебом. Сам я к рыбалке относился прохладно, но один из моих друзей, настоящий фанат этого дела, периодически вытаскивал нас на рыбалку, совмещая ее со страйкболом. Ну а страйкбол — это святое.

С трудом вырвался из пучины воспоминаний, которые накатили высокой волной и накрыли меня с головой, пошел ополоснуть пустой котелок. Погрузившись в лодку, мы вдоль берега, по тихой воде направились в обратный путь.

* * *

Иллар, закончив допрос Фарида и отпустив Остапа домой, задумчиво наблюдал за Мотрей, перевязывающей несколько глубоких ожогов на теле Фарида.

— Вот дивуюся я на вас, мужиков. С виду вроде Бог разума не отобрал. Но сначала скалечат человека железом, а потом ты, Мотря, давай лечи. Уже палишь его огнем — пали до смерти… нет, спалят до половины, а потом за мной кличут. Или вы думаете, у меня работы без вас мало по хуторам да селам ездить каждый божий день? Чай, не девка уже давно, дома охота посидеть.

— Ты, Мотря, не бурчи, тебе монеты не за то платят. У каждого своя забота: у тебя — лечить, у нас — калечить. А раз живой татарин, значит, нужен пока, всем нам нужен, и тебе тоже, так что придержи язык, без тебя голова пухнет.

— Тамарке своей рот затыкай, а я баба вольная, нет надо мной у тебя власти.

— Я вот сейчас нагайкой тебе по заднице перетяну и послушаю, что ты мне потом запоешь, — совсем баба страх потеряла. Или тебе казака неженатого на постой определить, чтобы объездил тебя маленько?

— Напугал бабу толстым хреном. Хуч двоих присылай — посмотрим, сколько у них духу хватит с ведьмой в одной хате жить. Повтикают на следующий день к тебе обратно.

— Ништо, Мотря, есть у меня для тебя один, молодой да ранний. Тот тикать не будет. О нем у нас сейчас с тобой и разговор пойдет. Не догадываешься, о ком спрашивать буду?

— Не глухая пока, тут к кому ни придешь — каждый про тебя и про крестного моего норовит рассказать, какие вы подвиги учинили за месяц последний.

— Какого крестного?

— Богдана нашего. Если я его с того света обратно привела, чуть не надорвалась, то теперь я ему вторая мать буду. Так и выходит, что он крестный мой, хоть не несла я его к кресту.

— Керим, уведи Фарида в сарай и привяжи там, а я Мотрю пока послушаю. Рассказывай все по порядку, что с ним было. Я думал, головой хлопец ударился, с кем не бывает…

— Ударился он, только хлопец от того удара даже памяти не потеряет. Встанет, почешет потылицу — и дальше побежит. А Богдан полдня без памяти лежал, пока я пришла, да и со мной, почитай, до вечера. Уже не надеялась, что помогу, так Надийке и говорила: не вернется Богдан, до утра помрет. Вымолила она у меня, чтоб я еще один раз спробовала, бабкиным наговором. Первый и последний раз то делала, чуть Богу душу не отдала. Бабка, покойница, все меня страхала тот наговор пробовать. Только для мужей можно его делать. Дети и бабы, говорила, ума лишатся. А тут вон как вышло…

— Скажи, Мотря, а может такое быть, что Богдан теперь знает, что будет? Рассказывал мне вчера, кто у нас новый князь будет и когда и еще много другого.

— А ты первый раз видел, как вещуют? Так в Киеве возле каждой церкви блаженные сидят и вещуют всем, теперь у тебя свой вещун будет.

— Ты мне не шуткуй, а дело говори.

— А что я тебе скажу, Иллар, если ты сам не знаешь, о чем спросить хочешь.

— И верно, не знаю. Сердцем чую: не так что-то с этим хлопцем, а что — не пойму.

— Так пришли ко мне его, а то не видела его с тех пор: посмотрю, поговорю — тогда с тобой толковать можно будет.

— Как же не видела? А кто тебе сказал к Бирюку раненому ехать?

— Андрей, Остапа сын, приехал, рассказал, что стрелу в ногу молодой Бирюк поймал и что ты велел посмотреть. Поеду я, Иллар, мне еще в хутор к Паливоде ехать: внучка его захворала, зять приезжал сегодня с утра.

— Вон оно как… Не захотел сам к тебе ехать… Ниш-то, скоро увидишь крестника свово, пришлю его к тебе в помощь на неделю. Спаси Бог тебя, Мотря. Жди в гости. А ты, Керим, чего молчишь? Скажи, что ты про Богдана думаешь?

— Ты, Иллар, Богдана не тронь. Он справный казак. А места ты себе не находишь — что хочет Богдан тебе помочь в твоем деле, с советами лезет. Ты, Иллар, с другой стороны посмотри: много ты казаков знаешь, что такое на свои плечи взять хотят и ничего взамен не просят?

— То-то и оно, Керим: когда знаешь, что казаку надо, то поверить можешь, что сделает, из кожи вылезет, чтобы свое взять. А с ним — не пойму я, что надо ему, ни к чему у него интересу нет, окромя как казаков под одну руку поставить. Говорит, через девять зим Орда сюда придет, все разрушит, Киев снова разорят… Не знаю, верить ли ему — к такому готовым быть нужно, иначе пропадем и мы, и дети наши…

— Раз Богдан сказал, значит, так и будет. Он зазря языком молоть не станет.

— Откуда то тебе ведомо?

— Сердцем чую. Ты с другой стороны, Иллар, посмотри. Если к беде готов будешь, а она стороной пройдет, перекрестишься — и дальше жить станешь. И ничего из того, что сделано тобой, не пропадет, с тобой останется. А если готов не будешь, то и то, что есть, потеряешь. Идем в хату, полдничать будем: София уже накрыла.

— Добре дело. А ты и Фарида бери — может, нам на полное брюхо еще что вспомнит. А про то спросить, кто вместо Айдара беем станет, ты хорошо придумал. Надо нам будет с тем племянничком потолковать. Остап уже в разъезд собирается, передаст весточку татарам знакомым — глядишь, и получится у нас забава.

— Надо еще, Иллар, спросить, есть ли у него верные люди, которым он доверяет, и смогут ли они за монеты нам весточку подать, если Айдар чего супротив нас надумает.

— Сейчас и спросим.

* * *

Недаром умные люди утверждают, что общение с природой стимулирует умственную деятельность. Любование чарующими пейзажами речных берегов, поросших величественными деревьями, холодные, прозрачные воды реки, в которых, как в аквариуме, видны проплывающие мимо рыбы, охотящиеся на неосторожных насекомых, — все эти красоты подняли мой ай-кью до невиданных высот. С этих высот в мою бедную голову упала мысль и, как я ни пытался ее прогнать, упорно заползала обратно и доставала своей убийственной простотой и выполнимостью. И еще кто-то третий, забравшийся в мозги, компенсировал возросшее ай-кью дебильными подначками: «Что, слабо?» — или: «Что, от одной мысли обделался сразу?» — или: «Можешь даже не говорить, никто тебя не пустит». План был авантюрный, но очень многие мелочи так удачно сочетались, что риск был оправдан. В любом случае я решил узнать все необходимые нюансы и попытаться убедить атамана рискнуть.

Когда мы пришли к Кериму, то застали их троих сидящими во дворе, на лавке и наслаждающимися неторопливой беседой, лучами нежаркого осеннего солнца и кубком красного вина. У Фарида, правда, периодически морщилось от боли лицо после неосторожных движений, но в целом выглядел он как огурчик.

Вначале атаман расспросил нас про наше путешествие, про найденный источник. В конце даже пообещал, что лично посетит это выдающееся место и осмотрит его на предмет будущего строительства. Выглядел он слегка устало, периодически мысли его уносились, и он замолкал, задумавшись перед очередным вопросом. Видно, те события, которые я предсказал, не оставили его равнодушным, и, несмотря на его утверждение, что до лета, пока не подтвердится первый прогноз, ничего предприниматься не будет, поиски возможности избежать катастрофы постоянно занимали его мысли. Пока Давид с Андреем рассказывали о поисках и рытье источника, задал Фариду пару вопросов не по теме, чем вызвал недоуменные взгляды в мою сторону:

— Фарид, а Айдар приедет на выкуп пленных?

— Приедет, он должен с купцом и с гостями крымскими поговорить, в гости пригласить. Но не поедут они к нему. Если бы был проводник к вашим селам — тогда другое дело.

— А какой дорогой Айдар будет ехать?

— Возле Днепра. Там разъезды тропу протоптали, все по той тропе и едут. Только не сможете вы там напасть. С ним не меньше полсотни клинков будет, и дозоры всегда спереди и сбоку едут.

— А чего ты это спрашиваешь, Богдан, опять тебе привиделось что-то?

Атаман заинтересованно посмотрел на меня. Объект расспросов говорил сам за себя.

— Видение у меня было, батьку, — многозначительно заявил я.

Атаман недовольно скривился. Да, кажись, много у меня видений было за последнюю неделю. Как говорил товарищ Геббельс: «Когда я слышу слово „интеллигент“, моя рука тянется к револьверу». Скоро у атамана при слове «видение» рука будет непроизвольно тянуться к сабле…

— Давид, бери Фарида и веди домой. Андрей, беги домой, гукни отца, пусть придет. Керим, вынеси мне стрелы тупые — посмотрим, как Богдан от стрел бегать умеет. А то одни видения у хлопца, совсем замучился, сердешный.

Моего мнения по этому поводу никто спрашивать не собирался.

— Батьку, так я побегу, кожух и шлем с маской принесу.

— Керим тебе даст.

— У Керима такого нет, я мигом…

И, не обращая внимания на заверения атамана, что они мне в лицо бить не станут, побежал домой. Стрел у них много, а лицо одно. А что тупой стрелой с лицом сделать можно, не так давно лично наблюдал.

Когда я вернулся, во дворе уже было пусто. Керим с атаманом что-то живо обсуждали в саду. Встав на отметку, я попросил атамана:

— Батьку, только ты подряд не бей. По одной стрелы пускай.

— Ты в бою у татарина тоже просить будешь по одной бить? Не бойся, от синяков еще никто не помер. — Где-то я уже эту фразу слышал, но времени вспомнить атаман мне не дал.

Недаром я домой за шлемом убежал. По дороге удалось приблизиться к состоянию внутренней тишины. Чтобы войти в нужное состояние и стать под пули, время надо. А когда в тебя, не сказав ни «здравствуй», ни «дай Боже здоровья», сразу стреляют, поймать нужный настрой уже времени нет. Увернувшись от первых стрел атамана, которые он посылал, соблюдая хоть какой-то временной интервал, от его дуплета мне уже не удалось уйти, и вторая стрела шарахнула в плечо.

— Вот, Богдан, от двух стрел как не мог ты уйти, так и сейчас.

— Так у татарина одна стрела будет! Зачем мне от второй тикать?

— Чему научился, то на плечах не носишь: всегда пригодится.

Действительность стремительно убегала от меня, разрушенная этой фразой, которую так любил мой покойный отец, и я уже не понимал, кто я и где. Какая-то часть меня стояла в саду и уклонялась от стрел, а другая вернулась на много лет назад и, сидя за столом в отцовском доме, решала задачи по алгебре. А отец изредка приходил и приговаривал: «Молодец, еще три задачки дополнительных решишь — и пойдешь на бокс. Чему научился, того на плечах не носишь, сынок!»

— Богдан, что с тобой, ты меня слышишь?

— Да, батьку, слышу.

— Тогда чего стоишь как пенек? Все, хватит на сегодня. Не попадет в тебя татарин, даже Керим стрелять не стал, забрал стрелы и унес в дом. Чего, говорит, стрелять, если не попаду. Рассказывай — что там тебе опять привиделось?

— Батьку, сосед наш, бей Айдар, злобу на нас лютую затаил, не простит он нам своего позора и будет думу думать, как нас со света свести.

— То я и без тебя знаю. Толком говори, чего хочешь.

— Знаю я, как его упокоить можно…

— Говори, чего мнешься, как девка нецелована?

— Рассказал нам Фарид, какой дорогой будет Айдар домой обратно ехать, — там я один засаду устрою и стрелой его сниму. Он первым ехать будет, да и когда поединок у меня будет с крымчаком — увижу его, с другим не перепутаю.

— На смерть лютую решил для товарищества пойти. — Атаман с изумлением смотрел на меня. — Молодец, казак, но молод ты еще смерть лютую принять. Да и толку с того не будет. Любой, кто на его место сядет, даже враг его лютый, готовый нас золотом осыпать, должен будет за его кровь с нами посчитаться. Так вражды не унять.

— Не найдут меня, батьку. Я так запрячусь, что никто меня не найдет. А мы поголос пустим, что крымчаки Айдара упокоили. Дай мне, батьку, троих казаков в помощь, мы завтра скрытно на тот берег переплывем и все для засады сготовим. А в середу будете меня искать. Найдете — значит, пропала моя голова, любое, что, батьку, загадаешь, все исполню. А не найдете — значит, дозволишь мне Айдара упокоить.

Атаман недоверчиво хмыкнул:

— Любое, говоришь, исполнишь? Добре, Богдан, будь по-твоему. Есть у меня для тебя задумка: чтобы ее исполнить, дня не жалко. Да и посмотреть охота, что тебе опять в голову взбрело. Может, и будет с того толк.

К нам в огород пришли Керим с Остапом.

— Что случилось, батьку? Я уже со двора выезжать собрался, как Андрей прибежал.

— Кроме того, что мы с тобой толковали, передай татарам, пусть сказывают, что слыхали они от верных людей: задумали крымчаки Айдара упокоить — он виноват, что побили их казаки, и даже выведать не захотел, как тех казаков найти и за обиду помститься. Пусть меж своей родни поголос пустят. Заедь по дороге в лес, где полон держат, пусть казаки там промеж себя беседу ведут, что весной, дескать, обещал Айдар еще добычу, так, чтоб крымчаки услыхали. А завтра в полдень жди Богдана с казаками возле нашей верхней межи, там, где лодки и коней к Днепру провести можно. Поможешь на тот берег переправиться. В середу в полдень я с Георгием Непыйводой и казаками тоже приедем, нам переправиться поможете, а вечером всех обратно перетащите.

— Понял, батьку, сделаем.

— Езжай с Богом, Остап, и поспрошай татар добре, что у них деется, — в середу потолкуем все гуртом, как нам быть. Тебе чего надо, Богдан, для задумки твоей?

— Лук османский, короткий и тугой. Стрелы крымчаков — выбрать подходящую. Все остальное сам сготовлю.

— Лук османский… Так самый короткий — у тебя, Богдан, от Ахмета в наследство остался. Ты что, его не видел?

— Не видел, батьку, все не до того было.

— А стрелы крымские казаки поделили — те, кто откупа ждать не хотели.

— У меня есть десяток, батьку, я тебе говорил, что отобрал.

— Верно, Керим, а я запамятовал уже. Неси сюда, ты небось плохих не брал.

Керим принес десяток хороших стрел сантиметров по девяносто. Я выбрал себе три стрелы с тяжелыми трехгранными наконечниками.

— Так ты же с лука бить не умеешь, зачем тебе такие стрелы? — вдруг вспомнил атаман.

— Мне не надо с лука, я с самострела ими бить буду. Керим, дай мне один из тех луков, что у тебя сохнут.

— Так из них стрелять нельзя.

— А я не буду, мне для другого дела надо. Побегу я, батьку, тогда собираться. Шлем мой с маской возьмите, в середу, когда меня искать будете, пусть кто-то наденет и спереди идет, мне нужно в маску попасть.

— Беги, завтра с утра приедут к тебе трое казаков, с заводными и с ремнями. Сулим старший, они с тобой на тот берег отправятся. Там и заночуете. А в середу посмотрим, кто в кого попадет. — Атаман радостно засмеялся.

По дороге домой я напрасно ломал голову: что же это он задумал такое со мной учинить, что заранее радуется? Даст Бог, и не узнаю.

* * *

Мне нужно было изготовить пару инструментов, чтобы осуществить задуманное. Прибежав домой, я нашел среди своего барахла Ахметкин лук и начал его осматривать. Османские луки имеют такую особенность, что в ненатянутом состоянии они напоминают почти полный круг, их плечи выворачиваются в противоположную сторону. В натянутом состоянии лук был длиной сантиметров девяносто. Со спущенной тетивой он образовывал почти правильный круг с диаметром не больше шестидесяти сантиметров. Приблизительно такое же расстояние между плечами лука было в натянутом состоянии. Это было то, что мне нужно, поскольку действовать предстояло в стесненных условиях. Прибежав к Степану и к дядьке Опанасу, озадачил их срочным заказом. Нужно было удлинить на одной из десяти готовых заготовок для самострелов ложе — под нормальную стрелу. Для этого просто присоединить еще кусок ложа на деревянных шипах и склеить. Привязать к нему Ахметкин лук, приклад отрезать и тоже посадить на деревянный шип, но шип приклеить только со стороны приклада, так чтобы получилась разъемная конструкция. Изготовить несколько тупых стрел того же веса и размера. Лук, который изготовил Керим, посадить на ложе для охотничьего самострела с примитивным замком, который срабатывает от натянутой веревки. И последнее — изготовить крышку из прочных жердей, набранных встык на прямоугольной основе, которую тоже можно изготовить из прочных жердей. Размеры я им отрезал и оставил: чуть больше шестидесяти сантиметров шириной и около метра длиной. Сам пошел домой собираться в дорогу.

В этот раз я свои клинки оставил дома. Они и прежде мне не очень-то нужны были, но казак без сабли — это нонсенс, и просто приятно, когда у тебя за спиной болтаются два клинка. Но в этот раз мне нужно было работать спиной, поэтому они бы мешали. Взял с собой пару больших мешков из дерюги, деревянные грабли, лопату, маленькую лопатку, полностью из металла, только короткий черенок деревянный, которую заказал бате, после того как рыл могилу саблей, — она как раз вовремя появилась и была похожа на мою саперную, из прошлой жизни. Длинный кинжал, нож-засапожник, четыре маскхалата — все маскхалаты хранились у меня, как у главного изобретателя и рационализатора, — харчи на два дня, моток крепкой бечевки — вот и все сборы. Сложившись, вернулся к Степану испытывать новое оружие. Новое оружие мне наотрез отказались давать, поскольку только что клеенное трогать нельзя, даже если клей там и не нужен. Несолоно хлебавши ушел домой, узнав, что Степан завтра едет с нами вместе, с Сулимом и Давидом, и все с утра привезет к лодке.

Утром, погрузив лодку на лошадей, мы, по короткой тропе проехав Холодный Яр и выехав на чумацкую дорогу, поскакали вверх по течению Днепра. Через пару часов нас встретил Остап с казаками, накормили нас кашей и повели через кручу к берегу. Погрузившись в лодку, оставив Остапу конец каната и договорившись о сигналах, по которым лодку следовало тянуть обратно, мы поплыли на левый берег.

Запрятав лодку в зарослях ивняка и подвесив наши торбы с харчами на ветки приметного дерева на краю маленькой полянки, где мы решили разбить лагерь, взяв с собой оружие, инструменты, мешки и надев маскхалаты, мы вышли из лесу и направились к ближайшим холмам, разыскивая протоптанную разъездами тропу. Выбравшись на нее, Сулим отправил Давида в одну сторону, на ближайший холм, озирать окрестности, нас со Степаном оставил работать, а сам выдвинулся в другую.

Тропа представляла собой узкую дорожку полностью вытоптанной земли, на которой не росла трава, и достаточно широкую полосу, на которой трава росла, но была уложена на землю и примята копытами. Вот на ней, выбрав место, которое мне понравилось, мы приступили к работе. Отсчитал от него пятьдесят шагов по тропинке вниз по течению: на этом месте должен был стоять ориентир. При стрельбе из лука и самострела очень важно знать расстояние до цели и пристреливаться на это расстояние. Особенно если мне нужно попасть только в лицо, как единственное незащищенное место у противника. Разметив по готовой крышке место будущей лежки, мы начали длинными кинжалами срезать кусками дерн, складывая его на крышку. Затем, используя крышку как носилки, отнесли дерн на место будущего ориентира, где аккуратно сложили стопками. Там же оставили крышку для дальнейшей работы. На обнажившейся земле кинжалом нарисовал профиль будущей ямы, отступив от краев по три сантиметра, на будущий кант, под крышку. Лопатами набирали в мешки землю из внутреннего контура, относили ее к крышке, высыпали сверху и тщательно утрамбовывали. Степан ныл, не понимая, зачем таскать землю в мешках на пятьдесят шагов вперед и там высыпать на крышку, если можно крышку принести и лопатами на нее землю сыпать. Не объясняя, что к чему, предупредил, что, если увижу возле ямы, на траве, свежую землю, заставлю всю ложкой собирать и на месте кушать.

Насыпав на крышку и утрамбовав слой около пяти сантиметров толщиной, приступили к самой тонкой части работы. На месте будущего ориентира разметили на траве размеры нашей крышки. Затем аккуратно обкопали со всех сторон. Длинными кинжалами с двух сторон мы подрезали дерн сплошным куском и аккуратно скручивали в рулон. Затем раскрутили его на крышке. Не без мелких разрывов, но нам это удалось. А неправильные разрывы глаз не цепляют — земли без трещин не бывает. Унеся готовую крышку к будущей яме, мы продолжили копать, относить землю в мешках и высыпать ее холмиком на том месте, где мы сняли дерн. Через пару часов необходимая яма была готова. Тщательно замерив толщину крышки, маленькой лопаткой и кинжалом я снял кант по всему периметру. Наступал заключительный этап — укладывание крышки и причесывание травы.

Пропустив под крышкой в двух местах веревку, мы подняли ее и уложили на приготовленное место. Затем Степан приподнимал каждую сторону отдельно, а я освобождал придавленную крышкой траву и придавал ей естественное направление. В конце подравнял траву деревянными граблями, присыпал все собранной на дорожке мелкой пылью и отошел со Степаном к ориентиру, который стилизовал под свежую могилу, обложил прямоугольный холмик насыпанной земли кусками дерна, а с восточной стороны воткнул связанный из двух палок крест. Свежая могила — это был хороший и очень символичный ориентир для моей задумки. Отправив Степана искать выкопанную яму, накрытую крышкой, сам, постелив овчину, с которой не расстаюсь, прилег отдохнуть после трудов праведных. Степан, глянув на меня как на идиота, бодро потопал искать яму, но я недаром уничтожил граблями и пылью все наши следы. Видя, что Степан начинает топтаться по кругу и вновь придется заметать следы, я, довольный проверкой, закричат пугачом, давая знать дозорным, что мы готовы. Подозвал Степана, пытавшегося и дальше искать яму, и нагрузил его инструментом.

— Богдан, а что с ямой, почему я не могу ее найти? Грех было не воспользоваться такой возможностью:

— Я ее заколдовал, теперь никто ее без меня не найдет.

— Брешешь!

— Вот завтра с утра пойдешь занова искать.

Так занимательно беседуя, мы неспешно брели к прибрежному лесу, поджидая Сулима и Давида, спешивших к нам с разных сторон.

Сулим отправил Давида с лодкой обратно к Остапу: все равно нам лодка не нужна, — Степан собирал хворост и тащил на поляну небольшие сухие деревья, а я набивал один из мешков сухими листьями и мелким хворостом. Выйдя на опушку и подвесив мешок, начал пристрелку нового оружия с тридцати шагов, постепенно увеличивая дистанцию. Мела или пепла у меня не было, зато были сухая пыль и вода. Макая кончик стрелы в жидкую грязь, вполне можно было различить отпечаток на мешковине. Подступивший вечер не дал мне сделать больше двадцати выстрелов, но результатами я остался доволен. Снайперский самострел был слабее моего, но длинная стрела и длинный желоб давали высокую кучность и хорошую точность. А при выстреле в лицо доспехов пробивать не нужно.

Пожевав каши, не чувствуя ее вкуса, замотавшись во все доступные шкуры и тулупы, провалился в небытие, из которого меня вырвал мой организм, требующий немедленно возобновить круговорот воды в природе, ибо задержка воды в организме может привести к серьезному давлению на мозги. Прогулявшись, подкинул в костер остатки дров, лязгая громко зубами, вновь замотался с головой, но противный сырой холод проникал в каждую щель, не давая заснуть. Вылез обратно, принялся махать руками и ногами, но понял, что и это не поможет. Пришлось идти в лес и собирать дрова. Постепенно проснулись остальные. Вскипятили воды с какими-то травами, позавтракали, жуя пироги и запивая кипятком из котелка. Кипяток имел вкус ромашки и вчерашней каши. Романтика. Недорого. В нагрузку обожженный язык и пальцы. Я пошел учиться стрелять, а ребята, согревшись пирогами и кипятком, обратно завалились спать. Это настолько травмировало мою тонкую психику, что, пульнув раз двадцать, я убедил себя, что самое главное для спортсмена — не перегореть перед стартом, и завалился спать рядом с ними.

Проснувшись ближе к полудню, мы перекусили пирогами с холодной кипяченой водой, сохранившей свой неповторимый букет ромашки с кашей, и, услышав сигнал с той стороны, замотав ладони холстиной, мы взялись тянуть мокрую веревку. Поставив прибывших казаков на свое место и отдав им холстины, мы побежали. Сулим — на ближайший холм озирать окрестности, я — с заряженным самострелом в яму, а Степан с граблями и дорожной пылью — заметать следы.

Отсчитав в уме ровно пятьдесят шагов от ориентира вдоль тропы, с трудом обнаружил в траве наши бечевки. Подняв крышку и положив в стороне, на дно ямы постелил овчину, положил разобранный самострел и стал на колени, вписавшись в натянутый самострел. Взяв крышку, мы поставили ее мне на согнутую спину, Степан отцентровал, и я начал ее медленно опускать, каждую сторону по очереди, чтоб поправить траву. В конце он должен был, поправив все граблями, высоко подбрасывая пыль, присыпать все это.

В дальнейшем у него было задание начинать движение с казаками в ста шагах ниже ориентира, громко топая ногами по земле, и выпустить вперед жертву в железной маске.

Пролежав в темнице достаточно долго, чтобы мне успело надоесть, я услышал топот. По сухой земле низкочастотные звуки распространяются просто великолепно. Осторожно приподняв переднюю часть крышки, собрал самострел. Вытащил сначала ложе, затем приклад, соединил и, приготовив рядом нож, начал прицеливание. Умная жертва, а ею оказался Иван Товстый; он надел шлем с маской на палку, а не на голову, поднял над головой и шел впереди, зорко глядя по сторонам. Когда он поравнялся с «могилой», на которую он постоянно косился, я выстрелил в маску. Стрела, звонко ударив в шлем, сбила его с палки на голову шедшего следом. Пока они разбирались, что к чему, кинул в яму приклад, ножом разрезал завязки, которыми крепился лук к ложу самострела, кинул вниз ложе и, развернув лук, затянул и его. Проблема была в том, что ненатянутый лук по ширине не помещался. Медленно, двумя руками поправляя траву, опустил крышку и начал ждать. Степану я передал кодовый сигнал: когда им надоест меня искать, должны все вместе громко топать ногами.

В темной яме, стоя на коленях и подпирая спиной крышку, я ощущал, что время течет очень неторопливо. Вспоминал рассказы нашего инструктора, бывшего снайпера военной разведки. В такой «лежке», которую я соорудил по его рассказу, он провел двое суток — и еще двое суток добирался до места эвакуации. Потом сутки из бани не вылезал: все ему запах мочи мерещился. После таких воспоминаний мои несколько часов казались детскими играми в «Зарницу». Атаман в этот раз оказался упорным и все не хотел сдаваться. Радовало одно: они прочесывали степь широким фронтом и возле лежки сильно не натоптали. Наконец я услышал долгожданный повторяющийся инфразвук. Осторожно приподняв крышку, начал орать:

— Степан, иди сюда, остальные стойте на месте!.. Держи крышку, осторожно клади ее на землю!

Первым делом я, отбежав в сторону, освободил мозги, и не только, от избыточного давления. Просунув веревки, уложили крышку на место, и, загладив все следы нашего пребывания, мы дружно направились в лес. Все были задумчивы и поглядывали на меня с недоверием. Видимо, не могли до сих пор понять, как мне удалось от них спрятаться. Только Иван радостно хлопал меня по плечу и требовал, чтобы я немедленно начинал обучать его такому фокусу.

В несколько заходов переправившись через речку и спрятав лодку и канаты, мы направились по дороге вниз. Иван тихо рассказал мне, что атаман с утра всех остальных казаков припахал возить снопы, доски и собирать плот на берегу Днепра, возле одинокого дуба, и мы сейчас стараемся до темноты добраться до того места. Но вряд ли нам это удастся: поздно выехали, и придется ночевать на полдороге. Так оно и случилось.

Едва заалел небосвод на востоке, как мы оказались в седле и продолжили нашу скачку. И оказалось, не зря спешили. Есть у нашего атамана интуиция — как чувствовал, что сегодня татары объявятся. А может, еще тогда сговорились, что до четверга успеют… Когда мы выехали на кручу, к одинокому дубу, нас встретил Остап, который еще вчера был отправлен сюда следить за порядком.

— Дымов пока не видно, батьку, плот собираем помаленьку, отправил казаков с лошадьми с утра за полоном, скоро уже должны быть.

— Добре, Остап. Казаки, давай все вниз, на берег, помогайте плот вязать, Керим и Богдан, готовьтесь к поединку.

У меня подготовка была простой. Достал свой старый самострел и зарядил его охотничьим срезнем. Потом достал новый и начал приматывать лук обратно к ложу. Надо же чем-то заниматься, успокаивая свои мысли и очищая сознание. По ходу дела приехало шестеро казаков с кучей связанных пленников, и, разгрузив их на вершине, пешим строем повели к реке, добавив коней общему табуну, который уже пасся под присмотром двух казаков.

Едва закончил приматывать лук и стрельнул пару раз для пробы по любимому мешку, который не поленился взять с собой, как с той стороны появился дымок. Атаман, сев с двумя казаками в лодку, потащил на тот берег канат для переправы. Потолковали там не менее получаса с приезжими татарами, и лодка направилась обратно.

— Пошли вниз, Богдан, — весело сказал мне Керим и, взяв своего коня за узду, повел к реке.

Первый раз за все это время я видел его веселым. Аж мороз по коже прошел.

— Керим, Богдан, давайте на плот, Сулим и Иван, ведите татарина, с которым Богдан биться будет, берите его доспехи и оружие. Еще четыре казака, кто на тот берег хочет посмотреть, садитесь. — И отчалили с Богом.

Нас с Керимом и атаманов казаки за канат не пустили — сказали, места мало, только под ногами будем путаться. Пользуясь свободной минутой, решил выяснить один вопрос:

— Батьку, а тебе монеты за пленных сейчас дадут?

— Только за твоего татарина и его доспех: сорок золотых дадут.

— А дашь мне двадцать золотых из моей доли?

— Зачем тебе?

— Хочу об заклад биться.

— Получишь свои золотые. Тебе на поединок вставать, значит, должен свои монеты получить до поединка.

Сойдя на берег, мы после небольшой прогулки оказались на знакомом холме, где вновь стояли татарские шатры. К атаману подошел богато одетый татарин — видимо, местный начальник — и передал мешочек с монетами. Атаман ловко рассек веревки на руках пленного и передал его, вместе с кучей железа, встречающему.

— Давай свой кошель, отсыплю.

Кошель свой я оставил дома, но у меня был с собой полупустой мешочек с чистыми холстинами и лечебными травами. Туда и отсыпали.

Нас оставили под присмотром двух хмурых то ли наблюдателей, то ли часовых. В лагере началась легкая суета: с ближайшего холма скакал дозорный, что-то крича на ходу. Табунщики подогнали коней, и три десятка воинов вскочили в седла, приготовив оружие.

— Отряд какой-то скачет, — перевел нам Сулим.

— Айдар, больше некому, — прокомментировал атаман. Вскоре показался отряд, идущий ходкой рысью по протоптанной тропе.

— Тридцать сабель, — буркнул Сулим. С устным счетом и зрением у него проблем не было: настоящий дозорный.

Атаман с пониманием хмыкнул:

— Знал, что у них тридцать клинков, уважение к гостям проявил.

Отряд остановился под холмом, к нам направились три всадника. К ним навстречу выехало трое встречающих. На несколько минут о нас все забыли, но вскоре в нашу сторону направилась группа всадников. Впереди ехал местный начальник, который нас встречал, и один из прибывших, видный татарин лет под сорок.

— Айдар, — буркнул атаман, отвечая на мой немой вопрос.

Главный крымчак начал речь. Сулим быстро принялся переводить:

— Спрашивает, кто из нас желал поединка с каким-то Юсуфом.

Керим начал что-то отвечать и тронул коня им навстречу. Из группы сопровождающих выехал рослый и широкий воин в полном доспехе. Его коня прикрывала многослойная кожаная попона, защищающая от стрел. Возрастом он был не моложе Керима, но выглядел значительно мощнее. Они встретились в свободном пространстве между нашими группами, о чем-то коротко пообщались и разъехались обратно. Довольный и сияющий, как начищенный чайник, к нам подъехал Керим.

— Это он, батьку, это он. Услышал Бог мои молитвы, хранил его, спасибо вам — и тебе, атаман, и тебе, Богдан. Не поминайте лихом, казаки. Если родит София, все дитю своему завещаю, если нет — тебе, атаман, всем распоряжаться.

— Не о том думаешь, Керим, за то не журись: о поединке думай.

— Простите, если что, казаки. Даст Бог, свидимся с вами если не на этом, то на том свете, у чертей на сковородках.

Весело расхохотавшись, Керим пришпорил коня и поскакал вниз вдоль пологого склона. Мне показалось, что не только меня, но и всех остальных от его веселого смеха бросило в дрожь. Его противник после короткой беседы поскакал в противоположную сторону. Все потянулись к краю холма занять лучшие зрительские места, понимая, что в долине под его склонами сейчас состоится поединок. Пора было рисковать.

— Сулим, переведи. Всем, кто меня слышит, заявляю, что наш Керим побьет своего обидчика, и ставлю за то своих двадцать золотых монет против десяти монет того, кто примет мой заклад!

И вооружением, и статью Керим уступал противнику, и я надеялся, что кому-то гордость и жадность не позволят терпеть такое явное неуважение. И действительно, нашелся такой, но не тот, на кого я думал. Крымчаки хмуро молчали — видимо, у них лишних монет не было, впритык на выкуп родственников и купца, но Айдар решил вступиться за честь крымского оружия. Он что-то сказал, и Сулим быстро перевел:

— Принимаю твой заклад, мальчик. Тебе монеты не нужны. Скоро и ты ляжешь на землю, которую вы осквернили подлым нападением. Всех вас ждет кара. А пока я ставлю еще десять монет против десяти монет того, кто не верит в победу нашего воина.

Такой шанс заработать десятку нельзя пропустить:

— Батьку, одолжи еще десять монет, сейчас отдам.

— С огнем играешь, не о том думаешь, — недовольно пробурчал атаман. — Откуда знаешь, что Керим победит?

— Видение у меня было.

Иллар скривился, как от кислого, и, видно, с трудом удержался от ругательств.

— Ну, тогда конечно, — с сарказмом вымолвил он. Решив воспринимать эти слова за согласие, тут же громко заявил:

— Ставлю еще десять золотых против твоих десяти! Сулим, переведи.

Тем временем события под холмом начали развиваться по нарастающей, и все замолкли, боясь пропустить хоть мгновение увлекательного зрелища. Между противниками было метров двести. Они синхронно достали луки и начали пристрелку, шагом сближаясь друг с другом. Но после нескольких выстрелов, из которых все Керимовы стрелы нашли цель, звонко щелкая о доспех, а последняя слегка рассекла незащищенную часть левой руки татарина, тот, спрятав лук и защищаясь щитом от Керимова обстрела, наклонил копье и галопом бросился в атаку. Керим продолжал лениво стрелять из лука, не обращая внимания на приближающуюся остро заточенную татарскую пику. Прокручивая все это в памяти, я со временем начал думать, что он просто подманивал его поближе, но это теперь, а тогда…

Когда большая часть зрителей на холме взревела от восторга, ожидая неотвратимого удара, а у меньшей сердце ушло в пятки, конь татарина, получив стрелу в глаз, сделал передний кульбит через голову, а татарин, совершив недолгий перелет, с характерным звуком шарахнулся мордой оземь. Керим, тронув с места коня и достав чекан, не торопясь подъехал к стремящемуся подняться на ноги татарину и обухом чекана прервал эти ненужные попытки, так нагружающие травмированный организм. Я всегда верил, что где-то в глубине души Керим добрый и отзывчивый человек. И всем, кто мне не верит, я буду рассказывать этот эпизод, тронувший зрителей до глубины души. Все собравшиеся в полной тишине наблюдали, как спешившийся Керим, связав татарину руки, легко забрасывает этот неподъемный симбиоз металла и живой плоти на своего коня и шагом уходит в сторону прибрежного леса. Его низко склоненная голова, видимо, внимательно рассматривала дорогу, но я, при всей моей азартности, не бился бы об заклад против тех, кто утверждал, что Керим плакал.

Когда годами идешь к намеченной цели, жертвуя всем, то в конце пути в душе остается только пустота и понимание: цель не стоила и десятой части того, что ты положил на ее достижение. И тогда ты начинаешь понимать глубину истины, заложенную в абсурдном учении йогов: «Делай, что должно, но никогда не желай результата».

Подойдя к Айдару, я громко потребовал:

— С тебя двадцать золотых монет, татарин! Сулим, переведи.

— Я понимаю ваш язык, мальчик. Меня зовут бей Айдар Митлиханов, а какое у тебя имя?

— А меня зовут казак Пылып Вылиззконопель, — важно заявил я. Поскольку у казаков в ходу были прозвища и покруче, понять, говорю я правду или шучу, было невозможно.

— Вот твои монеты, Пылып, а на свой поединок ты тоже будешь заставляться? — В мой мешок упало еще двадцать золотых монет.

— Знамо дело, бей Айдар. Сулим, переведи. Всем, кто меня слышит, заявляю, что останусь живым и невредимым после поединка, и ставлю за то своих сорок золотых монет против десяти монет того, кто примет мой заклад!

— Не надо переводить Сулим. Я принимаю твой заклад. А почему ты так уверен, что жив будешь, Пылып?

Ну и семейка… Этот Айдар — змеюка похуже дяди.

И интуиция развита у него: с полуслова почувствовал, что со мной не все слава богу. Жаль, что так судьба повернула… Видимо, дураков так много на свете потому, что умные слишком часто убивают друг друга…

— А я и не уверен, бей Айдар, но сам посуди: если убьют, то мне монеты ни к чему, а жив буду — стану богаче на десять монет.

Айдар весело засмеялся, но вдруг резко спросил, обращаясь к атаману:

— А как зовут того славного атамана, под чьей рукой ходят такие казаки?

Атаман оказался на высоте. С важным видом он, глядя на Айдара наивными глазами, выдал:

— Так это ж мой сын! И назвали его в честь меня! Так что это мое имя — атаман Пылып Вылиззконопель!

Айдар криво улыбнулся: тут уже и тупой поймет, что над тобой смеются.

Тем временем крымчаки проложили прямо на вершине холма веревку и посредине положили копье. Пора было выходить на бой.

Было холодно, и дул ветер. Раздевшись по пояс и продемонстрировав, что на мне нет кольчуги, надел рубаху обратно, взял в руки самострел, стал на ближний ко мне край веревки. Тишина и покой заполнили меня, мне казалось, что я вижу нас обоих, застывших на разных концах веревки, и зрителей, стоящих с двух сторон, откуда-то сверху, где летают вольные птицы. Какие-то звуки и эмоции звали меня назад, и мне пришлось ненадолго проститься с тишиной. Благоразумно отойдя в сторону от веревки, пока я не готов к бою, увидел встревоженные глаза Сулима: видимо, вид у меня был еще тот.

— Тебе чего, Сулим?

— Татарин спрашивает — как ты его брата убил?

Вспомнил татарин мое обещание и решил с настроя сбить.

— Скажи, нож в глаз воткнул, а он не пережил такого позора — сердце остановилось.

Вновь отключившись от действительности, медленно шел к своему краю веревки. Видимо, мои последние слова пришлись татарину не по вкусу, мне казалось, что я физически ощущаю, как его трусит от злости. Не успел крымский бей дать команду на начало поединка, как татарин пульнул в меня стрелой. Мне даже особо уклоняться не пришлось: почему-то он решил, что я прыгну влево. Ну и что, что я стоял на правой ноге? — всегда можно на ней слегка развернуться, уводя корпус в сторону. Мы все проводили взглядом улетевшую стрелу.

— Сулим, переведи. Я продаю очень хорошую стрелу, которая лежит на моем самостреле, за смешную цену в десять золотых монет. Если кто-то хочет купить, пусть скажет уже, пока я не дошел до копья: потом продавать будет нечего.

Я не спеша двинулся вперед: у меня в запасе было девяносто два удара сердца. Крымский бей начал что-то торопливо говорить. Мой противник что-то кричал, но бей грозным окриком заткнул ему рот. Все-таки он его сын — неуловимое сходство чувствуется. Только папа умнее.

— Он покупает твою стрелу, — перевел Сулим. Сняв стрелу с ложа, подошел и протянул ее крымскому бею. Криво улыбаясь, он отсчитал мне десять золотых. Потом десять золотых отсчитал Айдар. Можно было ехать домой, но мой противник дальше желал моей крови и что-то громко кричал с выпученными от злости глазами.

— Он снова вызывает тебя на бой, бей кричит, что у него больше нету денег выкупать его дурную голову, а тот кричит, что или умрет, или тебя убьет.

— Сулим, переведи: я ставлю шестьдесят монет против его доспеха, что останусь живым после поединка. Бьемся, как прошлый раз. Если согласен, пусть тащит свой доспех.

— Богдан, зачем тебе это надо? Не гневи Бога, жадность до добра не доведет!

Атаману все происходящее не нравилось. Татары были возмущены моим поведением, могли и зарубить ненароком. Но у нас было еще двадцать душ полона и очень важный купец. Тем временем татарин притащил свой доспех и кинул мне под ноги. Шлем зажал, но мы не мелочные. Бросив сверху на доспех свой тяжелый мешок с золотом и окинув этот смешной мир, который мне снится, отсутствующим взглядом, положив новый болт в канавку ложа, я двинулся к краю веревки.

Крымский бей вновь дал команду на начало. Влюбленный в меня татарин не стал сразу стрелять, а медленно двинулся к копью, внимательно наблюдая за моими действиями. В моей голове было пусто, лишь на краю безбрежной тишины застыло сожаление, что не все так чувствуют обстановку, как Керим. Но их нужно учить. Этой благородной работой я и занимаюсь. А за учебу нужно платить. Может, у меня сегодня высокая почасовая оплата, но ведь я рискую. А риск оплачивается по отдельному тарифу. Не найдя в своих действиях ни малейшего отступления от высоких моральных принципов, формирующих стержень моей натуры, я, обрадовавшись, окончательно расслабился и начал слушать вечное НИЧТО, которое знает ВСЕ. Тем более что татарин добрел до копья и изготовился к стрельбе. Прошло двадцать семь ударов сердца. Мы стояли, было холодно, захотелось размяться. Когда я неожиданно присел на правую ногу, выставив левую в сторону, самострел непроизвольно приподнялся в моих руках, и татарин сразу стрельнул, но я уже перекатывался в нижней стойке на левую ногу, и стрела, пролетая, только слегка задела мою правую ногу чуть выше колена. Перекатывался недостаточно низко, чуть приподнял корпус, и нога потянулась вверх. Выхватив кинжал, отрезал от рубахи кусок полотна и, надорвав штанину верхних и исподних штанов, чтобы открыть рану, плотно забинтовал поверх штанины. Прошло пятьдесят два удара сердца. Подойдя к копью, мы стали друг против друга, и я посмотрел в его глаза. Он был спокоен — ярость ушла из его глаз, и страха в них не было. Он держал лук в левой руке, я самострел в правой, за пистолетную рукоятку. Повернул указательным пальцем предохранитель и слегка приподнял самострел, так что он практически уперся в крыло лука.

— Сулим, переведи. Скажи бею, он дал хорошую цену за первую стрелу, вторую даю ему в подарок. — И нажал спусковую планку.

Срезень практически перерезал плечо лука, выбив его из руки крымчака. Может, хоть отсутствие лука успокоит неугомонного поединщика. Не глядя ни на кого, развернулся и пошел обратно, перебирая вдруг потяжелевшими от усталости ногами. По дороге подобрал свой мешок с деньгами и доспех. Доспех мне удалось зацепить лишь двумя пальцами, и он волочился по дороге. Рядом с казаками стоял бей Айдар и о чем-то беседовал с атаманом. Не оставляет попыток что-то выведать, хитрая лиса. Он встретил меня провокационным вопросом. Молодец, первым делом нужно вывести собеседника из равновесия. Но мне это тоже известно.

— Молодец, Богдан, но скажи мне, ты воин или торгаш? — Услышал уже мое имя, Штирлиц, когда атаман ляпнул.

— А ты, бей Айдар? Скажи сперва ты. Ты воин или торгаш?

Это было оскорбление и намек на грубые обстоятельства, но не я первый начал.

— Мы скоро увидимся с тобой, казак Богдан!

Одарив меня ненавидящим взглядом, он развернулся и пошел к крымчакам. Этим он окончательно успокоил мою совестливую натуру, и не без сарказма я ответил ему мысленно: «Ты даже не можешь себе представить, бей Айдар, как скоро это случится».

Глава 12

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

Холодный осенний ветер легко нашел длинную прореху, вырезанную в моей рубахе, и хозяйничал под ней, пытаясь уравнять температуру моего тела с температурой окружающей среды. Проводить эксперимент, выясняя, насколько быстро это у него получится, не было желания, да и области применения полученных знаний не наблюдалось. Было очевидно, что много времени это не займет — механических часов пока не изобрели, — поэтому поспешил одеться: смысла стоять дальше раздетым не нашлось. Освобождая Ивана от своей одежды, которой перед боем нагрузил его, и выслушивая поздравления казаков — частью искренние, частью с существенной примесью зависти, — прислушивался к негромкому разговору между атаманами и Иваном. Обсуждались условия дальнейшего обмена пленными, договоренные Илларом с крымчаками, на предмет подводных камней. Но даже моей дотошной натуре не нашлось поводов к чему-то прицепиться. В два захода, по десять человек полона и восемь казаков на борту, перевозилась основная масса пленных. Казаки должны были получить деньги за пленных и доспехи на плоту и после этого отпустить пленных на берег. Самой интересной была заключительная часть процедуры. За вторым заходом казаки перетаскивали крымчакам маленькую лодку и оставляли. Главный приз, богатый купец, отправлялся в путь в сопровождении четверых казаков, вооруженных только щитами и саблями. Они останавливались в шестидесяти-семидесяти шагах от левого берега, становились на импровизированный якорь в виде здорового камня, обмотанного веревкой, и ждали двух представителей с деньгами и отцепленным канатом, которые приплывали на лодке. Отцепленный канат крепился к нижней, поперечной доске плота. К противоположному краю плота, к лодке, один из казаков подводил купца, угрожая обнаженным кинжалом жизненно важным органам пленника. Получив и переправив напарникам деньги, отпускал купца на лодку. Плот снимался с якоря и перетаскивался лошадьми и оставшимися на берегу казаками на правую сторону, а четверо на плоту имели свободные руки, чтобы защищаться щитами в случае вражеского обстрела.

— А Айдар чего от тебя хотел, когда в сторону отозвал?

— Поспрошал, не слыхал ли я чего про его родственника Фарида, которого казаки на прошлой неделе с левого берега умыкнули и десяток татар побили. Обещал выкуп большой за родича своего, сто золотых монет обещал, и мне двадцать, если помогу откупить.

— А ты что?

— Поспрошал его — де, колы,[20] кто видел, почему черкасского атамана не спрошает? Только то мы все балы промеж себя точили. Знает он, что у нас Фарид: сердцем чует. И еще вам скажу. Сдается мне, что, пока со свету он нас не сживет, не будет ему покоя. Так что есть у нас вражина матерый… О, вспомнили татары про нас. Все молчат, один я говорю.

К нам направлялся Айдар с крымчаком. Быстро взведя самострел, я отступил к остальным казакам, оставляя впереди атаманов и Сулима. Подошедший крымчак начал говорить:

— Батьку, он хочет поговорить с тем молодым казаком, который принял вызов его сына.

— Сулим, скажи им так. Если они посмотрят в сторону реки, то увидят дым, который появился с нашей стороны. Когда догорит огонь, а ему недолго осталось, и плот будет дальше стоять возле берега, казаки начнут по одному резать полон и кидать в реку отрезанные головы. Последнему снимут голову купцу — и уедут. Больше никто из нас ему ничего не скажет, пока мы не сядем обратно на плот. Вот тогда можно будет дальше толковать.

— Он говорит, что ему обидно слышать такие слова, нас никто не держит, мы можем идти на плот.

— За мной, казаки, — коротко распорядился атаман, невежливо поворачиваясь к прибывшим спиной и решительно направляясь в сторону прибрежного леса.

Мы дружно развернулись и устремились вслед за ним. Скорее всего, наши собеседники рассчитывали на другую реакцию, но не стали нас больше задерживать, позволив себе только выругаться, о чем нам тут же доложил Сулим:

— Крымчак говорит, что мы свиньи, батьку, а Айдар клянется Аллахом, что доставит ему наши головы.

— Помолчи пока, Сулим, слушай добре, что еще скажут, — вполголоса буркнул атаман, не замедляя шага.

Но татары, уняв эмоции, тоже заговорили вполголоса.

Никем не останавливаемые, мы вошли в лес и вскоре зашли на плот, где в одиночестве скучал Керим со своим тяжело груженным конем. На берегу стояли два конных татарина, со страхом и злобой поглядывающие на Керима, но никаких препятствий с их стороны не было, и мы решительно взялись за веревки. В этот раз место нашлось всем, только атаманы вполголоса напряженно беседовали о чем-то своем. По прибытии Керим, не отвечая на расспросы, увел своего коня на кручу и скрылся из виду.

Непыйвода, собрав своих казаков, отвел их в сторону и вполголоса обсуждал с ними какой-то вопрос. Иллар, отобрав первый десяток пленных, загнал их на плот и чего-то ожидал, поглядывая на Непыйводу. Мы с Сулимом, отойдя пару шагов, занялись моей ногой. Сулим притащил свой бурдючок с вином, заставил меня раздеться и первым делом промыл рану вином. Затем, посмотрев, как я накладываю швы, хмыкнул и сказал, что он не так шьет, но и так, как я зашил, держать будет, присыпал рану сверху естественными антибиотиками в виде сушеного мха и паутины, забинтовал и разрешил одеваться. Непыйвода вернулся, часть его казаков села на плот и направилась к левому берегу, часть осталась на берегу возле полона. Иллар сразу собрал всех наших казаков, только мне сказал сидеть на месте. Не зная, что и думать, пользуясь свободным временем, зашил свои разорванные исподние и верхние штаны и ожидал, что будет дальше. Атаманы подошли ко мне. Разговор начал Иллар:

— Богдан, просит тебя наше товарищество и товарищество Георгия Непыйводы службу сослужить.

Так, начало интересное…

— Я готов, атаманы, а какую службу мне исполнить нужно?

— Ты должен упокоить бея Айдара и не попасться татарам в руки ни живым, ни мертвым. Берешься ли ты за это, казак Богдан?

— Берусь упокоить бея Айдара и не попасться татарам, и пусть поможет мне в этом Бог.

— Что просишь ты за свою службу?

— Рассказывал ли ты, батьку, Георгию то, что я тебе поведал?

— Сказывал.

— Прошу вас, атаманы, чтобы ваши казаки то, что больше десяти золотых в год добудут, давали вам на строительство ладей, крепости и другого, что нужно будет, начиная со следующего года, девять лет. Когда беду от домов наших отведем, тогда дальше видно будет, по-другому сговоримся.

— Давай, Богдан, я так тебе скажу: то, что больше десяти золотых, делим на три части — одна часть казаку, одна часть на ладьи, одна часть на крепость. Так добре тебе будет?

— Добре, батьку.

— Тогда от имени наших казаков говорю: за твою службу мы на твою просьбу согласны. Что ты скажешь, Георгий?

— От имени нашего товарищества — згода!

— Кого с собой берешь?

— Сулима, Степана, еще Давида или Ивана, как вы решите.

— Пусть Иван от нас едет — сразу мы знать будем, что да как, не надо будет лишнего ждать, — сразу предложил Георгий.

— Тогда с Богом, Богдан, времени рассиживаться нет. Пусть хранит тебя твой заступник, святой Илья.

Атаманы по очереди перекрестили меня и расцеловали в обе щеки.

Быстро вчетвером взобравшись на кручу, мы вскочили на лошадей и, выехав на дорогу, резвой рысью направились вверх по течению. Раненая нога противно ныла, демонстрируя, что ей показан покой и сухое тепло, а не тряска в седле и холодный осенний ветер. Чтоб отвлечься, я думал о том, что стал одним из тех казацких воинов, о которых читал в своем детстве и которым история не придумала названия. Это всегда были добровольцы. Если сослужить службу товариществу вызывалось несколько казаков, выбирался самый опытный. Атаманы не любили прибегать к этой крайней мере для решения военных задач, но иногда просто не было выхода. Не всегда это происходило публично в целях сохранения военной тайны, но всегда соблюдался принцип: просьба за просьбу. И шли воины попадать неприятелю в плен, чтобы, выдержав страшные муки, рассказать о фальшивых планах казаков и заманить неприятеля в приготовленную ловушку. Плыли ночью на плотиках или маленьких лодочках, груженных смолой, паклей и порохом, к османским боевым галерам, чтобы, подобравшись к крутым бортам, поджечь и, уже горящую, прибивать длинными гвоздями к судну, а потом рубиться, сколько хватит сил, с лезущими сверху турками, не давая потушить пожар. И много других подвигов совершили герои, чьи имена нечасто оставались в истории, а сами они редко возвращаясь живыми после своей службы товариществу, а еще реже — невредимыми.

Объединяли меня с ними условия найма: просьба на просьбу — и то, что на дело шел один. А в остальном задание у меня было проще и приказ другой: живым в руки не даться, мертвым желательно тоже. Было еще одно ободряющее обстоятельство. Времени на поиски у сопровождающих Айдара будет немного. Если все пойдет по плану, появиться они должны за час-полтора до заката. А ночью, в лунном свете, тем более сейчас не полнолуние, да и небо тучами затягивает, пусть попробуют меня в маскхалате найти.

Часа через три мы прискакали на место, нашли лодку и, собрав все необходимое, начали переправу. Со мной было два самострела. Длинный на основе Ахметового лука, под нормальную стрелу, и охотничий, к которому был примотан аналог лука, как на моем старом самостреле, с простым замком, от которого можно было потянуть бечевку. Его я решил использовать как отвлекающий маневр. Найдут, пока разберутся, пока то да се, а время бежит. Пристали мы к берегу и долго искали ориентиры, приметные ночью, по которым я смогу выйти на обусловленное место, где меня будет ждать лодка, которая переправится, как только стемнеет. Там к корням ивы, под водой, привязали веревку, которую лодка перетянет и по ней будет ориентироваться в темноте. Затем пошли немного вверх по течению и двинулись к тропе. Вышли мы на протоптанную тропу шагов на пятьдесят — шестьдесят выше моей лежки. Возвращаться в лес они тоже будут здесь. Если наши следы и найдут, то ничего для меня опасного в этом не будет. Да и маловероятно, что татары в сумерках сунутся в густой прибрежный лес.

Сулим и Иван разошлись в разные стороны на близлежащие возвышенности осматривать окрестности, а мы со Степаном, отсчитав от ориентира тридцать шагов, на противоположной стороне от моей лежки пристроили охотничий самострел, не особо его пряча, но так, чтобы в глаза тоже не бросался, и протянули от него в сторону ориентира бечевку, присыпая ее пылью на открытых участках. Пусть другие ломают голову, как сработал самострел, после того, как все это чудо обнаружат. Отсчитав еще двадцать шагов по тропинке и пять в сторону, нашли припрятанные веревки, засунули овчину, разобранный взведенный самострел и меня в яму. Все это накрыли крышкой. Пока мы это осуществляли, я сверлил Степану в голове дырку, чтобы он все делал так, как прошлый раз, три-четыре раза пригладил граблями, два раза высоко подбросил пыль у себя за спиной — и греби, родной, отсюда далеко-далеко. В маскировке, как нигде в жизни, можно наблюдать мудрость древнего правила: «Лучшее — враг хорошего».

Замаскировался хорошо — не выдрючивайся! Начнешь там поправлять, в другом месте подсыпать, вроде каждый отдельный кусочек стал лучше, а все вместе издалека светится, как прожектор: «Вот я тут, хватай меня». Потому что, улучшая частности, ты рушишь общую гармонию, сродство с окружением и много чего другого. Поэтому: «Руки прочь от хорошего! Лучшее будет завтра! Или нет».

Степан божился, что все сделает как надо, испуганно косясь на две запасные стрелы, вымазанные в прибрежном иле, которыми я размахивал в опасной близости от его тела. На вопрос моих спутников, зачем я это делаю, поведал, что моя бабка меня учила: если стрелу макнешь в болото, где лягушки сидели, она летит точнее. Сулим и Иван после этого долго не могли прийти в себя, единогласно присудив мне первое место на конкурсе дурацких небылиц, которые они слышали в своей жизни. Но умный Иван немного погодя шарахнул меня своей лопатой, именуемой по недоразумению пятерней, по спине, чуть не сбив с ног.

— Сулим, так це ж Богдан такое поделал, чтоб солнце на наконечниках не блестело!

Одного раза мне хватило, чтобы я на годы вперед понял: в присутствии Ивана нужно рассказывать только правду. А то следующий раз до места засады не дойду.

Надо мной все затихло, и по продолжительности звуков было ясно, что много лишнего Степан наделать не успел бы, и, слегка расслабившись, я настроился на продолжительное ожидание. Вдруг спустя несколько минут услышал негромкое топанье, не похожее на звуки, которые я слышал вчера, на пробном испытании. Не разбираясь особо в звуках, издаваемых конницей, тем не менее можно было сказать, что едет небольшой отряд, и достаточно медленно. Лихорадочно соображая, что мне делать, наконец, несколько успокоившись, продолжал прислушиваться, поняв, что, если татарский разъезд кого-то заметит, звуки поменяются. Галоп от легкой рыси отличишь сразу, даже без тренировки. Когда через некоторое время звуки начали затихать, не меняя своего темпа, окончательно расслабился и продолжил ожидать бея Айдара с сопровождением.

Позже мне рассказали, какая трагикомедия разыгралась на поверхности. Все поделав, расслабившийся Степан вышел на тропинку и побрел наверх, к месту выдвижения в прибрежный лес. Крикнув пугачом дозорным, он совершенно проигнорировал ответный крик пугачом Ивана, который в это же время заметил приближающийся татарский дозор, посчитав, что Иван ответил на его сигнал. Степан продолжил чесать вверх по тропинке, когда Сулим, который, в отличие от Степана, все понял правильно, видя это безобразие и пользуясь тем, что татары были пока скрыты дальним холмом, на котором сидел Иван, сказал Степану коротко и по-русски, кто он такой и что ему нужно сделать. Степан, подпрыгнув, резво бросился в степь, пока Сулим еще более короткой и емкой фразой не затормозил и не уложил его на землю. После того как татарский разъезд уехал, а казаки пошли дальше к лодке и на переправу, Сулим долго и обстоятельно рассказывал Степану, чем должен казак отличаться от плотника, если хочет дожить до своей свадьбы, даже если она у него намечена всего через неделю.

Не видя всего этого, я долго ломал голову, как сохранить в тайне такое секретное оружие, как наша лежка, с целью дальнейшего использования. Ведь почему пока не развита маскировка, тайные операции в этой части земного шара? В той же Японии, Корее, Китае спецподразделения по образу японских ниндзя уже были очень развиты и вовсю использовались, несмотря на отсутствие дальнобойного оружия. Ответ очевиден. Высокая плотность населения, пересеченная местность этих стран, отсутствие по той же причине большого количества лошадей приводили к доминированию пехоты в армиях и развитию естественной цепочки: пехота — разведка — диверсанты. На необозримых просторах степей, где доминировала татаро-монгольская конница и основным орудием дальнего боя был лук, вопросы маскировки и использования спецподразделений отпадали сами собой. Какой смысл маскировать отряд лучников, если перед выстрелом им нужно встать в полный рост? Этого времени опытному воину хватит, чтобы прикрыться щитом, после чего вопрос с лучниками будет решен раз и навсегда. Аналогично с лежкой. Знали бы казаки, что нужно искать под землей, придумали бы что-нибудь и нашли. Но они искали то, что видели раньше: меня в маскхалате; жителю бескрайних степей представить, что кто-то по своей воле залез под землю, в тесную яму, и оттуда еще умудрился выстрелить, — это непосильная задача, пока не увидит такое своими глазами. Это был еще один фактор, который позволял мне надеяться на успех. И хотелось этот фактор сохранить на будущее. Кто знает, когда пригодится. Я, конечно, сделаю, что смогу, но одному качественно замаскировать лежку — дело сложное. Тут уже как повезет.

Время неторопливо капало, как вода из испорченного крана, рана на ноге ныла и дергала, я пытался представить, что стал безбрежным океаном, могучим и спокойным, которому по барабану все, что ноет и дергает. Каждый был занят своим делом: рана — ныла, я — пытался. И тут далекий гул, характерный для конницы, прервал это времяпрепровождение и заставил меня, дергаясь вниз, вверх, вправо, влево, разгонять кровь по застоявшимся мышцам и приводить организм в боевую готовность. Поскольку перед отрядом метров за двести — триста должен был следовать передний дозор, внимательно прислушивался, чтобы, пропустив его, вовремя поднять крышку. Отряд следовал, судя по звукам, ходкой рысью, и на все про все у меня оставалось меньше минуты.

* * *

Айдар скакал, погруженный в невеселые раздумья, связанные с недавней беседой. Крымчаки пообещали, что вернутся весной, когда появится трава, и приведут с собой не меньше девяти сотен клинков в набег. Сколько еще будет других загонов, они не знают, но они пообещали обыскать здесь все и найти казаков, нанесших им обиду. Айдар не стал им ничего говорить — пусть ищут: этот лес с той стороны, который неверные называют Холодный Яр, проглотит их девять сотен и не заметит. Если они сумеют выехать оттуда живыми, тогда поймут, что нужен не меньше чем тумен бойцов, чтобы обыскать там все, а не девять сотен их пастухов, которых они приведут с собой. За то, что они получили и еще получат, пусть благодарят своего жадного купца. Этот тупой ишак захотел обмануть Айдара — послал казаков еще раз за добычей. Видно, подкупил моих людей, что смотрели за ним, и остался стоять на месте еще семь дней. А со мной бы рассчитался как за одну партию. Эти дети собаки думали, что они у себя в Крыму. Тут мои люди на день стадо овец боятся к берегу подогнать, а они неделю сидели на одном месте!

Но не только это беспокоило Айдара. Было что-то не так в разговоре с казаками. Он долго думал, пока не понял: они не воспринимали его как врага, хотя должны были, — у них в руках Фарид, Айдар знал это. И уже в десятый раз он перебирал в уме: что они могли узнать у Фарида такого, чтобы перестать обращать на него внимание? И в десятый раз у него выходило, что Фарид обещал им найти надежного человека, который его убьет. В том, что эта лиса может такое придумать, Айдар не сомневался. Но то, что казаки Фариду поверили, — его смущало: не были они похожи на доверчивых овечек. Что-то не хотело сходиться в этой головоломке. И поэтому желание покончить с этой неожиданно возникшей проблемой, которая принесла столько неприятностей, стало для Айдара непреодолимым. И он знал, что решит ее. Пусть нет Фарида, но и у него есть хорошие знакомые среди казаков. И новые появятся. А слава про удачливого хлопца по имени Богдан разнесется среди казаков. И рано или поздно найдется тот, кто проведет его воинов тайно к их селениям, чтобы застать врасплох, и тогда мы посмотрим, кто будет смеяться последним.

От этих мыслей злая улыбка мелькнула на лице Айдара, когда его конь поравнялся с этой странной свежей могилой, кем-то насыпанной возле тропы, по которой ездят охраняющие этот берег разъезды. Знакомый щелчок спущенной тетивы о плечи лука заставил руку инстинктивно потянуться к щиту, а голову попытаться наклонить вперед. «Засада!» — успела мелькнуть мысль, а за нею — понимание, что стрела летит в него. Острая боль и темнота заслонили окружающий мир. «Неужели это все? Как просто…»

* * *

Мне с трудом удалось вовремя собрать самострел и прицелиться, а Айдар поравнялся с могилой. Попасть в лицо за пятьдесят шагов из пристрелянного самострела — задача не бог весть какая сложная, но и малейшей небрежности не прощает. Задержав дыхание и взяв прицел, нажал спусковую планку и, уже следя за стремительным росчерком стрелы, понял, что попал. Все-таки насколько легче стрелять из самострела, чем из ружья. Ни тебе отдачи, ствол вверх и вправо не тянет, вероятность ошибки при правильном прицеле нулевая. Мои руки разбирали самострел, отрезали лук и затягивали запчасти под землю, а глаза рассматривали поднявшуюся после падения Айдара суету, которая быстро закончилась, и, видно, кто-то из десятников начал отдавать команды. Прикрывая крышку и поправляя траву, я перестал видеть, что творится надо мной, но звуки разъезжающих всадников постоянно доносились до меня.

Потянулись тягучие минуты ожидания. Еще днем прикидывая дальнейшее развитие событий, я понимал, что простой жизни не будет. Обыскав окружающую степь, сопровождающие Айдара воины потом, скорее всего, разделятся. Либо пошлют гонцов в основные кочевья, либо повезут Айдара в его кочевье, но часть бойцов продолжит поиск следов и, скорее всего, останется на ночь, чтобы с утра, дождавшись подмоги, продолжить это занятие. Завалившись на бок и освободив раненую ногу, почувствовал себя почти счастливым и даже забылся в каком-то странном полусне, в котором вокруг моей ямы громко топали ногами татары. Единственное, о чем я молил Бога, — чтобы никто не разложил костер над моей лежкой: иначе придется торчать тут лишние сутки.

Когда я очнулся, вокруг стояла тишина. Не представляя, сколько времени провел в бессознательном состоянии, начал потихоньку приподымать крышку и осматриваться. Ситуация могла быть хуже, но не намного. Горело два костра — один из них в десяти шагах от моего убежища, на противоположной стороне тропинки. С моей стороны тропинки сидели на конях двое часовых, каждый в двадцати шагах от лежки, хорошо проглядываясь на фоне неба и звезд, чуть сдвинутые в сторону леса, так что я получался сзади и сбоку, как раз между ними. Единственной радостью был свежий морозный ветер, который дул над полем, посвистывая в высокой траве, заставляя часовых зябко кутаться в свои тулупы и заглушая практически все звуки.

Осмотревшись, решил выждать еще часок, пока возле костров все заснут, а часовые окончательно промерзнут и перестанут адекватно воспринимать действительность. Больше ждать было опасно: такой нужный ветер мог и стихнуть. Полежав в яме, пока не надоело и давление на мозги не достигло критического значения, вновь начал приподымать крышку и оглядывать окрестности. Вроде возле костров затихли все, лежа на попонах, с седлами под головой. Крышку сдвинул в одну сторону, сам выкатился в другую, первым делом, лежа на боку, скинул стресс. И тут мне в голову пришел классический анекдот про ребе и козу, и я до крови закусил губу, сдерживая истерический смех, сотрясающий мое тело.

Суть истории такова. Приходил к раввину каждую неделю один еврей и постоянно жаловался на свою жизнь, хоть жил он, как и все другие, не лучше, но и не хуже. Раввин пытался и так ему посоветовать, и этак, но ничто не помогало: с упорством паровоза еврей сверлил своему ребе в голове дырку. Однажды ребе, которого это все уже достало, спросил:

— Послушай, а у тебя коза есть?

— Есть, ребе.

— А где она живет?

— Как где? В хлеву, конечно.

— Возьми ее жить к себе в дом.

Через неделю еврей ловит ребе и умоляет помочь, потому что жизнь окончательно дала трещину, коза гадит где хочет, дети ее гоняют по хате, половина мебели уже поломана, второй половине тоже жить недолго.

— А где у тебя коза живет? — спрашивает ребе.

— Как где? В хате, конечно, ты же сам, ребе, велел ее там поселить.

— Переведи ее обратно в сарай.

Через неделю еврей благодарит ребе:

— Спасибо тебе, ребе, наконец-то, первый раз в жизни, ты мне действительно помог.

— А теперь послушай меня. Когда тебе в следующий раз покажется, что тебе плохо жить, возьми в хату на неделю козу. Если после того, как ты ее поставишь обратно в сарай, жить дальше будет плохо, тогда приходи ко мне.

В прошлой жизни мне иногда мечталось, что эту незамысловатую терапию пройдет большая часть населения, которая постоянно ноет, всем недовольная, вспоминая, как раньше было хорошо, но почему-то совершенно забывая, что и тогда они постоянно ныли, как им хреново жить.

В результате из прокушенной губы сочилась кровь, из-за конвульсий смеха мне не удалось достойно справиться с ответственным заданием, и истерическая веселость плавно переросла в едва сдерживаемую ярость. В моей голове начали созревать планы, как вырезать всех спящих татар и перебить постовых. Несколько раз глубоко вздохнув и взяв себя в руки, начал готовиться к эвакуации. Достал из ямы все свое барахло и тихонько задвинул на место крышку. Собрал самострел, примотал лук обратно к ложу, натянул и зарядил. Скрутил овчину и подвесил к поясу. Как мог, руками вытащил и выровнял прижатую крышкой траву. Чувствуя, что понемногу пришел в равновесное состояние, низко согнулся над землей, нырнул в высокую траву и, прислушиваясь к мелодии ветра, с нею в такт двинулся к прибрежному лесу. Зафыркал конь правого от меня постового, на которого ветер понес мой запах, но напрасно татарин вглядывался во тьму: во-первых, он смотрел не туда, куда надо, во-вторых, в темноте ничего не видно, ветер нагнал тучи, и темень стояла антрацитовая. Все мое внимание было направлено на правильную постановку ноги: провалиться в яму, споткнуться и упасть было бы верхом глупости. Медленно, шаг за шагом, расстояние между мной и ночным лагерем увеличивалось, и вскоре опушка леса заслонила все пространство. Зная нелюбовь степных жителей к темным лесам, я не предполагал дозоров возле леса, но на всякий случай, остановившись, просканировал окружающую местность. Чувства опасности не возникало, и я вошел в лес. Вот тут начались настоящие трудности. Привязав кусок веревки к ложу и прикладу самострела, забросил его за спину, чтоб освободить руки. Найдя на ощупь под ногами подходящую палку, одной рукой проверял ею дорогу, второй водил перед собой на уровне глаз, чтобы не напороться на сучок. Медленно ощупывая ногами дорогу, со скоростью черепахи продвигался вперед.

Недаром говорит умный народ: упорство и труд все перетрут. До рассвета было еще очень далеко, а я уже вышел на берег Днепра. Если мне удалось держаться правильного направления в лесу, лодка должна была быть ниже шагах в двадцати. Поскольку тут татарских дозоров и подавно быть не могло, а если бы и были, им же хуже — мне в лесу их снять куда как проще, чем им меня, — негромко крикнул пугачом, чтобы сообразить, куда идти дальше. Ответ пришел не слева, как ожидалось, а справа, выше по течению. Да, здорово меня влево утянуло, а ведь так и не скажешь: все мне казалось, я вправо забираю. С трудом находя дорогу в прибрежных зарослях, на звук голоса выбрался к заветной лодке. Иван с Сулимом, обрадованные, загрузили меня в лодку, трижды прокричали пугачом, и нас потянуло к родному берегу. Пользуясь тем, что грести не надо, только слегка поправлять курс, они оба начали сетовать на меня: почему им пришлось так долго ждать на холодном осеннем ветру, в то время как я нежился в теплой яме. Пришлось рассказать им, что татары не успокоились, пока меня не нашли, а потом долго не отпускали, поили, кормили и очень благодарили, что избавил их от такой нелюди, как Айдар. Они бы сами его давно порешили, да клятвы не могли нарушить.

Уже отогреваясь у костра, наевшись неизменной каши, в которой иногда попадались кусочки разваренного сушеного мяса, и не в силах унять дрожь во всем теле, попросил Сулима взглянуть и перевязать ногу. Рану ощутимо дергало, и повязка полностью промокла. Рана выглядела неважно, хорошо, что успел поесть, а то бы весь аппетит пропал. Края раны ощутимо припухли и уродливо вывернулись наружу, кое-где швы разошлись, и рана кровоточила. Хмуро осмотрев все это, Сулим, промыв рану вином, засыпав сухим мхом и тысячелистником, перемотал сухим полотном, озабоченно осмотрел мои глаза и, ощупав руки, сунул мне в руки бурдюк с вином и коротко приказал:

— Пей.

— Так ведь нельзя в походе, — пытался я возразить.

— Кончился твой поход, — буркнул Сулим.

— Не может у него быть горячка от раны, — озабоченно глядя на меня, сказал Иван.

— То не от раны. Пропастница на него напала.

— Да где ж ей здесь взяться?

— Не знаю, Иван, может, у реки, через рану вошла, может, в яме вырытой была, но нашла его. Держись, Богдан, как развиднеется, прямо к Мотре поедем.

Пропастницей называли лихорадку, любую простуду, сопровождающуюся высокой температурой, и представляли ее в виде злого духа, вселяющегося в человека. Задача лекаря была выгнать ее из тела больного.

— Держись, казак, — сочувственно глядя на меня, сказал Иван. — Мотря ее из тебя раз-два — и выгонит.

— Главное, чтобы душу не вытрясла, пока Пропастницу гонять будет, — буркнул Сулим.

— Не пугай хлопца! Не бойся, Богдан, ничего она с тобой не сделает, — неуверенно заметил Иван.

— Ну, кое-что она с тобой сделает точно, — громко заржал Сулим, а мне осталось только гадать, чему это он так радовался.

Лучше бы они этого всего не говорили, — мне бы спокойней спалось. Напившись вина, уснул и целую ночь бегал от Мотри, которая с длинными когтями вместо пальцев, зажав в одной руке длинный кнут, гонялась за мной, больно стегала, приговаривая: «Врешь, не уйдешь, выгоню из тебя Пропастницу вместе с чужой душой», — и плотоядно смеялась, демонстрируя острые клыки.

Утром проснулся уже окончательно больным, напился разведенного кипятком вина и вновь забылся в полусне. Лодку казаки подцепили меж двух коней, постелили и, уложив меня в импровизированные носилки, тронулись в путь, часто меняя лошадей. Когда мы к полудню добрались на хутор рядом с нашим селом, где жила Мотря и в котором стояло еще четыре хаты, я весь горел, сердце гопало как молот в груди, и в голове наступило легкое эйфорическое состояние, характерное для температуры сорок и выше. Я хохотал, рассказывая, как смешно суетились воины возле упавшего Айдара, как они меня искали, топая копытами вокруг, но мои спутники не находили в этом ничего смешного, и Сулим регулярно подпаивал меня разведенным водой вином.

— Ты чего ко мне приехал, Сулим? — как во сне, услышал знакомый голос, встретивший меня в этом мире. — Поездил бы еще полдня и сразу бы в церковь его вез. Гроб вы ему уже приготовили, большой, но то ничего, тесно не будет, теперь айда в лес, крышку рубите: без крышки такого казака грех хоронить.

— Типун тебе на язык, Мотря, ты давай не шуткуй, а кажи, куда хлопца нести.

— Спаси Бог тебя, Сулим, за доброе слово, и тебе поздорову быть. Ты что, перший раз ко мне приехал? Раздевай хлопца, разматывай все, что на него намотал, и в дом неси, у меня лавка для вас завсегда застелена. В сенях бочка стоит, одного пошлешь воды носить, чтобы полную наносил, второй дрова пусть пока рубит и в сени носит. А ты харч готовить будешь, юшки казан доброй навари и каши — у меня времени на то не будет. Ну чего стал, зенки в меня вылупил, знаю, что люба тебе, да жена у тебя, Сулим, ревнива больно: как я тебя лечила, год мне проходу не давала, в глаза пальцами своими лезла, дура. Давайте, казаки, до работы, или вам по-татарски толковать?

Все отчаянно засуетились — видимо, татарского варианта никто слышать не хотел. Раздев меня догола, размотав рану, занесли в хату и уложили на широкую лавку, застеленную домотканым шерстяным ковром, а сверху полотняной простыней. Мотря, сразу намешав чего-то в глиняной миске и намочив в нем суконку, принялась растирать меня всего какой-то смесью, пахнущей бражкой и уксусом.

— Ну как он, Мотря?

— Ежели через три дня будет живой, значит, не помрет, — сухо дала свой прогноз Мотря, не переставая тереть меня всего и в разных местах, невзирая на лица.

— Ого, какой уд себе отрастил, — прокомментировала результаты своих трудов Мотря, — ну, раз еще шевелится, надежда есть.

Мотря улучшила свой старый прогноз, проанализировав новые данные, полученные в ходе объективных независимых экспериментов. Покрасневший, видимо, от жаркой плиты Сулим, бормоча себе что-то под нос, выбежал на улицу. Громко рассмеявшись и проводив его откровенно провоцирующим взглядом, Мотря вздохнула:

— Покраснел-то, чисто девка незамужняя.

Пока казаки хлопотали по хозяйству, Мотря запарила какие-то травки и, напоив меня горькой горячей гадостью, укутав с головой, велела спать. Спать не хотелось, и пока меня не вырубила отрава, пытался рассказать Мотре что-то смешное из последних событий, но, поскольку остатки сознания шептали, что кое-что нужно держать в тайне, рассказ смешным не получался.

«Стал тот, первый, на колени, а второй как саблей махнет, так голова и покатилась, катится и ртом шевелит, видно, сказать что-то хочет, и глазами так смешно моргает…» При этом мой рассказ несколько раз прерывался приступами смеха, которые меня буквально душили. Рассказав ей несколько таких историй, чем-то все-таки зацепил ее душу. Подошла ко мне и положила руку на лоб, ее черные глаза вобрали в себя остатки моего сознания, и, уже отключаясь, я услышал ее тихий голос:

Пропастница, напастница,

Ты лети, лети за дальние леса,

За синие моря. Там, среди моря-окияна,

Стоит остров каменный, на нем сундук железный,

В том сундуке старый дед, к нему лети, к нему спеши,

В него войди, с ним и останься!

Все дальнейшее воспринималось как смесь действительности и ярких сновидений, не отличимых друг от друга. Мотря в длинной полотняной рубахе, обтирающая меня, переворачивающая с боку на бок и постоянно шепчущая наговор. Любка, в такой же полотняной рубахе, приходила, ложилась рядом и начинала меня ласкать, потом скидывала с себя эту странную рубаху и, оседлав меня, уносила нас диким галопом почти за грань. На все мои сетования — что это на нее нашло, нельзя так измываться над больным — горячо шептала на ухо: «Так надо, Волчонок, так надо», — и продолжала скачку, пока мой обессиленный организм не отключался. Никогда не знал, что можно потерять сознание во сне, лаская женщину. Или это был не сон? Иногда кто-то из них, раз Мотря, раз Любка, поили меня всякими снадобьями, чаще всего они были невыносимо горькими, но иногда сладкими, на вине и меде…

Несколько раз надо мной, во сне, открывалась медленно вращающаяся воронка, в глубине которой угадывался яркий свет, и из нее доносилась неповторимая музыка колокольного звона, флейты и скрипки. Меня тянуло подпрыгнуть, подлететь к ней и внутрь нее, я знал, что у меня получится, но странно знакомый светловолосый малыш появлялся рядом со мной и, вцепившись в меня, просил: «Не уходи, не оставляй меня». Я брал его на руки, успокаивая, обещал никуда не лететь и не оставлять его одного.

Когда мне удалось в первый раз прийти в себя и осознать окружающую действительность, было раннее утро, за окном только начало сереть. Я лежал на все той же лавке, рядом с ней стояла еще одна, и рядом со мной спала, укрытая одним одеялом, Мотря. Даже в неясном свете начинающегося утра было заметно, как она устала. Глубокие темные тени залегли под глазами, прежде румяное лицо было бледным, его черты заострились. Тихонько, чтобы не потревожить, выскользнул из-под одеяла и заметил некоторые мелочи: в хате было холодно, меня шатало, и казалось, если подпрыгну, полечу. Это означало, что температура у меня близка к нормальной, организм ослабленный и исхудавший. Пробравшись к знакомому ведру, к которому меня водили в полусне, быстро забрался обратно под одеяло, отметив, что Мотря спит без своей рубахи, в которой она мне постоянно мерещилась, — может, в ней спать неудобно, «или одно из двух». Прижавшись к ее теплому телу, согрелся и моментально уснул.

Мне снилось, что лежу в нашей спальне, рядом спит Любка, повернувшись ко мне и не замечая моего присутствия. Осторожно поправляя ее волосы, целуя ее, разглядывал черты ее родного лица, отмечая бледность и тени под глазами. Она просыпается, недовольно смотрит на меня и пытается отвернуться.

— Опять ты? Думала, хоть сегодня высплюсь. Что, снова тебя ублажать надо, а то ты помрешь?

— Любка, что с тобой, о чем ты?

— О, так ты еще и не помнишь, как ты надо мной измывался? Каждую ночь уже целую неделю мне снится какая-то изба деревенская, ты на лавке лежишь, и я знаю, что должна тебя любить, иначе ты помрешь. И целую ночь я тебя обслуживаю — молодой так не скакала, как эту неделю, — утром встать не могу, больничный взяла, чтобы на работу не ходить. Грешным делом подумала, что ты меня залюбить хочешь до смерти и к себе забрать. Если ты мне скажешь, что ничего не помнишь, я тебя задушу. Тебе уже все равно, а мне приятно будет.

— Я помню все, Любка, но ведь мне это снилось…

— А нам теперь все только снится, Волчонок… Вся наша жизнь теперь — это сон… Обними меня, расскажи, как ты живешь… Вчера сороковины отмечали, уже сорок дней прошло, как летит время…

Тихо целуя ее лицо и гладя ее волосы, рассказывал о своем новом житии, как ночами останавливается сердце, когда память высвечивает перед глазами старые картинки. Об этом новом, странно похожем на наш мире, в котором не останавливается война.

— Ты только не помри там раньше срока, Волчонок. Помни, еще сорок лет надо продержаться. Я хочу встретить тебя в следующей жизни, слышишь, и не в виде своего папочки.

— Все будет хорошо, маленькая, все будет хорошо… Она засыпала в моих объятиях, засыпала в моем и своем сне, а я допевал ей нашу любимую песню:

Но вспять безумцев не поворотить,

Они уже согласны заплатить.

Любой ценой и жизнью бы рискнули,

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули…[21]

* * *

С этого дня дела мои быстро пошли на поправку. Мотрю я видел редко — видно, накопилось дел по селам и хуторам, если приезжала, то поздно, часто ночевала у клиентов. За мной ухаживала соседка, болтливая молодка лет за тридцать, рассказывающая мне всевозможные сплетни и все пытающая выведать, как меня Мотря лечила. Как нетрудно было догадаться, в первую очередь ее интересовали пикантные подробности лечения, но со мной ей не повезло.

— Не могу, Дария, тебе ничего сказать. Скажу — беда будет.

— Какая беда?

— Предупредила меня Мотря: если баять начну про лечение ее, станет у меня во рту змеиный язык, а тот, кто слушал меня, у того свинские уши вырастут и пятак вместо носа. У тебя, кажись, уже растет.

Поскольку Дария была курносой и нос у нее и так был похож на пятак, сильно я не соврал. Она некоторое время обижалась, демонстративно отворачиваясь от меня, но потом простила и переключилась целиком на мою скромную персону. Вначале она с удовольствием поведала мне, почему я заболел. Оказывается, это начало действовать предсмертное проклятие татарского колдуна. В такой версии этот эпизод из моей жизни стал достоянием общественности. И ведь народу было — на пальцах одной руки сосчитать можно, в буквальном смысле этого слова, но недаром говорится: «Что знают трое, то знает и свинья». И по ее словам выходило, что все это только цветочки. Проклятие будет доставать меня все сильнее и сильнее, пока в могилу не загонит. Поэтому она мне советовала уделить пристальное внимание личной жизни, пока есть такая возможность. Из контекста разговора было понятно, что Дария не против принять в этом вопросе самое непосредственное участие, невзирая на законного мужа. Но поскольку он не казак, а гречкосей, то можно считать, что его и нету. Еще одной плотно разрабатываемой темой была тема поединков и моих закладов. Дария с настойчивостью опытного дознавателя выпытывала у меня подробности: видно, тема баснословных денег, мной заработанных, также будоражила умы окрестного населения. За сравнительно короткое время она довела меня до полуистерического состояния. Пора было прощаться, причем правильно было бы это сделать вчера, но тут моя вина — расслабился, все выбирал момент для разговора с Мотрей, о многом нужно было поговорить. После полудня, когда Дария ушла домой — работала она у Мотри только полдня, — собрал все свои вещи, набросанные кучей в сенях, кстати, мешок с монетами тоже там валялся все время, и стал дожидаться Мотрю. Она приехала поздно, устало села за стол и наблюдала, как достаю из печи пару горшков — в одном Дария юшки наварила, в другом каши — и ставлю перед ней на стол.

— Хорошо, когда мужик в доме: кушать подаст, сапоги снимет… — Мотря демонстративно вытянула ногу в сапожке.

Не поддаваясь на провокации, присел, ловко снял сапожки с ее ног, на одну ногу натянул кожаную домашнюю тапку, а вторую начал легонько разминать.

— Смелый ты мужик, Владимир, сын Василия, — задумчиво сказала она. — Только когда мужик в себе уверен, может он бабские забаганки выполнять, если они не во вред, а в радость. Не боится, что о нем подумают, что о нем скажут. Жаль, что редко, редко такие в мою хату попадают… Говори, чего хотел, — что с утра ехать собрался, и так знаю.

То, что Мотря многое про меня знает, понятно было тупому. Провести в бессознательном состоянии столько времени и не наболтать о себе все, что знаешь, может только человек, специально тренированный.

— Спаси Бог тебя, Мотря, за все, что ты сделала. Скажи, чем я могу отслужить тебе?

— Тяжело тебя было на этом свете удержать. Тикала твоя душа из тела, и если бы не Богдан, одной мне не справиться. Вот ведь как чудно. Не первых вас вижу, кто две души в одном теле носит, но чтоб так друг за дружку держались, такое редко увидишь. В одной хате вдвоем ужиться трудно, а тут в одном теле… Но не о том речь. Трудную службу с тебя стребую. Никого о том не просила — без толку просить было. А у самой не выходило. Но ты сможешь. Найди мне девочку, сиротину, что науку мою перенять сможет, по глазам ее узнаешь, — и ко мне в дом приведи. Торопить тебя не стану: в силе пока, есть еще время. Но не забывай о том, всегда помни о службе своей.

— Ну что ж, со службой все ясно, буду искать. Еще одно тебя спросить хочу, если сказать сможешь.

— Да, могу. Могу твои сны и сны жены твоей в один соединить. Об этом спросить хотел?

— Чего хочешь ты за то?

— И тут плата немалой будет. Ночь за ночь тебе отдать мне придется, коль захочешь с жонкой свидеться.

— Я готов, ночь впереди, готов платить наперед.

— Нет, сегодня нет. Устала я за эти дни, роздых мне нужен. Раньше чем за две недели не приезжай. А лучше — через месяц.

Все было сказано, и сказано четко. Тем для разговора не осталось. Надев вторую тапку на ее ногу, разделся и улегся на свою лавку. Покушав и спрятав горшки в печь, она разделась, задула лучину, подошла к моей лавке, наклонилась и поцеловала меня в щеку:

— Не серчай, Владимир, и не торопись. Поверь, нам всем роздых нужен. Так лучше будет. Где ты там, Богданчик? Выходи, тетка Мотря с тобой попрощаться хочет.

Богданчик, легко и непринужденно задвинув меня в подвал сознания, пошел прощаться с теткой Мотрей, а я, пользуясь тишиной и покоем, начал размышлять над предстоящими срочными и несрочными задачами. Так незаметно и заснул.

Утром, нагрузив мешками заводную лошадь, расцелованный на прощанье Мотрей, пообещал, что приеду к ней, как только из Чернигова вернусь.

— Иллару передай, как увидишь, что сегодня после полудня буду в селе, Софию Керимову смотреть буду, а то трусится над ней, как над яйцом, потом к нему загляну, если сможет, пусть дождется. Разговор к нему есть.

— Передам. Ну, тогда до свиданьица, Мотря, жди в гости. Теперь я от тебя не отстану.

— Ну-ну. Посмотрим, на сколько тебя хватит, багатур.

* * *

Тропинка в сторону нашего села была хорошо протоптанной, и вопросов, куда ехать и как не заблудиться в лесу, ни у меня, ни у лошадей не возникало. Часа через полтора въехав в деревню, направился к дому атамана — доложиться о своем вступлении в строй и получить рекомендации по дальнейшему правильному и целесообразному времяпрепровождению. Атаман оказался дома и искренне обрадовался моему появлению. Рецепт универсальный во все эпохи: если хочешь, чтобы тебе некоторое время все были рады, исчезни недели на две из их жизни. Так устроена наша психика, что вспоминает человек в основном только хорошее. Поэтому, увидев тебя и вспомнив о тебе, люди вспомнят что-то хорошее и обрадуются. Но ненадолго.

— Богдан, объявился наконец-то наш герой. Да, крепко тебя Пропастница потрепала, змарнив[22] весь. Но ничего, казак! Зима длинная, отъешь себе еще пузо. Ну, давай сказывай, что да как.

— Так а что сказывать, батьку? Айдара упокоил, ночью к казакам пробрался, никто меня не учуял. Нашли мою яму татары или нет, того не знаю. А потом Пропастница замучила — еле тетка Мотря выходила. Вот и весь сказ.

— А чего мы во дворе на морозе стоим? Пошли в дом.

Накинув поводья своих коней на столб ограды, чтобы не бродили по двору и шкоды не натворили, зашел за атаманом в хату, повесив в сенях свой драный и латаный ватный халат и шлем с войлочным подшлемником. На мне был овечий кожушок шерстью внутрь, с обрезанными выше локтя рукавами, на него обычно надевал кольчугу, в этот раз она бы только мешала, под ним — рубаха с большой заплатой: полотно отрезал ногу раненую перевязать. Хорошо, хоть Дария постирала и залатала. Надо будет ей подарок купить. Штаны, мной зашитые, тоже не радовали глаз, но хоть чистые, стираные, только сапожки мягкие, специально к поединку пошитые дедом Матвеем за целую серебрушку, выглядели неплохо. Да и пояс боевой, доставшийся от Ахмета, с длинным кинжалом и коротким ножом, можно было носить в любом обществе.

На кухне суетились Илларовы жена и дочка, ставя на стол пироги, бочонок с вином и два небольших серебряных кубка. Обе с интересом рассматривали меня и здоровый мешок с золотом, болтающийся у меня на поясе. Видно, тоже были в курсе последних событий. Вежливо поздоровавшись с ними, незаметно подмигнул Марии, демонстрируя свое неизменное восхищение ее красотой. Она благосклонно восприняла знаки внимания, лишь скромно потупив взор. Усадив меня за стол и налив вина, атаман, отправив женщин в комнату, начал рассказывать, что происходило за время моей болячки. Лежку мою татары так и не нашли, поискали следы на следующий день и уехали. Умный атаман не поленился отправить казаков уничтожить яму, что они и сделали под руководством Степана. Степан все сделал на совесть. В степи отрыл небольшую яму, землю мешками носили, засыпали лежку, крышку унесли, сверху постелили дерн, новую яму тоже застелили дерном. Через знакомых татар распустили слухи про крымского колдуна, которого привезли, чтобы отомстить Айдару. В результате все настолько запуталось, что, если и были такие, кто был уверен, что это наших рук дело, вслух об этом предпочитали не говорить.

Иллар через знакомых Фарида смог организовать встречу с племянником Айдара, сыном его погибшего при странных обстоятельствах брата, который был беем до Айдара. Не нужно говорить, кого считал виноватым в смерти отца официальный претендент на место Айдара и как он обрадовался скоропостижной кончине дяди. Хотя и Иллар, и племяш в беседе обвиняли крымчаков в подлом убийстве такого замечательного дяди и желали им всяческих напастей, расстались они друг другом довольные. Племяш предлагал дружбу и взаимопомощь, Иллар обещал любое содействие, вплоть до военного, в восстановлении правильного престолонаследия у соседей. Вскоре после этого состоялась джирга, на которой решалось, кто станет преемником Айдара, и племяш был избран новым беем.

Атаман съездил с Фаридом к некоторым самым крупным атаманам согласовать последующие действия. Фокус заключался в том, что оставалась еще одна группа казаков, снабжающая крымских торговцев живым товаром. Группа состояла из черкасских казаков. Более того, главным там был какой-то далекий родич черкасского атамана. И в данный момент готовился совместный поход к черкасским казакам с целью призвать к ответу виновных и попытаться так провернуть дело, чтобы поменять атамана. И помимо всего этого, пока я болел, отгремела куча свадеб. Атаман выдал замуж всех девок, которых мы освободили, за хороших казаков, автоматически став их родственником, что в это время было высшей гарантией лояльности. Сестричка моя покинула отчий дом и перебралась к Степану в качестве законной жены.

— А еще дюже хотят атаманы, с которыми мы в Черкассы в гости поедем, с тобой, Богдан, повидаться и поспрошать тебя о твоих видениях.

— О каких?

— Ты, Богдан, дурачком не прикидывайся. Или от Пропастницы поглупел? Знамо дело, о морском походе и о добыче невиданной все с тобой потолковать хотят. О чем же еще? Слава про твои видения пошла после закладов твоих на поединках. Никак казаки посчитать не могут, сколько ты золота выиграл. Одни говорят, сотню золотых, другие — полторы. Через месяц, глядишь, и две сотни будет.

— Ну, раз надо, батьку, значит, потолкуем, мне скрывать нечего.

— Только о том, что будет беда великая через девять зим, помолчи пока. Не время о том баять. Расскажи про Орду, про войну с Тимуром Хромым, про нового князя литовского — и все. Пусть это сначала сбудется, тогда дальше толковать будем.

— Все понял, батьку. Когда я у Мотри был, мне святой Илья толковал, как нам лучше татар летом бить, когда в набег пойдут.

— А ну поведай, чего там святой Илья удумал, чего мы еще не удумали?

— То, батьку, лучше было бы на месте показать. Место показывал на чумацкой дороге, где засаду на басурман делать нужно. Ниже брода через нашу реку, в степи. Вот бы это место поискать да на него вблизи посмотреть.

— Вот завтра и поедем, пока время есть. В пятницу в Черкассы в гости отправляемся, уже гонцов послали, чтобы ждали нас и собирали всех казаков на круг. Но два дня в запасе есть, чего дурно дома бока отсиживать? За день управимся и туда, и обратно. Иди отдыхай, Богдан, завтра с утра чтоб у меня был, по дороге к Остапу заверни — его возьму и Давида, вчетвером поедем.

— Добре, батьку, Мотря просила переказать, что после полудня в селе будет, с тобой толковать хотела, сказала, что заедет.

— Пусть едет, заодно поперек мне посмотрит: как с утра схватил, так и не отпускает.

Направив коней к дому Остапа Нагныдуба, размышлял о том, как успешно распространилась информация среди казацкого сообщества: пример прямо просится в учебник по рекламе. Первой шла новость-крючок. Об удачливом казаке, который бился об заклад с татарами на своих и чужих поединках, остался жив и выиграл кучу денег, — об этом каждый расскажет всем, кого увидит. А рядом с ней паровозом шла вторая, более громоздкая и менее интересная к обсуждению новость о том, что предсказал тот же казак: в течение десяти лет морской поход на ладьях и добычу невиданную, — и готов биться об заклад с каждым, кто ему не верит. Причем они еще очень хорошо усиливали друг друга. Там бился об заклад и выиграл — тут биться об заклад хочет, там кучу денег заимел — и тут добыча невиданная светит. Нарочно бы хотел, такую забавную информационную связку не придумал, как тут случайно вышло.

И еще одна немаловажная деталь. Ценят казаки синюю птицу. Жизнь на острие клинка быстро учит: будь ты Геркулес, имей ты самый лучший доспех, а без синей птицы все это не стоит и ломаного медяка. Поэтому простит казак и атаману, и товарищу характер тяжелый, зубоскальство, придирки по службе, если видит, что ухватил тот за хвост синюю птицу удачи и не рвется та из его рук. Потому что в походе удача — это высшая ценность. Самые продуманные планы разбивались из-за глупой неудачи, и самые большие авантюры сбываются, если с тобой синяя птица. Поэтому так чувствительны в этом вопросе казаки, и зримое доказательство удачливости значит для них гораздо больше, чем любое обоснование и логическое построение самых правдоподобных планов.

Предупредив Остапа о завтрашнем походе, направился домой показать наш исхудавший организм родичам. Вызвал Богдана и попросил подольше и поживописней рассказывать матери о наших приключениях, чтобы на меня у нее уже сил не осталось. Богдан отодвинул меня на задний план, но восприятия внешнего мира не отрезал, чтобы я все видел и слышал, — но и в кинотеатре можно поспать, не вникая и не уделяя внимания событиям, происходящим на экране. Этим я и занимался, пока неугомонный Богдан о чем-то трещал матери, а та крутила его во все стороны, как на примерке у портного. Но дошла очередь и до меня. Тут взгляд сразу похолодел. Надо бы как-то намекнуть матери, что я не невестка и сына у нее не отбираю.

— Выходит, что знает уже Мотря про тебя, Владимир Васильевич. А ведь я же просила тебя: будь осторожней, пойдет поголос по селу — ни тебе, ни Богдану того не надо.

У женщин есть одна потрясающая особенность, которая не перестает удивлять меня всю мою сознательную жизнь. Будь ты золотой, будь ты серебряный — настоящая женщина всегда найдет, к чему прицепиться. Долго думал над этим, и единственное, что приходит в голову, — это генетически заданная программа по совершенствованию окружающего мира. Поскольку мужчина в нем самый несовершенный объект, он сполна получает и внимания, и усилий, направленных на улучшение этого объекта и его духовного роста за пределы возможного.

— Мать, она все знала, еще когда Богдана яйцом откатывала. Ни ты, ни я про то не знали, а она уже знала, что будет две души в одном теле. И видела она таких, как мы, достаточно, сама мне рассказывала. Так что зря ты меня попрекаешь, ничего нового она не выведала.

— А как ты Богдана лечить будешь, тебя не выспрашивала?

— Нет, так откуда бы она то узнала?

— А кто ее знает… Только от нее ничего на сердце не спрячешь: все сразу видит, словно мысли твои слышит, а может, и слышит, разное про нее говорят… Тогда мне скажи, как ты Богдана лечить будешь: опасно ли это? Может, лучше оставить все как есть…

Мы очень редко на самом деле разговариваем с женщинами. Чаще всего мы их слушаем или делаем вид, что слушаем, часто молча выполняем, чего от нас хотят. Или говорим им комплименты, хвалим за все на свете, за то, что они сделали или думают сделать, а особенно за то, чего они не сделали, да и не надо…

Но в те редкие моменты, когда ты действительно разговариваешь с женщиной, ты не перестаешь удивляться, с каким мастерством они перескакивают с одной темы на другую, как легко и непринужденно закручивается вязь разговора в немыслимые кружева, и как быстро ты перестаешь понимать, о чем вообще был этот разговор.

— Э… Как бы это тебе так объяснить, чтобы без мата…

— Так можешь и с матом, нашел чем удивить. У вас, мужиков, без него и два слова вместе не сойдутся, — сразу среагировала мать. Хорошая реакция, это у нас семейное.

— Ты не воспринимай все так буквально, это у меня просто присказка такая: когда не знаю, что сказать, я думаю, как тебе все рассказать, чтобы ты поняла…

— А так и говори, как есть, — чай, не дура, разберу, что к чему. Только слов мудреных поменьше говори.

— Ну, тут уж как получится, извиняй: чего не поймешь, спрашивать будешь. Первым делом должны вы мне рассказать, как дело было, где Богдан был, когда резня у вас в усадьбе началась, что он видел и кто его в дом забрал. Потом поехать нам туда надо, хорошо было бы, чтобы и ты поехала, на месте все показала и рассказала, да не знаю, отпустит ли тебя батя.

— А я его и спрашивать не буду. Поживут у нас Оксана со Степаном, приглянут за ним, пока нас не будет. — Мать все проблемы решала быстро и эффективно, в наше время она бы преподавала кризис-менеджмент.

— Ну и казаков с собой взять надо. Дорога дальняя, люди злые обидеть нас могут, надо подмогу взять, вдвоем много не навоюем. Ну а если казаков с собой брать, то придется зарезать кого-то. Кто в такую даль захочет ехать просто так. А если зарезать кого-то надо — другое дело, каждый помочь захочет. Так что обмозговать все добре придется: куда ехать, как ехать, кого зарезать, сколько народу нужно. Даст Бог, целое там все стоит в вашей усадьбе, как и было. В чем наша задача? Поставить Богдана там, где он тогда стоял, пять лет назад, чтобы он вспомнил все. Называют это «конфронтация с местом события». Беда в том, что Богдан о том помнить не хочет, живет тем, что он раньше знал, и ведет себя так, как он себя раньше вел. Как будто не было того дня, не видел он той крови и тех, кого убивали. Так и живет маленьким, этот день для него не наступает, значит, и помнить нечего. Вот когда он вспомнит все, переживет этот день, так сразу и взрослеть начнет.

— А откуда ты это знаешь?

— Вот тут ты крепко попалась, мать. Хороший вопрос задала. Слушай внимательно. Знаю я это от верблюда. Есть у меня верблюд знакомый, все мне рассказывает.

— Я погляжу, ты, Владимир Васильевич, не старше мово Богдана будешь. Тоже такой дурнык. То-то вам вдвоем так добре.

— Вот не надо сына обижать, дай лучше покушать. Видишь, как мы исхудали. Нам нужно много и часто питаться.

— Так нет пока ничего, не готово еще.

— Так говори, чем тебе помочь, не стой без дела, а то исхудаем тут еще хуже, чем у Мотри. На тебе, мать, три золотых, ты говорила, еще атаману вы должны, так отдашь. А то у сына полная торба золота, а родичи в долгах. Не дело это.

— Да не надо, мы сами отдадим…

— Бери-бери, не церемонься, как девка незасватанная. Если от чистого сердца подарок, его отвергать нельзя. На вот еще мешок с монетами, спрячь в хате, а то носить сил нет, пояс отрывает.

С утра, надев кольчугу и пристроив клинки, в полном вооружении, с заводным конем, направился к дому атамана. Остап как раз подъезжал, Иллар с Давидом открывали ворота и выводили коней. Выехав из села, мы направились в лес, к чумацкой дороге. На мой вопрос, почему не едем вдоль реки — так ведь ближе будет до того места, что нам нужно, — старшие товарищи объяснили, что вдоль реки натоптанных тропинок мало, туда только на охоту ездят. Поэтому шагом придется ехать, чтобы кони ноги не поломали.

Столько аналогий с нашей жизнью, что иногда страшно становится. Ведь у нас то же самое. Лучше сделать крюк на автомобиле по хорошей дороге, чем напрямик ехать по плохой. Раздумывая над этими странными аналогиями, не заметил, как мы выскочили из леса на дорогу и ходкой рысью направились вниз по течению Днепра.

Через пару часов дорога уперлась в нашу речку недалеко от места, где она впадает в Днепр. Перейдя ее вброд, мы оказались на границе лесостепи. Дальше раскинулись широкие холмистые поля с небольшими балками, поросшими кустарником и ивняком. К тому месту, которое я искал, не было особо высоких требований. Что-то похожее встречалось практически через каждые два-три километра пути. Но хотелось отъехать подальше от реки. На то были свои, весьма серьезные причины. Часа через два или два с половиной мы наткнулись на место, идеально отвечающее всем умозрительным требованиям, которые я перед ним ставил. Выехав на холм, с которого можно было наблюдать все окрестности, начал объяснять, что задумал святой Илья.

— Смотрите, казаки, вот это место показывал мне святой Илья во сне. Тут татары, как через Днепр переправятся, еще малыми отрядами, родами идут. Кому охота чужой пылью дышать? Отряды двадцать — тридцать сабель. Редко когда больше. Тут они ничего не боятся. Степь кругом, негде спрятаться, да и отряды татарские один за другим едут. Отсюда далеко дорогу видно, ровно она идет, а здесь чуток сворачивает меж двух холмов. И хоть пологие холмы, а этот кусок дороги между ними, не видно ни спереди, ни сзади. Теперь смотрите: вон на том склоне мало того что трава высокая, нетоптаная, еще и кусты колючие растут. А на этом нет. Но то мы поправим. Возьму с собой пару хлопцев, и мы половину кустов за полдня сюда пересадим. Если мы в той траве и кустах посадим казаков с луками и самострелами в халамыдах, никто их там вовек не найдет. Дальше делаем так: тут, на холме, дозорный сидит. Если видит, что за отрядом татарским нет близко никого, он нам знак подает. С двух сторон дороги садим по полтора десятка с самострелами и три-четыре лучника. Как татары за холм завернули, с двух сторон с самострелов их побить — кто в седле остался, лучники с двух сторон добьют. А вон из той балки в конце холма два десятка конных навстречу выпустим: если найдется-таки молодец, которого стрелы не взяли, казаки на пики подымут. Потом нужно быстро коней сгуртовать, чтобы не разбежались, мертвых погрузить — и это все добро в степь угнать, там балку побольше найти, где мертвых прикопать и добычу грузить. Так за день, если Бог поможет, три-четыре, а то и пять отрядов татарских покрошить можно.

Казаки обдумывали то, что было сказано, и рассматривали детали ландшафта, примеряя его к описание картинке. Наконец атаман сделал свое заключение:

— Добре придумал святой Илья — не иначе, был казаком, пока в святые его не записали. Надо будет у отца Василия поспрошать. Только и мы ему подсобить сможем. Нечего с той балки двум десяткам ехать. Там заезд узкий, по одному выезжать надо. Мы десяток за дальним холмом спрячем: как татары по дороге меж холмов окажутся, так тот десяток холм объедет и сзади ударит, — заодно коней, что назад побегут, завернет и сгуртует.

— Добре получиться может, — согласился Остап. — Только где же столько казаков взять? Это если всех посчитать, шесть десятков нужно, а у нас с Непыйводой десятка четыре выходит.

— Если ты, батьку, дашь свое добро, то из таких хлопцев, как я, а их в нашем селе два десятка, и у Непыйводы десяток будет, я за зиму стрелков подготовлю. Много они уметь не будут, но в засаде сидеть и из самострела стрелять будут добре. Так что еще с запасом получится, а запас — он всегда пригодится.

— Что скажешь, Остап?

— А что сказать, батьку! Тебе добре, у тебя Давид уже казак. А мне дома житья нет. Андрей зудит и зудит хуже осы, что вон Богдан моложе него, а сколько уже добыл, а он дома сидит, штаны протирает. Так что мою думку ты уже знаешь.

— Ну, Андрей — то одно, еще хлопцев пять-шесть у казаков растет, остальные — гречкосеи, захотят ли они в поход, что их родичи скажут и кто им зброю и коня справит?

— Я, батьку, им за свой кошт зброю справлю. Коней им не нужно, пешими в засаде сидеть будут. А сюда на чужих заводных доедут, дорога недальняя. Обратно ехать — даст Бог, будет на чем в достатке. Со мной потом с добычи рассчитаются. Что их родичи скажут, то пусть они слушают и с ними решают, а в поход все захотят, тут и гадать не надо.

Атаман задумался ненадолго и сказал:

— Добре выходит, казаки, ей-богу, добре, если бы сам в той халамыде не сидел, может, и не поверил бы такому. Тут самое главное будет коней увести и не натоптать. Но я-то уже подумал. Через балку табун гнать придется, а с другой стороны балки уже в степь выезжать, чтобы следов не оставить. Въезд в балку сухими гиляками забросаем, а перед выездом оттаскивать в сторону будем, никто и следа не заметит. А как тут погуляем — татары за день или за два все пройдут, поедем под Киев басурман гонять. Там я и без святого Ильи знаю, где засады ставить, там халамыды и самострелы тоже нам большую пользу принесут. На том и порешим. Сколько ты Кериму луков для самострелов заказал, Богдан?

— Четыре десятка, батьку.

— Ну ты и хомяк, Богдан, но то добре, хомяк зимой не голодный. И что, у Керима столько заготовок было?

— Нет, батьку, но он уже все нашел, до весны сохнуть будут. Но к весне обещался Керим, что все будет готово.

— Тогда на тебе еще халамыды, Богдан. Если что надо, приходи проси, но ты за то в ответе. Хлопцев готовить тебе Давид поможет. Я еще покумекаю, кого в лучники поставим. Надо, чтобы и не старый был, и стрелял добре. Мне уже день сидеть на карачках в халамыде, не двигаясь, тяжело. На том и порешим пока. В пятницу с Георгием и Иваном свидимся, им расскажем, послушаем, что они скажут.

Тут же, осматривая балку, развели костерок, сварили кашу и, перекусив, отправились в обратный путь. Дорога мерно ложилась под копыта моей кобылы, а я радовался, как легко удалось на этот раз подбить атамана на очередную авантюру. Впрочем, это неожиданно вновь напомнило мне мою прежнюю жизнь. Ведь точно так же было в университете. На первом курсе каждую пятерку в зачетку приходилось выдирать у преподавателей с кровью. Зато потом они меня вообще перестали слушать. Полистают зачетку с пятерками, послушают в пол-уха, что я пою, и выводят очередное «отлично».

Так и тут. Сначала ты работаешь на авторитет, а потом он на тебя. Главное, чтобы противник не нарушил этой идиллии.

* * *

Осенний день короткий, и мы въехали в село, когда уже стемнело. Родичи успели поужинать и уже ложились спать, не ожидая меня: ночью по лесным тропам много не наездишь. Быстро перекусил, потушил лучину и отключился. После болезни даже такая безобидная прогулка далась с трудом.

Еще вчера по дороге, обдумывая, как приступать к работе, договорился с атаманом, что завтра с утра соберу костяк будущих стрелков у него во дворе для его короткого напутственного слова. Хотелось официально быть представленным в качестве командира и утвердить десятников и командиров пятерок. Андрея планировал своим заместителем, еще четырех хлопцев, что с нами были у вдовы, командирами пятерок, а двое из них будут еще формально десятниками. Потом планировался общий сбор отряда, но тут уже атаман сказал, чтобы я сам разбирался, а он мою работу через месяц проверит, чему хлопцев научил. Мне показалось, что это чисто дипломатический ход. Если родичи начнут сетовать, атаман отморозится — мол, есть тут у нас блаженный, со святым Ильей общается, к нему все претензии. Но даром он перестраховывался. Комитет солдатских матерей еще не создан, колхоз — дело добровольное, никто никого силком на войну не тянет. С родичами я и общаться не буду. Не хотят — пусть не пускают, если смогут. Но была еще пара факторов, не учитываемых атаманом, которые делали подобные разговоры маловероятными. Это такие человеческие недостатки, как жадность и зависть. Желание избавиться от тягла, рассказы о невероятном количестве добытых и выигранных монет, карьера от сельского дурачка до известного казака, с которым окрестные атаманы повидаться и потолковать хотят, — все это толкает родителей к размышлениям. И естественный вывод звучит так: а чем мой сын хуже, он бы и не такое смог.

Захватив по дороге Андрея и остальных хлопцев, стояли с утра у атамана и слушали его вводную.

— Есть, хлопцы, у нас задумка одна, где вы казакам весной в походе дюже пригодиться сможете. И не только вы, но и все гречкосей, здоровые как бычки, бегают по селу, коровам хвосты крутят да девкам проходу не дают. Старшими над вами ставлю Богдана и Давида, они вам все расскажут и покажут. Через месяц-другой и я гляну, чему вас научили. Положим вам пока половинную долю в добыче, а там поглядим: будете добре биться — примем в казаки, тогда станете полную долю иметь. Кто что сказать аль спросить хочет?

— Я, батьку, так себе думал: Андрей будет правой рукой, Петро, Ярослав, Иван и Лавор будут старшими каждый над пятью парубками, кто-то из них будет потом десятниками.

— То пока сами решайте, ближе к весне уже видно станет, кто на что горазд, тогда десятников призначим. Если все вам, хлопцы, ясно, беритесь до работы. Богдан, собери всех, расскажи, что к чему. Когда начнете парубков учить — придешь, потолкуем, чему ты учить будешь, а где Давид тебе подсобит.

— Мы все поняли, батьку, пойдем собирать парубков.

— С Богом, хлопцы.

Распределив хаты, мы разошлись по селу собирать нужный нам контингент. Его я определил как «все женатые и неженатые гречкосеи от четырнадцати и до двадцати». Было еще два казацких хлопца, но им четырнадцати еще не было. Поспрашивав хлопцев, что они умеют, выяснил, что оба с раннего детства на конях и часто пасут сельский табун лошадей. А значит, сгуртовать табун и погнать в степь казакам смогут помочь. Наблюдать, подать сигнал — тоже физической силы не нужно: что здоровый казак справится, что хлопец молодой. Вместе с нами набралось аж двадцать четыре человека.

У атамана в стодоле, в углу, среди десятка других копий, которые там стояли, нашел свое первое копьецо, которое соорудил из старого ножа без ручки и ровного куска орешника, и стоял посреди площади, возле церкви, держа его в руке.

— Хлопцы, я собрал вас тут сегодня, чтобы рассказать одну бывальщину. Жил в вашем селе дурачок по имени Богдан. Одного дня, когда он был в лесу со своей сестрой, захотелось одному иуде украсть его сестру и татарам продать. Бежал Богдан сестру домой завернуть, о беде сказать, да не добежал — упал и забился.

И явился мне, хлопцы, святой Илья, и спросил меня: хочешь ли ты, Богдан, спасти свою сестру? Хочу, сказал я. Готов ли ты для этого сражаться и убивать, сражаться и, если надо, умереть? Готов, сказал я, но нет у меня зброи. И сказал мне святой Илья: сперва сам стань зброей, тогда зброя найдет тебя. Как же я стану зброей, если нет ее у нас дома, не видел я ее никогда? Когда сам станешь зброей, увидишь, что кругом она, везде ее можно найти, но первый раз я тебе помогу, сказал святой Илья. Повел он меня в стодолу, там нашел я старый нож без ручки, кусок палки от орешника и бечевку. И недолго прошло времени, как в моих руках оказалось это копье, которое сделал своими руками, ровное, острое и смертельное. И сказал мне святой Илья: так, Богдан, и в твоей душе где-то есть палка, бечевка и старый нож. Найди их, соедини вместе, и ты станешь копьем. И стоял я, братцы, как громом пораженный, искал и просил Господа Бога, чтобы стал я как это копье. Нашел в себе я то, что гнуло меня до долу, отрубил и выбросил, выровнял себя, завязал узлом, выточил нож, и стал я, братцы, прямой, острый и смертельный — стал тем, кто я есть теперь.

Теперь вас спрашиваю, хлопцы: хотите ли вы стать зброей, защитой сестрам своим, женам и матерям, земле этой, на которой живем? Если захотите, помогу вам в первый раз, как помог мне святой Илья. У кого получится зброю из себя выковать — поедет с казаками весной в поход басурман бить, тому учить вас целую зиму будем я и Давид. Торопить вас никто не станет, подумайте добре, не все из похода возвращаются, можно и буйную голову сложить. Кто захочет спробовать, приходите сюда в субботу, после полудня, как мы из похода вернемся. Тогда дальше толковать будем.

Возьмите, хлопцы, копье это, моими руками собранное и наточенное, посмотрите и соседу дальше передайте. Есть среди вас те, кто не верит словам моим? Ибо сказал Господь наш Иисус Христос: нет пророка в своем отечестве. Кто не верит, что опасней и острее можно стать, чем мое копье, — подходи по одному, только сразу говорю: болеть будет долго и сильно.

Сбросив с себя халат с клинками и боевой пояс с разными острыми железками, попросил Андрея подержать, а сам вышел в центр ждать сомневающихся. Жизненный опыт не раз доказывал, что все сомнения в праве быть лидером нужно решать сразу. Одно дело, что тебя атаман назначил, другое — непосредственная демонстрация лидерских качеств. В любом мужском коллективе, будь то армия, банда, бригада, все должны знать: лидер может больно настучать по голове. Без этого порядка и работы не будет. Как он добьется этого знания, это уже его дело. Не обязательно у тебя должен быть черный пояс и косая сажень в плечах. В первую очередь это вопрос характера.

Думаю, каждый в своей жизни наблюдал немало сцен, демонстрирующих этот факт. Мне особенно запомнилась одна. Во дворе паренек лет одиннадцати-двенадцати испытывал какую-то новую цацку. К нему подходит подросток лет четырнадцати, на голову выше его, несравнимо сильнее, и пытается отобрать. Паренек вместе с цацкой отбегает немного, хватает кусок кирпича и предупреждает оппонента: «Не подходи, убью». Тот, угрожая, пытается сблизиться с желаемой целью. Тогда пацан со всей дури мечет в него этот тяжелый предмет, целясь в голову и с явно выраженным желанием доказать, что его слова — не фигура речи, а руководство к действию. В голову он, к счастью для соперника, не попал, но даже мне, наблюдающему все это, стало больно. После этого пацан не успокоился, а хватал камни поменьше и очень прицельно метал в голову соперника. Тот, защищаясь руками и курточкой от града камней, с криками:

«Псих, тебя в больницу положить надо», — убежал на безопасное расстояние.

Всегда в бою, в любом столкновении твоя решимость идти до конца, но не отступить — важнее силы, техники, умения. И я уверен, из того пацана вырос лидер. Другой вопрос, в какой сфере он себя реализовал. Тут уж точно «одно из двух».

Хлопцы, ошарашенные таким длинным монологом, передавали копье из рук в руки, тихо переговариваясь между собой, — видно, пытались разобраться, что делать, надо ли что-то делать, а если надо, то кто это будет делать. Конечно, в таком большом коллективе не обошлось без скептиков — их было видно по глазам и ироническим усмешкам, — но только один из них осмелился озвучить свои сомнения в форме членораздельных слов, а не хмыканья и фырканья.

— Много ты нам, Богдан, тут наговорил, не все я понял, но понял одно: считаешь ты, любой из нас тебе по плечу, любого одолеешь. Так вот что я тебе скажу: брехня это. Меня ты не одолеешь.

Он снял свой кожух и направился ко мне в круг. Кажись, звали его Данило. Это был уже женатый двадцатилетний мужик, очень сильный физически. Встречаются такие люди — кажется, что их ковали из железа: вроде ничем не выделяется, а присмотришься — чувствуется природная сила, полученная в наследство от родителей и тяжелого ежедневного труда. Но «сила есть — ума не надо». К сожалению, у большинства людей, от природы физически сильных, желание решить проблему грубой силой часто пренебрегает здравым рассудком, предлагающим другие варианты.

Он шел на меня, как медведь в лесу, чуть пошатываясь из стороны в сторону и слегка вытянув руки вперед и в стороны, надеясь задушить меня в объятиях. Если бы у меня было время, я бы рассказал ему, почему китайцы так мало внимания уделяют борьбе. Дело в том, что в реальном бою существует много очень эффективных приемов наказать бойца, который хочет вас ухватить двумя руками. К сожалению, в так называемых боях без правил все эти возможности запрещены, и там доминируют борцы. Поэтому большую часть времени бойцы проводят, катаясь по земле. Разрешали бы правила удары пальцами в горло, в глаза, удары головой, удары ногами и коленями в пах, рвать пальцами рот соперника, душить руками, укусы зубами, количество любителей побороться снизилось бы практически до нуля.

Понаблюдав за его походкой моряка, я сделал быстрый шаг вперед левой и ударил пальцами левой руки в горло — не прямо, а чуть наискосок: так вероятность нанести травму значительно меньше. Бил тоже вполсилы, а то ведь и откачивать человека придется, и кадык разбить нетрудно. Вслед за этим короткий шаг вперед правой — и, пользуясь тем, что противник перестал что-либо соображать, зацепил левой ногой его опорную ногу и, проведя классическую подсечку, уронил противника на землю. Все произошло практически мгновенно, левая рука, ударив в горло, тут же схватила за рубаху в районе плеча и дернула соперника в противоход движению ноги. От большинства зрителей все происходящее было скрыто нашими спинами, и они ничего не поняли, настроившись на длинный и тяжелый бой. Шел себе человек бороться — вдруг упал на землю и хрипит, схватившись за горло.

Присев и велев ему дышать носом, разминал ему шею, снимая спазм, который не давал ему дышать. Потом помог встать на ноги. Кое-кто начал хихикать и отпускать в адрес Данилы шуточки. Таковы люди: многие из них слабы духом, хотят быть рядом с сильным и с удовольствием пнут упавшего. И нет простых рецептов, чтобы это исправить. Бить, ругать, казнить — не помогает. Есть только один путь, очень сложный. Полюбить их таких, какие они есть, со всеми их достоинствами и недостатками, показать им, что можно жить по-другому, и надеяться, что некоторые из них пойдут за тобой.

— Молодец, Данило, будет из тебя справный казак! Многие из вас, кто сейчас смеется, мне не поверили, но не сказали: хмыкали, фыркали, как лошаки. Только он вышел и не побоялся прямо в глаза сказать и на бой меня вызвать, чтоб понять, может ли такой казак, как я, его в бой вести или мне каши еще не раз скушать нужно.

Идите домой, подумайте — может, кому посоветоваться нужно. В субботу пополудни, кто не побоится с вражиной бой принять, кто хочет с казаками в поход пойти, приходите сюда, учить вас начнем.

Хлопцы разошлись, живо обсуждая увиденное и услышанное, а руководящий состав нашей команды я еще притащил к себе в гости — показать, как оборудовать селитровые ямы и что с ними делать.

— Смотрите, хлопцы, этого никому еще не рассказывал, только вам расскажу: казаки над тем смеяться будут, что из навоза огненное зелье получить можно. Если бы мне это не святой Илья сказал, сам бы никому не поверил. И вы можете не верить. За каждую яму через год заплачу по серебрушке. Но делать все, как я сказал и показал. Буду ходить проверять. Как яма свежим навозом наполнится, так каждые две недели мочой из ямы в хлеву поливать и перемешивать.

Расскажите другим хлопцам и девкам, кто хочет пару монет заработать. За каждую яму, которую вы у других устроите, получите по пять медяков. Но там уже вы ходить будете и смотреть, чтобы все делалось, как я показал. Кроме монет, каждый двор от меня получит тачку, чтобы свежий навоз в яму загружать. Тачка — це вот этот возок на одном колесе с двумя ручками. Рассказывайте всем, кого знаете, по хуторам, в других селах: сколько будет ям — всем монеты заплачу. Чем больше земляной соли наварим и огненного зелья натрем, тем легче нам с врагами воевать будет. Если сейчас начнем, то только через две зимы, в конце следующей весны земляную соль варить будем. Так что дело это нескорое, много еще воды утечет.

Но первым делом у себя ямы выкопайте, накройте и мне покажите. Если все справно будет, тогда других учить начнете. Если все поняли, хлопцы, идите начинайте копать, в субботу и ваши ямы посмотрим, что у кого вышло.

Организовав первую в этом мире сетевую производственную структуру, я надеялся, что желание заработать на навозе овладеет массами и поможет в организации производства пороха, так необходимого для мирной и счастливой жизни. Конечно, производство селитры — это только первый этап, там еще будет достаточно сложностей, но зато можно начинать. Альтернативой является покупной порох, но в это время даже на севере он диковинка, да и в Константинополе тоже, так что и купить была бы проблема нешуточная. Бронзовые пушки лить не проблема — колокола народ льет вовсю. Практически в каждом крупном монастыре неплохие литейные мастера имелись. Еще сотни лет в монастырях будут и пушки, и колокола лить. Для пушечной бронзы пропорции компонент другие, не такие, как для колокольной, но мне-то они известны, подбирать не нужно. Нужно только секрет в сохранности держать. Эти пропорции, кстати, если верить истории, целое столетие еще подбирать будут. Значит, как ни крути, нужно будет литейного мастера искать и к нам сманивать. Пока народ из железных полос пушки клепает и из меди льет, у нас уже бронзовые появятся, а ими до восемнадцатого века воевали. Только в восемнадцатом веке появились технологии улучшения чугуна до состояния, когда из него полноценную пушку лить можно, не уступающую по качеству бронзовой. Так что если наладить производство пушек, некоторое время, без всяких технологических новшеств, будем впереди планеты всей. Но, как всегда в этой жизни, одна проблема цепляет другую. Пушкам нужны ядра, а ядра — это чугун. А чугун просто так не выплавишь. Это тебе не медь и не олово, которое на костре плавится. Чугун — это вершина технологии этого периода. В Европе только что научились строить доменные печи выше шести метров и с принудительным наддувом от привода водяного колеса, в которых массово можно плавить чугун. И нам такую нужно построить. Значит, нужно искать мастера, который умеет строить примитивные двухметровые домницы, коими пользуются в этих краях, искать известняк, железную руду, организовывать массовое производство древесного угля, доставку по Днепру, искать ручей возле железной руды и строить доменную печь. Задача на три-четыре года при наличии денег. Нужно также в цены плотно вникнуть, хоть попытаться оценить, во сколько такое мероприятие обойдется.

И, как всегда в этой жизни, все нужно сразу и вчера. Крепость и город нужны, без них о централизации всех казацких поселений нечего мечтать. Чтобы их построить, нужны деньги. Чтобы были деньги, нужно грабить и торговать. В это время, да и, пожалуй, во все остальные времена, это два самых выгодных занятия. Чтобы с размахом грабить и торговать, нужно строить корабли, проложить волок возле днепровских порогов, опорный центр перед порогами для защиты волока, опорный центр за порогами типа Запорожской Сечи для контроля над рекой и порты погрузки-разгрузки перед волоком. Чтобы это все организовать, нужны деньги. Про такую мелочь, что для флота и крепостей (!) нужна артиллерия, для которой тоже нужно иметь деньги, даже не вспоминаю. В результате у нас выходит смешное уравнение: чтобы добыть денег на крепость, нужно их иметь аж три раза на крепость, корабли и артиллерию. Смешно до слез…

Под такие веселые мысли, поужинав, не проронив ни слова родичам, улегся спать. Они меня тоже не трогали, озабоченно разглядывая мою кислую физиономию. Только малявка приставала, а я ей что-то отвечал невпопад. Было весело. Но сестричка юмора не поняла и начала реветь. Пришлось ей выдумывать какую-то смешную историю без крови и трупов, что тоже задача не из легких. Всю ночь мучили кошмары, в которых мне приходилось искать и отрывать заколдованные клады, золото превращалось в жутких монстров, норовивших меня придушить, приступов астмы не было, но удушливый кашель напал. Давно не шаманил — думал, уже излечил эту астму, а видно, нужно еще добавить. Проснувшись невыспавшимся и злым, собрался в дорогу и поехал к церкви, где уже собралось изрядно казаков и атаман награждал тяжелым взглядом опоздавших. Хрен его поймет в этом времени, как по времени ориентироваться без механических часов. Вот такой каламбур получился. На улице еще звезды на небе видно, думал, первый приеду. Правда, после меня еще пара человек подтянулась. Видно, часы нужны не только мне, но и всему прогрессивному человечеству.

По самой короткой тропинке выскочив на чумацкую дорогу, мы чуть ли не галопом понеслись в направлении Черкасс. А поскольку до цели было больше пятидесяти километров, мне стало больно от ожидающей меня медленной казни. Но почти сразу мы перешли на более плавный и доступный как моему, так и лошадиному организму темп, и, немного успокоенный, я принялся обдумывать, что нужно будет закупить после нашего торгового похода в Чернигов, который собирался обсудить с Иваном, как только его увижу. Мне понадобилось совсем мало времени, чтоб понять: проще перечислить, чего покупать не нужно. Идей было много, а голова одна, поэтому решил пока такую уникальную голову излишними мыслями не утруждать. Даст Бог день, даст Бог пищу. Или не даст.

Проскакав в таком темпе часа два, перекинули седла на заводных и погнали дальше. До полудня было еще далеко, а мы прибыли на место. Черкассами оказалось селение чуть больше нашего, хат пятьдесят-шестьдесят навскидку, расположенное на холме и обнесенное рвом, земляным валом и частоколом. Под холмом, на поле возле дороги, была большая натоптанная площадка — скорее всего, тут проводились ярмарки и базары. На этой площадке уже собралось приличное количество народу: договаривались собраться до полудня и в полдень начать собрание. Мы органично влились в эту гудящую массу народа, отогнав коней немного в сторону и приставив к ним пару табунщиков. Найдя Ивана, сразу начал договариваться, когда едем в Чернигов.

— Только тебя ждали, Богдан: выходить нужно было неделю назад. Сейчас уже ярмарки к концу идут, скоро пост Рождественский начнется, до него распродаться нужно. Вертаемся — сразу грузи все на коней и к Бирюку в хутор езжайте, там и встретимся, переночуем, заберем Бирюка и с утра дальше поедем. Сулим с нами едет, и Давида Иллар с нами посылает со своей и его добычей: чего в Киеве торговать, если в Чернигов ватажка едет.

— Так не привезу я все на своих конях: хребты у них поломаются, если все загрузить, что у Иллара и у меня лежит.

— Я тебе своего заводного дам, у тебя три коня, к Сулиму подгрузишь — ничего, ты казак справный, придумаешь, что делать. Но чтобы завтра к вечеру у Бирюка были: и так время прошло, останемся с товаром — за бесценок отдавать придется.

— Так что, в пост люди не торгуют? И в пост торгуют.

— Ты, Богдан, язык придержи и слушай, что тебе старшие говорят. Торгуют в пост, только не зброей. Зброю в пост никто покупать не будет: грех даже о ней думать. Так что давай иди к Иллару, вон он тебе рукой машет, — и завтра к вечеру чтобы со всем добром был у Бирюка.

Иллар стоял вместе с Георгием Непыйводой возле четырех представительных казаков в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет, если судить по внешнему виду.

— Хотят атаманы, Богдан, тебя поспрошать про твои видения.

— Я готов, батьку.

— А что, хлопчик, говорят, у тебя видения — знаешь ты, что завтра будет? — не скрывая пренебрежения и издевки, спросил самый молодой из них, с желтоватыми хищными глазами.

Видать, отношения между атаманами ничем не отличались от отношений между политиками в моем мире. Ничего не отвечая ему, смотрел в его глаза, постепенно отвлекаясь от шумов этого мира. Еще в юности, во время занятий боксом, приходилось часто играть в гляделки. Это непременный ритуал перед боксерским поединком. Пока судья что-то трещит, его никто не слушает, а сосредоточенно смотрят друг другу в глаза. Уже тогда я понял: чтоб выиграть в гляделки, не нужно давить соперника взглядом, — наоборот, пустота, взгляд соперника должен провалиться внутрь тебя, и тогда, как в айкидо, весь его напор сработает против него: провалившись внутрь тебя, он будет падать, не находя опоры, пока не моргнет или не отведет взгляда. Проверено электроникой. Не подвел рецепт и в этот раз: провалившись взглядом внутрь меня и, видимо, не выдержав того, что он там разглядел, молодой атаман сморгнул и отвел в сторону свой желтый глаз. Снисходительно улыбнувшись ему — мол, тренируйся, парень, на кошках, — окончательно вывел его из равновесия.

— Ты что, глухой? — повторил. — Отвечай, когда тебя спрашивают! — Сказано было несколько громче, чем предписывают правила хорошего поведения.

— Ты, казак, на меня не кричи, я с тобой свиней не пас. А если тебе где-то хлопчик привиделся, то так выходит, что это у тебя видения, а не у меня. Толкуй со своим хлопчиком дальше, расскажешь нам потом, что он тебе поведал.

— Он у тебя, Иллар, видно, мало нагаек получал, ну так то исправить можно!

— Батьку, а можно ему в ухо дать?

— Нет, Богдан, не можно.

— Повезло тебе, казак. А то повалял бы тебя по земле, казаки бы потешились. Но ничего, жизнь длинная, может, придет время — и разрешит атаман с тобой побиться. А может, и прибить разрешит. В жизни такое часто бывает. Сегодня нельзя, а завтра, глядишь, уже можно.

— Да я тебя сейчас на куски пошматую, сопля!

— Чего ты языком машешь, как базарная баба? Хочешь порвать на куски, так попробуй. Делай что-то, а не языком верти.

Состязаться со мной в словоблудии было совершенно бесперспективным занятием — видимо, этого мой оппонент не знал. Обманутый моим внешним видом, он пытался спровоцировать меня с какой-то целью на необдуманные поступки, а попал в совершенно неприятную ситуацию, из которой не было достойного выхода. У него хватило ума и силы воли не схватиться за саблю: это выглядело бы совсем глупо. И так многие поглядывали в нашу сторону, привлеченные его излишне эмоциональным тоном.

— Считай, что повезло тебе сегодня, хлопчик. Ты правильно сказал, жизнь длинная. Свидимся еще с тобой на тесной тропинке.

— Чего-то я тебя не пойму, Пылып. Сам ты захотел с этим казаком толковать, мы все говорили тебе — потолкуем после круга, чтобы спешки не было. Нет, подавай тебе казака, у которого видения были, на разговор. А теперь, вместо того чтобы с ним толковать, ты свару учинил. Как такое понять? — обратился к молодому самый старший с виду и самый рассудительный атаман.

— А чего тут понимать, атаманы? Сговорился он с черкасским атаманом, что будет его сторону держать, вот и нужна ему была свара, — недолго думая, выпалил я.

Закинул пробный шар, чтобы на реакцию глянуть, других связных версий происходящего у меня не возникло. Вздрогнув и одарив меня ненавидящим взглядом, он прошипел:

— Забудь, Иллар, что я тебе раньше говорил, другой у нас нынче разговор получился — не верю я ни тебе, ни татарину твоему, которого ты в полон взял. И про моих казаков мы еще с тобой потолкуем, — угрожающе добавил он, развернулся и пошагал в сторону, к своим казакам.

— С Пылыпом их не меньше нашего выходит, — хмуро заметил один из оставшихся атаманов.

— Если на моей стороне Бог, то кого мне бояться? А если Бог против меня, то зачем мне жить? Ништо, Захар, Пылып сам по себе, его казаки тоже голову на плечах мают. А чтобы им понятней было, пока время есть, пойдем расскажем нашим казакам, что мы тут слыхали и какие коленца Пылып выкидывал, а у них родичи и друзья среди Пылыповых есть, так, глядишь, до круга все знать будут, что Пылып удумал.

— Верно Иллар говорит, завсегда я знал, что Пылып как болото — об него обопрешься и носом в грязь зароешься. Идем, атаманы, с казаками потолкуем.

А вот это правильно. Раз у нас тут демократия, значит, черный пиар — первое средство для борьбы с неугодными атаманами. Обдумывая, как красочней описать казакам наш диалог с молодым атаманом, подошел обратно к Ивану:

— Иван, а у тебя родичи или знакомые среди Пылыповых казаков есть?

— Много есть, они ведь наши соседи.

— А не знаешь, есть там казаки, кто атаманом вместо Пылыпа быть хотели?

— Ха, так то только у вас все Иллара хотят атаманом видеть, и то покойный Оттар бузил, собирал ватажку, а так везде казаки есть, кого на атамана кричали, да не докричались.

— А идем, Иван, расскажем им, какую бузу Пылып устроить хочет, пусть казаки знают, что он задумал.

Когда собрался небольшой коллектив из Ивановых знакомых, внес и я свою лепту в информационную кампанию по дискредитации морального облика атамана Пылыпа Довгоносого. Его прямой конкурент, казак с явно выраженными татарскими чертами лица, выслушав все это, одобрительно шарахнул меня по плечу:

— Молодец, Богдан, добре ты его раскусил! Ишь, чего надумал наш Пылып: слово свое ломать, сторону черкасских держать. Не бывать этому! Сейчас мы с казаками потолкуем. Иван, передай Иллару: половина наших за черкасскими не пойдут, сейчас с остальными потолкуем — думаю, и они на такую дурницу не пристанут.

— Добре, Марат, передам.

Атаманы тоже времени не теряли и оживленно обсуждали с казаками произошедшее. Пылып собрал возле себя казаков и излагал им свою, правдивую, версию произошедших событий. Шел нормальный демократический процесс, когда все пытаются рассказать правду, но это почему-то ни у кого не получается. Наконец черкасский атаман решил, что наступил полдень, и объявил о начале собрания:

— Казаки, просили меня соседи круг собрать, хотят они нам что-то поведать. Поскольку атаман Иллар Крученый ко мне обращался, даю ему слово. Послушаем, что он скажет.

Иллар в упор смотрел на черкасского атамана, не выходя в круг.

— А скажи, Арсен, разве не поведал тебе мой вестовой, зачем к тебе четверо атаманов в гости пожалуют, или ты запамятовал?

— Ничего я не запамятовал!

— Так поведай своим казакам, зачем гости к ним пожаловали, не мне же о том толковать: тебя они атаманом кликнули.

— Поведал мне, казаки, вестовой, что есть у Иллара видаки, которые толкуют, что порушили трое наших казаков закон казацкий, и о том слово перед нами держать хотят. Пусть выходят твои видаки, Иллар, послушаем, что они скажут.

— Ну, тогда и ты, Арсен, вызывай в круг казаков, чьи имена тебе вестовой передал, пусть слышат добре, что против них говорить будут.

— Нету их, не приехали! — зло ответил Арсен, буравя Иллара своими черными глазами.

— Ну что же, Арсен, ты свое слово сказал. Троих казаков своих, один из них родич твой, кого к ответу призывали, ты отпустил, чтобы уехали они, сбежали от ответа, хорошо, твое это право как атамана, тебе за то и ответ держать. А теперь послушайте, казаки, видаков наших, чтобы знали вы, в чем обвиняем мы товарищей ваших.

Иллар вывел в круг Фарида, и тот живописно рассказал, как вербовал он их, когда и сколько живого товара доставили они, и сколько чего им за это было отсыпано. Поскольку в эту эпоху вместе с деньгами в качестве средства платежа часто использовали дорогие вещи, а все они были уникальны, то неопровержимых фактов, подтверждающих их вину, которые могли лицезреть все черкасские товарищи, набралось достаточно. После того как Фарид закончил живописать, над площадью повисло угрюмое молчание.

— Ну что ж, казаки. Видаков вы наших послушали, теперь послушайте меня. Все, что вы слышали, вестовой мой Арсену передал, и просьбу мою передал: хоть веревками связанных, но чтобы привел Арсен этих казаков на круг. Но отпустил их ваш атаман на все четыре стороны, значит, боялся их на суд вести. Наплевал ты, Арсен, на мою просьбу, а значит, на меня и на моих казаков. Поэтому объявляю вам, черкасские казаки, от имени моего круга. Нет у нас больше веры вашему атаману и к казакам, кто за ним станет. С нами еще трое атаманов приехало, они тоже вам слово сказать хотят.

— Объявляю вам, черкасские казаки, от имени моего круга. Нет у нас больше веры вашему атаману и к казакам, кто за ним станет, — как луна повторили еще двое атаманов, по очереди выйдя в круг.

— Объявляю вам, черкасские казаки, от имени моего круга. Нет у нас веры Илларову видаку и тому, что он сказал. Мы станем за вашего атамана! — злорадно заявил Пылып, выйдя в круг.

Со стороны его казаков раздались многочисленные возмущенные выкрики.

— Не слушайте его, соседи! Не пойдут за ним наши казаки. Я, Марат Вырвыкоринь, собираю наших казаков на Чорну Раду! И тебя, атаман, приглашаем, — язвительно обратился он к Пылыпу. — За мной, казаки!

Все Пылыповы казаки и Пылып отошли в сторону, образовали свой круг и начали что-то живо обсуждать. Особенности казацкой демократии усугублялись таким понятием, как Чорна Рада. Любой казак мог кликнуть это мероприятие, и если он собирал больше половины состава желающих перевыборов атамана, никто не ждал времени перевыборов. Все решалось сразу. Нередко старого тут же и казнили: ведь просто так это мероприятие не проводилось. Должен был старый атаман насолить казакам.

— Вы слышали наше слово, казаки. Времени у вас до захода солнца, чтобы нам свой ответ дать. Думайте добре, — хмуро известил черкасских казаков Иллар, а затем обратился к нам: — Давайте отойдем, казаки, не будем соседям мешать. Им есть о чем потолковать.

Мы дружно отошли в сторону. Фактически то, что сказали атаманы, был ультиматум. Либо черкасские казаки, как минимум, меняют атамана, либо им объявляется война, которая формально может начаться сразу после захода солнца. Тут многое зависело от решения Пылыповых казаков. Если они присоединяются к нам, с военной точки зрения ситуация черкасских становится безнадежной. Они сразу теряют все хутора и остаются запертыми в своем селе, которое никто штурмовать не будет, а обложат мобильными дозорами, пока не начнется падеж скотины: подавляющее большинство сена стоит в копнах за частоколом. Тогда уже атамана быстро поменяют. Хотя, понятное дело, никто до этого доводить не будет. Не думаю, что у него такая поддержка, чтоб за него народ под клинки полез в заведомо проигрышной ситуации. Пока за ним стоял Айдар со своими саблями — это одно, а без поддержки татар дело у него труба. Такое впечатление, что хитрый Иллар именно этот вариант и просчитал. Без крови поменять атамана, не портя отношений с основной массой казаков. Ведь мог и не сообщать деталей Арсену: пусть бы ломал голову, какого рожна к нему едут, — наверняка бы были те, кому надо башку срубить. Но тогда бы слетели головы, а Арсен остался, и черкасские казаки именно нас, как зачинщиков, очень бы невзлюбили. Политика и справедливость редко дружат, а если и дружат, то только по расчету, как в случае с Оттаром.

Так размышляя на тему справедливости и как ей трудно на этом свете, прозевал момент, когда Пылыпа поперли с атаманов, и радостный Марат объявил черкасским соседям, что и он их будет немножко резать, если атамана не поменяют. После этого не прошло и получаса, как нам торжественно объявили, что у черкасских казаков новый атаман, а деятельность старого будет очень внимательно рассмотрена специально созданной комиссией. Такова участь всех отставных политиков во все времена. Всегда они зацикливаются на удержании власти и не думают, как правильно ее передать. За это и страдают.

Атаманы тут же сгрузили со своих заводных бочонки с вином, местный смотался в свою крепость за выпивкой: выставиться в честь избрания. Все начали пить за мир во всем казацком мире и за дружбу между казацкими народами, а атаманы уединились и что-то обсуждали. Я очень надеялся, что сейчас будет достигнута принципиальная договоренность о совместных разъездах и основан Совет атаманов. Эти идеи я нашему атаману уже закидывал под соусом «как бы изменилась жизнь к лучшему, если бы…». Атаман их неизменно высмеивал, но, думаю, запомнил хорошо и обсосал со всех сторон. А политик он получше моего, так что под каким соусом это подавать атаманам, придумает лучше меня.

Быстро попив вина, мы дружно двинулись обратно, вежливо отклонив предложение заночевать в тепле. Как говорится, дружба — это еще не повод спать вместе. Кто его знает, что кому в голову ночью взбредет. Солнышко неудержимо скатывалось к западу, навевая размышления о пользе ночевки на свежем морозном воздухе для моего худого и легко мерзнущего после болезни организма. Как ни пытался я найти плюсы в таком моционе, они находиться не хотели — спрятались надежно. К счастью, оказалось, что мы перешли на зимнюю форму одежды, и атаманы взяли с собой шатры, так что переночевали с комфортом. Я тут же начал ездить по мозгам будущим спутникам, чтобы взять с собой такую штуку: коней у нас достаточно, везти есть на чем. Но те только отмахивались — мол, едем в цивилизацию, на каждом шагу корчма или постоялый двор, а до Киева доехать — разок и на свежем воздухе перетолчемся, чем такую тяжесть с собой таскать. Вот же послал мне Бог спутников, сплошные ретрограды. Как разбогатею, пошью себе маленький шатер и буду всегда с собой возить.

С утра разъехались по своим селам собираться в дорогу. Приехав в село до полудня, с Ивановой заводной поехал к атаману паковаться. Загрузив на двоих коней все, что мы сняли с Иваном с четырех черкасских, плюс их припас плюс седла, оставил на время бедных коней, побежал домой, половину золота взял с собой в дорогу — может, куплю чего-то нужного, на свою третью лошадь загрузил Ахметкино добро с доспехом плюс два доспеха — один, что у крымчака выиграл, второй достался после похода на Фарида — и, с жалостью глядя на животное, которое с трудом переставляло ноги, попрощавшись с матерью, поехал к атаману. Там уже ждали меня собранные в дорогу Давид и Сулим. Вручив им трех груженых лошадей и пообещав, что скоро догоню, поехал на площадь организовывать учебный процесс.

На площади собрались все и с напряжением ожидали, что будет дальше. Сосчитав народ, с удивлением отметил, что никто не отказался от идеи заработать с риском для жизни, хотя об этом прямо и не говорилось. Отведя в сторону Андрея и двух малолетних казачат, объявил народу, что Андрей — моя правая рука и у него в подчинении командиры пятерок. Построив четверых командиров в ряд, приказал личному составу становиться сзади в затылок за тем командиром, в чьей пятерке хотят воевать. Проверить, так сказать, уровень популярности выбранных мною командиров. Ярослав и Лавор оказались лидерами, к Петру и Ивану пристало всего по одному бойцу. У Лавора оказалось даже больше десяти бойцов. С вопросом неформальных лидеров было понятно — осталось проверить их в деле. Дав, по совету Андрея, Лавору в подчинение Петра, а Ярославу Ивана, назначив их десятниками, разделил бойцов и поручил уже им вместе с Андреем сформировать пятерки. Следующей задачей, поставленной перед руководящим звеном, было разобраться с обувью личного состава и, кому надо, заказать сапоги. До моего возвращения заниматься физической подготовкой, ежедневные кроссы, силовые упражнения, растяжки и разнообразные упражнения, вырабатывающие необходимые навыки для войны из засад. Сидеть на корточках с кувшином воды на голове, двигаться в полуприсяди, согнутым, с кувшином на спине, ну и много других полезных упражнений, которые вспоминаю с дрожью в коленях. У наших инструкторов в свое время была очень богатая фантазия, мне ничего выдумывать не пришлось.

Озадачив народ на много дней вперед, в конце со зверской рожей пообещал, что после проверки с руководителями отстающих пятерок и их личным составом займусь дополнительными упражнениями, и это будет очень, очень больно. Обрадовало, что сомневающихся лиц я не заметил. Это хорошо. Если командиру верят на слово, значит, есть надежда на успех. Быстро проверив селитровые ямы и указав на мелкие недостатки в укрытии и обводных канавах, дал добро на дальнейшее распространение опыта среди личного состава. У дядьки Опанаса лежал мой заказ на двадцать тачек, — дал команду Андрею распространять инструмент по мере готовности среди работников навозной отрасли, с чувством выполненного долга устремился вдогонку нашему небольшому, но тяжело груженному каравану, мужественно пробирающемуся к заветному хутору по крутым тропинкам Холодного Яра.

Весело насвистывая какую-то мелодию из далекого будущего, думал параллельно над двумя важными вещами. Почему самые элементарные технологии никогда не проникали на эти территории? Тут что, навоза мало? Селитра, пилорамы, суконное производство, куда ни плюнь — полная пустота. Кто-то заколдовал эту вечную окраину всех империй от любого влияния цивилизации. Что феодалы местные, что феодалы польские, что демократические казацкие образования — все с одинаковым пофигизмом относились к производственной деятельности. Сжигая немереное количество пороха, ни один из атаманов не озаботился его производством. Самая большая загадка для меня в казацкой истории — это где они брали ядра для своих пушек. Порох, свинец можно купить, но ядра, при том разнообразии калибров, которое существовало в артиллерии до восемнадцатого столетия, нужно было изготавливать самостоятельно. Изучая этот вопрос, приходишь к нетривиальному выводу, что их просто не было. А зачем? Стреляем только картечью по супостату, на хрена нам ядра. Большие, тяжелые, замаешься носить и заряжать. И так во всем. Возьмем, к примеру, знаменитые казацкие чайки, которые наводили ужас на турецкое побережье Черного моря. Причем в самом прямом смысле этого слова. Если рассматривать внимательно их конструкцию по редким, дошедшим до нас документам и сравнивать с другими образцами судоходного искусства, которые плавали по морям во все известные эпохи, можно с гордостью отметить: запорожские казаки переплюнули всех. Вот только сформулировать правильно в чем — довольно сложно. Но я попробую. Переплюнули всех в вопросе, как с минимальными заморочками и минимальным напряжением извилин создать плавательное средство, способное бороздить просторы морей. С моей точки зрения, такая минимализация умственной деятельности заслуживает уважения и тщательного анализа. Но ведь можно сказать и по-другому: более примитивной конструкции морского плавательного средства история не знала.

Второй вопрос, который меня мучил параллельно: а если действительно эта территория заколдована от влияния прогресса, то как снять это заклятие и кого для этого принести в жертву? А самое главное — какому божеству? Кто в пантеоне богов отвечает за научно-технический прогресс? У греков был титан Прометей, защитник людей, давший им огонь и знания. Нашим предкам бог Ярило подарил плуг и научил земледелию. У христиан с этим туго. Канонические церкви вообще любой прогресс трактовали как происки дьявола. Поэтому вопрос непростой. Очень непростой. Но кого-то придется зарезать.

Догнав наш обоз, мы еще засветло добрались на хутор и, разгрузив коней, устроились на ночлег. Нас, молодых, неженатых, с веселыми прибаутками спровадили к Стефе, что вызвало ее легкое замешательство. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться: Давид во время своей вахты помощи вдове в ведении натурального хозяйства тоже пользовался благосклонностью хозяйки дома, и теперь перед ней стояла задача, в классической философии известная под названием «проблема Буриданова осла». Кстати, если события не сильно отличаются в наших мирах, французский философ Буридан уже должен был сформулировать свою задачу.

Все-таки образование — это сила. После ужина и вечерней помывки, когда Стефа целомудренно забилась в угол к своим детям, чтобы не видеть казацкого белого тела, я решительно разрубил Гордиев узел психологических проблем собравшихся под крышей этого дома тем что, улегшись на лавку и пожаловавшись на плохое самочувствие после болезни, сделал вид, что уснул. Давид помог Стефе выносить воду и, поприставав к ней, был отправлен спать на вторую лавку, но, покрутившись, перебрался поближе ко вдове продолжать свою осаду. Не знаю, чем там все кончилось, поскольку настолько вошел в роль спящего, что вышел из нее аж утром. Но по легкому румянцу и смущенному виду Стефы можно было сделать вывод, что задачу Буридана она решила успешно. Пока Давид, перекусив, выбежал седлать коня и грузить заводного, поцеловал Стефу, пообещал приехать после похода с подарками. Бедная расплакалась и, целуя меня, просила, чтобы я ей ничего не вез, только сам приезжал. Переживала, видно, что не устояла ночью ее добродетель под Давидовым напором. Ночью все не так, как днем…

Перегрузив наше добро на лошадей, которых теперь у нас было с избытком, веселым табуном двинулись по тропинкам Холодного Яра в сторону Киева. Иван с Сулимом гарантировали, что до Черкасс проедем тайными тропами, никого не встречая, там еще лесами и буераками отъедем подальше — и только затем выберемся на битую дорогу. Это был мой первый выезд из казацкой глубинки в большой мир, и я вспоминал все, что знаю об этой эпохе, надеясь встретить людей, в беседе с которыми эти знания можно проверить. А знал я немало. В Киеве удельным князем должен сидеть сын Ольгерда Владимир. По нашей истории, он в разборки за Великое княжество Литовское между Ягайлом и Витовтом не встревал, соблюдая нейтралитет. В вопросах религии — аналогично, старался в разборки между католиками и православными не встревать. Короче, вся его деятельность очень хорошо описывалась поговоркой: «Моя хата с краю, ничего не знаю». Что, впрочем, ему не помогло усидеть на столе. Когда Витовт укрепился и разобрался на севере, в конце 1394 года он турнул Владимира и в начале 1395 года задвинул в Киев Скиргайла, марионетку Ягайла, которого он скинул с должности великого князя Литовского. Но задвинул исключительно для того, чтобы по-тихому отравить. Что он успешно и осуществил через год с небольшим. В Чернигове сидит ярый враг Витовта князь Дмитрий Корибут Ольгердович — не путать с Дмитрием Ольгердовичем, достойным человеком, — который сбежал от Ягайла к московскому князю. Дмитрия Корибута можно смело убивать при первом удобном случае. Католик, скорее всего тайный иезуит, насаждал в Чернигове католицизм, боролся с Витовтом все время, пока точилась междоусобица, до 1392 года. После этого, боясь остаться без головы, бежал к Ягайлу в Польшу.

Как хорошо много знать! История, как известно, наука особенная. Ее очень часто переписывают. С приходом нового ветра во внешней и внутренней политике страны чудным образом всплывают новые или хорошо забытые факты. Старые факты старательно забываются или становятся выдумками политических противников. История переворачивается с ног на голову. История этого периода вообще вещь загадочная: мало объективных источников, много сказок. Мне повезло ее прослушать в довольно подробном изложении, когда меня параллельно переносили в этот мир, и связано это было с основной теорией параллельных миров, тесно соприкасающейся с современной космологией.

Представьте себе, что вы легонько стучите трехмерной палкой в трехмерном пространстве по трехмерной большой луже или бросаете в нее трехмерные камни. В результате в луже возникают волны, поверхность которых является одномерной замкнутой расширяющейся линией, и они бегут по второму измерению лужи от центра во все стороны.

Теперь представьте, что в очень большую пятимерную лужу кто-то бросает пятимерные камешки. Образовывается волна, поверхность которой являет собой замкнутое трехмерное расширяющееся пространство, и эта волна бежит по четвертому измерению лужи. Это и есть наша вселенная после Большого Взрыва. Трехмерная расширяющаяся поверхность на гребне волны, бегущей по четвертому измерению, которое мы называем временем. И как в луже, впереди и позади этой волны нет ничего. У этой волны нет прошлого и нет будущего, есть только миг настоящего, который создает следующий миг.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь.

Иногда просто поражает, как много и точно могут сказать несколько строчек стихов: недаром говорят, что устами поэта разговаривает с нами Бог.

Именно поэтому путешествия во времени — это абсурд. Невозможно путешествовать туда, где уже ничего нет или еще ничего нет. Но кто-то, назовем его Бог, регулярно бросает камешки в лужу, и за одной волной идет вторая, за ней третья, за ней четвертая. Так можно написать толстую книжку, перечисляя, какая волна идет за какой. Главное — арифметику хорошо знать. Но суть не в этом. Эти волны движутся по одному и тому же измерению, поэтому расстояние между ними можно измерить. Поскольку это измерение мы называем временем, то и расстояние получается в годах. Путем исследования параллельных переносов сознания профессор, который нам рассказывал общую теорию, установил, что между параллельными вселенными промежуток в триста десять лет с небольшим кусочком. Я попал во вторую от меня волну, смещенную на шестьсот двадцать лет относительно моего времени.

Естественно, нас готовили по истории к возможным точкам перехода. И эти точки нам описывали очень детально. Хотя я слушал тогда все это как шизофренический бред и поражался, на какую фигню расходуются народные деньги, но история этого периода оказалась на удивление увлекательной, и я учил ее с удовольствием. Время развала империй — это особое время, с большими возможностями. Окно этих возможностей достаточно небольшое, сорок-пятьдесят лет, прохлопаешь ушами — обратно не вернешь. Впрочем, все наши учителя скептически относились к возможности изменения истории параллельщиками. Самый из них известный персонаж и самый характерный, кого они приводили в пример, — это Леонардо да Винчи. Не обсуждаю его как художника, тут все молчат. Но искусство — это в первую очередь реклама. А рекламу он себе сделал, выдвигая тысячи технических идей, все эти идеи по достоинству оценили потомки, но реально ничего не было воплощено в жизнь. Тот мизер, по которым были созданы работающие макеты, никакого влияния на технический прогресс не оказал. Хотя видно по записям и рисункам, что знал и слышал он о многом. Но правильно говорится: черт сидит в мелочах, — если не знать мелочей, все идеи мало чего стоят.

Тропинка мерно ложилась под ноги наших лошадей, а я ехал и думал: прохлопаю я ушами эти сорок лет или удастся что-то изменить в этом мире, так похожем на мой? Иначе какой в этом всем смысл? На хрена создавать неисчислимое множество вселенных, где все повторяется с точностью до чиха? Ведь в чем смысл жизни? Никто не знает, все говорят: смысл жизни в том, чтобы жить. Не верю. Смысл жизни в том, чтобы бороться со своим пофигизмом и достойно умереть. Не суть важно, в каком возрасте. Важно — не продав свою душу. Это люди поняли очень давно, а потом забыли, как и многое другое. Вот такая получается история, которую нужно менять. Есть ли у меня этот шанс или это просто очередная шутка Всевышнего?

Как тут не вспомнить Гамлета, с его вечным вопросом! И чего он добился? Все умерли, его папочке на том свете стало не скучно. Стоило ли это все затраченных усилий? Сила классика в том, что он задает вопрос, а не отвечает на него…

Отвечать приходится нам — тем, кто живет и читает все это. И у каждого находится свой ответ. Значит, найдется и у меня, что ответить классику.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Рисунки на переплете А. Клепакова

Примечания

1

Переляк — испуг, перепуг (укр.).

2

Стихи Андрея Макаревича.

3

Стодола — хлев, стойло, гумно (укр.).

4

Мрец — покойник (укр.).

5

Джура — друг, оруженосец (укр.).

6

Варта — стража, караул (укр.).

7

Шатерники — кочевники (укр.).

8

Срезень — стрела с широким, рубящим наконечником (др. — рус).

9

Ратище — древко (укр.).

10

Рогач — большой ухват (укр.).

11

Шагом марш (смесь рус. и укр.).

12

Богом проклятая жизнь (нем.).

13

Зброя — оружие, вооружение, доспехи (укр.).

14

Трунки — яды (укр.).

15

Потруила — потравила (укр.).

16

Потылица — затылок (укр.).

17

Стихи Григория Сковороды.

18

Чаклун — чародей, волшебник, колдун (укр.), характернык — боевой колдун у казаков.

19

Човен — лодка (укр.).

20

Колы — когда (укр.).

21

Стихи Владимира Высоцкого.

22

Змарнив — спал с лица (укр.).

Content

Василий Кононюк
Шанс? Параллельный переход

ПРОЛОГ

Глава 1 О ТОМ, КАК НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ

Глава 2 О МЕТОДЕ ИНДУКЦИИ В РУКАХ МЕДИКА ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФИЛОСОФИИ

Глава 3 НОВОЕ ТЕЛО

Глава 4 ПОЕДИНОК

Глава 5 В ГОСТИ К СОСЕДЯМ

Глава 6 АХМЕТ

Глава 7 ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ХЛОПОТЫ

Глава 8 ПОХОД

Глава 9 СЛУЖБА КАЗАЦКАЯ

Глава 10 ФАРИД

Глава 11 ВЫКУП

Глава 12 ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания