Александр Век

Великие неудачники. Все напасти и промахи кумиров

В жизни вам ничего не обещано.

С вами не заключали никакого контракта.

Чарльз Буковски

В жизни всякое бывает, но с годами все реже.

Борис Крутиер

От автора

Когда Иосифа Бродского друзья спрашивали, почему у него такие печальные глаза, он отвечал: «Жизнь вообще печальная штука. Вы заметили, чем она заканчивается?»

Что тут возразишь? Все мы, в смысле тех или иных «печальных штук», неудачники.

А начались наши напасти с наших далеких пращуров – Адама и Евы. Создатель их за коварное преступление изгнал из Эдемского сада. Халява для хомо сапиенсов закончилась навсегда. Теперь хлеб наш насущный зарабатывать нужно было в поте лица.

Ну ладно бы Адам и Ева. Они, кроме того что были первыми среди нас, ничем особенным не отличились. А возьмем наших кумиров и властителей дум. Хотя бы писателей. Эдгара По находят в полусумасшедшем состоянии под забором. Гоголь бросает в печь незавершенную рукопись и сам себя морит голодом. Зощенко после кремлевских карательных акций, вместо того чтобы гениально писать, вынужден тачать сапоги…

Продолжать приводить примеры можно бесконечно.

Практически все великие были и великими неудачниками. Если, конечно, заглянуть за кулисы да избавиться от призрачного обаяния славы.

К чему мы ведем?

Вовсе не к тому, что надо быть незаметным, «тише воды, ниже травы». Стремиться стать великим все-таки стоит. А вот великих несчастий лучше бы избежать.

Вот и собрали мы сорок две истории блистательных взлетов и скандальных падений.

Давайте учиться на чужом горьком опыте.

Хотя правильно говорят наши деды: «Знал бы, где упасть, соломки бы подстелил».

От судьбы не уйдешь… А если попробовать?

Адам, или Первый неудачник

• Адам и Ева – если верить Библии, первые люди на Земле. Они же – первые и величайшие неудачники.

• Самая большая неудача – первое в истории человечества грехопадение.

«В шестой и последний день творения мира был сотворен человек из персти земной, по образу и подобию Божию. Господь Бог вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою. Господь дал ему владычество над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над всякими животными, пресмыкающимися по земле» (Быт. I, 26, 30).

В Библии слово «Адам» употребляется в нескольких смыслах: «человек» (Быт. 5. 2), «мужчина» (Еккл. 7. 28), «всякий» (Числ. 19. 14), «каждый» (Зах. 13. 5), «люди» (Суд. 16. 7), «первый человек» (Иов. 15. 7). Употребляется «Адам» и как имя собственное. Известно нам и такое выражение: «сыны Адамовы». Так вот, оно никогда не означало непосредственных потомков первого человека. Это просто «люди» («сыны человеческие») (Притч. 8. 31; Пс. 44. 3). А «Сын Адамов» – это конкретный человек (Иезек. 2. 1) или любой (Иер. 49. 18) из всей массы смертных.

Известно также, что жил библейский Адам где-то на Востоке, где сам климат и плодородная почва способствовали тому, чтобы становиться душою живою.

Там же начало свое получил и весь род человеческий.

Еву Создатель создал чуть погодя, но зато с хирургической точностью: из ребра Адама. В Книге Бытия с некоторыми уточнениями описывается первая и самая уникальная в истории рода человеческого операция:

«…для человека не нашлось помощника, подобного ему. И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа» (2. 20–23).

Роковая встреча со змием и все, что за ней последовало, – первая серьезная драма всех времен и народов. Встреча эта разрушила величайший замысел, направленный на достижение вечного счастья и благополучия, носящего название «Царствия Божиего». Царствия яркого и недостижимого.

«Для жительства человека Господь Бог насадил рай в Эдеме на востоке, в котором произрастало из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи. Из Эдема выходила река для орошения рая, разделявшаяся в свою очередь на четыре реки. Сад Эдемский был вверен попечению первого человека, чтобы он возделывал и хранил его. Ему было дозволено вкушать плоды от всякого дерева в саду, кроме одного, именно, от дерева познания добра и зла, – под страхом смерти ему было запрещено есть от него. Как скоро первый человек водворился в этом счастливом жилище, Господь привел к нему всех животных полевых и всех птиц небесных, которых Он сотворил, и Адам нарек им имена, выражающие свойства каждого из них».

Посреди всего этого великолепия в образе толстого, длинного змея и явился сам дьявол. Явился с одной целью: сбить Адама и Еву с пути истинного. И под воздействием сладких речей дьявола нарушили оба высочайший запрет: не рвать райских яблок с райской яблони в Райском саду. Ибо это не просто яблоня в Эдеме растет, но вечно произрастает Древо познания добра и зла.

Яблоко было сорвано, и надкусили его они оба. Грехопадение свершилось.

С этого, собственно, и начались все человеческие печали, горести, беды, страдания и неудачи. Человек стал смертен; он стал сильно болеть как физически, так и нравственно. И правдивые слова изрек о них после пророк Иеремия: «Лукаво сердце человеческое более всего сущего и крайне испорчено…» (Иер. 17:9) И приобрели слова эти звучание символическое, и побудили смертных действовать в соответствии с ними. Люди стали убивать друг друга. Они стали грубо обманывать, шумно ругаться, дико глумиться, всячески издеваться и насмехаться друг над другом, а некоторые, не имея на то веских оснований, объявили себя главнее всех остальных и назвались духовными и физическими распорядителями рода людского. И вся дальнейшая История развернулась во всей своей очевидности. И вся История демонстрирует, что именно так все и происходит в течение десятков веков.

Виноват ли во всех исторических катаклизмах самый первый, самый известный и, можно сказать, самый великий неудачник? Можем ли мы повесить на него ответственность за все происходящее? Отвечает ли он за всех нас, когда-либо проживавших на Земле?

Вопрос спорный. Настолько, насколько может быть спорным самый противоречивый и краеугольный вопрос бытия. Больше того, спор этот не прекращается почти шесть тысяч лет. А если еще добавить сюда научную информацию о происхождении человека, то окажется, что проблеме целых пятнадцать тысяч лет, а то и все тридцать. Местонахождение же Райского сада до сих пор не выяснено, а потому неизвестно, откуда изгоняли самого первого и великого неудачника. Но не верить нельзя. Коли изгоняли, так уж изгнали, и ничего тут не поделаешь: не надо было яблок рвать. Напротив, надо было девушке строго-настрого приказать, чтобы змея не слушала, поскольку страшный искуситель. Змей он и есть змей. Зачем же слушать его?

Однако перед таким искушением трудно устоять: мало у кого это получается, а у большинства людей не получится никогда. Ева же мало того что сама не устояла, так еще с каким-то подвохом сказала в саду: «Ты мой самый любимый Адам, а я любимая Ева твоя. А вот это вот яблоко самое вкусное. Кушать его нельзя, но я его надкусила. Вкуси же и ты сей плод с Древа познания добра и зла». И только хотел Адам воскликнуть: «А вот я сейчас тебе так вкушу!» – как острейшее желание вкралось в его сердце. И захотелось ему самому разобраться, что же такое познание, где зло, а где добро. Он, испуганно оглядевшись, надкусил плод.

Словом, он мало того что Еву не отговорил, так еще сам искушению поддался. Отсюда – неисчерпаемый источник всех его бед и неудач. А заодно и наших.

Все его промахи, ошибки и заблуждения неравномерно распределены по всей долгой и чрезвычайно продолжительной жизни Адама. И прежде всего то, что от Бога скрыть ничего не удалось. Прогуливаясь на закате по Саду, Создатель пребывал в прекрасном настроении, и казалось, ничто не в силах потревожить его. До той поры, пока Он не обнаружил преступное нарушение чрезвычайного запрета Его. Он ужасно разгневался и, прокляв обоих, из Сада их навеки прогнал.

И оказался изгнанный из Сада Адам лицом к лицу со всеми трудностями, сложностями и невзгодами обычной человеческой жизни.

Он и его жена вынуждены были принять на себя все эти трудности, сложности и невзгоды. И если прежде он по Величайшему дозволению жил в Саду в полной праздности, давая лишь имена всем живым существам, которых создал Господь Бог, то теперь всякая тварь стремилась Адама укусить, напугать и прочими способами обидеть. И обрушились на него ливни и ураганы, смерчи и землетрясения, войны и революции. И пришлось ему много и тяжко трудиться, чтобы свести концы с концами. Пришлось самому все строить. Пришлось самому сажать, собирать, изобретать, возделывать, да еще и внимательно следить за тем, чтобы род человеческий, зачатый самым первым и самым великим неудачником против воли Создателя, успешно продолжался.

Первым признаком грехопадения было чувство стыда и тщетная попытка скрыться от лица Бога. Призванные Богом, Адам и Ева выказали свою боязнь и винили друг друга – Адам жену, а жена – змея. Страшное наказание, проклятие Божие, постигло всех, причастных к сему преступному делу, а через падших прародителей коснулось и всего рода человеческого. История Адама и Евы содержится в первых главах книги Бытия и обрывается довольно резко. Прожил первый неудачник рода человеческого 930 лет.

Америка! Америка!

• Американский стиль жизни, он же – «американская мечта». Великое достижение человечества или тупиковая ветвь развития цивилизации?

• Самая большая неудача – создание «общества потребления» и тотальное падение духовности.

Давайте хотя бы на время отвлечемся от всех неудачников и их неудач и вспомним старое шутливое стихотворение. Вот это:

Колумб Америку открыл,

Страну огромную такую.

Эх, для чего он не открыл

На нашей улице пивную!

Теперь на той улице – четыре пивных заведения. Одно из них так и называется: «Америка! Америка!» Заведение полнится гортанными криками и безудержной музыкой, и работает оно с ночи до утра и с утра до ночи.

В 1776 году свободолюбивые выходцы из Старого Света, переселившись в Новый Свет, послали к чертовой матери британский флаг и саму метрополию. В Декларации независимости они написали:

«Мы, тринадцать Северо-Американских Соединенных Штатов, сегодня, 4 июля 1776 года, объявляем о своей полной независимости. С этого дня свобода для нас – величайшая и основная ценность. Вместе с ничем не запятнанной честью».

Это не дословное цитирование Декларации. Это – ее вольная трактовка. Подлинников, отпечатанных на типографском станке, сохранилось 25 штук. И каждый из этих отпечатанных экземпляров стоит теперь не менее 2 миллионов долларов. Так что вы если где-нибудь найдете 26-й, то непременно разбогатеете.

Один из экземпляров Декларации независимости был случайно обнаружен на блошином рынке в самом начале XXI века. А чуть раньше (лет сорок пять назад) на «черном рынке» Москвы шла бойкая торговля «техасскими брюками» («ковбойскими штанами»), которые при наличии на них лейбла «Made in USA» стоили 25 рублей советскими деньгами, что составляло примерно 30 тогдашних американских долларов. На тот же период приходится и популяризация стихотворения Маршака о приключениях Мистера Твистера, бывшего министра. Он, напомню, был миллионер и являлся «владельцем заводов, газет, пароходов». Он заехал в СССР на досуге, объезжая от нечего делать весь мир. Но визит в первую в мире страну социализма был испорчен появлением в коридоре гостиницы «Англетер» высокого человека с белыми зубами и черным цветом кожи, то есть негра. И Мистер Твистер побагровел, от злости чуть не лопнул и стал немедленно упаковывать свои огромные чемоданы, чтобы немедля отбыть обратно в США – в страну кромешной сегрегации, повального антикоммунизма, но украшенную на подплыве к Нью-Йорку статуей Свободы с факелом в руке.

Статуя Свободы – подарок из Франции. В натуральную величину. К столетию со дня принятия Декларации.

Прошло лет восемьдесят. Большим подарком для нас стало повсеместное распространение капроновых чулок, рок-н-ролла, вкусной жвачки, сексуальной свободы и ожесточенной ненависти к «американскому образу жизни». И появление пепси-колы с запахом сапожного гуталина. Ее с огромным воодушевлением пили на выставке достижений американского народного хозяйства, состоявшейся в парке Сокольники в 1959 году. Длина и многолюдность очереди на эту выставку занесена в Книгу рекордов Гиннесса, которая также является достижением Штатов. Как и певец и гитарист Элвис Аарон Пресли, президент Джон Кеннеди, война во Вьетнаме, полет на Луну, всеобщее кредитование и киноактриса Мэрилин Монро, отравившаяся на своей вилле задолго до наступления эпохи 3D.

К достижениям самой могучей заокеанской страны, к ее особенностям мы многое относили и продолжаем относить. «Американский образ жизни» – в первую голову. Тотальную систему кредитования населения и «белые воротнички». Юную Лолиту и надувной «бабблгам». А когда у нас появились в свободной продаже сигареты «Винстон», то мы и их туда отнесли. И нью-йоркский район Брайтон, битком набитый нашими соотечественниками. Мы видим в наших киосках журнал «Плейбой» и не сомневаемся, что он американского происхождения. Мы знаем, где возвышается Эмпайр-стейтс-билдинг, кое-что слышали про изобретателя Белла, видели по телевизору длинный розовый «Кадиллак», в котором ездил Элвис Пресли, а также слышали какую-то американскую легенду, воспетую жизнерадостным Чабби Чеккером и как-то связанную с открытием стеклянного, словно пельменная на углу, игорного казино в одном из новых городов североамериканского континента. Восхищаемся мы и богатством США – как ни с чем не сравнимым золотовалютным запасом этой страны, так и растущей день ото дня эмиграцией в Штаты «умнейших голов» со всех концов света. А еще мы любим поговорить об американском воздушном транспорте, рассказывать друг другу о грандиозных американских победах в области репродукции человека и о том, что в США есть типичная «фабрика грез» (Голливуд), и новейшую продукцию этой фабрики мы видим на наших экранах.

Словом, у них, если даже сильно не углубляться, очень много разных достижений. Сегодняшних и вчерашних. Спорных и бесспорных. Стильных и суперстильных. Стриптиз и бодибилдинг, Microsoft и одноразовая зажигалка, коммерческое телевидение и кукла Барби, блокбастер и великая иллюзия. На фоне наших достижений все это – мелочи, чепуха. Кроме великой иллюзии. Это, пожалуй, единственное действительно серьезное различие между нами и ими. Они, например, с большим уважением относятся к бездомным животным, а мы не относимся. Они стараются не нарушать правил дорожного движения, а мы эти правила не менее старательно нарушаем. У них нельзя дать взятку полицейскому – у нас невозможно не дать…

Но мы их все равно поздравляем со всеми их неудачами, а заодно и нас со всеми удачами. Ибо все дальше и дальше от нас та эпоха, когда мерзким и жалким выглядел на советских газетных полосах главный американский неудачник – Дядя Сэм. Одна его жидкая борода чего стоила, не говоря уж про цилиндр звездно-полосатый. А рок-н-ролл был пляской святого Витта. А Мистер Твистер – главным отрицательным героем всех школьных утренников. А что до того, почему мы всегда были, есть и будем выше их по нашей нравственной составляющей, то даже в этом проявляется безудержный американский размах, который теперь все чаще декларируется как наше отечественное достижение на фоне полного краха «великой американской мечты», переходящего в полный крах американской экономики.

С этой беспримерной удачей мы их (и себя заодно) еще раз искренне поздравляем.

Антон Павлович Чехов

Все чеховские рассказы – это непрерывное спотыкание, но спотыкается в них человек, заглядевшийся на звезды.

Владимир Набоков

• Чехов Антон Павлович (17 (29) января 1860, Таганрог, Екатеринославская губерния (теперь Ростовская область), Российская империя – 2 (15) июля 1904, Баденвейлер, Германская империя) – русский писатель, драматург, по профессии врач.

• За 26 лет творчества создал около 900 различных произведений (коротких юмористических рассказов, серьезных повестей, пьес), многие из которых стали классикой мировой литературы.

• Самое большое достижение и самая великая неудача одновременно – сама жизнь писателя.

Самое непостижимое в жизни Чехова, как ни смешно это прозвучит, – сама его жизнь, начавшаяся более полутора веков назад в «теневой столице империи», городе Таганроге.

Крупная удача постигла деда Чехова в первой половине XIX века: он перестал быть крепостным, выкупив себя и свою семью за 3500 рублей. Отец Антона Павловича был лавочником. В 1870-е годы он разорился, и вся семья переехала в Москву. Чехов остался в Таганроге, чтобы окончить гимназию. Осенью 1879 года он завершил свое обучение и, переехав в Москву, поступил на медицинский факультет университета.

Рассказы и фельетоны, которые он начал писать, были маленькими, похожими на зарисовки, не без оттенка горечи, но при этом очень смешными. Вспомним, например, финальную реплику в рассказе «Маска»: «Дай-то бог! – вздохнул Евстрат Спиридонович. – Негодяй, подлый человек, но ведь – благодетель!..» Рассказы Чехова стали печатать в газетах и журналах, платить за них гонорары, и этим юный Антон Павлович помогал семье не сгинуть в нужде. «Мы жили в тяжкой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди, – признавался младший брат писателя, Михаил Чехов. – За три года жизни в Москве мы переменили двенадцать квартир и наконец в 1879 году наняли себе помещение в подвальном этаже дома церкви Святого Николая на Грачевке, в котором пахло сыростью и через окна под потолком виднелись одни только пятки прохожих. В эту-то квартиру и въехал к нам 8 августа 1879 года наш брат Антон…» Затем они жили на Сретенке, а после на Якиманке. По словам Чехова, это была «настоящая провинция: чисто, тихо, дешево и… глуповато». Еще одна квартира на той же Якиманке имела свои печальные особенности: «Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки <…> Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит…»

Обвиняют в невероятном успехе самого Антона Павловича. Его «железный характер», его «страшную волю», его «огромную работоспособность», его «врожденный талант». Его «почти волшебную» способность видеть и запоминать те картины жизни, которые с помощью острого его пера превращались в десятки блестящих рассказов и повестей.

Врач по специальности и призванию, он категорически отрицал, что в его рассказах и повестях есть хотя бы намек на что-то врачующее «острые болезни общества». Мастерством своим писатель должен только показывать, а быть в сочинениях назидательным доктором, указывать, что и кому надо делать, чтобы вылечиться, не должен.

Настоящий же врач (по призванию) обязан ездить по расхлябанным холерным дорогам. Он призван лечить людей в грязных деревеньках и осуществлять врачебную практику у себя на дому, как осуществлял ее Антон Павлович в своем флигеле в Мелихове, где теперь устроен музей. И многочисленные посетители этого музея с удивлением узнают, какими старинными инструментами пользовался Чехов-доктор, превращавшийся в Чехова-писателя тогда, когда был свободен от приема больных.

Писал он еще и тогда, когда был свободен от приема гостей, коих бывало в его доме в Мелихове толпы. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, – вспоминал его брат Михаил, – ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники, званые и незваные, толпились у него по целым неделям». Страдал ли он от этого многолюдства? Да, страдал. «С пятницы Страстной у меня гости, гости, гости… и я не написал ни одной строки». Тем не менее с юности, когда он только приехал из Таганрога в Москву, до самых тяжких последних месяцев жизни страсть к бесконечной веренице «лиц и людей» оставалась все той же юношеской страстью. «Был сейчас на скачках…», «Ел, спал и пил с офицерами…», «Хожу в гости к монахам…», «Пил и пел с двумя оперными басами…», «Бываю в камере мирового судьи…», «Был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд…», «Был шофером у одного доктора…». Не этой ли незавершающейся веренице судеб и характеров, профессий и нравов обязаны мы, по выражению К. И. Чуковского, созданием «грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая называется мелкими рассказами Чехова»?

Крупные рассказы и повести Чехова являются чем-то еще более грандиозным, чем даже «энциклопедия русского быта». Начавший, по его признанию, «с чепухи» (то есть с мелких рассказов и фельетонов), он быстро эту чепуху преодолел и создал такие произведения, которые вторую сотню лет занимают читателей внешней своей простотой и бесконечной своей глубиной. «Степь», «Припадок», «Именины», «Ионыч», «Палата № 6», «Студент», «Крыжовник», «Мужики», «Бабье царство», «Попрыгунья», «Черный монах», «В овраге», «Человек в футляре», «Дама с собачкой», «Скучная история»… Никто не может понять, как удалось двадцатидевятилетнему человеку написать историю, в заголовке названной «скучной». На самом деле она поразительно нескучна. И рассказывается в ней о последних месяцах жизни большого ученого, у которого «так много русских и иностранных орденов, что когда ему приходится надевать их, то студенты называют его иконостасом», а шея напоминает «ручку контрабаса». Этот «известный и почтенный» человек мучительно пытается понять, как и для чего прожил он свою жизнь или же он и не жил вовсе, а влачился по жизни, увлекаемый кошмарной силой обстоятельств. «Я чувствую, что долее не могу видеть ни своей лампы, ни книги, ни теней на полу, не могу слышать голосов, которые раздаются в гостиной. Какая-то невидимая и непонятная сила грубо толкает меня вон из моей квартиры. Я вскакиваю, торопливо одеваюсь и осторожно, чтоб не заметили домашние, выхожу на улицу. Куда идти?» А в «Даме с собачкой» герой мучительно старается вырваться из цепких объятий пошлых и мертвых обстоятельств. И вырывается из них, абсолютно не ведая, что дальше произойдет с ним и его возлюбленной, случайно встреченной на ялтинской набережной, где отчего-то «пожилые дамы были одеты, как молодые, и было много генералов».

Быть может, засилье в России генералов и чиновников, непроходимая пошлость, запойная глупость, густая красота природы, тьма просторов, чудовищные расстояния, жестокая бедность и вневременная «осетрина с душком» заставили Чехова все бросить и, вопреки предупреждениям друзей и мольбам многочисленных поклонниц, отправиться в тяжелейшее путешествие на каторжный Сахалин. Двенадцать тысяч верст преодолел он на свои деньги. Проехал через всю Россию на поездах, пароходах и в тряской коляске, чтобы попасть в кромешный ад, созданный человеком для других людей. Итог – полное и окончательное убеждение в том, что «хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы».

Никто не может понять, каким образом слабое здоровье его позволило ему преодолеть всю Россию, но многие понимают, что заставляло Чехова, преодолевая сибирскую глушь, констатировать: «Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали <…> Весь вечер искали по деревне, не даст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве каком угодно».

Два месяца провел он на Сахалине, а затем по бушующим морям проплыл на пароходах тысячи километрах и доплыл до Одессы. Возможно, неодолимой была тяга его к путешествиям, а возможно, по его признанию, оказало свое влияние и то, что остро хотелось «вычеркнуть из жизни год или полтора». Или же более чем откровенное размышление о самом себе: «Помышляю о грехах, мною содеянных, о тысяче бочек вина, мною выпитых <…> Я совершил столько великих и малых дел, что меня в одно и то же время нужно произвести в генералы и повесить». Друзьям из своего путешествия он пообещал привезти манильских сигар и статуэтки обнаженных японских девушек. И привез. Сигар, статуэтки, а для себя живого мангуста. А с настоящей японской девушкой познакомился в Благовещенске и остался доволен ее изумительным любовным мастерством и тем, что в ее маленькой комнате не было «ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов».

Одна из его многочисленных московских поклонниц, пробовавшая свои силы в написании прозаических произведений, однажды обедала с ним, и он ей с присущей ему откровенностью сказал, что она никогда не станет настоящей писательницей по той причине, что ей «не знаком труд ради куска хлеба».

Сам же он стал писателем не потому, что был талантлив, а потому, что случай и упорный труд так им распорядились. За тем же обедом Чехов признался, что за шесть лет постарел лет на двадцать. И она, подтверждая это чеховское наблюдение, сказала потом своей подруге: «Во всей его фигуре была видна такая усталость! Я подумала: весна его жизни миновала, лета не было, наступила прямо осень».

Весной 1894 года он приехал в Ялту, чтобы крымский воздух пошел ему на пользу, и в Ялте написал рассказ «Студент», названный им «лучшим, самым любимым моим рассказом». В нем главный герой, студент духовной семинарии, ночью у костра рассказывает двум вдовым крестьянкам историю о том, как ученик Петр предал Христа, своего учителя. И, читая этот рассказ, появляется ощущение, что студент-семинарист смотрит на мир глазами автора, а в трагедии Христа видит судьбу всего человечества. Тогда же Чехов отослал своему другу и издателю Суворину письмо, в котором декларировал свою свободу от всякого идейного давления на себя и свое творчество, включая и влияние любимого им Льва Николаевича Толстого: «Быть может, оттого, что я не курю, толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, несправедливо. Во мне течет мужицкая кровь, и меня не удивишь мужицкими добродетелями. Я с детства уверовал в прогресс <…> Я любил умных людей, нервность, вежливость, остроумие <…> Но толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6–7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что-то протестует, расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса». Несколько позже он в «Чайке» голосом Тригорина произнес собственные слова: «Ни на одну минуту меня не покидает мысль, что я должен, обязан писать. Писать, писать и писать».

В непрерывной работе, помогая десяткам людей, формируя провинциальные библиотеки, принимая полчища гостей и излечивая множество больных, прожил Антон Павлович Чехов тринадцать лет после беспримерного путешествия на Сахалин. За эти годы он создал столько чудесных литературных произведений, что ни один из его кропотливых биографов не в силах понять, как это получилось. Он стал знаменитым драматургом, женился на московской актрисе Ольге Леонардовне Книппер, и громкий провал первой постановки «Чайки» в Санкт-Петербурге обратился триумфом в Москве и появлением символической птицы на занавесе МХАТа.

В апреле 1904 года он уехал из своего дома в Ялте в Москву, любимую и исхоженную с юности и ставшей особенной, «чеховской», в рассказах его и повестях. В конце мая его видели на улицах города: он на извозчике катался с женой, Ольгой Леонардовной. В первой декаде июня по настоянию врачей Чехов уехал лечиться в Германию. В городке Баденвейлер супругов поселили в лучшей гостинице «Ремербат», но через два дня попросили покинуть отель: своим кашлем русский приезжий докучает постояльцам, которые жалуются. Антон Павлович и Ольга Леонардовна переехали в частный пансионат «Фредерике», где Чехов помышлял, «как бы удрать от скуки», и наблюдал с балкона окружающую жизнь. Из «Фредерике» он писал доктору Россолимо: «Я уже выздоровел, остались только одышка и сильная, вероятно, неизлечимая лень».

В ночь на 2 июля 1904 года у Чехова был тяжелый сердечный приступ, и жена хотела поставить ему на сердце лед, но он воспротивился, сказав, что лед не поможет холодному сердцу. Вскоре приехал лечивший Чехова доктор Шверер и увидел, что на спасение надежды нет. Согласно медицинскому этикету, Шверер подал умирающему коллеге бокал шампанского. Чехов выпил бокал до дна и сказал: «Давно я не пил шампанского». И, повернувшись на левый бок, спокойно уснул.

Гроб с телом привезли в Москву в прицепленном к пассажирскому поезду красном вагоне-рефрижераторе. По дороге поезд остановился в Петербурге. Родственники, несколько друзей пришли на вокзал. Появился и кто-то из министров: в тот же час из Маньчжурии прибыл гроб с телом генерала Келлера. В Маньчжурии в разгаре была Русско-японская военная кампания.

Десятого июля четыре тысячи человек прошли по Москве к Новодевичьему кладбищу. В воротах кладбища образовалась сильная давка. В письме к жене А.М. Горький написал:

«Я так подавлен этими похоронами <…> на душе – гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой, скверно пахнувшей грязью <…> Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне для “перевозки свежих устриц” и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной <…> Над могилой ждали речей, их почти не было <…> Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и – смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: “Которая жена? А сестра? Посмотрите – плачут! – А вы знаете, ведь после него ни гроша не осталось… – Бедная Книппер! – Ну, что же ее жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч” и т. д. Шаляпин – заплакал и стал ругаться. И для этой сволочи он жил, и для нее работал, учил, упрекал”».

За несколько дней до смерти, сидя в шезлонге и обложенный подушками, Чехов на балконе немецкого частного пансионата придумал пьесу. В финале ее герои оказываются на затертом льдами пароходе; над ними загорается северное сияние; они погибают под звуки оркестра на палубе, при небесном освещении и с какой-то странной надеждой на спасение. На то, что все когда-нибудь станет лучше и лет, может быть, через триста на горизонте покажется искомое обычным человеком счастливое успокоение.

Прошла треть этого срока, и нам остается только представить какой-нибудь новый «Вишневый сад», вырубленный полностью и под корень холодными профессионалами XXI века.

* * *

«Пестрые рассказы» и «В сумерках» – первые книги Чехова, появившиеся в 1886–1887 годах и тотчас завоевавшие большую популярность.

* * *

По словам Владимира Набокова:

«Сам Чехов никогда не занимался политической деятельностью, и не потому, что был безразличен к участи простого народа, – он не считал политическую деятельность своим предназначением: он тоже служил народу, но на свой лад. Главной общественной добродетелью для него была справедливость, и всю жизнь он стремился возвысить свой голос против всякой несправедливости, но только как писатель».

* * *

«Не только к озеленению, оплодотворению земли чувствовал он такую горячую склонность, но ко всякому творческому вмешательству в жизнь. Натура жизнеутверждающая, динамическая, неистощимо активная, он стремился не только описывать жизнь, но и переделывать, строить ее. То хлопочет об устройстве в Москве первого Народного дома с читальней, библиотекой, аудиторией, театром. То добивается, чтобы тут же, в Москве, была выстроена клиника кожных болезней. То хлопочет об устройстве в Крыму первой биологической станции. То собирает книги для всех сахалинских школ и шлет их туда целыми партиями. То строит невдалеке от Москвы одну за другой три школы для крестьянских детей, а заодно и колокольню и пожарный сарай для крестьян. И позже, поселившись в Крыму, строит там четвертую школу», – писал К.И. Чуковский.

* * *

Сестра его, Мария Павловна, работала фельдшерицей у Чехова-врача. Она вспоминала, что он «принимал у себя в усадьбе ежегодно свыше тысячи больных крестьян совершенно бесплатно, да еще снабжал каждого из них лекарствами».

* * *

Одно лишь известие о том, что в Ялте живет Антон Павлович Чехов, притягивало в Ялту десятки чахоточных больных – из Одессы, Харькова, Кишинева. У них не было ни гроша в кармане, но была уверенность: «Чехов обеспечит и койкой, и лечением!» (К. Чуковский) И он обеспечивал, взваливая на себя нагрузку целого учреждения, всего попечительства о вновь и вновь прибывавших больных.

* * *

«Знаменитый Московский Художественный театр, основанный в 90-х гг. двумя любителями – актером-любителем Станиславским и литератором Немировичем-Данченко (оба были одарены необыкновенным сценическим талантом), завоевал известность еще до постановок чеховских пьес, но тем не менее театр этот поистине „нашел себя“ и достиг художественного совершенства благодаря его пьесам, а им принес настоящую славу. „Чайка“ стала символом театра – стилизованная чайка изображена на занавесе и программках. „Вишневый сад“, „Дядя Ваня“, „Три сестры“ стали праздником не только для авторов, но и для всей труппы. Смертельно больной Чехов присутствовал на премьере, увидел восторженных зрителей, насладился успехом своей пьесы, а затем, ослабевший как никогда прежде, вернулся в свое ялтинское уединение. Его жена Ольга Книппер, одна из ведущих, я бы даже сказал – первая актриса театра, изредка и ненадолго приезжала к нему в Ялту. Брак этот не был счастливым». (Владимир Набоков)

* * *

«– Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – сказал он Короленко, когда тот только что познакомился с ним.

Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь – то оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:

– Хотите – завтра будет рассказ… Заглавие «Пепельница».

И Короленко почудилось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже оживленные юмором». (К.И. Чуковский)

«Безумный день» Бомарше

• Пьер-Огюстен Карон де Бомарше (24 января 1732, Париж – 18 мая 1799, там же) – знаменитый французский драматург и публицист.

• Автор «Женитьбы Фигаро» и «Севильского цирюльника».

• Самая светлая сторона – умение идти по жизни легко и с улыбкой.

• Самая большая неудача – сумма всех его мелких неудач: аресты, суды, убытки, потеря народных симпатий и т. д.

Безумных дней в его жизни было во много раз больше, чем один. Его арестовывали, отдавали под суд, и чтобы спастись, он вынужден был скрываться. А после он опять, словно его Фигаро, оказывался то тут, то там, и повсюду звучали его остроумные отзывы и замечания по случаю очередного проявления глупости, напрямую касавшиеся самых неприкосновенных и высокопоставленных особ.

Вольтер, знавший Бомарше и одобрявший его деятельность, писал о нем: «Что за человек! Он сочетал в себе все: шутку и серьезное, ум и веселость, фарс и трогательное – словом, все виды красноречия». Поддержал Вольтера А.С. Пушкин:

Услужливый, живой,

Подобный своему чудесному герою,

Веселый Бомарше блеснул перед тобою.

Монтескье в своей книге «Дух законов» писал более общо, но придерживался той же мысли: «живой, приятный, веселый, иногда ветреный, часто нескромный…» Впрочем, это он писал не только о Бомарше. Это он писал вообще о французах.

Нам же Пьер Огюст Карон де Бомарше известен не только как «ветреный и часто нескромный» француз, родившийся более 275 лет тому назад. Мы, люди ХХI века, знаем его как драматурга, создателя незабываемого сценического образа цирюльника. Этот придуманный Пьером Огюстом мастер бритвы и ножниц способен был сделать модную стрижку и в один безумный день жениться, вызвав тем самым нешуточный переполох среди людей глупых и недалеких. Этим герой Бомарше уже не первый век смешит огромные зрительные залы и целые поколения зрителей и побуждает режиссеров создавать настолько авангардные постановки по мотивам «Женитьбы Фигаро», в которых иной раз трудно разглядеть и Фигаро, и женитьбу, и даже самого Бомарше. Безумный день, выпавший на долю этого цирюльника, в сегодняшнем «будничном» исполнении кажется в сотни раз безумней, чем в «галантном» XVIII веке, завершившимся Великой французской революцией.

Мы знаем Бомарше еще и как любовника, о котором по Парижу ходили легенды. Существовало даже утверждение, что одна из его любовниц была на самом деле существом неопределенного пола и не могла быть причислена к женщинам, а уж тем более к мужчинам. Мы знаем, что сам Бомарше всегда отвергал свою страсть к гермафродитам. Он любил женщин, исключительно и только их. И при всяком удобном случае стремился он отпустить в адрес дам мастерский комплимент:

«Сударыня, я прошу вас сейчас же сказать нам, сразу и без раздумий, почему в протоколах допросов вы показываете, что вам тридцать лет, когда, глядя на вас, вам можно дать самое большее восемнадцать?»

Понятно, что после такой выкладки дама просто обязана была, взяв веер и накидку, попросить драматурга проводить ее до экипажа, после чего следовала живая картина дальнейшего общения с этой женщиной после ее высадки и высадки Бомарше из того же самого экипажа.

Повседневное общение с глупостью требовало от Бомарше несколько иных качеств, нежели его обходительность и галантность по отношению к дамам. В этом он следовал постулату, впервые в истории сформулированному Эразмом Роттердамским: «Глупость веселит богов и людей».

С подлостью будущий драматург, поэт и публицист впервые столкнулся в юности, когда выучился на изобретателя-часовщика. В письме редактору «Курьер де Франс» Бомарше писал:

«С крайним изумлением, сударь, я прочитал в сентябрьском номере за 1753 год, что г-н Лепот, часовщик Люксембургского дворца, сообщает об изобретенном им новом анкерном спуске для ручных и стенных часов и что свое изобретение, по его словам, он имел честь представить королю, а также в Академию наук.

Для меня слишком важно во имя истины и моей собственной репутации отстоять право на изобретение механизма, чтобы я мог умолчать о столь нечестном поступке».

Примечательно, что и мы сегодня отстаиваем наше право на изобретение чего-нибудь. А если никто ничего не отстаивает и не изобретает, то и черт бы тогда с ней, с его репутацией. И здесь для нас бесценен опыт честного и остроумного публициста, каким был Бомарше. Как-то поразительно точно согласуется его журналистский опыт второй половины XVIII века с доморощенным опытом нашего модного времени:

«…было поглощено невообразимое количество яств, под видом веселья… царила необузданная распущенность; народ веселился вдвойне, вооруженный жестянками, свистками, пузырями, трещотками, барабанами: крики, брань, песни, сальто-мортале – словом, на улицах настоящая вакханалия…»

Пьеру Огюсту Карону де Бомарше удалось «прожить полную жизнь». Настолько полную и такую насыщенную, что в отношении ее и самые «запиленные» слова не кажутся затертыми и банальными; и даже многочисленные его неудачи, конфликты с властью, резкость характера, насмешливость, язвительность и опасная склонность к сатире делают эту жизнь еще необычней и насыщенней. И о ней он в одном из своих писем написал:

«Если бы время измерялось событиями, которое его насыщают, то я прожил двести лет. Я не устал от жизни; но я могу предоставить другим наслаждаться ею без особого отчаяния. Я страстно любил женщин; эта чувствительность была для меня источником самых больших наслаждений. А так как я был вынужден жить среди мужчин, это причиняло мне неисчислимые мучения. Но если бы меня спросили, чего у меня было больше, хорошего или дурного, я без колебаний ответил бы: разумеется, хорошего…»

Вот и мы, несмотря на все наши печали, сомнения и многочисленные ошибки и неудачи, с непринужденностью Фигаро и отважностью Бомарше продолжим свой бег по жизни исключительно в светлую сторону.

Божественный Валентино

• Рудольфо Валентино (6 мая 1895 – 23 августа 1926) – знаменитый американский киноактер итальянского происхождения, одна из величайших звезд и общепризнанный секс-символ эпохи немого кино.

• Величайшее достижение – слава, которую принес ему «Великий немой», и любовь публики, которую он снискал.

• Величайшая неудача – любовь эта была столь велика, что даже перемещения звезды кинематографа приходилось засекречивать…

23 августа 1956 года в американских газетах появилось сообщение: «Впервые… ни одна женщина не посетила могилу Рудольфа Валентино в Голливуде».

Тридцатью годами раньше, по воспоминаниям Адальфа Цукора, главы кинокомпании «Парамаунт», «тело было выставлено в Траурном зале Кэмпбелла на углу Бродвея и 66-й улицы. Сразу же собралась толпа в тридцать тысяч человек, состоящая главным образом из женщин. И когда полиция попыталась организовать толпу, разразились беспорядки, пожалуй, самые жестокие за всю историю города. Несколько десятков конных полицейских разгоняли толпу, но женщины смазывали мостовую мылом, на которой поскальзывались лошади».

Тело положили в тройной гроб: серебряный, бронзовый и из ценных пород дерева. Этот гроб повезли через всю Америку в Лос-Анджелес. Поезд, в котором везли скончавшуюся суперзвезду, был специальный: ни одного живого пассажира. И на всем пути этот поезд провожали такие толпы, которые не выходили к похоронному кортежу застреленного президента Авраама Линкольна. На кладбище Сансет в Голливуде состоялись пышные похороны. По улицам в направлении последнего пристанища Валентино шла толпа из ста тысяч человек. И почти вся толпа состояла из женщин.

Была среди них и кинозвезда Пола Негри в огромной черной вуали – Полу считали невестой актера. Рядом с ней, вся в белом, шла первая жена актера, Джин Экер. Дополнял скорбную процессию отряд чернорубашечников. Посланцы Бенито Муссолини несли огромный венок. На венке не было никаких фашистских приветствий. На нем были две даты:

6.5.1895 – 23.8.1926

И обе даты более чем символичны: Рудольф Валентино (Рудольф Гульельм) родился в год появления кинематографа Люмьеров, а умер за год до появления звукового кино.

В городке Кастелланата на юге Италии, где он родился, царила нищета и, стало быть, кинокарьеру сделать было невозможно. Валентино эмигрировал в Америку. В Нью-Йорке он работал мойщиком посуды, садовником, уличным торговцем, почтальоном, ходячей рекламой и еще бог весть кем. Он научился прекрасно танцевать и стал профессиональным танцором «Жигало» в кафе «Максим». Кинокарьеру начал статистом у Дэвида-Йорка Гриффита. Первую значительную роль сыграл в «Замужней девственнице» Эммета Флинна. «Четыре всадника Апокалипсиса» сделали Валентино фантастически известным в США и за ее пределами.

Кинокритик Луи Деллюк писал: «Кадры салуна-дансинга в Буэнос-Айресе, где Рудольф Валентино так блестяще кружит в танце продажную Долорес, искрящуюся радостью, задорную, остроумную, порывистую. В этом эпизоде вновь ожила джеклондовская атмосфера Томаса Инса. Все остальное – это цепь неудач…»

Самой выдающийся «неудачей» оказался феноменальный финансовый успех «Четырех всадников Апокалипсиса». Затратили на постановку фильма шестьсот сорок тысяч долларов, а принес он четыре с половиной миллиона. Рекорд за всю историю немого кино!

Но Деллюк был прав, отметив крайне низкие художественные достоинства этого гигантского произведения. И если бы не Рудольф Валентино, сей колосс обречен был бы рухнуть. Итальянец спас кинокартину своим очарованием, правильными чертами лица «греческого бога», взглядом, поразительно томным из-за сильной близорукости, волосами, блестящими от бриолина, «экзотическим костюмом гаучо и особенно чувственностью и совершенством исполнения аргентинского танго, считавшегося танцем настолько развратным, что епископы запрещали верным католикам танцевать его».

Все эти качества были невероятны по силе воздействия на женскую часть американской и, пожалуй, мировой аудитории.

Молодые девушки и взрослые дамы мечтали о Рудольфо. Он же спасался от поклонниц бегством по крышам отелей, скрывался от них через черные ходы, какие-то подземелья.

Прибытие поездов, в которых ездил Валентино, засекречивалось так, как не засекречивались самые важные государственные тайны. Но всякий раз отели и поезда осаждали тысячи дам, считавших первым и единственным делом своей жизни увидеть кумира, дотронуться до него, а если уж особенно повезет, то оторвать на память пуговицу. И когда он в нью-йоркской больнице скончался от перитонита, несколько женщин покончили с собой.

У Валентино были роскошные виллы и огромные гардеробы, доверху набитые шмотками; были большие автомобили, прилежные слуги, секретари и сверкающие драгоценности. Он был богат, но несчастен в любви, и одна из его любовниц, бросившая его, была красавицей русского происхождения. Он по детской привычке любил жевать лук и жевал его целыми днями. Рудольф рано начал лысеть; актер страдал от этого и красил волосы какой-то черной краской, от которой оставались пятна на наволочке. И отошел в мир иной он как раз тогда, когда, казалось, достиг уже тех высот, откуда могло начаться его восхождение к настоящим победам в области большого искусства.

Тысячи и тысячи женщин писали письма ему: кухарки, секретарши, миллионерши, чужие жены, белые, негритянки, японки, учительницы, актрисы, машинистки, сценаристки… Несколько писем были от монахинь. И (по легенде) одна из них явилась инициатором того, что в Италии, на родине Рудольфа Валентино, в 1960 году установили памятник. Печальный монумент кинокумиру, оставившему столь очевидный след в истории массового человеческого сумасшествия.

Брутальный Ильич

• Леонид Ильич Брежнев (19 декабря 1906 (1 января 1907) – 10 ноября 1982) – занимал высший пост в советской иерархии в течение 18 лет.

• Первый секретарь ЦК КПСС в 1964–1966 годах, с 1966 по 1982 год – Генеральный секретарь ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1960–1964 и 1977–1982 годах. Маршал Советского Союза. Герой Социалистического Труда и четырежды Герой Советского Союза. Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» и Ленинской премии по литературе. Под именем Л.И. Брежнева опубликована трилогия: «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина».

• Самые большие неудачи генсека – эпоха застоя и в самом прямом смысле слова анекдотическая известность.

Если бы Леонид Ильич Брежнев сегодня был жив, то в связи с какой-нибудь выдающейся датой он получил бы на грудь очередную Золотую Звезду героя страны.

Брежнева Леонида Ильича многие из ныне живущих людей хорошо помнят. Помнят по-разному. Некоторые вспоминают с грустью, как ушедшую молодость. Некоторые плюются. Иные ничего вообще не хотят вспоминать. Но что бы там ни творилось в беспокойных душах сограждан, а эпоху мимо сердца пропустить невозможно: Леонид Ильич, гремя орденами и запуская то автомобильный завод в Тольятти, то кровавый маховик Афганской войны, у власти находился восемнадцать лет и отошел в мир иной в День милиции, 10 ноября 1982 года. Традиционный праздничный концерт в честь советских тружеников свистка и жезла отменили. Эта отмена имела место за несколько лет до «брутального» завершения эпохи развитого социализма.

При жизни Леонид Ильич был жизнерадостным и очень смелым человеком. Он в чине подполковника, а затем и полковника воевал на Малой земле, о чем впоследствии написал повесть «Малая земля», отпечатанную тиражом более 15 миллионов экземпляров и записанную на такое же количество грампластинок.

Он занимал пост Председателя Верховного Совета СССР и в 1964 году возглавил заговор против Никиты Сергеевича Хрущева, который в результате кремлевского переворота был персонально отправлен на пенсию, а Брежнев Леонид Ильич отправлен на его место. Персонально же.

Время, когда в нашей стране у власти находился Леонид Ильич, называют «эпохой застоя». Это название избитое, сермяжное, неточное и очень обидное. Но еще обидней все те клички и прозвища, которыми народ наградил Леонида Ильича. Большая часть этих прозвищ была совершенно незаслуженной. И в том, что по всей стране наблюдался острейший дефицит колбасы, лифчиков и туалетной бумаги, он тоже не виноват. Он ведь был нормальным генсеком, а не маразматичным героем многочисленных анекдотов. Таких же глупых и несмешных, как этот:

В квартире Брежнева звонит телефон. Жена поднимает трубку.

– Позовите Леню, – просит женский голос.

– А кто это говорит?

– Его школьная подруга.

– Б… ты, а не школьная подруга! Леня никогда и в школу-то не ходил!

По профессии Брежнев был землемером. Этот факт доказывает, что он все-таки имел образование. Да и как же мог человек без образования заниматься геодезией? Как же мог он без знаний служить в армии, быть выдающимся партийным работником, произносить четырехчасовые речи на всю страну, уважать Сталина, коллекционировать бензиновые автомобили, жить на даче и охотиться на кабанов?

При жизни Леонида Ильича много раз награждали орденами и медалями – ко всем юбилеям, датам и праздникам. В 1976-м ему присвоили звание маршала Советского Союза. Таким он и смотрит на нас с большого портрета: в серо-голубом маршальском кителе и с густыми бровями.

Эти брови – не только внешняя отличительная черта Леонида Ильича. За эти брови его так сильно любили женщины – как ни одного из генсеков за всю историю СССР. По этому поводу один из его ближайших друзей однажды сказал: «Так они его любят! Аж сердце сжимается!» И припомнил давнюю и страшную фронтовую ночь, когда молодой Брежнев без памяти влюбился в медсестру.

Любили женщины его еще и потому, что он был сильным человеком. И простым. Он и плавал замечательно. Бывало, по часу не вылезал из Черного моря, отдыхая в Крыму. А после еще в бассейн шел.

А потом в простой украинской рубашке и тренировочных брюках гулял по берегу и, нагулявшись, ел обычные советские макароны, которые после варки становились серыми, как отечественная туалетная бумага. Вот за все эти и многие другие качества женщины и готовы были не расставаться с Леонидом Ильичом до конца жизни. И он тоже был на это готов. Но как настоящий коммунист и генеральный секретарь, Леонид Ильич не имел права на развод и прожил всю жизнь со своей женой Викторией Петровной. У них родились дети, а у этих детей появились внуки Леонида Ильича. Поэтому можно сказать, что в жизни Леонид Ильич являлся главой не только Советского Союза, но и большой советской семьи.

Галстуки носить Леонид Ильич любил далеко не так сильно, как макароны есть. Все галстуки были у него иностранного производства, и все на крючочках – узлы он предпочитал не завязывать. А рубашки он предпочитал не белого, а голубого цвета. Рубашки его были в буквальном смысле фабричными – с московской пошивочной фабрики «Большевичка». Костюмы же для генсека шили строго по фигуре в модном ателье, которое находилось в ГУМе. Сам он никогда не являлся на примерки – закройщик приезжал к нему за город.

За городом он и жил, наш дорогой генсек. Дышал благодатным воздухом Подмосковья, ходил за грибами, катался на лыжах, жарил шашлыки, воспитывал внуков, принимал лидеров почти всех компартий планеты и с симпатией относился к охранникам и садовникам. В своей же большой квартире на Кутузовском проспекте Леонид Ильич жить не любил. «Ну ее в баню, – отзывался он об этой квартире. – Да ну ее к такой-то матери». И кое-что добавлял на «днепродзержинском диалекте». На каком-то особом языке того украинского маленького города, бывшего раньше селом Каменским, где в самом начале Столыпинских реформ родился Леня Брежнев в трудолюбивой семье отца-металлурга.

Сами понимаете, сколько за последние два десятилетия появилось домыслов о жизни, творчестве, карьере, семье и любовных приключениях Леонида Ильича. Рассказывают о его интимных отношениях с юными девушками в городе Киеве, подававшими ему хлеб-соль и сладко целовавшими в губы. Говорят о его связях с певицами и балеринами, секретаршами и вагоновожатыми, машинистками и учительницами младших классов. Что в этих рассказах истинно, а что для пущей лирики добавлено – бог весть. Но несомненная правда, что за последнее время выросла в народе популярность генсека. И можно быть уверенным, что еще вырастет. И будут сняты документальные и художественные сериалы о жизни этого генерального человека. А сколько стоит бывший квадратный метр его квартиры на Кутузовском проспекте? Она находится в большом каменном доме сталинского типа. На этом доме до сих пор еще не установлена мемориальная доска. Наши добрые шутники утверждают, что если когда-нибудь эта мемориальная доска на доме появится, то на ней, кроме всего прочего, будет написано:

«Здесь жил и работал выдающий государственный деятель, четырежды герой Советского Союза Леонид Ильич Брежнев. Брутальный, но милый в бытовом отношении гражданин, забавный персонаж громадного количества анекдотов. Эпохальный Ильич времен певицы Аллы Пугачевой».

В клетке с тигром

31 мая в Москву прибыл из эмиграции известный русский дореволюционный писатель Александр Иванович Куприн. На Белорусском вокзале А.И. Куприна встречали представители писательской общественности и советской печати.

«Правда», 1937, 2 июня, № 150

Умирать нужно в России, дома.

Как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу.

Куприн в 1937 г., перед отъездом из Франции в СССР

• Александр Иванович Куприн (26 августа (7 сентября) 1870, Наровчат, Пензенская губерния, Российская империя – 25 августа 1938, Ленинград, СССР) – русский писатель.

• Автор множества рассказов, нескольких десятков повестей и романов.

• Самая большая неудача – эмиграция, постоянная нужда, тоска по родине и безрадостное возвращение домой.

На вокзале, садясь в вагон, он сказал с печальной улыбкой:

– Я готов пойти в Москву даже пешком, по шпалам.

В этих словах, конечно, было фантастическое преувеличение. Александр Иванович теперь ходил, покачиваясь, и через десяток шагов задыхался.

В 1937 году в Париже он тяжело заболел. Не узнавал даже самых близких. Однажды поразил русского врача таким разговором:

– Знаете, я скоро уезжаю на родину. В Москву.

– Но ведь там большевики!

– Кто вам сказал?

В молодости же он был дьявольски силен, дружил с борцами из цирка, с самим Поддубным, жил буйно, во хмелю был страшен, проявлял то и дело беспримерную отвагу. Однажды, например, на спор вошел в клетку к тигру и выпустил ему в морду папиросный дым. Это геройство ему тогда легко сошло с рук. Спустя тридцать лет он повторит свой подвиг, зайдет в клетку с тигром в человечьем обличье. Ах, не стоило бы ему это делать…

Тэффи отзывалась об Александре Ивановиче так: «Он – грубый и нежный. Его легче представить на парусном пиратском судне, чем среди литераторов».

До революции Куприна нарасхват печатали издатели многих стран. Острота конфликта, зримость картин, грубовато-сочный язык с самого начала привлекли к нему внимание читателей. Уважение к человеческому достоинству, защита прав человека, ненавязчивость суждений, тонкий и грустный юмор поставили его в первый ряд отечественных литераторов. Не был Куприн обойден ни славой, ни щедрыми гонорарами.

В эмиграции Александру Ивановичу жилось, как и всем, несладко. Меценатов, готовых вкладывать деньги в русскую литературу, можно было пересчитать по пальцам. Тиражи были мизерными. Не до жиру…

В газетах то и дело появлялись объявления с просьбой оказать финансовое содействие Куприну.

Бунин поделился с Александром Ивановичем своей Нобелевской премией. Увы, надолго этих денег не хватило. В последние месяцы перед возвращением в Россию здоровье Куприна стало катастрофически ухудшаться. К раку пищевода добавился глубокий склероз.

«Когда я встретил его на улице, – вспоминал Бунин, – то внутренне ахнул. И следа не осталось от прежнего Саши. Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся такой худенький, слабенький, что, казалось, первый порыв ветра сдует его с ног. Не сразу узнал меня. Потом обнял с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза».

Именно тогда в его парижскую крохотную квартирку зачастили представители советского посольства, тайные агенты карательного анклава НКВД. Гости из Москвы принялись петь писателю дифирамбы. Мол, как он фантастически популярен на родине. Какими феерическими тиражами издаются его книги, доходят от Москвы до самых глухих медвежьих углов.

Ему обещали в СССР полное изобилие и благополучие. Бесплатную роскошную квартиру, дачу с великолепным садом, вышколенную прислугу. Убеждали, что в советских больницах и санаториях гарантируется его быстрое и окончательное выздоровление.

Еще совсем недавний заклятый враг отчизны вдруг становится ее первейшим другом. Запрещенные книги, «полные идеологического дурмана», теперь в срочном порядке переиздаются десятками издательств. Больше того! Судя по советской печати, Куприн все предыдущие годы только и делал, что разоблачал «уродливую буржуазную действительность».

Из Кремля было спущено указание о творчестве его писать исключительно хвалебные диссертации. И увесистые диссертации успешно защищаются недавними критиками его творчества.

Поистине мистерия-буфф!

В 1937 году сотни советских литераторов, преданных власти и бредовой коммунистической идее, исчезают в гулаговских застенках, а ореолом сказочного почета окружается вчерашний активный ненавистник системы.

И вот Александр Иванович оказывается в Златоглавой. Впрочем, какой Златоглавой? Храмы и церкви уничтожаются со стахановской скоростью.

Куприна с эскортом мотоциклистов провозят по сталинскому городу Солнца. Живого классика почтительно сопровождают «молодые писатели» и матерые гэбисты. Александру Ивановичу показывают мавзолей дедушки Ленина, потом военный парад вышколенных истуканов на Красной площади.

А из столицы везут на дачу в Голицыно.

Едва худой сгорбленный старик с прищуренными слезящимися глазами, придерживаемый с обеих сторон, вылезает из автомобиля в этом Эдеме, как его оглушает троекратное «ура». На волейбольной площадке оказалась выстроена рота отборной войсковой части – как пресловутый рояль в кустах.

Потом красноармейцы устраивают во дворе разудалые русские пляски под гармошку. Веселят почетного гостя.

А тот – плачет и просит оставить его в покое.

Куприн не дает интервью. Болезнь отняла все силы. Не до бесед. Он возится со своей любимой кошкой Ю-ю, выходит в поле, становится на колени перед березой, целует ее шершавый пегий ствол.

Именно в это время в коммунистической прессе выходит лавина немыслимых интервью и статей писателя. Лейтмотив один: «Я бесконечно, бесконечно счастлив!» А содержание примерно такое: «Я сам лишил себя возможности деятельно участвовать в работе по возрождению моей родины. Я давно уже всем сердцем рвался в советскую Россию. Находясь среди эмигрантов, испытывал только тягостную оторванность и злую тоску».

Особенно же Мастеру, оказывается, приглянулись местные юноши и девушки. «Меня поразили в них бодрость и безоблачность. Это прирожденные оптимисты. Мне кажется, что у них, по сравнению с молодежью дореволюционной эпохи, стала совсем иная походка. Свободная и уверенная. Видимо, это результат регулярных занятий физкультурой и спортом».

Не слишком грамотный бодряческий стиль. Дежурная, до боли привычная для того времени политическая риторика. Куприн такое написать никогда бы не смог. И произнести – разве что под пистолетом.

Периодические издания в массовом порядке начинают исследовать творчество блудного сына. Они безапелляционно заявляют, что эмигрантский период его был крайне малопродуктивен. Выводят категоричное резюме: «На чужбине Куприн не создал ничего сколько-нибудь значительного».

В действительности же с 23-го по 34-й год он издал шесть книг. Три блестящих по стилю повести. Написал полсотни превосходных рассказов.

Однако советскую печать реальность как таковая беспокоит мало. Важно показать всему миру, как блудные эмигранты вновь припадают к груди великой отчизны. Посыпая голову пеплом, проклиная свои заблуждения. И одновременно заряжаясь энергией оптимизма единственно правильной страны.

Славословия продолжались вне всякой меры. Щедрые же обещания, данные писателю, никто не спешил исполнять. Так, вопреки заверениям, Куприна на родине никто не лечил. Только когда ему стало уж совсем плохо, жена сама вызвала врачей.

10 июля 1938 года Александру Ивановичу сделали операцию – спустя год после его возвращения. Операция оказалась на редкость бессмысленной и бесполезной. Возможно, именно она и сократила его жизнь.

В советских публикациях, конечно, не было упоминаний о том, что перед смертью в ленинградской больнице (из подмосковной дачи он переехал в Ленинград, в скромную квартиру) он попросил позвать священника. Куприн беседовал со святым отцом наедине. О чем беседовал? Кто был этим священником? Точнее, в каком ранге подразделения НКВД? Под каким порядковым номером, подшитая, с сер-пастой печатью, легла на стол безбожного службиста сердечная исповедь одного из самых искренних русских писателей?

25 августа 1938 года Куприн умер.

Через пять лет, весной 43-го, его жена, Елизавета Морицевна, повесилась. От голода, холода, тоски, бессмысленности всей жизни в стране величайшего Сталина.

Кампания под кодовым названием «Возвращение Куприна» завершилась блестяще. Раскаявшийся классик триумфально возвращен. Умер? Так ведь и все люди смертны.

Жена Куприна (а тем более его вдова) в планы усердных распорядителей не входила.

В стране победившего хама

Моя литературная судьба закончена.

У меня нет выхода.

Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын…

У меня нет ничего в дальнейшем. Ничего.

Я не собираюсь никого ни о чем просить.

Не надо мне вашего снисхождения.

Я больше чем устал.

Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею.

Из выступления М.М. Зощенко на писательском собрании

• Михаил Михайлович Зощенко (29 июля (10 августа) 1895 (по другим сведениям 1894), Петербург (по другим источникам, Полтава) – 22 июля 1958, Ленинград) – советский русский писатель.

• Сатирик, юморист, автор множества взрослых и детских рассказов. Создатель собственного уникального литературного стиля и нового языка советской литературы.

• Самая большая неудача – нелюбовь властей и «неприемлемость» его творчества.

В Ленинграде за пару месяцев до смерти Зощенко его повстречал Корней Чуковский. Принялся расхваливать его произведения.

– Мои произведения… – медленно, тяжелым голосом повторил Зощенко. – Я уже сам стал забывать свои произведения.

А когда Корней Иванович представил ему молодого литератора, Зощенко с состраданием взглянул на него:

– Профессия писателя сродни производству свинцовых белил.

Мало кто из собратьев по цеху Михаила Михайловича испытал такую оглушительную славу и такое лютое бесславье.

«Я требую памятников для Зощенко по всем городам и местечкам. По крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем саду», – писал Осип Мандельштам в «Четвертой прозе».

Правая же рука И. Сталина товарищ Жданов вопрошает ленинградских писателей на погромном собрании: «Кто такой Зощенко? Пошляк! Отщепенец и выродок! Его произведения – рвотный порошок. Пакостник, мусорщик, слякоть. Человек без морали и совести».

Почему же у вельможного партайгеноссе Жданова, главной идеологической «шестерки» товарища Сталина, он вызвал столь свирепую ненависть? Чем же вообще так не угодил Михаил Михайлович советской власти?

Оказывается, безобидным детским рассказом «Приключения обезьяны» («Звезда», № 5–6 за 1946 г.). По мнению Оргбюро ЦК ВКП(б) – «это пошлый пасквиль на советских людей. Он представил их примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами».

Крохотный опус, опубликованный в невинном журнале «Мурзилка», а потом перепечатанный «Звездой», инициировал лавину обвинений. От писателя потребовали, чтобы он публично покаялся, посыпал главу пеплом и т. д.

Зощенко отрезал: «На любой вопрос я готов ответить шуткой. Но в докладе было сказано, что я подонок, хулиган, несоветский писатель, что с двадцатых годов я глумился над людьми. Я не могу ответить шуткой на это. Я дважды воевал на фронте, я имею пять боевых орденов. Как я могу признать себя подонком и трусом?»

После этих слов путь в издательства для писателя оказался заказан.

Возбранялось даже ставить подпись под переводами.

Чтобы свести концы с концами, Михаилу Михайловичу пришлось припомнить свое давнее умение тачать сапоги. Почерневший от горя, с ввалившимися висками, с поредевшими и поседевшими волосами, он собственноручно вырезал подметки и прибивал каблуки.

Однако стервятники от литературы жаждали полного уничтожения. Они вытаскивают писателя на очередную идеологическую «проработку».

– Да дайте же мне умереть спокойно! – восклицает на сборище проработчиков Зощенко.

Публика леденеет. Настолько дико по тому времени звучали эти простые слова.

– Товарищ Зощенко давит на жалость, – замечает Константин Симонов, щедро обласканный советской властью.

Как тут не вспомнить рассказ Мастера «История болезни», где врач восклицает: «Нет, я больше люблю, когда нам больные поступают в бессознательном состоянии… По крайней мере, тогда им все по вкусу. Они всем довольны. И они не вступают с нами в научные пререкания».

В идеале для лидеров лучезарной компартии народ был бы желателен тоже в бессознательном, полумертвом виде. От страха. А тут живой, да еще фантастически талантливый, с чистым и ясным ироническим взглядом.

Богочеловек Сталин на полях произведений Зощенко начертал выразительно: «Сволочь!»

…а как все хорошо начиналось!

В 20-е годы Михаил Зощенко – едва ли не самый популярный советский беллетрист. С 1922 по 1926 год вышло 25 сборников его рассказов. По тиражам его можно было сравнить разве что с поэтом Демьяном Бедным. Популярность Зощенко росла и за счет бесчисленных исполнений его произведений на эстраде и бесконечных чтений по радио.

На улицах его узнавали как знаменитость первой величины. С ним стремились познакомиться с редкой навязчивостью. Стоило ему появиться на каком-нибудь людном сборище, и толпа начинала глазеть на него, как глазела когда-то на Леонида Андреева, Шаляпина или Аркадия Аверченко.

Неслыханная популярность Михаила Михайловича подвигла авантюристов использовать ее в корыстных целях. Появились самозванцы, эдакие «дети лейтенанта Шмидта». Они представлялись состоятельным и любвеобильным дамам как Зощенко, устраивали свои амурные дела, умудрялись обильно поживиться за чужой счет – и пропадали.

Чтобы объясниться с разобиженными дамами, писателю приходилось высылать свою фотокарточку. Дескать, сличайте!

Именно поэтому для конспирации Зощенко в Крыму проживает целый месяц инкогнито, под прикрытием фамилии «Бондаревич», спасаясь от докучливых поклонников обоего пола.

Откуда такой ошеломительный успех? Ведь толком-то пролетарская Россия и читать тогда не умела.

Объяснение просто. Зощенко первым из писателей ввел в литературу нелитературную речь революционного триумфатора Шарикова и стал пользоваться его манерой выражаться как своей собственной.

Язык Зощенко зафиксировал процесс возникновения и становления новой – советской – разновидности русской нации, которая не являлась наследницей прежней культуры, да и не желала ее наследовать. Более того, она находилась с ней в решительном антагонизме.

На самом деле эта хамская цивилизация была в непримиримом противоречии с интеллигентнейшим Зощенко.

Не понимая этого, Корней Чуковский восклицал:

– Миша, вы самый счастливый человек в СССР! У вас молодость, слава, талант, красота – и деньги. Все население СССР должно вам жадно завидовать.

Зощенко лишь горестно опускал голову:

– А у меня такая тоска, что я уже третью неделю не прикасаюсь к перу. И никого из людей не могу видеть. У нас условлено с женою, чуть придет человек, она говорит, мол, Миша, не забудь, что ты должен уйти. Я надеваю пальто и ухожу…

Создав на руинах прежней, дореволюционной, словесности свой уникальный стиль, нежданно-негаданно для себя самого оказавшись востребованным новой читательской аудиторией, Зощенко тем не менее чувствовал себя глубоко несчастным. Он даже пытался полюбить стройки коммунизма, да у него ничего не вышло.

Вот что говорил сатирик, по словам начальника 2-го Главного управления МГБ Шубнякова, ведомства энтузиастов стукачей и живодеров:

«Я считаю, говорил Зощенко, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище. Господствует шаблон. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели. Я вижу сплошные неполадки вокруг. Рабочие и служащие не заинтересованы в своей работе, да и не могут быть заинтересованы, так как для этого им должны платить деньги, на которые они могли бы существовать, а не просто прикреплять их к работе… Вообще впечатление такое, точно мозг всех учреждений распался».

Последние дни Мастера были наполнены трудным и нудным выбиванием пенсии. История эта длилась уже несколько лет. Пришлось обратиться к прежним приятелям (а так не хотелось!), не попавшим под «железную пяту» самой гуманной власти в мире.

И вот 2 июля 1958 года приходит извещение о назначении пенсии. 7 июля Зощенко выезжает из Сестрорецка в Ленинград за получением пенсионной книжки.

8 июля возвращается в Сестрорецк. Здоровье его резко ухудшается.

Денежного пайка от советской администрации он так и не успел получить.

Возвращение

«Автор не знает, что самое главное, самое, так сказать, великолепное в нашей жизни, из-за чего стоит, вообще говоря, существовать на свете.

Может быть, это служение отечеству, может быть, служение народу и всякая такая ураганная идеология. Может быть так. Скорей всего, что так. Но вот в личной жизни, в повседневном плане, кроме этих высоких идей, существуют и другие, более мелкие идейки, которые главным образом и делают нашу жизнь интересной и привлекательной».

Страшно представить, что было бы, если бы Михаил Зощенко этих строк не написал. Чем бы вообще была наша жизнь без него?

Страна, однако, у нас огромная и, в сущности, привлекательная. И граждане на ее просторах проживают самые разные. Есть и такие, которые даже в наше бурное время предпочитают дурака валять. А есть и такие, которые ничего и никого не валяют, зато непрерывно во всем сомневаются. Это люди умные, но не слишком. Кажется им, что времена писателя Зощенко давно ушли, как брюки со штрипками, романс «У самовара я и моя Маша», пятиметровая комната с видом на помойку или советская власть. Что на это сказать? Во-первых, советская власть не вся ушла, а кое-где сохранилась, не говоря уж про вид на помойку. Во-вторых, писатель Зощенко про советскую власть никогда не писал. А тот, кто в этом сомневается, пускай возьмет и прочитает хотя бы один отрывок из всего того, что написал М.М. Зощенко:

«Одна молодая особа, весьма недурненькая и развитая брюнетка, решила в этом году разбогатеть… Она хотела иметь какой-нибудь голубой фордик с постоянным, что ли, шофером. Стандартную дачку. Некоторый счет в банке. И конечно, какое-нибудь знатное положение мужа, чтоб ей бывать повсюду и всех видать».

Тут, подозреваем, ряды сомневающихся резко поредеют. Человек же, который из умных, схватится, обомлеет, все бросит и станет дальше читать. И мало кто возьмется отрицать, что и в наше безудержное время навалом вокруг молодых особ, мечтающих о том же, о чем еще в 1935 году написал М.М. Зощенко. Материальное составляющее мечты существенно видоизменилось, а сама мечта – нет.

Конечно, о том, что М.М. Зощенко был не только автором смешных рассказов, тоже не всему народу известно. Некоторые уверены, что он постоянно шутил, хохмил, ерничал и всяческие анекдоты писал, и в этом ошибаются. Он, как потом выяснилось, был автором и нескольких печальных книг, в которых, конечно, смешного было немало, но куда как больше там грусти и пристального взгляда на всю эту «суету подлунную». Он написал «Возращенную молодость» и «Голубую книгу», «Повесть о разуме» и «Сентиментальные повести», «Письма к писателю», несколько грустных комедий и киносценариев, массу критических статей и фельетонов. И при советской власти ведущие актеры-чтецы по радио декламировали его рассказы. Один фельетон содержал, например, такую удивительную реплику:

«– Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место».

А некоторые даже и в те весьма отдаленные годы являлись настолько продвинутыми людьми, что сравнивали Зощенко с Аверченко. И правильно делали. Двух замечательных сатириков обязательно нельзя было не сравнить. И только потом выяснили, что ошибались. Сравнивать надо не с Аверченко, а с Салтыковым-Щедриным и Гоголем. И планка тут поднялась настолько высоко, что стали Зощенко с этими двумя нашими классиками сравнивать по масштабу, остроте сатирического взгляда, выдающейся образности и, наконец, по бессмертию в памяти потомков. Ведь писал он преимущественно о «больной душе», а также, по замечанию В. Шкловского, о человеке, который «живет в великое время, а больше всего озабочен водопроводом, канализацией и копейками. Человек за мусором не видит леса». (Есть ли такие люди сейчас? Если есть, то насколько сильно они озабочены водопроводом, канализацией и копейками? Кто может ответить правду на эти два краеугольных вопроса окружающей современности?)

Конечно, в отличие от одного полномочного типа, ставшего историческим мусором, Зощенко себе не позволял хотя бы в шутку намекнуть на свое величие, а уж тем более на бессмертие. Совесть не позволяла. Он был человек в высшей степени совестливый. И сам он был при этом человеком очень мнительным. Красивый, одетый «с иголочки», очень остроумный – однако чрезвычайно мнительный. И от депрессии Зощенко тоже нередко страдал. Писал, правда, все равно больше о любви, чем о смерти. Хотя и о смерти тоже – пытаясь понять, что она такое и по каким причинам человек «внезапно смертен», какие скрыты за этой внезапностью трагические случайности:

«Тем более, повторяем, какой уж там смех, если одна дама потонула. Она потонула в реке. Она хотела идти купаться. И пошла по бревнам. Там, на реке, у берега, были гонки. Такие плоты. И она имела обыкновение идти по этим бревнам подальше от берега для простору и красоты и там купаться. И, конечно, потонула».

Философски Зощенко подходил и к самой жизни, к ее ожидаемым и неожиданным проявлениям. Как в период торжества социалистических товарно-денежных отношений, так и в глобальном срезе исторического процесса. И некоторые усматривали в этом кое-какие завуалированные намеки на величайшего из всех народных отцов, каким был И.В. Сталин, а то и на кое-кого из его предшественников:

«И вот тут, как нарочно, умирает у них прежний римский папа. Может быть, Сикст IV. Я, впрочем, не уверен в этом. И вот у них начинаются перевыборы. Может быть, пленум. Или там конференция специалистов по Священному Писанию. Одним словом – выборы».

Та поразительная легкость, с которой он начал писать еще в начале 20-х годов прошлого века, как и его «простонародная» речь, были плоть от плоти стихии уличной жизни и того грубого языка, на котором говорили «бедные» люди улицы:

«Вот, братцы мои, и праздник на носу – Пасха православная.

Которые верующие, те, что бараны, потащат свои куличи святить. Пущай тащат! Я не потащу. Будет. Мне, братцы, в прошлую Пасху на кулич ногой наступили!»

Или в другом рассказе, также вошедшем впоследствии в трехтомное собрание его сочинений:

«– Один такой дядя, довольно мордастый, в коротком полупальто, говорил своему соседу:

– Это, говорит, милый ты мой, разве у тебя болезнь – грыжа. Это плюнуть и растереть – вот вся твоя болезнь. Ты не гляди, что у меня морда выпуклая. Я тем не менее очень больной, почками хвораю».

Вот за этих «больных да хворых» писатель Зощенко очень переживал. Он страдал от их несовершенства, полного непонимания «чего это такое вокруг-то происходит» и всячески старался, чтобы пропасть между светлой человеческой мечтой и кошмаром повседневности хотя бы немного сократилась.

«Неврастения, идеологическое шатание, крупные противоречия и меланхолия – вот чем пришлось наделить нам своего „выдвиженца“ И.В. Коленкорова. Сам же автор – писатель М.М. Зощенко, сын и брат таких нездоровых людей, – давно перешагнул все это. И в настоящее время он противоречий не имеет. А если в другой раз и нету настоящего сердечного спокойствия, то совершенно по другим причинам, о которых автор расскажет как-нибудь после».

Возможно, что даже у Зощенко ничего бы забавного сочинить не получилось, если бы не трагические переломы ХХ века. Без громадного жизненного опыта, накопленного им на полях сражений Первой мировой войны и на фронтах Гражданской. Без массы освоенных им специальностей (от контролера поездов до агента уголовного розыска, всего более 20). Без удивительной памяти и редкого таланта, благодаря которому писателю удавалось так веселить и забавлять самые широкие слои населения. Его читали везде и с нетерпением ждали, когда он напишет что-нибудь еще. Все были уверены, что он такой же простой и задушевный, как они. Один из тех, что «в каждом трамвае штук по десять едут».

Что же касается «внешней и воздушной» легкости своих сочинений, то он ее никогда не скрывал. Он о своих сочинениях говорил:

«Я пишу очень сжато. Фраза у меня короткая. Доступная бедным.

Может быть, поэтому у меня много читателей».

Может быть, и поэтому тоже. Хотя не все согласны с писателем, что он писал исключительно короткими фразами. Бывали и подлиннее:

«Без пяти четыре Забежкин сморкался до того громко, что нос у него гудел, как труба иерихонская, а бухгалтер Иван Нажмужинович от испуга вздрагивал, ронял ручку на пол и говорил:

– Ох, Забежкин, Забежкин, нынче сокращение штатов идет, как бы тебе, Забежкин, тово – под сокращение не попасть… Ну, куда ты торопишься?»

Вот этот вопрос «ну, куда ты торопишься?», быть может, являлся одним из самых трудных и занимательных в его творчестве. Ведь очень часто и даже почти постоянно герои Зощенко торопились неизвестно куда. Да и сражались они «ни за что». За комнатку с видом на помойку, за новые сапоги, за шайку в бане, за то, чтобы не в крематорий отвезли, а по-человечески похоронили. И вот уж столько лет тому. Столько лет! А вопрос «куда мы торопимся?» по-прежнему без ответа. Отчего вздрагиваем? Куда летим, стоим, сидим, плывем, едем? Какая иерихонская труба тревожит наш сон в городских джунглях или в сельском захолустье? Сами не знаем. И постоянно мы на перепутье, на стыке времен. Одно еще и кончиться не успело, а уже другое с визгом и криком вылетает из-за угла. И совершенно не понимает «бедный человек», в какую сторону кидаться теперь, куда бежать.

Между тем, по предложению писателя Зощенко, бежать надо лишь в одну – светлую сторону, а еще лучше – в эту сторону спокойно идти, а не нестись очертя голову. Был в этом смысле и у него реальный оптимизм при всем внутреннем пессимизме:

«Вот в другой раз идешь, предположим, по городу. Поздно. Вечер. Пустые улицы. И идешь ты, предположим, в огромной тощище – в пульку, скажем, проперся или какая-нибудь мировая скорбь обуяла.

Идешь, и все кажется до того плохим, до того омерзительным, что вот прямо взял бы, кажись, и повесился бы сию минуту на первом фонаре, если б он освещен был.

И вдруг видишь – окно. Свет в нем красный или розовый пущен. Занавесочки какие-нибудь этакие даны. И вот смотришь издали на это окно и чувствуешь, что уходят все твои мелкие тревоги и волнения и лицо расплывается в улыбке.

И тогда кажется чем-то прекрасным и великолепным и этот розовый свет, и оттоманка какая-нибудь там за окном, и какая-нибудь смешная любовная канитель».

Видимо, из-за этой вот «любовной канители», из-за воспетой писателем не до конца счастливой и не всегда смешной «чепухи» и в наше безудержное время у М.М. Зощенко полно читателей. И очень славно, что хоть частично среди массы печатной продукции встречается не дрянь и не ерунда, а Книги с большой буквы, отличные книги, которые нужно и должно читать. К этим последним и относится то уникальное, смешное и печальное, что было написано бессмертным Михаилом Михайловичем Зощенко.

А что до его всемирной популярности, то и тут ничего более точного и верного никто не придумал, чем он сам:

«А что слава, то что же слава? Если о славе думать, то опять-таки какая слава? Опять-таки неизвестно, как еще потомки взглянут на наши сочинения и какой фазой земля повернется в геологическом смысле».

И фазой земля повернулась, и мы вместе с ней и потомками.

Великая душа

Вряд ли даже злейшие его враги станут отрицать, что этот человек сделал мир духовно богаче самим фактом своего бытия.

Джордж Оруэлл

• Мохандас Карамчанд «Махатма» Ганди (2 октября 1869, Порбандар, Гуджарат – 30 января 1948, Нью-Дели) – один из руководителей и идеологов движения за независимость Индии от Великобритании.

• Создатель философии ненасилия (сатьяграха), оказавшей большое влияние на движения сторонников мирных перемен, и разрушитель вековой индийской системы каст.

• Величайшая неудача – жизнь, полностью посвященная борьбе за свои идеалы, и смерть от руки фанатика-убийцы.

Способность Ганди убеждать людей, помогать им меняться к лучшему для постороннего человека казалась сверхъестественной. Для индусов он был воплощением Бога, сошедшим с небес. Его назвали не иначе как Махатмой – Великой Душой.

Маленький, до чрезвычайности худой человек, завернутый в кусок домотканого холста вместо одежды в любую погоду, с детской улыбкой и большими оттопыренными ушами, он изумлял до немоты своей внутренней силой.

…Древний род Ганди принадлежал купеческой касте бания. Дед и отец Махатмы служили министрами маленьких княжеств. В семье строго соблюдались религиозные обряды. В детстве его все в доме было строжайшим образом регламентировано.

Ганди так вспоминал о своих юных годах: «Я был очень робок и избегал общества шумных детей. Единственными друзьями были книги. Я в буквальном смысле убегал из школы домой, терпеть не мог с кем-нибудь разговаривать. Да-да, я был трусом… Я боялся воров, привидений, змей. Темнота приводила меня в ужас. Сам я был не очень хорошего мнения о своих способностях. Я крайне удивлялся, получая награды и стипендии. При этом я был крайне самолюбив, малейшее замечание вызывало у меня слезы».

Однако робкий и застенчивый мальчик уже в 11 лет понял преступность одной из древнейших индийских традиций. Издавна в стране существовало сословие «неприкасаемых». Им запрещалось посещать индуистские храмы, пить воду из одного источника с другими кастами. Они обязаны были носить на шее колокольчик, оповещающий об их появлении. Неприкасаемость передавалась от родителей к детям.

В 1891 году Ганди получает в Англии высшую адвокатскую степень и отправляется в Южную Африку. Именно здесь ему пришлось столкнуться с откровенным расизмом. Так, его силой выволокли из вагона первого класса. Не позволили сесть в дилижанс, где ехали белые. Потом полицейские столкнули его на мостовую с тротуара. Тротуар – не для «цветных».

Другой бы на его месте сбежал или сдался. Махатма же вырабатывает личные принципы поведения при таких конфликтах. Он решает всякий раз оказывать произволу вежливое, но непреклонное сопротивление.

Когда два парохода с индийскими переселенцами, на одном из которых был Ганди с семьей, прибыли в порт Дурбан, белое население скандировало: «Сбросим цветных в море!»

Махатма единственный осмелился сойти с корабля. Он сразу же был окружен разъяренной толпой и зверски избит.

Дело получает широкую огласку. И тут Ганди просит не привлекать к суду обидчиков: «Виноваты не люди, а жестокие законы Южной Африки».

Махатма начинает разрабатывать уникальную теорию мужественного ненасилия. Он пишет: «Сила происходит не из физических способностей. Она проистекает из неукротимой воли. Ненасилие – самая мощная сила, находящаяся в распоряжении человечества».

Когда сочувствующие упрекали Ганди в неясности теории, он отвечал: «Самая высокая честь, которую могут мне оказать друзья, – следовать моему учению либо бороться против него до конца».

Махатма ищет название для движения и выбирает (по подсказке своего сына) такое: «Сатьяграха» – «твердость в истине».

Учение выработано. И Ганди становится во главе многотысячных демонстраций. Когда правительственные войска пытались разогнать колонны, участники ложились на землю, кони не решались ступать по телам.

Властям приходится идти на уступки. 30 июня 1914 года было подписано соглашение, согласно которому все наиболее оскорбительные расистские законы отменены.

Ганди возвращается на родину победителем.

Теперь у него очередная задача: освободить Индию от тирании англичан.

Власти Великобритании всерьез разгневаны.

«Рано или поздно придется сокрушить Ганди», – пишет Уинстон Черчилль.

После расстрела демонстрантов Махатма публично возвращает вице-королю Индии все награды, полученные им во время англо-бурской войны. На несколько лет он попадает в тюрьму, где он разрабатывает программу новой, независимой Индии. Он призывает индусов бойкотировать английские товары. Он требует упразднить касту «неприкасаемых», порочащую великую страну.

Ганди не слышат. Вместо этого законодатели принимают официальное постановление о «неприкасаемых».

Махатма объявляет бессрочную голодовку. Его жизнь в опасности. И тут происходит невероятное. Любовь к этому низкорослому щуплому человеку с оттопыренными ушами оказалась сильнее убеждения, которое три тысячи лет передавалось из поколения в поколение.

Люди пошли в дома «неприкасаемых», принимали из их рук пищу. Обнять «неприкасаемого», побрататься с ним стало символом очищения, освобождения души.

Движение Ганди дает потрясшие весь мир результаты. Так, Чарли Чаплин в своих воспоминаниях называет его настоящим чудом. Тощий и крохотный, в чем только жизнь держится, он поворачивает могучую реку тысячелетней истории.

После всеобщей забастовки английские колонизаторы покидают Индию. 15 августа 1947 года на территории бывшей колонии провозглашается независимость двух государств: Индийского союза и мусульманского Пакистана.

Увы, любая победа коварна. В каждом триумфе невидимо заложены семена поражения. В Индии начинается паническое переселение миллионов людей. В кровавых столкновениях, от голода и болезней погибают 700 тысяч.

Ганди находится в состоянии полной подавленности. Все говорят, мол, его теория ненасилия потерпела окончательный крах. Махатма печально возражает – крах потерпел лично он, а не теория.

Резня и погромы с яростной силой вспыхивают в Дели.

Ганди объявляет шестнадцатую в своей жизни бессрочную забастовку.

И снова происходит небывалое…

Погромы сменяются митингами и демонстрациями солидарности с Махатмой. Индуисты и мусульмане заключают мир.

При всем при том мир заключен исключительно наверху. Низ же полон ярыми фанатиками.

30 января 1948 года на богослужении, проходившем в Дели, к Ганди подходит слепой приверженец индуистской веры Натхурам Годзе. Он кланяется Великой Душе, достает спрятанный под одеждой револьвер и стреляет в живот и грудь Махатмы.

Слабеющий Ганди, поддерживаемый с обеих сторон, вскрикивает: «О, Господи!.. О, Господи!» А жестами показывает, что прощает убийцу.

Последние слова Великой Души выбиты на мемориале, воздвигнутом на месте его убийства.

…Есть фотография, на которой можно увидеть все имущество Ганди в последний период его жизни. За весь этот скарб едва ли можно было выручить больше пяти фунтов, а полное собрание его грехов – по крайней мере плотских – выглядит более чем скромно. Несколько сигарет, несколько кусочков мяса, пара медяков, украденных в детстве у прислуги, два визита в бордель (в обоих случаях он покинул заведение, «ничего не совершив»), одна-единственная вспышка гнева – вот и все.

«Возможно, грядущие поколения не поверят, что такой человек из плоти и крови ходил по этой грешной земле», – так отзывался на его смерть Альберт Эйнштейн.

Великая Душа – великий неудачник…

Владимир Высоцкий

• Владимир Семенович Высоцкий (25 января 1938, Москва, СССР – 25 июля 1980, Москва, СССР) – выдающийся советский поэт, бард, актер, автор нескольких прозаических произведений, лауреат Государственной премии СССР (посмертно).

• Высоцкий сыграл около тридцати ролей в фильмах (в том числе «Место встречи изменить нельзя», «Маленькие трагедии», «Короткие встречи», «Хозяин тайги», «Вертикаль»). Участник постоянной труппы Театра драмы и комедии на Таганке. Особенно прославился исполнением собственных песен под гитару.

• Самая большая удача – любовь народа и слава, надолго пережившая певца.

• Самая большая неудача – нелюбовь властей и почти полный запрет творчества поэта при его жизни.

В 1938 году 25 января в 9 часов 40 минут в роддоме на Третьей Мещанской улице, 61/2, родился Владимир Семенович Высоцкий, артист, бард, поэт.

Высоцкий не любил хунвейбинов. Однажды хунвейбины устроили безобразный шабаш возле советского посольства в Пекине. В Москве во всех дворах и на всех скверах стали петь: «И ведь главное, знаю отлично я, как оно произносится, но что-то весьма неприличное на язык ко мне просится. Хун-вей-бины».

Он отлично знал, как и что произносится. И как поется – хриплым голосом, рвущим гортань и душу. И за это советская власть не любила его во сто крат сильнее, чем он хунвейбинов.

Он был поэтом и певцом улиц и переулков. Они отвечали ему неумелым копированием его неподражаемой хрипоты. Ни одна нормальная встреча друзей не проходила без водки, девушек – и Высоцкого. Ему подпевали, под него танцевали. «А дело было вечером, черемуха цвела» – для людей того времен это была не просто строчка Высоцкого. Это была картина московского мира, в котором все шире становился водораздел между тем, чем жили люди, и тем, что извне пытались им навязать.

Высоцкий был великим артистом как для народа, так и для элиты. Народ, с дикими трудами добывая контрамарки на Таганку, боготворил Гамлета в исполнении Высоцкого, тогда как элита, также боготворившая Гамлета, сидела в партере, но не прощала ему площадной крамолы и всенародного звучания его имени. «Большие люди» хотели, чтобы он играл на сцене и продолжал жить на ней. И эти же люди спали и видели, чтобы Высоцкий прекратил петь и играть на гитаре. Этого он сделать никак не мог, даже под угрозой немедленной депортации, и ему отводились для исполнения песен битком набитые актовые залы каких-то закрытых НИИ, куда попасть было во сто крат труднее, чем на Таганку.

Он был таким артистом кино, каким по масштабу популярности вообще мало кому довелось быть. Самый удивительный фильм с его участием назывался… В общем, там Высоцкий сыграл сыщика, капитана московского уголовного розыска Глеба Жеглова. Фильм этот настолько прочно и глубоко погружал зрителей в атмосферу борьбы с криминалом в лихие послевоенные годы, что и в конце правления Л.И. Брежнева улицы пустели в Москве и количество краж сокращалось в несколько раз. Убийств не отмечалось вовсе. Почти весь фильм потом растащили на цитаты, превратив их в крылатые выражения. Реплику Глеба Жеглова: «А теперь Горбатый!» относят к числу самых запомнившихся реплик, когда-либо звучавших с телеэкрана.

Было очень модно, чтобы интеллигентный человек имел у себя дома слепую машинописную копию стихов Высоцкого. О том, чтобы их напечатать на легальной типографской машине, в идеологическом отделе ЦК КПСС и слышать не хотели. Стихи на такой машине печатали во Франции, где родилась жена Владимира Высоцкого, красавица-чародейка Марина Влади, киноактриса, не раз приезжавшая в Москву. Впоследствии она написала воспоминания о своем муже, обрисовав без прикрас его жизнь, изобразив многочисленные эпизоды, случаи, казусы и вызвав этим массу нареканий со стороны тех, кто после смерти Высоцкого самостоятельно возвел себя в ранг его друзей и приятелей.

Жизнь и творчество Высоцкого стали настоящим культом в годы перестройки. С фронтонов ларьков смотрел на прохожих излишне печальный (и не совсем похожий на себя) Высоцкий. Фотографии его украсили лобовые стекла частных и государственных автомобилей, пассажирских автобусов, трамваев, троллейбусов, тяжелых грузовиков-дальнобойщиков.

Подоспели телевидение, критики, журналисты, словно ждавшие отмашки, запускавшей в свободный полет неисчерпаемую тему: «Владимир Высоцкий и все, что с ним связано».

О его жизни и творчестве начали писать книги, и написали их десятки, если не сотни. Он был подвержен, пожалуй, самой громогласной реабилитации, какая случилась в разваливающемся СССР. Пошлость массового тиражирования отчаянно попыталась догнать поэта. Так, как когда-то Чехова, тело которого привезли в Москву в ящике для устриц. Но был поэт уже далеко. Там, где веяли ветры былых улиц и переулков, горели редкие ночные фонари, звенели струны дешевых гитар, и там, откуда его неподражаемо хриплый голос доносит до нас грубую сатирическую неухоженность и высочайшую лирику самой жизни:

Выходили из избы здоровенные жлобы,

Порубили все дубы на гробы.

Ой, ты уймись, уймись, тоска, у меня в груди,

Это только присказка, а сказка впереди.

Всеобщая любовница

• Мэрилин Монро (при рождении Норма Джин Мортенсен, в крещении Норма Джин Бейкер, 1 июня 1926, Лос-Анджелес, США – 5 августа 1962, Брентвуд, Калифорния, США) – американская киноактриса, певица, секс-символ.

• Величайшая удача – мировая известность и редкая красота.

• Величайшая неудача – известность Мэрилин заслужила только внешностью. Убедить кого-либо, что она обладает какими-то еще талантами, ей не удалось.

Норма Джин Бейкер (Мэрилин Монро) оставила «мир грез, сомнений и соблазнов», когда ей было всего лишь тридцать шесть.

За первую фотографию в жанре ню Норма Джин Бейкер получила 50 долларов. Она появилась в календаре «Золотая мечта» за 1952 год, а затем на развороте журнала Playboy. На чем издатели журнала заработали миллион, а будущая суперзвезда стала тайной мечтой сотен и сотен тысяч мужчин.

Из громадной армии мечтателей несколько человек получили право физически обладать Нормой Джин. Одни признавались, что «никакого не было кайфа и постигло разочарование», другие отзывались: «Она так все умела делать, что постель превращалась в горячую печь, пламя которой нежно и страстно обволакивало разум…»

«Обволакивание разума» случалось у многих и от того, с какой поразительной грацией Мэрилин носила одежду. Они говорили, что страстное желание сорвать эту одежду возникает немедленно. И явно идет вразрез с известным утверждением, что Мэрилин Монро была фригидна и от физической близости никогда ничего не испытывала, кроме отвращения к задыхающемуся от вожделения половому партнеру.

Так ли это или совершенно не так – нет никаких данных. Ни один из ее четырех мужей ни разу не сделал откровенного заявления, какова же на самом деле в постели суперзвезда американского и мирового кинематографа. Нет и никаких медицинских заключений.

Известно лишь то, что Мэрилин и выпить любила, и была способна на удивительные по своей неожиданности поступки. Как, например, ее странные опоздания на съемки почти на десять часов или неожиданное появление ее подруги в разгар первой брачной ночи с бейсболистом Джо. Ему же она незадолго до свадьбы сказала: «Я стала принадлежать нации. Зачем тебе жениться на памятнике?»

Джо на этот вопрос ответил еще более настойчивым предложением руки и сердца, не догадываясь, что их брак продлится всего лишь 153 дня.

Это был самый короткий в ее жизни брачный союз. Она развелась с бейсболистом, но осталась для него на всю жизнь самой желанной. Когда Мэрилин скончалась при очень загадочных обстоятельствах (убийство или самоубийство?), бывший кумир американского бейсбола установил на ее могиле на Вестлуцком кладбище мраморное надгробие, а в день ее рождения и в годовщину их свадьбы надгробие утопает в живых цветах.

Мэрилин Монро – давно уже бренд. Секс-символ. Она знаменита своими ролями в кино. И тем классическим кадром, когда воздух из вентиляционного люка раздувает ее белую юбку «солнце-клеш». Разного рода скандалами, домыслами о ней, любовниками и своими мужьями она тоже знаменита. Среди любовников – Джон Фитджеральд Кеннеди и его брат, Роберт Кеннеди. А также выдающийся американский писатель Артур Миллер. Он и стал ее мужем – Мэрилин всегда с особым каким-то чувством относилась к очкарикам. Хотя надо сказать, что Артур Миллер с ней тоже развелся.

Как ни странно, в детстве Мэрилин была очень набожной девочкой. Примерно до тринадцати лет. В этом возрасте она стала очень сексуальна, и почти каждый водитель, увидевший ее на улице, предлагал с ним немножко покататься. Своего отца она не видела никогда. Если не считать таковым актера Кларка Гейбла, который отцом Мэрилин никогда не был, но являлся предметом ее любовных мечтаний с раннего детства. Мама ее, Глэдис Монро Бейкер, работала монтажницей на кинофабрике. Дочь свою она обожала, но очень любила выпить и выпивала так сильно, что доходило до психоза, и она то и дело попадала в психиатрическую лечебницу. Тогда маленькую Мэрилин брали к себе ее тетки или американское государство проявляло заботу о ребенке. Таким образом, она, по ее словам, сменила одиннадцать семей.

Где она родилась? В Лос-Анджелесе, буквально в нескольких метрах от «Фабрики грез», то есть от Голливуда. Был душный и пыльный день 1 июня 1926 года. Девочка, появившаяся на свет, была очень хорошенькая. И благополучно разрешившаяся от бремени мама сказала: «Ой ты батюшки мои! Ну прямо кинозвезда».

В зените славы рост Мэрилин был 165 сантиметров, объем груди 96, талии 57, бедер 96, вес 53,5 килограммов. Но в двадцать лет она еще не находилась в такой форме. Не было у нее еще ни такой потрясающей фигуры, ни тем более такой громадной душевной энергии. Можно сказать, что она сама сумела сделать из себя женщину божественной красоты, вылепить уникальный образ. А вот то, что способна на нечто большее, чем демонстрация своих прелестей, она так и не сумела доказать ни одному из работавших с ней режиссеров.

Гоголь

Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною? Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали, лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли мой то синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?

Н.В. Гоголь. «Записки сумасшедшего»

• Николай Васильевич Гоголь (фамилия при рождении Яновский, с 1821 года Гоголь-Яновский; 20 марта (1 апреля) 1809, Большие Сорочинцы, Полтавская губерния – 21 февраля (4 марта) 1852, Москва) – русский писатель, драматург, поэт, критик, публицист.

• Самая большая удача – выдающееся место, занятое писателем в русской и мировой литературе.

• Самая большая неудача – редкая самокритичность и неприятие собственного творчества.

Николай Васильевич Гоголь родился 1 апреля 1809 года. Не так давно подошли мы вплотную к его 200-летнему юбилею. И плотными рядами, как-то размахнувшись, громко и без всякого стеснения, миновали его.

На этом, собственно, и следовало бы закончить глобальные гоголевские торжества, однако писатель этот настолько необычаен, что и трехсотлетний юбилей его окажется, на наш взгляд, созвучен происходящему. И все последующие его юбилеи.

А если кто еще в школе прочитал сочинения Николая Васильевича и возвращается к ним до сих пор, то он сам легко сообразит, почему ледяной ветер безысходности проносится почти по всем его страницам. Почему «бунтарские настроения» встречаются среди героев этих сочинений. Почему и сегодня самые беспокойные умы человечества то и дело ссылаются на фантастическую актуальность произведений писателя, которые он написал еще при императоре Николае Первом: «Записки сумасшедшего» и «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Портрет» и «Коляска», «Ревизор» и «Невский проспект», «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Шинель». И «Мертвые души».

«Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостью старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами».

Никто не умел и до сих пор не умеет с такой страстной силой описывать подробности нашей жизни, показывая все ее несуразности в бесчисленном сочетании и повторении этих подробностей!

А Чичиков, Манилов, Собакевич, Коробочка, Плюшкин, Ноздрев?.. А множество «более мелких характеров», возникающих то тут, то там и тотчас пропадающих, чтобы никогда больше и нигде не появиться среди толпы других лиц? А женщины? У Гоголя, не имевшего, как известно, ни жены, ни детей, многие страницы посвящены женщинам, и «дамы приятные во всех отношениях» – всего лишь растиражированный эпизод в громадной галерее изображенных невероятным писателем чудесных представительниц человечества. Они на страницах его и выглядят «приятными во всех отношениях» с точным описанием, во что одеты, что кушают, какие мысли украшают их хорошенькие головки. А ежели что и угадается в них не такое уж и благозвучное или не слишком осмысленное, то это, получается, не по их вине, а так уж над ними звезды расположились.

Такова и странной красоты незнакомка, которую повстречал романтический юноша в вечерней толпе на Невском проспекте. Он влюбился в нее тотчас и, движимый могучим чувством, пошел за ней, строя для себя дальнейшие планы их совместной жизни. И – удивительное дело! – попал не туда, куда мечтал попасть, а в самый настоящий вертеп, где царили продажная любовь, глупейшая праздность и невыразимая пошлость. И разочарование этого молодого человека несравнимо ни с чем – кроме похожих приключений, преследующих любую романтическую натуру на всем протяжении двух последующих веков. Антураж меняется, а разочарования остаются.

Приключения души, описанные Гоголем, чреваты еще более ужасным фиаско и даже смертью этой самой души. Пожалуй, только Вий да Акакий Акакиевич Башмачкин, возродившийся после физической смерти в виде ужасного привидения, появляющегося на мосту и срывающего шинели со «значительных лиц», избежали своей духовной гибели. Да еще, пожалуй, Хлестаков и Городничий. А также Чичиков и Антон Антонович Кувшинное Рыло. И Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной. И Бобчинский с Добчинским. И конечно же Нос: «Без носа человек – черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, – просто возьми да и вышвырни за окошко». И это так же верно, как «история о танцующих стульях в Конюшенной улице».

А вообще кажется нам, что порой допускаются обидные ошибки в отношении бессмертных персонажей Николая Васильевича. Мы суетимся, подпрыгиваем, куда-то рвемся, побеждаем один кризис и тут же начинаем сражаться с другим. Оттого и кажется нам, что эти бессмертные персонажи – не совсем мы или даже совсем не мы. Они – из первой половины девятнадцатого века. Они возникли на заре отечественной «натуральной» прозы, когда не было ни такой кошмарной неразберихи, ни таких начальников, ни таких взяток, ни таких скоростей, как у нас. Поэтому мы и думаем, что все они невыносимо медленней нас и вся их жизнь состоит «только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и груш». Но великий русский вопрос, сквозь «всеистребляющее время» произнесенный в лицо хохочущему зрителю, имеет тот же великий русский ответ. Веками смеемся мы не над кем-то, а сами над собой, хотя и страшно не любим этого делать.

А самого Николая Васильевича мы по-прежнему любим. Быть может, так же, как художник Чартков в «Портрете» полюбил этот незавершенный портрет с необыкновенными глазами, на которые «казалось, употребил всю силу кисти и все старательное тщание художник». Читать, правда, не всегда хотим и умеем, а так – да. Мы так и говорим: «Так это ж ведь Гоголь! Вы знаете, кто это такой?.. А-а-а! Не знаете! Так, если не знаете, то памятник-то хоть со шляпой-то видали?» А то бы, если бы как-нибудь иначе относились, то стали бы бегать, суетиться и беспокоиться, столь широко и многопланово отмечая, к примеру, двухсотлетний его юбилей. Стали бы кланяться и этому «нашему всему» за то, что впервые в русской литературе отправил в бесконечный путь и тройку, и птицу, и «немую сцену», и весь этот фантастический летательный аппарат, с диким воем великодержавной сирены проносящийся над нашими головами.

«– Держи, держи, дурак! – кричал Чичиков Селифану. – Вот я тебя палашом! – кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. – Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! – И, как призрак, исчезнула с громом и пылью тройка».

Известно нам и то, что Николай Васильевич сжигал свои рукописи. Да и не только рукописи он жег, вынув их из портфеля и запалив от свечи. Еще в 1829 году огню был предан весь готовый тираж его первой книги – поэмы «Ганц Кюхельгартен», опубликованной под псевдонимом В. Алов и подвергшейся жесточайшей критике со стороны «Московского телеграфа». И потом, в конце жизни, когда писатель с ужасом понял, что невозможно в слове оживить ни одну из умерших душ, был отправлен в огонь начисто переписанный, готовый к изданию второй том великого произведения.

Фальши себе Гоголь не простил, не смог простить… Гимна всемирному благоденствию не вышло даже у него.

Хорошо известно нам, что умер он в Москве, в доме на Никитском бульваре, где открыт для немногочисленных посетителей отремонтированный музей. Самые знаменитые медицинские светила приходили к нему, но не могли понять, от чего он умирает. Он просил оставить его в покое, не ставить на нос пиявок, не лить на голову ледяную воду, не заставлять его страдать еще беспредельней («матушка, что они со мной делают?»). Но все было тщетно. Светила не понимали, что сам дух его – вершинная причина трагедии, а не «какая-то ужасная болезнь, не известная науке». Говорили даже о сумасшествии, о том, что неудача со вторым томом свела его с ума, и вспоминали, что Гоголь всегда был человеком странным. Он часто и сильно простужался, страдал желудком, разговаривал сам с собой, любил прихвастнуть, поедал в громадном количестве макароны и, видимо, сам о себе сочинил и распустил слух, что сюжет «Ревизора» подсказал ему Пушкин. Это был бледный, низкорослый человек с поразительно длинным носом, достающим ему почти до подбородка. Человек, собиравшийся сначала стать актером, поскольку имел превосходный талант, затем мечтавший сделать карьеру государственного служащего, но «дослужившийся» до замысла гениальной «Шинели» и с нею на плечах унесшийся вон из промозглого Петербурга в более теплую и благополучную Европу, где и создал «Шинель». Ему было явно комфортней в Европе, чем в России, и та тяжкая российская глубинка со всеми лицами и подробностями, описанная им, относится к высокому полету фантазии, а не к реально существовавшим и где-то им обнаруженным картинам. Однако колеса его брички и сегодня стучат по нашему темному бездорожью; и сегодня мы видим в этой бричке маленького и молчаливого человека в накидке. Поэтому спросим себя: только ли странностями беспримерного путешественника, только ли его прижизненной славой и катастрофической финальной неудачей объяснятся то, что в предсмертной записке крупными буквами Николай Васильевич написал:

«Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем полученный урок?»

Под этими словами как-то страшно и карикатурно нетвердой рукой он изобразил человека, которого захлопывает книга. У этого человека те же длинные волосы и нос тот же: длинный, острый и способный оказаться то в табакерке, то в Риме, то в Одессе, то в городе N, а то и вовсе на перекладных и по морю отправиться в Иерусалим. Для чего? А для того, чтобы и на Земле обетованной обратиться с просьбой о помощи. Высшие силы могли, наверное, но отчего-то не захотели помочь завершить то, что Гоголь давно уже задумал завершить…

«…не признает современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признает современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха! Не признает сего современный суд и все обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество».

Спустя много лет Владимир Владимирович Набоков, использовав распространившееся в тогдашней Москве свидетельство мальчика-очевидца, описал последние часы Гоголя:

«Ночью во вторник… он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил его, тепло ли в другой половине покоев. „Свежо“, – ответил тот. „Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться“. И он пошел, со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришед, велел открыть трубу как можно тише, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук. Мальчик (сообщает нам Погодин в своем рассказе о том, как Гоголь сжег вторую и третью части „Мертвых душ“), догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: „Барин! что это вы? Перестаньте!“ – „Не твое дело, – сказал он. – Молись!“ Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал после того, как обгорели края у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле пред огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал».

В 8 часов утра 21 февраля 1852 года Николай Васильевич Гоголь перестал дышать.

Тургенев из Петербурга прислал свои слова в Москву:

«Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим».

И многие друзья, критики, писатели, поэты, общественные деятели тоже прислали множество писем и слов. Эти их речи, письма составили… могли бы составить некрупный том «Выбранных мест из самых искренних, самых сокровенных, самых печальных откликов на смерть писателя».

Когда же гроб с телом Гоголя несли по февральской заснеженной Москве на кладбище Данилова монастыря, то восемь верст обильнейшая толпа людей всех званий и сословий сопровождала его, и кто-то из этой толпы, не веря, что хоронят «скончавшегося от простуды» коллежского асессора, сказал:

– Генерала хоронят.

После погребения квартальный надзиратель Протопопов, составляя обычный полицейский акт и для наиболее скрупулезного составления вынимая из шкафа вещи Гоголя, казенным голосом перечислял:

– Шуба енотовая, крытая черным сукном, старая, довольно ношеная, два старых суконных сюртука черного сукна, один из них фасоном пальто, черное люстриновое пальто старое, пикеневое старое пальто белого цвета, одно парусиновое пальто старое, одни панталоны трековые мраморного цвета, трое старых парусинных панталон, пять старых бархатных жилетов разных цветов… одна старая полотняная простыня, три старых холстинных простыни, семь шерстяных старых фуфаек, три пары нитяных и три пары шерстяных старых носков, три полотняных носовых старых платков…

Всего имущества на 43 рубля 88 копеек серебряными николаевскими деньгами.

Дом Волка

Жизнь – странная вещь.

Почему в нас такая жажда жизни?

Ведь жизнь – это игра, из нее человек никогда не выходит победителем.

Из рассказа Д. Лондона «Мужество женщины»

• Джек Лондон (урожденный Джон Гриффит Чейни, 12 января 1876 – 22 ноября 1916) – американский писатель, наиболее известный как автор приключенческих рассказов и романов.

• Самая большая удача – созданные им вечные образы героев, мировая слава, фантастическая природная работоспособность.

• Самая большая неудача – предательство друзей, разорение, нищета, пьянство и смерть в одиночестве.

Тридцатисемилетний Джек Лондон целую ночь стоял перед полыхавшим домом. Его домом. Домом Волка, как он его называл.

Этот замок был воплощением его самой сокровенной мечты. Здесь будут обитать друзья. Писатели, художники, бродячие философы… Да мало ли еще кто? Всякий страждущий найдет тут обильную еду, выпивку и постель с чистой простыней.

К августу 1913 года, на финальной стадии, стройка обошлась ему в восемьдесят тысяч долларов. Нешуточные деньги по тому времени, гораздо больше нынешних миллионов. Джек Лондон вложил в дом все свои средства, которыми его одарил гений писателя.

Тринадцатый год стал для него роковым. Именно в 1913 году он стал самым высокооплачиваемым беллетристом, обогнавшим по заработкам самого несравненного Киплинга. В этот период своей бурной жизни писатель влез в чудовищные долги. Каждый месяц ему приходилось выплачивать проценты с пугающим рядом нулей.

И вот его мечта безжалостно сгорала, превращалась в пепел, в прах.

Джек Лондон глядел на пожарище.

По лицу его текли слезы.

Замок, несомненно, кто-то поджег – он загорелся весь сразу. Если бы пожар начался в одной комнате, стены из особого красного камня помешали ему так стремительно распространиться.

Четыре дня Джек пролежал в постели, мало чем отличаясь от мертвеца. Его мучило отвращение к людям. Поджог совершил кто-то из тех, кого он по-братски приютил. Дал не только пищу, но и одежду, кров, карманные деньги…

Как страшно потерять любовь и доверие к близким.

Что теперь делать? Восстанавливать Дом Волка? На какие деньги? Его долг на тот момент составлял 100 тысяч долларов. Немыслимые деньги по тем временам, когда миллиардеров и в помине не было, а миллионер считался феерически состоятельным человеком. Значит, нужно засучить рукава, писать и писать. Как в молодости. Давая мозгу лишь три часа сна. Взбадривая себя чаем и крепкими сигаретами.

Однако что-то в его сердце в ту проклятую ночь сгорело, погибло безвозвратно.

Лондону нужно было хоть одно доброе слово, жест участия. Он пишет своей тринадцатилетней дочери Джоан, умоляя ее приехать. Девочка жила с матерью, Джек уже несколько лет был в разводе.

Дочка на письмо не отвечает.

Джек пишет второе. В нем уже скорбные слова: «Неужели я для тебя – бесплатный талон на обед? Любишь ли ты меня вообще? Я болен – ты молчишь. Погиб мой дом – у тебя не нашлось ни одного слова».

Джоан отозвалась сухо, мол, встречаться им незачем.

Окруженный родственниками и друзьями, один из которых поджег его Дом, имея сонм поклонников, рассеянных по всему свету, он чувствовал себя неописуемо одиноким.

А ведь именно этот проклятый год, 1913-й, оказался для писателя самым плодотворным. Его творческий расцвет, а вместе с ним и его слава достигли зенита. В самых престижных журналах США вышли четыре романа. В издательском мире Джека рассматривали уже не как человека, а как безостановочный конвейер Форда.

Чтобы хоть как-то заглушить душевную боль, Лондон с головой погружается в работу. Он пишет свой восьмой и последний крупный роман – «Межзвездный скиталец». Нельзя без содрогания читать строки, где описываются муки заключенных, скрученных смирительными рубашками, загнанных в узилище, подобное бетонному гробу.

Джек чувствовал, что личная его катастрофа совсем рядом.

В мае 1914 года США и Мексика стоят на грани войны. Штаты высылают линейные корабли с приказом занять Санта-Крус. Джек получает заманчивое предложение от издания «Кольерс» работать военным корреспондентом. Тысяча сто долларов в неделю плюс накладные расходы.

Но война не разразилась. Почти два месяца он провел в погоне за новостями, а досталась ему только жестокая дизентерия.

Истерзанный недугом, бледный и ослабший, он вернулся домой.

А тут еще редактор отказывается печатать его мексиканские рассказы, считая, что читатель и так ими сыт по горло.

По свидетельству очевидцев, у Джека участились периоды страшной депрессии. Воля к жизни покидала его.

Ему все труднее удается выжимать из себя ежедневно по тысяче слов. Так он приучил себя работать с молодости. Он еще верит в свою звезду и обещает издателю: «Моя новая вещь будет ни на что не похожа. История мировой литературы не знает ничего подобного».

Мог ли он писать иначе? Ему позарез нужны деньги. Кредиторы хватали за глотку. Требовали изобильной кормежки и привольного житья сотни приживал, которые уже много лет роились вокруг Джека.

А мозг писателя, этот мощный механизм, создавший сорок одну книгу за 14 лет, начинает терять волчью хватку.

Он опять мечтает увидеть свою любимую дочку Джоан. Посылает ей умоляющее письмо. Просит приехать к нему, погостить хоть несколько дней.

Дочь отвечает ему категорическим отказом: «Отношения наши закончены. Больше мне не пиши».

И Джек запивает. Он пил и раньше, но понемногу. Теперь он опустошал несколько бутылок виски за день. Стал раздражительным. А гнев свой срывал на ближних.

С глаз его будто спала пелена. Попрошайки-приятели ему просто морочили голову. До него дошли слова одного из них: «Денежки Джеку достаются слишком легко. Надо помочь ему их истратить».

Лондон уже не затевал, как в былые годы, потешные игры, не ездил по холмам своего ранчо верхом. Глаза его померкли. Теперь он вступал в полемику не для того, чтобы насладиться интеллектуальной дуэлью, а для того, чтобы непременно переспорить оппонента, оказаться правым.

И колоколом гудело в мозгах: «Писать! Чтобы спастись, я должен писать!»

И тут происходит самое страшное. Сам процесс писания ему становится отвратительным.

«Если бы не нужда, – сообщал Лондон приятелю, – я бы больше не выжал из себя ни строчки».

И еще накатило жуткое, наследственное. Когда-нибудь мозг его под тяжким неустранимым гнетом не выдержит. Мать его ненормальна.

«Что бы ни случилось, умоляю, не отправляйте меня в сумасшедший дом!» – просит он близких.

И пьет без конца.

Он стал совершенно другим. По словам его родственницы, «он разжирел, у него отекли и распухли лодыжки, лицо обрюзгло. Он, всегда имевший столь мальчишеский вид, теперь выглядел много старше своих лет – угрюмый, больной, подавленный. Утратив остатки душевного равновесия, он безвольно плыл по течению».

Лондон еще с молодости любил повторять: «Хочу прожить недолго и весело. Сверкнуть по небесному своду двадцатого века слепящей кометой».

Комета его уже угасала.

Оставались книги, которые он все-таки, вопреки язвящей депрессии, еще хотел написать. Роман «Христос». Автобиография «Моряк в седле», повесть «Дальние дали». Последняя – о тех днях, когда станет остывать наша планета.

Остывала же душа буйного Джека.

Он окончательно разочаровался в человеческой славе. Часто вспоминал один свой комический фурор. Его он произвел на Русско-японской войне в 1904 году, работая там военным корреспондентом.

Довелось ему тогда выступать на митинге в Корее. И вдруг его слова публика встретила с невиданным экстазом. Устроитель после выступления настойчиво попросил его еще раз выйти на трибуну. Ничего себе! Его знают и любят даже в Корее? И сюда докатилась его популярность?

Оказалось, толпа попросила, чтобы он достал и вставил свои зубные протезы. (Настоящих зубов он лишился во время «золотой лихорадки».) Этого забавного фокуса тут еще никто не видел.

Джек выполнил просьбу.

Публика ответила ликующим ревом.

Тогда же у него зародилась едкая мысль. Человек почти никогда не бывает знаменит именно тем, ради чего борется и умирает. Толпе нужны лишь звонкие погремушки. Ширпотреб… Точно соответствующий их низменным вкусам.

Во вторник, 21 ноября 1916 года, Джек пораньше закончил все свои хлопоты. На другой день он по издательским делам должен ехать в Нью-Йорк. Надо хорошенько выспаться.

В семь утра в комнату к родственнице писателя с перекошенным лицом влетел слуга японец:

– Скорей! Там скверно!

Джек лежал без сознания. На полу – два пустых флакона. Морфий и атропин. А на ночном столике блокнот, исписанными цифрами – вычислениями нужной дозы.

Случайное отравление? Злонамеренное?

Прах Джека Лондона захоронили на самом высоком холме его ранчо. Такова была его воля. Сверху поместили громадный красный камень.

Именно из такого камня и был построен уничтоженный Дом Волка.

Жизнь и бессмертие короля рок-н-ролла

• Элвис Аарон Пресли (8 января 1935 – 16 августа 1977) – американский певец и актер, один из самых коммерчески успешных исполнителей популярной музыки XX века. С Элвисом Пресли также ассоциируется устойчивое словосочетание «король рок-н-ролла». Находится на третьем месте среди величайших исполнителей всех времен и народов и величайших вокалистов по версии журнала Rolling Stone.

• Величайшая неудача – прижизненное бессмертие.

• Неудача?

Американский выдающийся певец и гитарист Элвис Аарон Пресли ушел из жизни жарким августовским днем 1977 года. Газета «Нью-Йорк Таймс» от 17 августа вышла с шапкой: «Король рок-н-ролла скончался. Король рок-н-ролла бессмертен».

Первую профессиональную запись Элвиса нашли в его шкафу через два дня после того, как обнаружили тело артиста. Впрочем, в Соединенных Штатах Америки несколько миллионов человек до сих пор верят в то, что это – мистификация. Первая запись была, а смерти не было. Король не скончался на своей вилле от сердечного приступа, вызванного, по одной из полицейских версий, передозировкой барбитуратов. Он, радикально изменив свою внешность, живет теперь под другим именем. И видели его то в одном конце Штатов, то в другом.

У нас фанатов физического бессмертия выдающегося певца и музыканта гораздо меньше. Больше верят в другое: в то, что он сыграл заметную роль в духовном становлении двух поколений.

Однако оборот хоть и коммунистический, но разница-то какая? Тем более что значение Пресли для нескольких поколений наших граждан и в самом деле не надо ни преувеличивать, ни преуменьшать. Вспомним первые его записи «на ребрах» (были такие отечественные «прародители» компакт-дисков, изготовлявшиеся умелыми людьми из рентгеновской пленки). Вспомним магнитофонную ленту тип 2, а после – тип 6 и 10. Вспомним вечерние танцы в каком-нибудь подмосковном профсоюзном доме отдыха, когда заезжий конферансье в золотом пиджаке и с голубым шарфом на шее объявлял: «А теперь попурри на темы американских народных песен в исполнении Элвиса Пресли». Вспомним и ночи любви под его «американский романс» «Люби меня нежно» (Love me tender). Вспомним и радиоглушители, черт бы их навеки побрал. Они мешали жить тысячам столичных и прочих меломанов, ибо требовалось приложить столько духовных и физических усилий, чтобы сквозь гул и скрип прорвался то мягкий и одинокий голос, то почти взрывной крик короля рок-н-ролла. Так вот, вспомнив все это, канувшее и безвозвратное, можно смело утверждать: уроженец захолустного штатского Тьюпело, который неподалеку от Мемфиса, навсегда останется человеком, покорившим множество советских сердец.

Быть может, самым «покоряющим» эти сердца был забойный рок, известный в СССР под названием «Тюремный рок»: Jailhouse rock (американская интерпретация). Он как-то особенно быстро прижился у нас. Трудно сказать, почему. Наверное, из-за окружающей обстановки, ставшей, однако, после смерти Отца народов значительно более человечной. Тогда же стало известно в Союзе и то, что первую акустическую гитару юный Пресли приобрел за четыре доллара из зарплаты водителя грузовика (он был юношей из пролетариев). И это не легенда, а правда. В тот мягкий осенний день 1952 года Элвис вошел в небольшой американский музыкальный магазин и спросил:

– У вас есть шестиструнка за четыре доллара?

– А как же, – сказал продавец и спросил в свою очередь: – Что, сынок, и тебе побренчать захотелось?

Инструмент сохранился до нашего времени. Он теперь – такое же американское национальное достояние, как космический «Шатл» или труба Луи Армстронга. Бесценность его грандиозна.

Элвису было семнадцать, когда он исполнил первую свою песню, записанную в маленькой студии Sun – в подарок матери. А когда ему было десять, он пел в церковном хоре. Факт широко известный, но не до конца проверенный. Есть версия, что петь Элвис начал не в протестантском храме. Он впервые публично запел на городской ярмарке, в промежутке между выступлениями дрессировщика попугаев и длиннолицего клоуна.

Впрочем, церковь (в отличие от ярмарки) на его одноэтажной родине сохранилась. Быть может, его удивительная манера исполнять рок и блюз родом из маленькой церквушки на окраине Тьюпело. Об этой его манере написаны сотни статей. Ей старательно подражали десятки, если не сотни исполнителей со всех концов света. А величайший битл всех времен и народов Джон Леннон еще в начале карьеры сказал:

– Мечта моего детства – поглядеть на Элвиса с расстояния двух шагов. Мечта юности – с этого расстояния его послушать.

Позже мечта эта сбылась. Для всех участников выдающегося квартета.

Будучи уже всемирно известным, Элвис служил в американской армии. Не в музвзводе: водил железный армейский джип по дорогам ФРГ. Есть и диск «Джи-Ай Блюз». На конверте этой круглой пластмассовой пластинки он изображен в форме образцового сержанта. Вид – как в кино. Кстати, фильм о его армейской службе так и назывался: «Джи-Ай Блюз». Но ни в Москве, ни вообще в СССР этот фильм не показали, признав его не музыкальным, а империалистическим.

Бывший водитель грузовика снялся в десятках кинокартин (не самых лучших в истории Голливуда). Его улыбка почти без всяких изменений благополучно кочевала из одного фильма в другой. В крупнейших студиях грамзаписи он записал более шестидесяти (!) дисков. Внешне все они такие же круглые, как и его армейский, однако не каждый из них признан музыковедами шедевром.

Он много гастролировал по Америке. Билеты на его концерты стоили достаточно дорого. Почти столько же, сколько номер в шикарном «Отеле разбитого сердца» (Heartbreack hotel). Попасть на шоу было высшим достижением для многих и многих американцев. Проживавшим на советском континенте сделать это было неизмеримо трудней. Существует легенда о фанатичном жителе Саратова, который более двадцати лет копил деньги на поездку в Соединенные Штаты. А когда накопил, ему в поездке отказали: не член КПСС. Есть аналогичная легенда о не менее фанатичных жителях Москвы и множества более мелких городов на территории бывшего СССР.

Вехи жизни и творчества выдающегося музыканта отмечала и советская печать. Поющий идеологический противник, голос которого звучал в Москве и по всей стране из сотен тысяч окон, был горячо нелюбим авторами лозунга «Заокеанское – значит не наше». Ухитрялись даже писать, что он петь не умеет, но поет «для дураков за деньги». А еще писали, что «он никакой не артист, а идол, в которого превращает человека безжалостная капиталистическая система, основанная на эксплуатации одними других». Сохранился пригласительный билет на вечер в ДК им. Горбунова, посвященный «судьбе артиста в „свободном мире“. Эта обманка была, пожалуй, единственным прикрытием, чтобы без вопросов со стороны идеологических контролеров провести подобный вечер.

Большинство его биографов старательно оставляют «за кадром» вопрос: был Пресли идолом или не был? По-нашему, скорее да, чем нет. Как для людей советских, так и всех остальных. Хотя прежде всего он был певцом и еще раз певцом, а также музыкантом всемирного масштаба. Ибо, по словам его первого продюсера Сэма Филлипса, «мог петь все и с одинаковой легкостью». Добавим, что сыграть он тоже мог все и тоже с одинаковой легкостью.

А о его гибели в августе 1977 года некоторые знатоки говорят, что король рок-н-ролла не выдержал скорее всего своего собственного веса. Все дело в том, что к концу жизни он увлекся сильными транквилизаторами и стал весить почти 150 килограммов и по этой причине не мог выступать. Известно и то, что от него ушла жена.

Вот таким, со всеми противоречиями и глубочайшей личной драмой, в историю ХХ века и вошел тьюпельский уроженец, бывший водитель грузовика, гениальный певец и гитарист Элвис Аарон Пресли.

Таким он войдет и в историю ХХ! века.

Золотой свисток Хэмфри Де Фореста Богарта

• Хэмфри Де Форест Богарт (25 декабря 1899 – 14 января 1957) – знаменитый американский киноактер, ставший эмблемой жанра нуар. В России известен в основном по фильмам «Мальтийский сокол» (1941) и «Касабланка» (1942). В 1999 г. Американский институт кино назвал Богарта величайшим американским киноактером в истории.

• Величайшая неудача – несмотря на редкую известность, полная непонятность для исследователей и далеко не полная понятость публикой.

Знатоки американского кинематографа, фанатичные приверженцы Голливуда уверяют, что этот золотой свисток по-прежнему в действии. Не померкла и слава хозяина свистка, стильного Богги, знаменитого Хэмфри Богарта, засиявшего на мировом экране в 30-е годы прошлого века и оказавшегося в зените славы после премьеры кинокартины «Касабланка».

Спустя много лет мир облетело сенсационное сообщение: цена табачного набора суперзвезды американского кино вот-вот превысит тысячу фунтов стерлингов. На торги было выставлено 15 нераспечатанных пачек сигарет, которые Хэмфри Богарт курил на съемочной площадке фильма «Касабланка», и набор окурков. Приобрел этот табачный комплект какой-то неизвестный, возжелавший почувствовать себя романтическим героем «Касабланки», фильма, завоевавшего три премии «Оскар».

До премьеры «Касабланки» Хэмфри Богарт уже был высококлассным актером, хотя еще не вся мировая общественность была осведомлена об этом. Роли большей частью «проходные», изображение на экране очередного гангстера или убийцы укладывается в наработанные схемы коммерческого американского кино.

Создание более запоминающегося образа тем не менее состоялось. Талант взял верх над штампом. Человек с длинным лицом, в шляпе и плаще поднял планку восприятия зрителем простой и банальной кинематографической закрутки.

Народная молва, набравшая мощь после выхода «Касабланки», стала приписывать Богарту чуть ли не мистическое воздействие на зрителя. Это немедленно уловили продюсеры. Хэмфри Богарт стал одним из самых дорогих актеров в истории американского кино. О нем принялись писать бойкие журналисты. Критики отзывались о нем в самых разных тонах, не отрицая его победу над штампом и конъюнктурой коммерческого кино. В изучении феномена зашли довольно-таки далеко. И запутались. То ли Богарт настолько велик, что играет постоянно самого себя, то ли вовсе не себя он играет, а судьбу «человека вообще» в Америке.

В личную жизнь актера исследователи и журналисты погрузились еще глубже, чем в его искусство. На первый план вышли его любовные истории: с кем и когда познакомился, кого бросил и кого вновь приобрел. Какую автомашину купил. Какой дом построил. Носит ли он в жизни ту же шляпу с небольшими полями, что и на киноэкране. Выяснилось, что шляпу – носит и что он вообще очень стильный, самый, наверное, стильный киноактер среди всех самых стильных. Он и своей четвертой жене на свадьбу подарил подарок своеобразный – золотой свисток в маленьком кожаном футляре, в который она ни разу не свистнула.

Вместо этого она на исходе сороковых годов прошлого века родила любимому мужу мальчика Стивена и девочку Лесли.

К нам Хэмфри Богарт со своим неподражаемым стилем пришел в 1948 году в трофейной кинокартине «Судьба солдата в Америке». И несмотря на послевоенные трудности, стали по нашим улицам ходить подражатели Богги, как сокращенно называли его на той стороне Атлантического океана. Стали курить, как он, ухаживать за женщинами, как он, носить широченные штаны, как он, и втайне мечтать о том, что какие-нибудь силы небесные помогут завершить всю эту советскую бодягу и воцарится вокруг сверкающий всеми софитами и хлопающий всеми хлопушками Голливуд. Подражали внешне, не догадываясь, что сам Богарт весьма скептически относился к Фабрике звезд, называя ее «скопищем жуликов, гангстеров и вульгарных нуворишей». Не приходило в голову и то, что стиль Богарта – штука далеко не внешняя. Для этого нужен громадный талант. За этим должна стоять и хорошая театральная школа, и могучая школа жизни. Этим – отчасти – объясняется его феноменальный успех. О «феномене Богарта» французский киновед Андре Бозен писал: «Этот “твердокаменный” человек никогда не блистал на экране ни физической силой, ни акробатической гибкостью. Это не Гарри Купер и не Дуглас Фэрбенкс! Своими успехами в ролях гангстера или детектива он в первую очередь обязан исключительной выносливости, а затем проницательности. Действенность удара его кулака свидетельствует не столько о силе, сколько о быстроте реакции. Конечно, он наносит удар в нужное место, но главное – в нужный момент. Он бьет редко, но всегда с наиболее выгодной точки. К тому же есть еще пистолет, который в его руках становится почти интеллектуальным оружием, последним решающим доводом».

Сыграл Богги несколько десятков ролей. Вошедших в категорию «выдающиеся» на порядок меньше. Их можно все назвать, а можно и не называть: фанаты и любители фильмов с участием Хэмфри Богарта все его роли знают прекрасно. Всем остальным предоставлена возможность самим поинтересоваться. Мы же уточним, что играл он злодеев и праведников, безжалостных убийц, морских волков с золотыми сердцами, пьяниц, азартных игроков, изощренных любовников и столь же изощренных мастеров частного сыска. Владел Богги всем арсеналом актерского мастерства на редкость виртуозно. За этим уникальным «лицедейством» скрывалась героическая попытка определиться с тем, с чем определиться невозможно: с тайной человеческого существования вообще и человека по имени Хэмфри де Форест Богарт в частности. Иными словами, во всем его творчестве есть глубинный экзистенциальный подтекст.

Когда Богги умер, жена вложила в его руку золотой свисток, который он подарил ей на свадьбу. В комнате, где он лежал, казалось, были слышны слова, сказанные Хэмфри: «Если ты чего захочешь, только свистни…»

Годы и годы спустя в современном Санкт-Петербурге открылся ресторан «Богарт». На стенах – фотографии, кадры из фильмов – самые лучшие. Там же подают те же виски, которые он пил. Что-то подсказывает, что в этом ресторане побывал и тот неизвестный, купивший на аукционе табачный набор со съемочной площадки «Касабланки».

Илья Ильф

Я израсходовал свое сердце на пустяки.

Илья Ильф

• Илья Арнольдович Ильф (Иехиел-Лейб Файнзильберг) (16 октября 1897, Одесса – 13 апреля 1937, Москва) – русский советский писатель, журналист и фотограф.

• Самая большая удача – редкий юмористический талант и творческий союз с Петровым.

• Самая большая неудача – нелюбовь властей, прижизненная неизвестность большей части его произведений и ранняя смерть от туберкулеза.

В истории отечественной литературы не было, наверное, другого писателя, который при выдающемся таланте с таким печальным гневом, с такой искренней несправедливостью обрушивался на себя и свое сердце. Имя этого писателя – Илья Ильф. Илья Арнольдович Ильф, а если еще точнее, Илья Арнольдович Файнзильберг. Человек, который, по словам И. Эренбурга, «был застенчивым, молчаливым, шутил редко, но зло и, как многие писатели, смешившие миллионы людей, – от Гоголя до Зощенко, был скорее печальным».

Он родился 16 октября 1897 года в Одессе, по адресу Старопортофранковская улица, дом 137. В полном соответствии с классическим «парадоксом»

Юрия Олеши: «Чтобы родиться в Одессе, надо быть литератором».

И в полной гармонии с тем, что об этом говорил сам Ильф: «Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги». За те же деньги Илья Ильф, от рождения Файнзильберг, в 1913 году получил из рук инспектора школы Шпанер-Шпаниона свидетельство о присвоении звания подмастерья.

В октябре 1919 года он был «высоким, в длинном пальто, фасон которого назывался „комод“. Об этом этапе своей жизни в Одессе он говорил: „Я хочу спать, хочу читать книжки, а они топают у меня над ушами, не дают спать. Понимаете, топают!“ Это топали вооруженные банды всевозможной политической и уголовной ориентации. Они врывались на Софиевскую улицу и с топотом и стрельбой проносились мимо большого углового дома, где в неуютной квартире жил будущий писатель.

В 1920 году он познакомился со своей будущей женой Марусей Тарасенко. Маруся была маленькой красивой девушкой, она увлекалась живописью в «Коллективе художниц». «Мы голодали, – вспоминал друг Ильфа, – но были веселы, пьянели от любой еды, но еще более от стихов, от репродукций картин, от хорошей книги, от предчувствия близкой любви».

С 1923 года Ильф в Москве. В легендарном «Гудке». Первая его литературная должность – литправщик. Он превращал длинные, безграмотные, занудливые письма читателей в остроумные заметки. В «нечто вроде прозаической эпиграммы размером не более десяти-пятнадцати строчек в две колонки», – как написал Валентин Катаев.

Маруся Тарасенко тогда еще жила в Одессе. Из Одессы Маруся писала Ильфу: «Если вы захотите, напишите мне опять в старый и мрачный Вознесенский переулок». Он отвечал ей в этот переулок:

«Дорогой, добрый мой детеныш, девочка, я посылаю тебе мою морду. Она вышла, как видно, такой, как на самом деле, то есть ужасной. Губы, как калоши, и уши, как отлив. Милый, дорогой, за что ты меня любишь? Я тебя люблю за то, что ты красивая и маленькая. А ты за что?

…Маруся, мне надо работать, и я не могу. Нет, я не желаю. Я хочу писать тебе. Маруся, моя девочка. Я валяюсь в постели и читаю твои письма… Пойти разве на Чистые пруды. Нет, не стоит. Там летает белый пух, оборванный ветром с тополей. Это напоминает зиму. Ночь и пожар в вагоне. И леса, кварталами сдающиеся в плен. Это не стоит. От этого будет любовь и желание увидеть Марусю в фиолетовом платье с короткими рукавами».

Вступив «в законный брак», они жили в «пенале». В том, что находился в Общежитии имени монаха Бертольда Шварца, описанном весело и подробно в «Двенадцати стульях». Покинув «пенал», ютились в тесной комнатке в «страшной квартире» (как называл ее Евгений Петров) на Большой Лубянке, в Сретенском переулке, где «по ночам ходили крысы».

В 1927 году Ильф и Петров начали «в четыре руки» писать «Двенадцать стульев», придумав второстепенный персонаж, которого звали Остап Бендер. К концу романа, по признанию соавторов, Остап настолько ожил, что нагло лез в следующую главу. Когда роман вышел в свет, критика не менее нагло информировала читателей, что роман «не восходит на высоты сатиры». На самом деле все было наоборот. Читатели, по выражению О. Мандельштама, «буквально захлебываются книгой молодых авторов», и поэт называет эту книгу «брызжущим весельем памфлетом». Роман немедленно переводится на французский и другие европейские языки.

В 1929 году Ильфы переехали в Соймоновский проезд, в дом, что стоит против храма Христа Спасителя. Из окна Ильф сфотографировал взрыв, завершивший в 1931 году существование архитектурного шедевра, возведенного по распоряжению императора Александра Второго. У некоторых исследователей жизни и мыслей писателя есть даже такое подозрение, что вроде об этом событии Ильф в своей записной книжке записал короткое: «Садик самоубийц».

В октябре 1933 года отряд кораблей Черно – морского флота вышел в заграничное плавание – Стамбул, Афины, Неаполь. С писателями, художниками и фотографами на борту.

«Жить на корабле хорошо. Я живу на большом крейсере. Это „Красный Кавказ“. В общем, живу, как в американском фильме из жизни адмиральского сына, влюбленного в дочь капитана соседнего парохода.

Афины очаровательны, это сверх-Петербург, ослепительно освещенный солнцем. Это город Гоголя и Александра Иванова… В общем, мир довольно красив, и мне печально, что я заметил это так поздно.

Парфенон – вот что поразило меня чрезвычайно».

И в том же году:

«Ну, вот я и в Париже! Вот мы и прилетели, как сказал Амундсен на Северном полюсе. Здесь, конечно, красивее и светлее, чем на полюсе. Вчера мы совершили громадную прогулку от Люксембургского сада через Пантеон, Нотр Дам, плас Конкорд и Елисейские Поля к Триумфальной арке и могиле Неизвестного солдата. Было на что вылупить глаза. Я вылупил, конечно».

В январе 1934-го в буржуазной Варшаве на банкете в честь Ильфа и Петрова соавторам показали польско-чешский фильм «Двенадцать стульев». Весь сеанс все зрители смеялись, не совсем понимая, что означает такое: «Может, вам еще ключи от квартиры, где деньги лежат» и «Вы не в церкви, вас не обманут». После сеанса публика долго и бурно аплодировала и несколько раз вызывала соавторов на сцену. Кто-то даже выкрикнул из зала «крамольную» цитату:

– Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс!..

С «Одноэтажной Америкой», созданной из репортажей и путевых заметок, они вышли в 1936 году на гигантскую сцену СССР, сообщив остроумно то, что советские читатели не знали и знать не могли. В силу писательского таланта, вопреки жесткой идеологической установке на «резкую критику главной страны мирового империализма», перед читателями предстала другая – реальная Америка. Это была страна совсем не одноэтажная, а именно разноэтажная, хотя остроумные авторы и подметили множество несуразностей на «той стороне Атлантического океана».

Множество несуразностей подмечал Ильф и на просторах СССР. И долго еще читатели не знали, что его «Записные книжки» в их полном издании не уступают, а порой и превосходят по наблюдательности и печальному остроумию и «Одноэтажную Америку», и оба знаменитых романа.

Не были при жизни Ильфа известны и его письма, в которых он писал «не только о любви, но чаще все-таки о ней». И преследовала замечательного писателя мысль, которая нам с вами может показаться слишком безжалостной, почти кощунственной:

«Меня всегда преследовала мысль, что я делаю что-то не то, что я самозванец. В глубине души у меня всегда гнездилась боязнь, что мне вдруг скажут: „Послушайте, какой вы, к черту, писатель: занимались бы как-нибудь другим делом!“»

Было у него это «другое дело», замечательное и совсем не любительское: фотография. Его фотографии теперь знамениты, а замечательный его фотоаппарат «Контакс» является экспонатом Одесского литературного музея. Он создал сотни снимков. Выбирал необычные ракурсы, экспериментировал со светом, снимал с балкона, из окна. Фотографировал друзей, натюрморты, прохожих, грузовики, трамваи, храмы, Кремль и самую свою любимую модель – свою жену. Москва на его снимках предстает разной, но чаще все-таки зимней и отчего-то почти пустой и безлюдной. Самолеты над планетарием. Белье на веревке. Дети. Похороны Маяковского. И сотни фотографий, на которых уже не Москва. Это запечатленная им Америка: одноэтажная, необъятная, странная, необъяснимая и такая же печальная, как автор этих снимков, Илья Арнольдович Ильф, оставивший нам в записной книжке иронические слова о своей карьере фотографа: «Поедем в Крым и сделаемся там уличными фотографами. Будем босиком ходить по пляжу, предлагая услуги. Босиком, но в длинных черных штанах».

И карьера эта действительно получила развитие в апреле 1930 года. Но не в Крыму, а на открытии Восточной магистрали (Турксиба). Фоторепортажи Ильфа об эпохальном открытии были напечатаны в журнале «30 дней». В том самом, где впервые «Двенадцать стульев» увидели свет вместе с забавными иллюстрациями и где их нашла просто невероятная слава:

«В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть».

Друг его и соавтор, Евгений Петров, не ставший фотографом, носил длинные черные брюки, в которых он запечатлен на нескольких фото. Он же не без юмора сетовал:

«Было у меня на книжке восемьсот рублей, и был чудный соавтор. Я одолжил ему мои восемьсот рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора… Он только и делает что снимает, проявляет и печатает. Печатает, проявляет и снимает».

И в незавершенных воспоминаниях о друге и соавторе, погибшем от туберкулеза в 1937 году, Евгений Петров с пронзительной грустью написал:

«Окно было широко распахнуто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы нарезанной Ильфом бумаги».

И небо помахало шляпой

• Валентина Владимировна Терешкова (6 марта 1937 года, деревня Большое Масленниково, Тутаевский район, Ярославская область) – советский космонавт, первая женщина-космонавт Земли, Герой Советского Союза, генерал-майор.

• «Брэнд» советской космонавтики. При этом – мать и жена. Женщина беспримерного мужества и высочайшей нравственности.

• Величайшая неудача – беспримерный полет Валентины оказался в ее жизни единственным.

Единственная женщина, которая этого удостоилась, – Валентина Владимировна Терешкова.

16 июня 1963 года первая в истории человечества женщина-космонавт пошла на смертельный риск улететь в межзвездное пространство навсегда. Или взорваться вместе с ракетой на старте. Или разбиться при посадке. К счастью, эксперимент успешно завершился.

Уроженка деревни Масленниково Ярославской области, техник-технолог по хлопкопрядению, член КПСС и парашютистка 1 разряда вошла в историю самых славных, самых невероятных, самых дерзких побед человечества.

В историю советских танцплощадок она тоже вошла. Ее именем назвали одну из популярнейших твистовых мелодий. Незамысловатая песенка «Валентина-твист» зазвучала на танцплощадках от Калининграда до Камчатки, заставляя сотни тысяч танцующих если и не уноситься в заоблачные дали, то уж во всяком случае лететь навстречу друг другу.

После полета Терешковой вокруг Земли, продолжавшегося двое суток, 22 часа и 55 минут, человечество стало лучше танцевать. Стало оно, быть может, чуть добрее, чуть привлекательней (но это, увы, на непродолжительное время). Утратило оно и значительную долю уверенности в существовании его «слабой половины». Медики эффект не подтвердили, но и не стали опровергать. Они ждали ответа на самый главный вопрос: не повлияют ли отрицательно чудовищные перегрузки, сильнейший стресс и полная невесомость на способность женщины рожать? Не повлияли. Через год после полета Валентина родила дочь от своего первого мужа, космонавта Андриана Николаева.

Из свидетельства очевидца, доктора Каструбина Э.М.:

«Все это происходило в дневные часы, возле операционной нервно ходил по коридору А. Николаев, он ни с кем не разговаривал и ни о чем не спрашивал. Примерно через час мимо него пронесли в отделение новорожденных черноволосую девочку. После окончания наркоза анестезиолог неуверенно, но по традиции похлопал по щекам знаменитую пациентку и попросил открыть глаза. Так закончилась непростая история обретения счастья материнства Валентиной Терешковой».

Побывал в те же дни в НИИ акушерства и гинекологии и Юрий Алексеевич Гагарин. Узнав из сообщения специального радио, что Терешкова поступила в родовой зал, Юрий Алексеевич, находившийся в это время в воздухе, попросил разрешения развернуть самолет и посадить его в Сочи. В местном дендрарии он попросил нарезать ему большой букет чайных роз. С ними он и появился в вестибюле института, чтобы врачи передали розы его подруге Вале, которая родила дочь. Первый космонавт планеты сказал, что в звездном отряде рождаются только девочки, на это стоит обратить внимание, поскольку за этим, скорее всего, скрывается большое научное открытие.

Большие открытия скрываются и в личной жизни первой женщины, сумевшей преодолеть притяжение нашей планеты. Некоторые из них перестали быть тайной уже в постперестроечные годы. Другие и в наше время, свободное от каких-либо моральных обязательств, остаются личным достоянием этой миловидной женщины с открытой, доброй улыбкой. Ее брак с космонавтом Андрианом Николаевым закончился разводом, разрешенным ЦК: люди, прямо причастные к полетам в космос, жениться могли, а разводиться не могли. Звездная супружеская жизнь продолжалась всего восемь лет. Но никто из них нигде и никогда не сказал ни одного дурного слова о бывшем супруге. Моральная стойкость налицо. Даже под напором падких до скандалов и сенсаций СМИ. И полная чепуха, что Терешкова и Николаев не любили друг друга. Очень даже любили. Хотя правда и то, что был у них сватом Н.С. Хрущев, свадьбу праздновали в Кремле, а в числе возможных ухажеров Валентины Терешковой называют Юрия Гагарина, Германа Титова, а также какого-то ярославского инженера, которого так и не смогли нигде найти.

О том, как подействовал на Валентину полет в космос, у исследователей жизни этой героической женщины мнения расходятся. Самые честные и непредвзятые утверждают, что полет на нее подействовал, но только не с нравственной стороны. Она эту сторону считала для себя важнейшей и, находясь в зените славы, ни разу ею не поступилась.

Она занимала очень высокие советские посты и на всех действовала очень по-человечески. Сама Терешкова об этом говорить не любит, а если и говорит, то как о чем-то повседневном, само собой разумеющемся. Лишь в одном интервью она рассказала, что когда она была председателем Комитета советских женщин, то не единожды сталкивалась с человеческими трагедиями, и однажды совсем уже отчаявшаяся молодая женщина оставила на ее рабочем столе новорожденного младенца.

Валентина Терешкова объездила весь мир. Ее назвали «Женщиной ХХ века». Она встречалась с английской королевой, дважды выходила замуж, много лет искала могилу отца, погибшего в Финскую войну, и только в 1988 году нашла. Имя ее космических позывных присвоено наручным часам «Чайка». Прическу «как у Терешковой» делали в парикмахерских тысячи советских девушек и женщин. В Кремле ей целовали руки. В честь нее назвали кратер на Луне. Ей, единственной женщине в мире, присвоили звание генерала авиации. А некая красивая итальянская девушка стала писательницей под влиянием полета простой ярославской девушки в околоземное пространство.

Она летала туда в одиночестве, прожила на орбите 71 час и чуть не погибла при возвращении: удар об землю оказался сильным, но, слава богу, неопасным для жизни. Она была командиром и командой космического корабля в одном лице. И небо (по словам Терешковой) сняло перед ней шляпу. Этот невероятный космический эффект физически никем не зафиксирован, а потому, наверное, не замечен ни одной из ее отважных последовательниц. А ее беспримерный полет оказался в ее жизни первым и единственным, хотя и существует не до конца проверенная информация, что она мечтала его повторить и даже обращалась «на самый верх». А если даже и не обращалась, то и это нельзя отнести к неудаче отважной провинциальной девушки, ставшей кумиром и героиней «тех славных шестидесятых». Те годы давно отошли в прошлое со всеми своими и более драматическими, более судьбоносными неудачами. За что и помашем им чем-нибудь, что ни есть под рукой.

Клевета с моторчиком

Все люди жестоки по-разному.

Мужчины, например, грубят и лгут.

Изворачиваются как только могут.

Однако даже самый жестокий мужчина не крикнет тебе:

«Уходи! Между нами все кончено!..»

Сергей Довлатов

• Сергей Донатович Довлатов (3 сентября 1941, Уфа – 24 августа 1990, Нью-Йорк) – русский писатель и журналист.

• Самая большая неудача – тяжелый характер, нелегкая личная жизнь и смерть в эмиграции.

Писатель Сергей Донатович Довлатов родился в семье театрального режиссера Доната Исааковича Мечика и литературного корректора Норы Сергеевны Довлатовой.

С 1944 года жил в Ленинграде.

В 1959 году поступил на филологический факультет Ленинградского университета (финский язык), который ему пришлось покинуть после двух с половиной лет обучения.

С 1962 по 1965 год служил в армии, в системе охраны исправительно-трудовых лагерей на севере Коми АССР. После демобилизации Довлатов поступил на факультет журналистики, работал журналистом в заводской многотиражке «За кадры верфям», начал писать рассказы.

Входил в ленинградскую группу писателей «Горожане» вместе с В. Марамзиным, И. Ефимовым, Б. Вахтиным и др. Одно время работал секретарем у В. Пановой. В 1972–1976 годах жил в Таллине, работал корреспондентом газеты «Советская Эстония», экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом (Михайловское). В 1976 году вернулся в Ленинград. Исправно служил в журнале «Костер».

Писал прозу, однако из многочисленных попыток напечататься в советских журналах почти ничего не вышло. Лишь одна публикация в журнале «Юность», о которой Довлатов сам написал: «Портрет хорош. Годится для кино. А текст – откровенное говно». Набор его первой книги был уничтожен по распоряжению КГБ. С конца 60-х Довлатов публикуется в «самиздате», а в 1976 году некоторые его рассказы были опубликованы на Западе в журналах «Континент», «Время и мы», за что Сергей Донатович со скандалом был исключен из Союза журналистов СССР.

В 1978 году из-за преследования властей Довлатов эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк, где издавал эмигрантскую газету «Новый американец». Одна за другой выходят книги его прозы – «Невидимая книга» (1978), «Соло на „ундервуде“» (1980), повести «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» (1983), «Наши» (1983). К середине 80-х годов добился большого читательского успеха за рубежом, печатался в престижном журнале «New-Yorker». До него там публиковался только Владимир Набоков.

Умер 24 августа 1990 года в Нью-Йорке.

Сухая биографическая справка. Она вроде бы говорит все о жизни Довлатова и… ничего.

Именно после смерти к Сергею на родине пришла оглушительная слава. Его издают и переиздают фантастическими тиражами. О нем делают радио– и телепередачи. Его именем называют престижную литературную премию.

Это одна сторона медали. Есть и другая, совершенно неожиданная. Стоит только открыть его переписку с писателем Игорем Ефимовым, и все благостное представление о Довлатове летит вверх тормашками.

30 ноября 1987 года (менее чем за три года до смерти Сергея) Ефимов пишет своему приятелю М. Бланку: «Дорогой Миша! Ваш звонок о довлатовских гнусностях привел меня в прекрасное расположение духа. Несколько дней я не мог понять природы этого извращенного чувства. Потом, наконец, понял: исчезла боль утраты. Разрыв двадцатилетней дружбы, да еще без всяких видимых причин, на ровном месте, – дело болезненное. Но когда видишь, что твой бывший друг превратился просто в мелкую, злобную гниду, – это приносит большое облегчение».

Ссора воистину возникла на пустом месте. Довлатов не пришел на юбилей, организованный Ефимовым. На это празднество были приглашены люди крайне несимпатичные Сергею. Поэтому и не пришел.

Такой демарш вызвал у Ефимова взрыв яростного раздражения. Он припомнил все, в чем Довлатов был и не был виноват.

Довлатов пробует обстоятельно объясниться.

Ефимов возвращает письмо нераспечатанным:

«24 декабря 1987 года. Сережа! От Вашего письма я не жду ничего, кроме новых обид и несправедливостей, поэтому возвращаю его нераспечатанным. Страшно иметь неприятеля в Вашем лице, но как выяснилось, иметь Вас в качестве приятеля – еще страшнее. Поэтому давайте прекратим наши отношения, которые обоим уже давно стали в тягость».

Спустя год Довлатов пробует все же объясниться: «6 января 1989 года. Дорогой Игорь! Двадцать пять лет назад Вы были первым и, говоря всерьез, единственным человеком, внушившим мне некоторую уверенность в своих силах – это с одной стороны. А с другой стороны, Вы на протяжении тех же 25 лет считали меня симпатичным, хоть и непутевым, человеком, каковым я и являюсь в действительности. Вашей роли, пышно говоря, в моей жизни я не забуду, и потому меня травмирует наша глупая ссора».

Ответ Ефимова 13 января 1989 года не оставляет никаких надежд на примирение: «Людей, довольных своей жизнью, вы не переносите. В вас живет некое извращенное чувство справедливости. Вы считаете, что нельзя ненавидеть человека просто так, за здорово живешь. Для ненависти нужна причина. Как и суровая организация, распоряжающаяся судьбами людей на одной шестой части суши, вы „шьете дело“. Обвинения, которые вы сочиняете, всегда содержат какое-то зерно правдоподобия, которое удерживает их на плаву. Кроме того, вы снабжаете их яркими литературными деталями, остроумными добавками. Получаются такие короткие новеллки про живых людей, которые каждый с удовольствием передает дальше. То есть вы сочиняете сплетни-самоходки, клевету с моторчиком, чаще всего – юмористическим. Ибо, увы, надо сказать печальную правду: вы неисправимый, заядлый, порой даже бескорыстный, талантливый, увлеченный своим делом очернитель. Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом».

Конфликт страшно мучает Сергея. В беспощадных словах Ефимова сквозит какая-то правда. Примирение совершенно невозможно. Игорь Ефимов даже не здоровается с Довлатовым в коридорах радиостанции «Свобода». Критик Александр Генис, подливая масло в огонь, отзывается о Довлатове как о «гении отточенной банальности». Эссеист Петр Вайль говорит, что Довлатов преувеличивает в своих опусах собственное великодушие.

20 января 1989 года Довлатов отсылает последнее письмо Ефимову: «Дорогой Игорь! Вы правы в том, что я не люблю людей, которые „в ладах с собой, с жизнью, друг с другом“. Вернее – не „не люблю“, а просто я завидую им, потому что сам я никогда ни с чем в ладах не был, но при этом хотел бы быть и веселым, и успешным. Зависть, как известно, не очень-то побуждает к добру. Вы правы, что я неудачник. Вы правы и в том, что моими друзьями всегда в конце концов становились люди слабые и неудачливые, и хотя в этом смысле у меня есть знаменитый предшественник, „тот самый малый из Назарета“. Но я, конечно, шучу, потому что всю жизнь мне, действительно естественно жилось лишь в атмосфере неудачи, что и подтвердилось в результате конкретными обстоятельствами – разочарование в своих творческих возможностях, проблемы со здоровьем (увидите меня на радио – все поймете) и довольно-таки мрачный, боюсь, остаток жизни впереди.

Все это может быть связано у меня с какими-то детскими душевными травмами – первая жена Ася плюс мечты о героизме при полном расхождении с возможностями по этой части, и так далее.

Правы Вы и в том пункте, в котором проявили наибольшую степень проницательности. Вы пишете: «Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться». Это правда. Все мое существование сопровождается проблемой «быть-казаться», и Вы даже не можете себе представить, до каких пошлых и невероятных вещей я доходил в этом смысле. Суть в том, что мне не дано быть таким, как я хочу, выглядеть так, как я хочу, и вообще, соответствовать тем представлениям о человеке достойном, которые у меня выработались под влиянием литературы Чехова и Зощенко».

…Не стоит нам сейчас пытаться решать, кто прав, а кто виноват в этом конфликте. Обычно в столкновении грешны две стороны. В той или иной степени. Именно эта переписка высветила потаенную довлатовскую боль. Она всегда жила в его душе. Была, вероятно, истоком творчества и страшного разлада с самим собой.

Словно забыв свои бичующие слова, вот как отозвался на смерть Довлатова тот же безжалостный Игорь Ефимов: «Сережа Довлатов искренне хотел любить нас всех – своих друзей и близких. Но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас – и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала.

Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты, – и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал. Поэтому, что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков: «Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе».

Сергей умер в машине «скорой помощи» во дворе больницы для бедных. От клиники для кредитоспособных людей ему дали от ворот поворот. По русской беспечности Довлатов не оформил страхового медицинского полиса.

И напоследок. Вспоминая Сергея, нобелевский лауреат Иосиф Бродский сказал замечательные слова: «Довлатов единственный писатель, которого я могу читать с похмелья».

Что ж… Это отличная эпитафия.

Пунктиры

Итак, о Сергее Довлатове рассуждают теперь широко и повсеместно. Десятки статей, сотни воспоминаний друзей, соратников, сослуживцев. Неизвестные ранее публикации. Звонки вдове. Многократные обращения к творческому наследию писателя, быть может, самого уникального во второй половине ХХ века.

«Толстый застенчивый мальчик… Бедность… Мать самокритично бросила театр и работает корректором…»

О школьных годах – с той же честностью:

«Бесконечные двойки… Равнодушие к точным наукам… Совместное обучение… Девочки… Алла Горшкова… Мой длинный язык… Неуклюжие эпиграммы… Тяжкое бремя сексуальной невинности…»

О первых литературных опытах – с грустной улыбкой:

«1952 год. Я высылаю в газету „Ленинские искры“ четыре стихотворения. Одно, конечно, про Сталина. Три – про животных…

Первые рассказы. Они публикуются в детском журнале «Костер». Напоминают худшие вещи средних профессионалов…»

Впоследствии он настолько далеко ушел за пределы «худших вещей средних профессионалов», что для себя стал считать звание «литератор» высшим в мире, а сравнение с Куприным достаточным, чтобы оценить качество своих произведений, густо замешанных на поэтике улицы и полных симпатии и сочувствия к «самому обычному неудачнику»:

«Передо мной стоял человек кавказского типа в железнодорожной гимнастерке. Левее – оборванец в парусиновых тапках с развязанными шнурками. В двух шагах от меня, ломая спички, прикуривал интеллигент. Тощий портфель он зажал между коленями… Сколько же, думаю, таких ларьков по всей России? Сколько людей ежедневно умирает и рождается заново?»

Он служил в армии, по его признанию, в частях, охранявших лагеря, в которых мотали срок уголовники. Из впечатлений охранной службы сложился сборник «Зона». В «Зоне» Довлатов почти ничего не выдумал и почти ничего не приукрасил. Он просто и с блеском выразил то «невероятное», ради чего, быть может, садился за пишущую машинку:

«Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом мире убивали за пачку чая. В этом мире я увидел людей с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.

Я дружил с человеком, засолившим когда-то в бочке жену и детей.

Мир был ужасен. Но жизнь продолжалась. Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции. Соотношение добра и зла, горя и радости – оставалось неизменным».

В повести «Заповедник», созданной на основе личного опыта работы экскурсоводом в пушкинском Михайловском, Довлатов с тем же блеском выразил нечто еще более «невероятное», но оказавшееся повседневностью «зоны» паломничества к Пушкину:

«– Тут все живет и дышит Пушкиным, – сказала Галя, – буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота… Цилиндр, крылатка, знакомый профиль…

Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.

– Борька, хрен моржовый, – дико заорал он, – ты ли это?!»

Писателя, настолько далеко отступившего за рамки канонов советской литературы, нигде не печатали. Талант значения не имел. Имел значение обком. Как выразитель главного и единственно верного мнения. Но Довлатов писать не прекращал, и поэтому его стали вызывать в компетентные органы. В органах ему инкриминировали злопыхательство, клевету, антисоветчину и намеренное очернение самой светлой в мире, то есть советской действительности. Однажды посадили на пятнадцать суток. За то, что Довлатов якобы спустил с лестницы милиционера. Короче, ему всячески намекали, что всего того, что он пишет, писать ни в коем случае нельзя. В конце концов ему предложили: или глубокая ссылка, или далекая Америка. После долгих мучений он выбрал Америку. Страну, в которую двумя годами раньше уехали его жена и дочь. И улетел за океан с не очень большим, но очень личным материальным богатством:

«Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой».

Большая часть его литературного богатства было уже переправлена. Рукописи сняты на микропленку и «чудесной француженкой» вывезены из Ленинграда – более двух тысяч страниц.

Многие из этих страниц за несколько лет удалось перевести на бумагу с помощью фотоувеличителя. Они увидели свет в буквальном смысле. На родине «проклятого капитализма», а не в стране «развитого социализма», который к тому же вскоре рухнул.

В Америке Довлатов и его друзья издавали знаменитую и «самую большую в мире» газету на русском языке. Она называлась «Новый американец».

«В ней сорок восемь страниц так называемого таблоидного размера, она выходит каждый вторник». Ради чего было предпринято это беспримерное издание? Ради того, чтобы, по словам Довлатова, «реализовать свои человеческие права: право на творчество, священное право быть неправым, т. е. право на заблуждение, на ошибку». Он и его друзья эти права реализовали почти в полной мере, но делового опыта так и не приобрели. «Новый американец» закрылся. На момент закрытия главный редактор газеты Сергей Довлатов имел 89 000 долларов личного долга и еще более глубокое убеждение, что смешное в жизни встречается «не реже, чем кошмарное».

Он умер от обширного инфаркта в 1990 году и вскоре стал самым издаваемым писателем в бывшем СССР. В бывшем Ленинграде установили в его честь мемориальную доску. Фуршет по случаю установки доски оформили в стиле семидесятых годов: в комнате стоял стол, на столе – пишущая машинка, рядом – стакан водки и соленый огурец на блюдце. Присутствующие в качестве тоста произносили:

«Довлатов Сергей Донатович, 1941 года рождения, оформлен литсотрудником газеты „За кадры верфям“ с 5 октября 1965 года с окладом 88 рублей… Уволен 16 апреля 1969 года по собственному желанию».

В конце своей краткой автобиографии Довлатов написал: «Очевидно, мне суждено было побывать в аду».

Пунктирное описание этого реального и для нас «заветного» местопребывания – во всех его книгах.

Когда я вернусь

Прилетает по ночам ворон,

Он бессонницы моей кормчий.

Если даже я ору ором,

Не становится мой ор громче.

Александр Галич

• Александр Аркадьевич Галич (настоящая фамилия Гинзбург; 19 октября 1918, Екатеринослав – 15 декабря 1977, Париж) – русский советский поэт, сценарист, драматург, автор и исполнитель собственных песен. Член НТС. Галич – литературный псевдоним, составленный из букв собственных фамилии, имени и отчества.

• Самая большая неудача – конфликт с властями, преследования, высылка за рубеж и смерть в эмиграции.

Его травили за песни, как волка. Многократно судили на секретариате Союза писателей. А потом просто вышвырнули из своих сплоченных рядов. Заклятый друг Галича, драматург Арбузов, огласил постыдное судилище взвизгом: «Ты присвоил себе чужую биографию!» И все потому, что Галич пел от лица узников, ссыльных, доходяг, работяг. С таким же успехом подобное обвинение можно было бросить и Высоцкому, певшему от лица разных бедолаг. Выходит, и Николай Некрасов украл биографию русского мужика-страстотерпца. Ему бы об Английском клубе стишата кропать, где он так удачно понтировал, а он все с надрывом о пахарях, бурлаках, нищих…

Песни Галича ввели в заблуждение даже зарубежных издателей. Они приписали барду чужую биографию. Черным по белому написано: «Провел в тюрьмах и сталинских лагерях до 20 лет. После смерти Сталина был реабилитирован».

Александру Аркадьевичу, по свидетельству его приятелей, всегда сопутствовала некая таинственность. Он категорически не любил говорить о делах и обстоятельствах своей жизни. Об ином человеке за рюмкой водки в первый же день такое узнаешь – на целую жизнь хватит. О Галиче же и друзья ничего толком не ведали.

Где он учился и учился ли он вообще?.. Служил ли или был свободным художником?.. За ним не угадывалось детства, школы. Отец у него не то заместитель министра, не то завскладом. Мать у него то ли поет в консерватории, то ли служит там администратором. Галич сам будто с Луны свалился. Инопланетянин, да и только!

Александр Аркадьевич всегда помнил, в какой стране он живет. Всегда настороже. Ничем не возбуждать у сограждан зависти. Уничтожат! Именно поэтому он никогда не позволял обстоятельствам над собой брать верх. У него было спокойное, какое-то даже застенчивое мужество. Когда, например, сталинский антисемитизм стал доминирующим цветом времени, он написал свою лучшую пьесу «Матросская тишина», гневную отповедь юдофобам.

– Вы что же, Александр Аркадьевич, хотите, – вскричал высокопоставленный генерал от культуры, – чтобы в центре Москвы, в молодом столичном театре, шел спектакль, рассказывающий, как евреи выиграли Отечественную войну?

Да, на сцене такую пьесу представить было невозможно. И тогда Галич принялся читать пьесу среди друзей, по домам. Именно тогда стал сочинять остросатирические, горькие до перехвата горла песни.

Писатель Юрий Нагибин приводит, казалось бы, бытовой пример мужества Александра Аркадьевича.

Но как он характерен!

Как-то они с приятелями решили устроить застолье у только что вскрывшейся ото льда подмосковной речушки. Галич вдруг разделся до трусов.

– Ты с ума сошел! Вода ледяная! – все закричали.

– Ох, робята, робята… Какого удовольствия себя лишаете! – усмехнулся Галич и нырнул в реку.

Он прошел под водой метров пять-шесть, стал отмахивать саженками. Переплыл на другой берег, постоял среди голых веток ивы, снова нырнул.

Он плавал еще минут десять, не отзываясь на благоразумные призывы: «Выходи!.. Довольно форсить!.. Что за ребячество?..»

– Он что, морж? – спросил кто-то жену Галича.

– Какой там морж! Он в ванну, если меньше сорока, не полезет.

Да, не полезет. Однако здесь ему был брошен вызов. Самой природой. И он единственный, кто его принял.

Он принял вызов времени – говорить талантливо и хлестко о том, о чем большинство людей шепотком переговаривалось на кухнях. И это вопреки всему. Запрещались его пьесы. Киносценарии летели в мусорные корзины мосфильмовского начальства. Отменялись концерты…

В результате – инфаркт. Потом кризы зачастили просто с пулеметной скоростью. И только близкие знали, что сердечные приступы, надолго укладывающие барда в постель, случались от резкого повышения дозы морфия. А к наркотику он пристрастился во время первого, настоящего инфаркта, сопровождавшегося ужасными болями, которые невозможно было снять иначе.

Однажды в Ленинграде он сделал себе укол и занес инфекцию. Страшнейшее заражение крови. В больнице врачи настаивали на ампутации руки, иначе за его жизнь не ручались.

Александр Аркадьевич категорически отказался. На всю страну звучала его гитара, лилась главная песня. Черное лицо Галича в больничной палате исказилось ужасной улыбкой:

– Вы когда-нибудь видели безрукого гитариста?

Случилось непонятное врачам и противное природе – человеческое упрямство победило.

«Какой же он сильный и смелый человек, – может вскричать гипотетический читатель, – если не смог победить пристрастия к наркотикам?»

Не стоит тут торопиться с выводами…

У власти была одна цель: заткнуть ему рот. А он пел и пел вопреки всему. Ему не давали площадок, не пускали на радио и телевидение, в печать, а он умудрялся быть услышанным всей страной.

Галич писал в своих воспоминаниях: «В наши времена на конюшне уже не секут, неудобно. Однако строптивость должна быть наказана. Посекут не на конюшне, а на собрании. Ошельмуют в печати. Отменят уже объявленные концерты. Лишат права участия в заграничных гастролях.

Графу Шереметьеву с его крепостным театром такое в самом горячечном сне не могло бы привидится. Сотни тысяч крепостных советских музыкантов, певцов, актеров. Даже прославленные труппы Большого и Мариинского театров, даже такие великие исполнители, как Ойстрах, Гилельс, Рихтер, Ростропович, Коган – все они, по существу, отбывают самую доподлинную крепостную повинность».

Гитара и голос против железного борова бездушной советской власти. И казалось, боров победил: пережевал и отрыгнул Галича в изгнанничество, в гибель.

Оставить родину никому не легко, однако никто, наверное, не уезжал так тяжело и надрывно, как Галич. На это были причины. Создавая свои пронзительные песни, он сросся с русским народом, с его бедой, смирением, непротивленчеством. Плоть народа стала его плотью. Не разорвешь.

«Сегодня я собираюсь в дорогу – в дальнюю дорогу, трудную, извечно и изначально – горестную дорогу изгнания. Я уезжаю из Советского Союза, но не из России! Как бы напыщенно ни звучали эти слова – и даже пускай в разные годы многие повторяли их до меня, – но моя Россия остается со мной!

У моей России вывороченные негритянские губы, синие ногти и курчавые волосы – и от этой России меня отлучить нельзя, никакая сила не может заставить меня с нею расстаться, ибо родина для меня – это и старая казачья колыбельная песня, которой убаюкивала меня моя еврейская мама, это прекрасные лица русских женщин – молодых и старых, это их руки, не ведающие усталости, – руки хирургов и подсобных работниц, это запахи – хвои, дыма, воды, снега…»

Фрейд отвергал случайность в человеческом поведении. Если бы можно было спросить Александра Аркадьевича: «Зачем вы в Париже коснулись оголенного провода стереоустановки?» Ответ был бы один: так легко развязывались все узлы. Рука Галича сама потянулась к Смерти.

Юрий Нагибин приехал на могилу друга вскоре после его гибели.

«Никто не мог показать мне свежего Сашиного захоронения, – вспоминал он. – Наконец-таки какой-то замшелый дед согласился проводить меня за определенную мзду. И вот я стою у надгробия с женским именем. „Эта не та могила!“ – восклицаю я. – „Не долго ей здесь лежать, – отзывается старик. – Скоро ее выселят, а Галич ваш останется один“.

Галич страстно мечтал вернуться в Россию. Одна из его самых знаменитых песен так и называется – «Когда я вернусь».

Когда я вернусь,

Засвистят в феврале соловьи —

Тот старый мотив – тот давнишний, забытый, запетый.

И я упаду,

Пораженный своею победой,

И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои!

Когда я вернусь.

А когда я вернусь?

В Россию он не вернулся.

Коктейль «Сучий потрох»

Чего стоит мир, если над ним не тяготеет ни одно проклятие?

Венедикт Ерофеев

• Венедикт Васильевич Ерофеев (24 октября 1938, Нива-2, Мурманская область – 11 мая 1990, Москва) – русский писатель. Известен в основном как автор поэмы «Москва – Петушки».

• Величайшая неудача – образ жизни писателя и его постоянное саморазрушение.

Конечно, в нем жила достоевщина. У каждого человека есть подполье в душе. Венедикт с юности обожал играть с темными силами, выпуская их порезвиться на воле. Людям, которые подходили к нему слишком близко, было нелегко. Спасала только дистанция. А человеку, который эту дистанцию нарушал, не позавидуешь. Тут включались разрушительные могучие силы. Опрометчивые становились объектами почти издевательских экспериментов. Что говорить, жизнь Ерофеева – это непрерывное, разрушительное действо, которое он старательно и напряженно режиссировал.

Так, однажды у Венички произошла стычка с писателем Лимоновым. Во время одного сабантуя Эдуард вызвал Ерофеева на лестницу разобраться. Разобиделся на его ядовитое замечание. Лимонов спросил, читал ли он его книги. А Венедикт, не мудрствуя лукаво, ответил: «Нет… Мне блевать нельзя. Врач запретил». Хорошо, что все закончилось без мордобоя.

Интерес Венедикта к знакомым всегда оказывался своекорыстным. Ему нужен был соучастник игрища. Если актеры отказывались играть по предложенным правилам, он становился беспощадным.

Теперь любят рассказывать, что перед Ерофеевым все трепетали. Но это было далеко не так… В лицо ему многие с наслаждением говорили, мол, «Москва – Петушки» – груда отвратительных нечистот. Поэма антихристианская и оскорбительная. Часто незнакомые собутыльники относились к нему как к шуту гороховому. Мол, написал всего один гениальный опус. А что дальше? Выдохся?

Только когда он уже лежал на одре смертельной болезни, изданный и переизданный в десятках стран, многоголосо восхваленный, вокруг него ходили друзья «последнего розлива», кликушески повторяя «ах, гениальный».

Во всем и всегда Ерофеев стремился к абсолютной свободе. Чем бы она ему ни грозила. Ради нее он бросил МГУ, работал грузчиком продовольственного магазина, подсобником каменщика, истопником-кочегаром, дежурным отделения милиции, приемщиком винной посуды, бурильщиком в геологической партии, стрелком военизированной охраны, библиотекарем, коллектором в геофизической экспедиции, заведующим цементным складом на строительстве трассы Москва – Пекин. Самой длинной, однако, оказалась служба в системе связи, десять лет отработал монтажником кабельных линий. Единственным же занятием, которое пришлось ему по душе, это должность лаборанта паразитологической экспедиции по борьбе с кровососущим крылатым гнусом.

Писать, по свидетельству матери, Веничка начал с пяти лет. Первым его произведением, заслуживающим внимания, считаются «записки психопата», начатые в 17-летнем возрасте. Осенью 1969 года он нашел, наконец, свою уникальную манеру письма и зимой 1970 года, по собственному выражению, нахрапом создал поэму «Москва – Петушки».

Весной 1985 года появилась трагедия в пяти актах «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора». Начавшаяся летом этого же года болезнь, рак горла, помешала осуществлению замысла других двух трагедий.

Написал он до обидного мало. Но создав свою поэму, он «поселил» в нашей литературе вечный русский тип – пьяницу-интеллигента, у которого «мало ли от чего могут руки дрожать. От любви к Отечеству, например».

А чаще всего у Венедикта руки дрожали совсем от другого.

…«Опять подступила тошнота…

– Херес есть?

– Хереса нет.

– Интересно. Вымя есть, а хересу нет!

И меня оставили. Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой…

Хорошая люстра. Но уж слишком тяжелая, если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову, будет страшно больно… Тяжелая мысль. Да нет, почему же тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты уже похмелился – не такая уж тяжелая эта мысль… Но если ты сидишь с перепою и еще не успел опохмелиться, а хересу не дают, и тут тебе еще на голову люстра – вот это уже тяжело…»

Спору нет, он сам себя разрушал.

Он так и считал, что жизнь – саморазрушение, самосгорание. Это жестокая цена свободы. В быту он был так же свободен, как и в творчестве. Он ясно видел границу, через которую переступал, когда другие, оторопев, останавливались.

Наверное, по самой своей природе Венедикт был человеком бездомным. Его раздражали пошлость ритуалов, автоматизм обыденности. Для него настоящая игра начиналась именно со сметания машинальных, привычных, повторяющихся изо дня в день поступков.

Когда Веничка работал грузчиком, общежитие его располагалось возле Красной Пресни. Так вот – все работяги стали с подачи Ерофеева сочинять стихи и писать эссе. Веня их просто заразил своим неподдельным, сокровенным интересом к литературе. Грузчики ломали привычный до автоматизма ритуал: работа – портвейн – бабы. Девушкам и выпивке они вдруг предпочли творчество. Веня лично составил рукописную «Антологию рабочего общежития». В годы перестройки она была издана.

Как большинство одаренных людей, он до конца своих дней не утратил детской непосредственности. Как-то попросил свою последнюю любовь покатать его на санках в Абрамцеве. Попросил заговорщицки: «Только когда стемнеет. А то как-то неловко».

Ерофеев всегда мечтал жить за городом, вдали от омертвляющих душу ритуалов мегаполиса. «Хоть в каком-нибудь самом маленьком домике, на берегу самой ничтожной речки». Осенью 88-го, уже после второй тяжелейшей операции, ему наконец представилась такая возможность.

На природе он преобразился. Пилил и колол дрова. Совершал дальние походы в лес за грибами. Собирал цветы и с большим вкусом составлял букеты. По всем правилам сельской науки топил печку.

В Москву из села выбирался только в случае крайней необходимости. Только за пенсией. Государство сначала ему выплачивало 50 рублей, а потом 26 рублей по случаю перевода его со второй группы инвалидности на третью. В медицинской справке так и написали: «Может заниматься канцелярско-конторской работой».

Увы, к этому времени Венедикт уже и к этой работе был мало годен. Сказывалось употребление коктейлей, подобных «Сучьему потроху»:

«Пиво жигулевское – 100 г.

Шампунь «Садко – богатый гость» – 30 г.

«Резоль» для очистки волос от перхоти – 70 г.

Клей БФ – 15 г.

Тормозная жидкость – 30 г.

«Дезинсекталь» для уничтожения мелких насекомых – 30 г.»

Этот коктейль, конечно, пародийный и… гибельный. Но нечто подобное Ерофеев в годы молодости безбоязненно принимал на грудь.

Умирал он страшно. Только сильные наркотики могли на время снять мучительную боль.

По воспоминанию мемуариста, за день до смерти в палату к Вене пришла перевозбужденная жена, Галина. Рассказывала, какую она с Ерофеевым прожила ужасную жизнь. Вдруг яростно запела из «Вальпургиевой ночи»:

Этот день победы

Порохом пропах!

Это счастье с беленою на устах.

Это радость с пятаками на глазах…

Галину умоляли – потише. Веня хотя и в бессознательном состоянии, но может услышать. Галина же то надрывно хохотала, то во весь голос рыдала.

…Однажды Венедикта спросили, откуда у него такое диковинное имя.

«Брата моего покойного отца так звали, – ответил, усмехнувшись, Ерофеев. – Он с похмелюги вместо вина шарахнул денатурата. Понятно, скончался. Вот меня в его честь и назвали».

Король метафор

Вот я и старик…

Паралитик поворачивается и смотрит мне вслед.

Это мой сверстник.

Он злится, почему меня не разбил паралич?

Юрий Олеша

• Юрий Карлович Олеша (1899–1960) – русский советский писатель-прозаик, поэт, драматург, сатирик. Автор знаменитого детского романа «Три толстяка».

• Величайшая неудача – почти все его творчество оставалось долгое время неизвестно и закрыто для большинства читателей страны.

Он родился в обедневшей дворянской семье. Олешам полагался наследственный герб: олень с золотой короной. В разговорах с друзьями Юрий Карлович часто упоминал, что он шляхтич. Родным языком Юрия Карловича был польский.

Олеша появился на свет в Елисаветграде, однако считал себя одесситом. Именно в Одессе он познакомился с Катаевым, Ильфом и Петровым, поэтом Багрицким. Именно в этом пропахшим морем городе сделал свои первые литературные опыты.

Олеша приехал в Москву в начале эпохи НЭПа. Поселился в одной квартире с Ильей Ильфом. Комнаты наподобие спичечных коробков выгораживались фанерными перегородками (прообраз общежития имени монаха Бертольда Шварца из «12 стульев»). Поступил на работу в газету профсоюза железнодорожников «Гудок» и быстро стал популярным фельетонистом с лихой подписью «Зубило».

В 1920-е годы он написал два своих первых и последних романа: «Зависть» и «Три толстяка». Его проза вышла совершенно виртуозной. Можно наугад открыть любую страницу «Зависти»:

«Я пересекаю Трубу, размышляя о сказочном фехтовальщике, который прошел под дождем, отбивая рапирой капли. Рапира сверкала, развевались полы камзола, фехтовальщик вился, рассыпался, как флейта, – и остался сух».

«Зависть» насчитывала 300 черновых начал, требовательный к себе Олеша остановился на 301-м.

Стиль его столь блистателен, что в писательской среде его по праву называют «королем метафор».

В годы торжества сталинской диктатуры Олеша не писал цельных художественных произведений. В письме жене так объяснил свой творческий тупик: «Эстетика, которая является существом моего искусства, сейчас не нужна, даже враждебна – не против страны, а против банды, установившей подлую, антихудожественную эстетику».

В годы сталинских репрессий были уничтожены лучшие друзья Олеши – В. Мейерхольд, В. Стенич, И. Бабель, В. Нарбут. Сам Юрий Карлович чудом избежал ареста и гибели.

В 1936 году на публикацию произведений Олеши и упоминание его имени в печати был наложен запрет, снятый властями только в 1956-м.

На этом кошмарном фоне творить было невозможно.

«Я болен, – жаловался гипотетическому читателю в дневнике Олеша, – у меня болезнь фразы: она вдруг на третьем или четвертом звене провисает… Я почти конкретно вижу это выгнувшееся книзу брюхо… Писательство, как писание подряд, как бег строчек одна за другой, становится для меня недоступным».

В годы войны Олеша был эвакуирован в Ашхабад, затем вернулся в Москву. Писатель с горечью называл себя в послевоенные годы «князем „Националя“, имея в виду свой образ жизни. Он привык работать над рукописью, сидя перед огромным, с видом на Кремль, окном в кафе „Националь“. Иные, видевшие тогда Олешу, говорили потом, что он был похож на Бетховена, иные – что на короля Лира или на Чарли Чаплина. По Москве ходили слухи о его новом, законченном гениальном романе.

– Это правда, что вы написали роман?

– Нет.

– Боже мой, а говорят, такой замечательный.

Себе Олеша уже признался, что писать беллетристику с действующими лицами ему противно. Зато накапливались записи под девизом: «Слова, слова, слова», или «Ни дня без строчки».

…Нельзя без внутреннего сострадания, горечи читать страницы дневника, где речь зачастую идет о гибельных приступах алкоголизма.

«Я не хочу быть писателем, – исповедовался в дневнике Юрий Карлович. – Быть человеком искусства, художником – большое несчастье. Это проклятие. И ни богатство, ни слава не искупают беспокойства, оторванности от обыкновенных радостей. И от постоянной устремленности в себя приходят мысли о смерти, страх смерти и желание поскорей избавиться от этого страха. То есть пустить пулю в лоб».

Олеша выброшен на жизненную обочину. Денег на выпивку нет. Он начинает откровенно просить в долг у благополучных знакомых.

«– Дайте мне три рубля, – сказал я.

– Боже мой! Может быть, вам десятку?

– О, это прекрасно! – воскликнул я, уже научившийся всяким приемам попрошайничества. – А это не ударит вас по бюджету?

Он снял перчатку и вдвинул руку за борт шубы. Там, в боковом кармане, стояли пачкой новые десятки. Он отсоединил одну.

– Я вам отдам… Скоро буду богат!

И я сказал ему то, что говорил всем, у кого брал деньги. Я пишу замечательную пьесу, которая скоро будет готова, и тогда…»

Вместо горячки творчества начинался запой, водочная паранойя. Об этом более чем откровенно свидетельствуют записи:

«Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. Году в не. Годунов. Я не Годунов».

Похмелью нужно было найти оправдания:

«Я никогда не был алкоголиком. Я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью… Я просто не знал, что делать в промежутках».

Олеша настойчиво, упрямо пишет дневник. Сам удивляется своей неспособности создать законченное, завязка – кульминация – развязка, произведение. Только разрозненные клочки. Качество текста тоже его не устраивает.

«Я больше не буду писателем, – с горечью пишет Юрий Карлович. – Очевидно, в моем теле жил гениальный художник, которого я не мог подчинить своей жизненной силе. Это моя трагедия, заставившая меня прожить по существу ужасную жизнь…»

Иногда мысли еще безысходней:

«Мне не с чем появиться перед публикой. У меня и никогда ничего такого не было. Все было втиранием очков… Я ничего не умею писать. Главное – не хочу. А что я хочу? Идти на закат».

Дойдя до края отчаяния, Олеша вдруг спохватывается, пробует успокаивать себя прошлым успехом:

«У меня есть убеждение, что я написал книгу „Зависть“, которая будет жить века. У меня сохранился ее черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества».

Увы, это не помогает. Олеша вновь срывается в жуткое пьянство.

«На днях бросил курить. Однако мертвецки пью. Посмотрим, чем кончится это? Выберусь ли? Плохо дело…»

Незадолго до смерти его часто можно было видеть в Доме литераторов, не выступающим в залах, а внизу, в ресторане, где он просиживал со стаканом водки. Денег у него не было, удачливые писатели почитали за честь угостить легендарного сочинителя.

Однажды, узнав, что существуют разные категории похорон советских писателей, Олеша поинтересовался, по какой категории его похоронят.

«Вас хоронили бы по самой высшей, – ответили ему, – по самой дорогой категории, если бы в расчет брались не служение родной коммунистической партии, а истинный талант».

Олеша улыбнулся: «Ах, если бы это было так! Тогда можно было бы договориться похоронить меня по самой низкой категории. А разницу выплатить до триумфального погребения».

Когда в больнице сестричка переворачивала Юрия Карловича, он усмехнулся: «Вы меня переворачиваете, как лодку».

За час до смерти Олеша попросил: «Снимите с лампы газету! Это неэлегантно».

Когда его положили в гроб, в петлицу пиджака ему вдели маленькую красную розу.

«Из всех красок самая замечательная – кармин. И название ее прелестное, и цвет», – как-то заметил Олеша.

Одна из последних записей в дневнике. Издатели потом назвали его «Прощание с жизнью»:

«Надо помнить, смерть – это не наказание, не казнь. У меня под влиянием алкоголизма развилось именно такое отношение к смерти: она – наказание. А может быть, так оно и есть? Тогда за что? Тогда и рождение – наказание. Со своим еще более трудно объяснимым „за что?“».

Объятия вождя

Не возвращайся, Горький, с Капри,

Где виноградная лоза.

Бежит в усы за каплей капля

Твоя горючая слеза.

А. Городницкий

• Максим Горький (при рождении Алексей Максимович Пешков; 16 (28) марта 1868, Нижний Новгород, Российская империя – 18 июня 1936, Горки, Московская область, СССР) – русский писатель, прозаик, драматург. Один из самых популярных авторов рубежа XIX и XX веков, прославившийся изображением романтизированного деклассированного персонажа («босяка»), автор произведений с революционной тенденцией, лично близкий социал-демократам, находившийся в оппозиции царскому режиму, Горький быстро получил мировую известность.

• Величайшая неудача – официальное признание в СССР и провозглашение Горького «певцом революции».

В 1928 году ЦК партии начал всесоюзную кампанию за возвращение писателя Максима Горького из Италии. Сначала объединения советских писателей стали посылать живому классику письма. Потом приглашения пошли от пионеров и школьников. Дети спрашивали, почему он предпочитает жить в фашистской Италии, а не на блаженном острове коммунизма, в Советском Союзе.

Как бы поддаваясь стихийному напору масс, правительство СССР направило всемирно известному беллетристу теплое приглашение переселиться на родину. Алексею Максимовичу клятвенно была обещана возможность проводить в Италии зимние месяцы. Разумеется, правительство берет заботу о благополучии Горького и все расходы на себя.

Под влиянием этих настойчивых призывов Горький вернулся. На Белорусском вокзале его, как триумфатора, встречали тысячи и тысячи людей. Гремели оркестры. Под ноги летели цветы. Христа в Иерусалиме, скорее всего, встречали гораздо скромнее.

С этого момента пришел во вращение маховик задабривания, выдержанный в фирменном сталинском стиле. В распоряжение заморского гостя были предоставлены особняк в Москве и две благоустроенные роскошные дачи, одна в Подмосковье, другая в Крыму. Снабжение писателя и его семьи было поручено славному управлению НКВД. Для поездок в Крым и за границу Горькому был выделен комфортабельный железнодорожный вагон.

По указанию Сталина, глава НКВД Ягода ловил на лету малейшее желание классика. Вокруг вилл были высажены его любимые цветы, специально доставленные из-за границы. Он курил особые папиросы, заказываемые для него в Египте. По первому требованию ему доставлялась любая книга из любой точки земного шара.

С первых же дней пребывания сочинителя в Москве Ягода принял меры, чтобы он получил возможность изучать жизнь народа на встречах с рабочими различных заводов и тружениками подмосковных образцово-показательных совхозов. Эти встречи организовывались НКВД. На заводе рабочие приветствовали Горького с сыновним восторгом, рассказывали о своей замечательной, просто упоительной жизни.

Полностью изолированный от народа, Алексей Максимович двигался вдоль конвейера, организованного для него Ягодой, в неизменной компании чекистов и нескольких молодых писателей, агентов НКВД. Всем, кто окружал Горького, было вменено в обязанность рассказывать ему о чудесах социалистического строительства и петь дифирамбы Иосифу Сталину. Садовник и повар время от времени сообщали писателю, будто «только что» получили письмо от своих деревенских родственников, а те сообщают, что жизнь стала значительно лучше и гораздо веселей.

Зная горьковскую отзывчивость, Ягода подготовил для него своеобразное развлечение. Раз в год он брал его с собой инспектировать какую-нибудь тюрьму. Там Горький беседовал с заключенными, предварительно отобранными НКВД из числа уголовников, которых намечалось освободить досрочно. Каждый из них рассказывал классику о своем преступлении и давал обещание начать на свободе честную жизнь. Сопровождавший чекист доставал карандаш и блокнот и вопросительно взглядывал на Горького. Если тот кивал, чекист записывал имя заключенного и давал распоряжение охране выпустить его на волю.

В счастливом неведении Алексей Максимович оставался до той поры, пока сталинская коллективизация не привела к голоду и к вопиющей трагедии осиротевших детей, десятками тысяч хлынувших из сел в города в поисках куска хлеба. Хотя окружающие всячески старались преуменьшить размеры бедствия, писатель был не на шутку встревожен.

В 1930 или 1931 году в газетах появилось сообщение о расстреле сорока восьми человек, виновных будто бы в том, что они своими преступными действиями вызвали голодомор. Это сообщение привело Горького в бешенство. Разговаривая с Ягодой, он обвинил правительство в государственном терроре.

Но гнев его как будто и не заметили. Сталинские щедроты продолжали сыпаться как из рога изобилия. Совет народных комиссаров специальным постановлением отметил его большие заслуги перед советской литературой. Его именем было названо несколько предприятий. Моссовет принял решение переименовать главную улицу Москвы – Тверскую – в улицу Горького. Сталин распорядился назвать именем Горького крупный промышленный центр – Нижний Новгород. Имя Горького было присвоено Московскому Художественному театру. Все эти щедроты вертикали власти отмечались пышными банкетами в Кремле, на которых Сталин поднимал бокал за «великого писателя земли русской» и «верного друга большевистской партии».

Однако Горький не был так наивен, как казалось кремлевскому горцу. Своим острым писательским глазом он видел многое, в том числе и то, что пытались от него скрывать. Видя на заводах изможденные лица недоедающих рабочих, он не верил в их пафосные речи.

Глядя из окна своего персонального вагона на бесконечные эшелоны арестованных «кулаков», вывозимых в Сибирь, Алексей Максимович догадывался, что за красочной витриной социализма царят голод, тотальное рабство и власть хамской силы.

Больше всего терзала Горького все усиливающаяся травля старых большевиков. Многих из них он лично знал с дореволюционных времен. В 1932 году он высказал Ягоде свое недоумение в связи с арестом Каменева, к которому относился с уважением. Услышав об этом, Сталин распорядился освободить Каменева из заключения и вернуть его в Москву. Но и это не успокоило классика. Он заступался и заступался, за одного, второго, третьего, приводя вождя народов в скрытую ярость.

Как-то с Алексеем Максимовичем, вышедшим на прогулку, заговорила неизвестная женщина. Она оказалась женой знаменитого большевика, которого Горький знал еще до революции. Она умоляла писателя сделать все, что в его силах. Ей с дочерью, которая больна костным туберкулезом, грозит высылка из Москвы. Спросив о причине высылки, Горький узнал, что ее муж отправлен в концлагерь на пять лет и неизвестно, жив ли.

Алексей Максимович позвонил Ягоде. Тот явился на доклад Сталину. Отец народов, посасывая трубку, усмехнулся в усы: «Пора излечить Горького от привычки совать нос в чужие дела».

Изоляция стала сплошной. К нему теперь допускались только «правильные» граждане, отфильтрованные НКВД. А когда в конце лета 1934 года Горький запросил заграничный паспорт, собираясь провести будущую зиму в Италии, ему в этом было отказано. Врачи, следуя генеральным указаниям, нашли, что, мол, для здоровья Горького ему полезнее провести эту зиму не на родине Леонардо да Винчи, а в Крыму. Мнение самого Алексея Максимовича во внимание больше не принималось.

Горький метался, чувствуя себя попавшим в капкан. Лично для него Сталин устроил комфортабельный, сытный ГУЛАГ.

Когда-то он воспел Челкаша, человека без роду, без племени, без морали. Теперь к власти в СССР пришли именно такие разухабистые челкаши. И от их беззастенчивого жлобства страдал уже не наивный крестьянский парень, герой старого рассказа, а сам автор знаменитого опуса, Горький.

В мае 1936 года Алексей Максимович заехал на Новодевичье кладбище, навестить могилу трагически погибшего сына Максима. День был холодный, ветреный. Вечером у него резко поднялась температура, начался сильный кашель с кровью.

…После смерти Горького агенты НКВД нашли в его вещах тщательно спрятанные заметки. Закончив их читать, Ягода выругался: «Как волка ни корми, он в лес смотрит!»

Знал бы Генрих Ягода (какая гоголевская фамилия!), что жить ему немного дольше, чем Мастеру. Сталин не замедлил использовать смерть Максима Горького для расправы с неугодными ему людьми.

«Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР ПРИГОВОРИЛА:

Ягоду Генриха Григорьевича, Левина Льва Григорьевича, Крючкова Петра Петровича к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, с конфискацией лично им принадлежащего имущества».

Москва, 1936 г.»

Урна с прахом Горького помещена в Кремлевской стене в Москве.

Неподалеку от могилы Иосифа Сталина.

Теперь они вместе уже навсегда.

Одинокий ворон

Лучший друг мог бы оказать мне одну-единственную услугу – пустить пулю в мою несчастную голову.

Эдгар По

• Эдгар Аллан По (19 января 1809 года – 7 октября 1849 года) – американский писатель, поэт, литературный критик и редактор, является представителем американского романтизма.

• Наибольшую известность получил за свои «мрачные» рассказы. Создатель детективно-фантастического жанра в литературе. Его творчество способствовало также появлению жанра научной фантастики.

• Самая большая неудача писателя – безумие, пьянство и непрекращающееся саморазрушение.

Современная массовая литература на три четверти является порождением американского романтика Эдгара По.

Он создал почти весь набор ее основных жанров: детектив, научную фантастику, готическую прозу.

Творец «Маски красной смерти», создатель сыщика Дюпена вдохновлял и высокую литературу. Идеями и стихами Эдгара По вскормлен был Шарль Бодлер, а вместе с ним и весь французский символизм. Именно По придумал и явил миру чистое искусство и высокую поэзию. А между тем этот человек готов был отдать все, чтобы «воплотить хотя бы половину тех мыслей и образов, что являются в воображении». Вся его жизнь – театр. Театр ужасов.

Судьба неистового По избыточна, как дурной сон.

Родители Эдгара были актерами, а в те времена быть лицедеем означало вести жизнь полубродяги. Они умерли – не то от чахотки, не то от пьянства, когда сыну было всего два года.

Обаятельного малыша взяла на попечение семья преуспевающего табачного коммерсанта Джона Аллана. Маленького Эдгара без меры баловали, засыпали дорогими подарками. У него имелись свой пони и великое множество карнавальных костюмов.

При невысоком росте и хрупком телосложении По выглядел старше своих сверстников. Может быть, поэтому с самого детства Эдгар предпочитал мальчишкам общество девочек-ровесниц. В школе же обучение было раздельным, поэтому он с юных лет испытывал острое одиночество.

Легкий, милый, остроумный, душа компании и охотник поговорить, По околдовывал собеседников. Он великолепно читал свои и чужие стихи.

В 17 лет он поступает в Виргинский университет. Эдгар молод, талантлив и полон сил. Но именно в университетских стенах берет свое начало его пагубное пристрастие к алкоголю.

Для студенческой братии дружеские попойки – дело обычное. Но на По вино оказывало странное действие. Ему достаточно было выпить всего несколько глотков, чтобы совершенно преобразиться. Увы, далеко не в лучшую сторону.

Он пил, резко запрокинув голову, опустошая стакан одним движением, а потом со стуком ставил его на стол. И становился похожим на одержимого. Демоны Эдгара вырывались на свободу. Тогда его обычно бледные щеки полыхали огнем, а речь приобретала дикий, пугающий оттенок.

Он превращался в злобного, вспыльчивого человека, не знающего никаких тормозов.

«Под хмельком в Эдгаре просыпался бес разрушения. Аура безумия вокруг него становилась просто осязаемой», – так написал в воспоминаниях его сокурсник.

Всю жизнь По мучила туманная тревожность, неизлечимое волнение. Он был подвержен мании преследования, клаустрофобии, депрессиям и неврозам. Эти мании и фобии вырастали до гомерических размеров во время запоев.

Была и еще одна слабость – пристрастие к наркотикам. Эдгар По начал более-менее регулярно принимать опий в 1832 году. Есть свидетельства, что он попробовал его уже в университете. Опий якобы стал настолько привычным спутником поэта, что он принимал его ежедневно, как таблетку аспирина, после завтрака.

В полной мере Эдгар По был подвержен и психосексуальным расстройствам. Все его романы являлись попытками приблизиться к норме или создать хотя бы видимость этой нормы. Даже брак его трудно признать нормальным.

Эдгар женился на своей тринадцатилетней кузине Вирджинии, которая отставала от сверстниц в умственном развитии и до самой смерти сохраняла детские повадки. Болезненная и хрупкая, как пишут биографы, «она не могла исполнять и супружеский долг».

А между тем в молодости Эдгар По увлекался атлетикой, служил в армии и зарекомендовал себя отличным солдатом. Секс ему был совершенно необходим.

В армию же он после университета завербовался от бедности. Опекун не давал денег на занятия литературой, требовал «выбрать более достойное и доходное занятие». Следуя его указаниям, Эдгар даже хотел поступить в престижную Военную академию в Уэст-Пойнте. Но тут отчим женился вторично, и у него родился сын – так что претендовать на наследство Эдгар уже не мог. А стало быть, не стоило и пытаться выбиться в генералы. И тогда По решил зарабатывать на жизнь пером. «Послание из бутылки» – первый рассказ Эдгара (до того он сочинял только стихи), написанный ради живой наличности.

Вся жизнь По – клубок противоречий.

С известной точки зрения он был творческим безумцем и в то же время гением расчета, математиком, логиком и утонченным мыслителем, криптографом и великим детективом.

Как знать, возможно, Эдгар мог бы стать и президентом США. Однажды он почти получил должность в аппарате президента Тайлера, да делу помешала очередная рюмка виски. По дороге в Белый дом он опрокинул ее и решил предстать перед президентом Джоном Тайлером непременно в вывернутом наизнанку плаще. Еще одна печальная история о влиянии демона разрушения на жизнь гениального поэта. Он сам себе был самым заклятым врагом. По некоторым данным, Эдгара терзало органическое повреждение мозга, вызывавшее отклонения в поведении.

На совести Эдгара вполне могли быть не только чудаческие проступки, но и зловещие преступления. Есть версия, что именно он убил девицу Мэри Роджерс, исчезновение которой и описал в «Тайне Мари Роже». Полиция как ни старалась, не смогла раскрыть это убийство.

Широкая публика заговорила о писателе По после «Золотого жука» (1843), а двумя годами позже его на всю Америку и далеко за ее пределы прославило бессмертное стихотворение «Ворон».

Жена гениального писателя, Вирджиния, умерла в 1847 году, в возрасте 25 лет. Сохранилось только одно письмо Эдгара к жене. Эти слова больно читать: «Я бы уже давно потерял всякую надежду, если бы не думал о тебе, милая моя жена… Ты сейчас осталась моим главным и единственным стимулом в борьбе против этой невыносимой, напрасной и жестокой жизни…»

И стимула этого вдруг не стало…

Летом 1849 года Эдгар оказался в родном Ричмонде и провел среди близких людей счастливое и спокойное лето. Он даже посватался к Эльмире Ройстер. Давно, шестнадцатилетними, они были влюблены друг в друга, но отец девушки, испытывая неприязненные чувства к молодому поэту, спешно выдал ее замуж.

27 сентября 1849 года По отплыл из Ричмонда в Балтимор женихом и благополучным человеком. Из Балтимора он собирался поездом ехать в Филадельфию. Между прибытием корабля и отправлением поезда оставалось несколько часов. Эти часы и решили судьбу несчастного Эдгара.

В первых числах октября одного балтиморского врача известили, что какой-то джентльмен, «весьма скверно одетый», просит его помощи.

Эдгара нашли в дешевом трактире в окружении публики самого низкого пошиба. Он был почти невменяем и беспрестанно бредил.

По воспоминаниям врача: «У него было изможденное, опухшее и давно не мытое лицо, волосы спутаны. Всем своим обликом он производил отталкивающее впечатление. Одет он был в легкое свободное пальто из тонкой черной материи, потертое и грязное, с зияющими по швам прорехами. Мешковатые и заношенные панталоны из темно-серого казинета ему не впору. Жилет и галстук исчезли, а сорочка измята и сильно испачкана…»

Одним из самых мучительных ужасов, всю жизнь преследовавших Эдгара, был страх преждевременного погребения. На самом же деле он еще при жизни очутился в аду. Пять дней в больнице оказались наполнены бредом, самыми уродливыми видениями и галлюцинациями.

Браться за перепечатку произведений Эдгара у издателей считается скверной приметой, равно как у режиссеров снимать фильмы по его рассказам. Никто до сих пор так и не рискнул создать кинобиографию одного из самых великих поэтов и писателей Америки.

Орлеанская девственница

В жизни существуют две трагедии.

Одна – когда вы не можете добиться того, что желаете всем сердцем.

Вторая – когда вы добьетесь этого.

Бернард Шоу

• Жанна д’Арк (ок. 1412 – 30 мая 1431) – национальная героиня Франции, одна из главнокомандующих французскими войсками в Столетней войне. Попав в плен к бургундцам, была передана англичанам и сожжена на костре как еретичка. Впоследствии реабилитирована и причислена Католической церковью к лику святых.

• Величайшая победа – переломленный ход Столетней войны.

• Величайшая неудача – предательство всех, кому доверяла Жанна, и ее мученическая смерть.

Если в поисковике Интернета вы наберете «Жанна д’Арк», то будете изумлены множеством противоречивых сведений об этом историческом персонаже.

Самые отчаянные комментаторы доходят до того, что полностью отрицают существование Орлеанской девственницы. Мол, французское войско возглавила внебрачная сестра короля Карла, а вместо нее сожгли на костре какую-то поселянку, по имени Жанна д’Арк, осужденную инквизицией ведьму.

Не будем вдаваться в умозрительные распри, а попробуем шаг за шагом проследить за жизнью легендарной девушки. Недаром же сама церковь в итоге причислила ее к лику святых (прямо-таки поворот на сто восемьдесят градусов от клейма ведьмы!), ей отливают бронзовые монументы, с благоговением изображают на иконах.

Жанна родилась в маленькой деревушке в Шампани. Война между Англией и Францией продолжалась на тот момент уже 75 лет. После битвы при Азенкуре в 1415 году Франция была на грани гибели. Безумный король Карл VI не мог управлять ни министрами, ни армией, ни народом. Герцог Бургундский, перешедший на сторону англичан, принудил Карла VI подписать чудовищный документ. Единым росчерком пера король лишил прав на престол своего сына, дофина Карла, и завещал корону… английскому королю.

Тем временем впечатлительную и набожную юную Жанну стали посещать видения. Ей чудились голоса, призывающие к подвигу. Она жадно слушала старые пророчества и легенды. В одной из них говорилось, что Францию должна спасти именно девушка. Девственница, если говорить точнее.

Дева отправляется к дофину Карлу. Тот просит матрон подтвердить девственность Жанны, затем подвергает ее допросу богословов. Репутация девушки оказывается кристально чиста.

После этой дотошной проверки Карл решается (как это ни поразительно!) передать в ее руки командование войсками и назначает Жанну главнокомандующей. Начальником генштаба становится сам принц Алансонский.

Такой вот странный для нашего сугубо прагматичного времени поворот событий.

Молва разносит вести о дивной деве, ведомой Богом. Солдаты верят – этот ангел во плоти принесет им победу.

И те (эффект «домино»?) не преминули последовать одна за одной.

После победы под Орлеаном Жанну нарекли «Орлеанской девственницей» (фр. la Pucelle d’Orleans). Более распространенный русский перевод Жанны как «Орлеанская дева» является некорректным, так как эпитет «Дева» (фр. la Vierge) в Средние века в Западной Европе применяли исключительно к самой Богородице.

До нас дошел единственный словесный портрет Жанны д’Арк: «Дева сия сложена изящно. Держится по-мужски. У нее приятный женский голос. Ест мало, пьет еще меньше. Ей по вкусу боевые кони и красивое оружие. С неслыханной легкостью переносит тяготы ратного подвига. По шесть дней и ночей может оставаться в латах».

После ошеломительных побед 17 июня 1429 г. дофин был торжественно коронован в Реймсе.

Именно с этого дня у семнадцатилетней девушки начинается череда горестных неудач.

Жанну захватывают в плен бургундцы, изменники Франции. Полгода она сидит в темнице замка Боревуар. Карл VII, которого именно Орлеанская девственница привела к власти, даже палец о палец не ударил, дабы ее вызволить.

Бургундцы за огромные деньги продают Жанну англичанам.

В хрониках венецианца Морозини прямо сказано: «Англичане ненавидели Жанну, ибо французы преуспевали и, казалось, будут преуспевать без конца. Мнение их было такое: „Если выскочка эта погибнет, судьба к нам повернется“.

В надежде сломить волю узницы девушку содержат в жутких условиях. Стражники ее грязно оскорбляют. Трибунал угрожает ей изощренной пыткой. Но Жанна отказывается признать себя виновной.

Обвинение же против нее выдвинуто дичайшее – в том, что она еретичка и колдунья.

Епископ Кошон, один из самых влиятельных инквизиторов, понимал, что если он осудит Жанну на смерть, не добившись признания вины, то лишь создаст вокруг нее ореол мученицы.

В ходе процесса выяснилось, Жанну сломать невозможно.

Она уверенно опровергала обвинения в ереси и сношениях с дьяволом, ловко обходила многочисленные софистские ловушки.

Поскольку ересь не удалось доказать, суд начал концентрироваться на тех фактах, где добровольное признание Жанны и не требовалось. Например, на ношении мужской одежды, пренебрежении авторитетом Церкви. Инквизитор Кошон доказывал, что голоса, которые слышала Жанна, исходили непосредственно от самого коварного Вельзевула.

24 мая 1431 года Кошон прибегнул к откровенному подлогу. Он показал узнице готовый костер – место ее предполагаемой казни. Возле костра епископ обещал Жанне перевести ее из английской в церковную тюрьму, где ей будет обеспечен хороший уход, если она подпишет бумагу об отречении от ересей и послушании Церкви.

При этом бумага с текстом, зачитанным неграмотной девушке, была подменена другой, на которой было отречение от всех своих «заблуждений».

Кошон же и не думал выполнять свое обещание. Девушку отправляют в прежний острог.

Через три дня, под предлогом того, что Жанна снова надела мужскую одежду (а женская была у нее отобрана силой!) и таким образом «впала в прежние заблуждения» – трибунал приговаривает ее к сожжению.

На голову Жанны надели бумажную митру с надписью «Еретичка, вероотступница, идолопоклонница» и повели на костер.

Жанна просит дать ей крест. И палач с издевкой протягивает ей… две скрещенные хворостины.

30 мая 1431 года Жанна д’Арк была заживо предана огню на площади Старого рынка в Руане.

Вот как мученическую смерть Жанны д’Арк описал Марк Твен:

«Столб дыма прорвался сквозь поленницу вверх, закрыв ее лицо. На какое-то мгновение ее охватил ужас, она закричала: „Воды! Дайте мне святой воды!“

И тут Кошон, эта черная душа, подошел к костру и закричал:

– В последний раз говорю тебе, Жанна, покайся и моли Бога о пощаде!

– Я гибну из-за тебя… – твердо произнесла девушка.

И это были последние слова, сказанные при жизни.

Густые клубы дыма, прорезаемые красными языками пламени, поднялись над костром и скрыли ее из виду.

Временами, когда порыв ветра относил дым и пламя в сторону, можно было еще рассмотреть обращенное к небу лицо и шевелящиеся губы».

Через 25 лет по приказу Карла VII судебное дело Жанны д’Арк было пересмотрено. Она была признана полностью невиновной. Тем самым король отвел от себя подозрения, что поддерживал отношения с еретичкой, колдуньей и ведьмой.

А после оправдания последовало вознесение.

Машина по созданию легенды заработала в полную мощь.

Не остановить!

От Орлеанской девственницы же осталась лишь горстка пепла.

Писатель, сатирик, холостяк

• Аркадий Тимофеевич Аверченко (1880–1925) – русский писатель, сатирик, театральный критик. Организатор журналов «Сатирикон» и «Новый Сатирикон».

• Самая большая неудача – неприятие советской власти, непризнание писателя властями и эмиграция.

Русский писатель-сатирик Аркадий Тимофеевич Аверченко не относился к тем русским писателям-сатирикам, которые были заядлыми бабниками, бонвиванами, донжуанами и женщин меняли, как перчатки на обеих руках. Он был из совсем иной категории русских писателей – из тех, которые никогда не были женаты. По крайней мере, ни одна попытка Аркадия Тимофеевича отправиться под венец не отмечена ни в его собственных произведениях, ни в многочисленных, но фрагментарных описаниях его жизни.

Появился на свет писатель не так уж давно – немногим больше каких-то века с четвертью назад.

В 1908 году Аверченко организовал с соратниками по перу сатирический журнал «Сатирикон», а в 1913-м – «Новый Сатирикон». Октябрьскую революцию, случившуюся четыре года спустя, писатель не воспринял как неизбежную смену эпох. Он решил, что большевики у власти с их утопическими устремлениями и кровавым цинизмом есть самое гнусное и откровенное предательство всего того, что было умного и порядочного в России до холостого осеннего выстрела на петроградской Неве. Зимний дворец в ту же ночь взяли. Женский батальон защитниц дворца был разгромлен. А потом и «Новый Сатирикон» прикрыли – не отвечал журнал трубному зову пролетарской революции. Аверченко уехал в Европу, побывав перед отъездом в Крыму. На блокированном Красной армией полуострове знаменитый столичный автор остался верен своему призванию, ухитрившись организовать в Севастополе литературный журнал, каждый номер которого сейчас является библиографической редкостью.

Здесь следует прокрутить кинопленку назад и вернуться в те времена, когда имя Аверченко гремело на всю Россию. Возможно, что и не было имени, звучавшего громче. Известный писатель (кажется, А.И. Куприн) сказал:

– Прекрасный человек! И жизнь знает. Но как он молод! Как молод!

Молодость не помешала Аверченко быстро стать заметным представителем тогдашнего столичного бомонда. Остроумен, легко пишет, едок в оценках, потрясающе наблюдателен. Ирония по отношению к человеческой глупости, жадности, хамству, лицемерию, экономической нецелесообразности и прочим недостаткам убийственная.

Он через сердце пропускал все, что творилось вокруг.

Ему ведь принадлежат строчки:

«Жизнь не веселит. Всеобщий упадок дел… Дороговизна предметов первой необходимости, не говоря уж о предметах роскоши… Да, так, к слову сказать, знаете, почем теперь зернистая икра?»

Мы про зернистую икру и теперь догадываемся, почем она. А в 1910 году, когда было опубликовано это остроумное замечание, некоторые люди тоже знали «некоторые вещи», и не только в отношении зернистой икры. Вот Аверченко и публиковал один юмористический сборник за другим, чтобы люди эти «некоторые вещи» видели да еще и смеялись над ними. Популярность человека, писавшего легко, быстро и непринужденно, росла с невероятной скоростью. Так, «Рассказы для выздоравливающих» за три недели разлетелись по Петербургу и по всей России громадным тиражом – почти 70 тысяч экземпляров! Большие тиражи ожидали и другие его сборники.

Во что же одевался знаменитый писатель, выпустивший «Рассказы для выздоравливающих» столь внушительным и, по сегодняшним меркам, столь невероятным тиражом? Как он выглядел? В чем посещал рестораны и кафе, которые он любил, и где под звуки оркестра шумно беседовал с другими знаменитыми писателями, художниками, артистами, певцами того времени?

Художник В. Ремизов так описал первое появление Аверченко в редакции:

«В комнату вошел человек крупного роста с немного одутловатым лицом, но с приятным, открытым выражением: через пенсне смотрели глаза, которые имели особенность улыбаться без участия мускулов лица. Впечатление было с первого взгляда на него – располагающее, несмотря на легкий оттенок провинциального „шика“, вроде черной, слишком широкой ленты пенсне и белого накрахмаленного жилета, детали, которые были уже „табу“ в Петербурге».

Известно и свидетельство писателя Н.Н. Брешко-Брешковского, дружившего с Аверченко: «Недостаточность образования – два класса гимназии – восполнялась природным умом».

Физическая форма поддерживалась физическими упражнениями. Для этого Аверченко в своей петербургской квартире тягал по утрам чугунные гири под оперные арии из широкой трубы граммофона.

Идеального музыкального слуха у него не было. У него было нечто большее: идеальное чувство стиля и великолепная память. А также знания и еще раз знания. Эрудиция. В «Осколках разбитого вдребезги» он писал:

«Виконт надел галифе, засунул в карман парабеллум, затянулся „Боливером“, вскочил на гунтера, дал шенкеля и поскакал к авантюристу Петко Мирковичу!»

А вот здоровье было не очень. Несмотря на постоянные упражнения, писатель сильно сдал, находясь в эмиграции. Сказался прежде всего жестокий психологический надлом. Большевики отобрали у него все: друзей, Родину, квартиру, счет в банке.

Он ушел из жизни в Праге 12 марта 1925 года.

Там он и похоронен, на Ольшанском кладбище. Александр Тимофеевич Аверченко. Заядлый холостяк, петербургский модник, театрал, гастроном и потрясающий мастер писать с иронией о себе:

«Несколько дней подряд бродил я по Петербургу, присматриваясь к вывескам редакций – дальше этого мои дерзания не шли. От чего зависит иногда судьба человеческая: редакции „Шута“ и „Осколков“ помещались на далеких незнакомых улицах, а „Стрекоза“ и „Серый волк“ в центре… Будь „Шут“ и „Осколки“ тут же, в центре, – может быть, я бы преклонил свою скромную голову в одном из этих журналов. Пойду я сначала в „Стрекозу“, – решил я. – По алфавиту. Вот что делает с человеком обыкновенный скромный алфавит: я остался в „Стрекозе“.

И в нашей не слишком благодарной памяти.

Под глыбой психоанализа

Семь из моих внутренних органов спорят, кому из них достанется честь закончить мою жизнь.

Зигмунд Фрейд (из частной переписки)

• Зигмунд Фрейд (6 мая 1856, Фрайберг, Австро-Венгрия (ныне Пршибор, Чехия) – 23 сентября 1939, Лондон) – австрийский психолог, психиатр и невролог, основатель психоаналитической школы терапевтического направления в психологии, постулирующего теорию, согласно которой невротические расстройства человека вызваны многокомплексным взаимоотношением бессознательных и сознательных процессов.

• Величайшая неудача – вся жизнь отца психоанализа напоминала порой какое-то редкое психическое расстройство.

Сегодня личность Фрейда стала легендарной, а его работы признаются заметной вехой мировой культуры и науки. Интерес к достижениям психоанализа проявляют философы и писатели, художники и режиссеры. Еще при жизни Фрейда выходит книга Стефана Цвейга «Врачевание и психика». Одна из ее глав посвящена «отцу психоанализа» и его роли в окончательном перевороте представлений о медицине и природе заболеваний.

После Второй мировой войны в США психоанализ становится «второй религией», ей отдают дань выдающиеся мастера американского кино, такие как Альфред Хичкок и Чарли Чаплин. Один из крупнейших французских философов, Жан Поль Сартр, пишет сценарий о жизни Фрейда, а немного позже голливудский режиссер Хьюстон снимает по мотивам этого сценария фильм…

Казалось бы, долгая жизнь счастливого человека. Увы, закончилась она сознательным уходом.

Но не будем торопиться.

Итак, осенью 1873 года Фрейд стал студентом Венского университета. В марте 1876 года он получил стипендию, которая позволила ему провести месяц в лаборатории в Триесте, на Адриатическом побережье. Профессор Карл Клаус, организовавший эту лабораторию, дал задание Фрейду исследовать половую жизнь угря и установить, есть ли у самца семенники. Эта работа определила всю дальнейшую жизнь Зигмунда.

От самца угря он перешел к «хомо сапиенсам», стал изучать нервную систему человека. Экспериментировал с гипнозом, с энтузиазмом изучал кокаин как терапевтическое средство, а в 1896 году занялся частной практикой как специалист по заболеваниям нервной системы.

В конце 1890-х годов Фрейд перенес тяжелый нервный срыв, вызванный агонией и смертью отца. Он потерял душевное равновесие и интерес к сексу. В процессе анализа своих кошмарных сновидений он начал пользоваться психоанализом, этим «говорящим лечением».

Его открытия были столь притягательны, что ему удалось собрать вокруг себя многих талантливых ученых, в частности, появились в его окружении и два светила психологии – Карл Юнг и Альфред Адлер.

Примерно в то же время Фрейд знакомится и заводит дружбу с Вильгельмом Флиссом, крупным берлинским специалистом по болезням уха, горла и носа. Они настолько привязываются один к другому, что просто заваливают друг друга письмами.

Фрейд пишет: «Жизнь моя тосклива… Только встреча с тобой может заставить меня почувствовать себя лучше».

Флисс пытается отучить Зигмунда от скверной привычки выкуривать по 20 сигар в день. Фрейд и сам утверждал, что курение, употребление наркотиков и азартные игры – лишь тщетная попытка подмены «первобытной привычки» – мастурбации.

Во время одной из дружеских встреч Фрейд падает в обморок. Позже он так отзывается об инциденте: «Основой всего этого является какое-то неконтролируемое гомосексуальное чувство».

Дружеские отношения с Флиссом прекратились в 1903 году, главным образом из-за реакции Фрейда на выдвинутую Вильгельмом теорию всеобщей бисексуальности.

Вначале Фрейд в корне отверг эту теорию. А спустя некоторое время после окончательного разрыва с Флиссом сам стал утверждать, что в любом сексуальном акте участвуют четыре самостоятельные личности.

А тут еще накатили новые неприятности. Среди высшего света разнеслись слухи, что Фрейд и сестра его жены Минна – любовники. Основным источником этого домысла был Карл Юнг, первый ученик Фрейда.

По словам Юнга, однажды в 1907 году, когда он гостил в доме Фрейда в Вене, Минна сама созналась ему в связи с Зигмундом. Обескураженный Карл обращается за разъяснениями к учителю. Он советует Фрейду обратиться к нему как к психоаналитику, стать его пациентом. Зигмунд холодно отвергает это предложение.

Существовала ли та сексуальная связь на самом деле?

Минна, без сомнения, была красивее и значительно умнее своей сестры Марты. Фрейд обожал беседовать с ней и рассказывать о своей теории психоанализа. Однажды он написал даже, что Минна похожа на него самого: оба неуправляемые, страстные и не слишком хорошие с точки зрения общественного мнения люди.

Стоит заметить, что отец психоанализа обладал ненасытным сексуальным аппетитом, однако жил в соответствии с требованиями строжайшего морального кодекса. В 1908 году он записывает: «Семейная жизнь перестает давать то наслаждение, которое она обещала давать сначала. Все существующие сейчас противозачаточные средства снижают чувственное наслаждение, наносят удары партнерам по самым уязвимым местам и вызывают у них болезни».

Так существовала ли связь между Фрейдом и Минной или нет? Теперь мы это уже вряд ли узнаем.

В 1909 году Фрейд вместе с Юнгом выезжает в США, в лекционный тур. Однажды утром Зигмунд признается ученику, что ему снятся эротические сны об американках.

– Я ужасно сплю с тех пор, как приехал сюда, – откровенничает он. – Мне все время снятся проститутки.

– Ну так почему бы вам не предпринять что-нибудь для решения этой проблемы? – простодушно спрашивает Карл. – Уличные женщины стоят недорого.

Фрейд в ужасе:

– Но ведь я же женат!

– Ах, да… – Юнг смешался.

В 1923 году судьба вновь подвергает Фрейда тяжелым испытаниям. У него развился рак челюсти, вызванный (по одной из версий) пристрастием к сигарам. Периодически приходилось проводить профилактические челюстные операции, жестокие боли мучили Фрейда круглые сутки.

Может быть, под воздействием этой боли он приходит к выводу, что два одинаково сильных начала управляют человеком: стремление к жизни (Эрос) и жажда смерти (Танатос). Поскольку жизни предшествует ее отсутствие, цель организма, таким образом, заключается в том, чтобы достичь неживого состояния.

Быт словно спешит подтвердить его идею.

12 сентября 1930 года в возрасте 95 лет умирает мать. Фрейд пишет другу: «Я не имел право уйти из этого мира, пока она была жива. Теперь у меня появилось такое право».

В 1933 году в Германии приходят к власти фашисты. Книги Фрейда предаются огню. На это Зигмунд с черным юмором замечает: «Какого прогресса мы достигли! В Средние века они сожгли бы меня, в наши дни они удовлетворились тем, что спалили мои книги».

Фрейду как еврею грозил Освенцим. Две его сестры уже были высланы в концентрационный лагерь.

И тут за Зигмунда вступился буквально весь цивилизованный мир.

Все решил звонок Бенито Муссолини (Фрейд лечил одного из его близких друзей) в Ставку фюрера Генриху Гиммлеру. Дуче лично попросил Адольфа Гитлера позволить легендарному психоаналитику уехать.

Гиммлер предложил вариант выкупа.

Одна из бывших пациенток Фрейда, внучка Наполеона, княгиня Мария Бонапарт, решительно заявляет австрийскому гаулейтеру: «Я заплачу за учителя любую сумму».

Нацистский генерал назначает ошеломительную цену – два дворца княгини.

В Париже, куда привезли Зигмунда Фрейда, его встретила сама внучка Наполеона. И как она его встретила! Под ноги Фрейду от ступенек вагона до «Роллс-Ройса» постелили ковровую дорожку из красного бархата, по которой некогда ступал сам дед Марии, Бонапарт, возвратившись в Париж после победы под Аустерлицем.

В 1938 году Фрейд перебирается из Парижа в Лондон.

Чтобы избавиться от рака, Фрейду вживляют в челюсть протез. Тот причиняет хроническую боль, мешает говорить и есть. Зигмунд больше не дает публичных лекций. Его рот и челюсть регулярно подправляются точечными операциями.

Вопреки болезни, Фрейд упрямо не бросает курить. Если он не может открыть рот достаточно для того, чтобы вставить между зубами сигару, он разжимает их специальной стальной прищепкой. К тому же протез должен был плотно прилегать, дабы позволить курильщику втягивать в себя воздух, иначе сигара тухнет.

В 1939 году он просит своего врача и друга Макса Шура помочь ему совершить эвтаназию, то есть уйти из жизни добровольно.

Тот дает ему смертельную дозу морфина.

Пепел Зигмунда Фрейда помещен в греческую вазу. Ее «отцу психоанализа» подарила внучка Наполеона Бонапарта.

Роскошный подарок понадобился больше мертвому Фрейду, нежели живому.

После Джона Леннона

• Джон Леннон (при рождении Джон Уинстон Леннон, впоследствии изменено на Джон Уинстон Оно Леннон; англ. John Winston Ono Lennon, 9 октября 1940, Ливерпуль, Великобритания – 8 декабря 1980, Нью-Йорк, США) – британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель. Основатель и участник группы The Beatles, популярный музыкант XX века.

• Самая большая неудача – трагическая гибель, оборвавшая творческий путь музыканта.

Каждый год 8 декабря, примерно в 23:00 (время, когда погиб Джон Леннон) в одном из окон здания в Нью-Йорке, выходящем на Центральный парк, загорается свеча. Ее зажигает вдова музыканта Йоко Оно. И ставит на подоконник. Она всегда в этот день ставит на подоконник зажженную свечу…

До сих пор сотни исследователей ломают голову, как все это могло случиться. За время, прошедшее со дня гибели музыканта, появились новые подробности и детали рокового события. Некоторые из них немедленно стали легендами и были обнародованы, другие, наверное, ждут своего часа. Хотя казалось, что к 1980 году уже выяснено и многократно интерпретировано самыми разными способами все, что так или иначе относилось к жизни, приключениям и творчеству удивительного музыканта и поэта. Подверглись тщательному изучению и события далеких 40—50-х годов – детство Джона в доме его родной тети Мими после того, как его мама Джулия второй раз вышла замуж.

Ему было семь лет, когда он сделал первые шаги не в музыке, как можно было бы подумать, а в литературе, начав писать маленькие книжки под названием «Спорт. Скорость. С картинками. Изданы и иллюстрированы Дж. У. Ленноном».

Книжки содержали анекдоты, карикатуры, рисунки, фото звезд футбола и кино. Первые рукописные опыты Джона стоят теперь десятки тысяч фунтов. Еще дороже – его первая губная гармошка, которую подарил десятилетнему Джону кондуктор автобуса Ливерпуль – Эдинбург.

Разные авторы, изучив документы и опросив десятки свидетелей, углубились в скупую экзотику ливерпульских кварталов. Туда, где началось для него «это безумие под названием „рок-н-ролл“. Подробно изучено и то, что, казалось бы, мало относится к художественным увлечениям будущего музыканта: какой был Джон отпетый хулиган в школе, как он дрался, кидался камнями, курил на переменах, стаскивал трусы с девчонок. И как Джон Леннон впервые в жизни взял в руки гитару, подаренную ему мамой Джулией, погибшей под колесами автомобиля в 1957 году и воспетой им в песне „Мама“.

Первая его гитара стоила десять фунтов, ее украшала надпись «Гарантируем отсутствие трещин». По словам известного московского битломана, она была ничуть не лучше той, которыми торговали в Москве, на Неглинной улице. Похожим, по его же словам, был и почти поголовный психоз, когда почти в каждом классе каждой школы создавалась своя бит-команда. Играть мало кто умел, но некоторые потом научились.

Сходятся исследователи и в том, что юный Джон наверняка сгинул бы в безвестности вместе с этой гитарой, если бы не воля случая. А результат известен: в тандеме с Полом Маккартни он создал несколько десятков лучших композиций за всю историю рок-музыки. И погиб, когда через одиннадцать лет после распада Beatles многим в очередной раз стало казаться, что ливерпульская четверка вновь соберется и запишет что-нибудь не менее грандиозное, чем Help! или Revolver.

Не собрались, не записали.

Возможно, потому, что нельзя было вернуть назад ни прокуренной ливерпульской «Кэверн», ставшей первой постоянной сценой Beatles, ни триумфальных всемирных гастролей, ни гениального менеджера Брайана Эпстайна, ни того лихого интервью, когда Джон на весь мир провозгласил: «Получается, что мы теперь популярней Иисуса Христа. Над этим стоит подумать». И вызвал своим заявлением неоднозначную реакцию со стороны многих. Возможно, потому, что волшебная сказка под названием Beatles кончилась и выстрелы в Нью-Йорке обрушили все надежды. А возможно еще и потому, что дело уже было сделано: поколение 60-х обрело уверенность, что оно «что-то может». Увы, Марк Чэпмен, сумасшедший убийца Джона, – из того же поколения.

Спустя много лет нынешние поклонники Джона Леннона и его друзей не сомневаются, что Beatles по-прежнему популярней десятков современных исполнителей. Так и есть.

Популярность «жуков-ударников» прошла проверку временем по всем параметрам и является безусловной «классикой». И по-прежнему великую ливерпульскую четверку возглавляет живой Джон Уинстон Леннон. Ибо он, всю жизнь боготворивший другого кумира миллионов, Элвиса Аарона Пресли, сам достиг таких творческих высот, на которые не смог подняться легендарный король рок-н-ролла.

Великий музыкант умер? Ни в коем случае! Он бессмертен. И сотни людей каждый год собираются вечером 8 декабря в Центральном парке на Земляничной поляне. Там установлена мозаичная клумба с надписью Imagine («Вообразите»).

Последний представитель богемы

• Амедео (Иедидия) Клементе Модильяни (итал. Amedeo Clemente Modigliani; 12 июля 1884, Ливорно, Италия – 24 января 1920, Париж, Франция) – итальянский художник и скульптор, один из самых известных художников конца XIX – начала XX века, яркий представитель экспрессионизма.

• Самая большая неудача – при жизни выставки художника разгоняли, а работы его не имели популярности. Признание творчество Модильяни получило лишь после его смерти.

До недавнего времени в Москве не было ни одной выставки французского живописца Амедео Модильяни. Были нашумевшие выставки, вплоть до «Золота скифов» и «Моны Лизы», ради встречи с которой советские любители мировых шедевров очередь занимали с ночи. А вот с Модильяни – полный пролет. Не интересовалось наше славное государство этим художником, не желало даже взглянуть в сторону его «всепланетной галереи лиц», и сколько ни требовали любители живописи организовать хотя бы одну выставку, все что-то не складывалось и не складывалось. Теперь говорят, что причина тому – страсть Модильяни к изображению обнаженных женщин во всем их природном великолепии, со всеми деталями и подробностями, каковые они являют заинтересованному зрителю, когда при нем раздеваются. Наверняка это не так. Просто пошлая советская идеология способна была наложить запрет – и накладывала его на все, что так или иначе не вписывалось в ее идиотские установки.

Девять тысяч шестьсот двадцать две дуговые лампы и более полумиллиона ламп накаливания освещали Париж 1906 года, когда в нем появился Амедео Модильяни. Будущему знаменитому художнику – 22 года. До начала Первой мировой войны – 8 лет. До скандального закрытия первой персональной выставки Модильяни – 11.

И вот теперь, в XXI веке, все прогрессивное человечество отметило юбилей единственного прижизненного вернисажа Модильяни. В декабре 1917 года в галерее Берты Вейль он выставил более тридцати своих «обнаженных». Аргумент полицейского чина, выдавшего ордер на немедленное закрытие вернисажа, был безжалостно краток: «Волосы срамные!» Власти взбесило то, что художник изображал раздетых женщин не по устоявшимся канонам мировой живописи, а такими, какими они были в жизни, во всей их природной красоте. Чем и опередил свое время.

Сегодняшнее ликование прогрессивного человечества можно только приветствовать. Ведь тогда, пожалуй, впервые в истории передовое художественное творчество столкнулось с грубейшим произволом властей и победило этот произвол. Все обнаженные девушки и женщины, написанные рукой Амедео, разошлись по частным коллекциям или заняли свое место в ведущих музеях мира. Там же оказались и другие произведения: пейзажи, портреты, рисунки, наброски, скульптуры… И в каждом из них заключены слова Модильяни:

«То, что я ищу, не является ни реальностью, ни нереальностью: это нечто непостижимое, мистерия человеческого подсознания».

Подсознание подсказало Амедео самую главную в его жизни и самую плодотворную идею. Реализовать ее удалось в громадном разнообразии, и при жизни он стал хотя и не богатым, но модным и известным художником. Пабло Пикассо и Жан Кокто называли его «нашим аристократом». Он, правда, так и не построил в предвоенном Париже «Второй храм красоты», о котором мечтал и на строительство которого даже пытался собирать деньги, но он никогда не прекращал строить его в своей душе.

Его друзья не сомневались, что в нем «ничего нет, кроме жизнеутверждения». Он же горько шутил, что если бы в четырнадцать лет не заболел тифом, то никогда бы художником не стал. И за этой «шуткой» скрывалось подлинное событие. Почти месяц он не мог подняться с кровати и в бреду признался матери, что хочет стать живописцем.

Это «авангардное» желание вписалось весьма органично в художественную обстановку Парижа, освещенного 9622 дуговыми лампами.

Несопоставимо более яркий свет исходил от молодых талантов, сосредоточившихся на Монмартре и Монпарнасе. Модильяни, получивший прозвище Моди, оказался среди этих талантов. Это были его Париж, его Монмартр и его Монпарнас. Это был его Город. Обзаведшийся Эйфелевой башней, расставшийся навсегда с одноименной коммуной и традиционным монархизмом, создавший синематограф и постимпрессионизм, собравший на нескольких улицах и огромное количество лучших людей передовой Европы, и массу бездарных проходимцев, – город, воздвигнутый «в нужное время и в нужном месте» самим Провидением. Вкус и запах этого города, рвущегося неизвестно куда, – в красках и сюжетах художника, состоявшегося как личность на славных парижских улицах и потерпевшего множество неудач на тех же улицах, среди лихой, талантливой, но тщеславной богемы. И, наверное, не случайно его увлечение Египтом совпало с тем временем, когда, по словам Анны Ахматовой, «…вокруг бушевал недавно победивший кубизм, оставшийся чуждым Модильяни. Марк Шагал уже привез в Париж свой волшебный Витебск, а по парижским бульварам разгуливало в качестве неизвестного молодого человека еще не взошедшее светило – Чарли Чаплин. “Великий немой” (как тогда называли кино) еще красноречиво безмолвствовал. “А далеко на севере”… в России умерли Лев Толстой, Врубель, Вера Комиссаржевская, символисты объявили себя в состоянии кризиса, и Александр Блок пророчествовал: “О, если б знали, дети, вы // Холод и мрак грядущих дней…” Три кита, на которых ныне покоится XX век, – Пруст, Джойс и Кафка – еще не существовали как мифы, хотя и были живы как люди».

Не существовало еще и мифа о самом Модильяни. Этот миф пока что мерцал далеко впереди, и слова самого художника – «я обманут моей унылой, переменчивой, злой судьбой» – указывают на то, что Модильяни никогда не считал себя успешным. Он называл себя «проклятым художником». Нищета, неустроенность, частые переезды с одного места на другое, недоедание, слабое здоровье и самое губительное – гашиш и алкоголь – были постоянными спутниками его парижской жизни. Верно, однако, и то, что пишет его современник:

«В первое десятилетие ХХ столетия люди еще имели вкус к богемной жизни, которую привил им ХIХ век, и здесь, в Париже и Монпарнасе, последние лепестки того мира были представлены некоторыми утонченными и избалованными сынками старой буржуазии. Наш Модильяни, или Моди, как все его называли, был характерным и в то же время высокоодаренным представителем парижской богемы, вероятно даже последним истинным представителем богемы».

Итальянское происхождение Моди и страстное стремление к красоте – в его портретах и живописных полотнах, в скульптурах и горящих темных глазах. Шаткое его здоровье – в легендах и жестоком реализме Монпарнаса, в живописном беспутстве тогдашней богемы.

Молодые таланты курили гашиш, крепко пили, любовниц меняли с той же скоростью и в тех же количествах, с какими современный кинематограф разбрасывает трупы в блокбастерах. Работали же они с еще большей страстью, чем курили гашиш, и страсть эта не была и не могла быть чем-то заранее заданным и плоским, как холст, натянутый на подрамник и загрунтованный ради нового и выдающегося живописного полотна.

Как истинный представитель богемы, Моди всегда жил в бедных, небольших комнатках и там же работал. Беатрис Гастингс, эксцентричная английская журналистка, ставшая его любовницей, позировала ему. Позировали ему и его друзья: врачи, поэты, художники.

Русская поэтесса Анна Ахматова была его другом и женщиной, с которой связывали его чувства, значительно более поэтические, интимные и драматические, чем просто дружба. Через пятьдесят лет после их последней встречи Ахматова написала:

«Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его – очень короткой, моей – очень длинной. Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый легкий предрассветный час. Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало страшным бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом. И все божественное в Модильяни только искрилось сквозь какой-то мрак. Он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как-то навсегда остался в памяти. Я знала его нищим, и было непонятно, чем он живет. Как художник он не имел и тени признания… Беден был так, что в Люксембургском саду мы сидели всегда на скамейке, а не на платных стульях, как было принято. Он вообще не жаловался ни на совершенно явную нужду, ни на столь же явное непризнание. Только один раз в 1911 году он сказал, что прошлой зимой ему было так плохо, что он даже не мог думать о самом ему дорогом».

Когда на Европу обрушилась Первая мировая война, Амедео находился в расцвете своего таланта. Писал много – в том числе и под немецкими бомбами, падавшими на Париж. В начале декабря 1917 года друзья помогли ему организовать тот самый «скандальный» вернисаж в галерее Берты Вейль. Закрыли выставку ворвавшиеся с улицы полицейские через полчаса после открытия: настолько сильно шокировали публику «обнаженные», созданные Моди. Каноны и академизм не были направлениями его творчества. Он преодолел их. И их же этим возвысил.

Последний месяц его жизни – январь 1920-го. Модильяни не было еще тридцати шести. Биографы называют три причины его смерти: туберкулез, алкоголь и гашиш. Есть и четвертая: сама жизнь. Жанна Эбютерн, гражданская его жена, выбросилась из окна на другой день после его смерти. Маленькую дочь Жанну удочерила сестра Модильяни. Жанна оказалась впоследствии страстным и непредвзятым автором книги об отце «Модильяни без прикрас». О человеке, который был и остается великим и легендарным художником, последним истинным представителем богемы и скандальным героем многочисленных монографий, биографий, воспоминаний, очерков, статей и еще чего-то такого, на что обречен любой великий человек после своей смерти.

«Поэтика видений» – наследие Модильяни для нас, живущих уже в новом веке. В чем-то похожей на старую, но в чем-то совсем иной обстановке. В иной «мистерии подсознания».

Романы Хармса

• Даниил Иванович Хармс (настоящая фамилия Ювачев, по документам Ювачев-Хармс; 17 (30) декабря 1905, Санкт-Петербург – 2 февраля 1942, Ленинград) – русский писатель и поэт.

• Один из создателей абсурдистского направления в русской литературе.

• Самая трагическая неудача писателя – смерть в тюремной психиатрической больнице.

Знающие люди говорят, что если бы Хармс решил отпраздновать свое столетие, то он бы отпраздновал его, сидя на шкафу. Почему на шкафу? Просто потому, со шкафа видней, что вокруг происходит.

И свой юбилей тоже было бы видней. Однако он никакой юбилей никогда не отпразднует: умер Хармс в 1942-м в ледяной блокадной тюремной психиатрической больнице. Зато мы взяли и отпраздновали. И довольно-таки широко и в чем-то даже театрально. За что отдельное спасибо всем тем, кто любит и чтит величайшего отечественного абсурдиста.

Свой гениальный рассказ «Письмо» Даниил Иванович Хармс (Шармс – Шардамс – Школа клоунов – а от рождения Ювачев) закончил такими словами:

«Я сразу, как увидел твое письмо, так и решил, что ты опять женился. Ну, думаю, это хорошо, что ты опять женился и написал мне об этом письмо. Напиши мне теперь, кто твоя новая жена и как это все вышло. Передай привет твоей новой жене».

Датировано «Письмо» 23 сентября и октября 1933 года и в рукописи названия не имеет. Герои рассказа, естественно, придуманы. Они одновременно смешны и философичны, невероятно абсурдны и ни в коей мере не могут быть причислены к советским людям, которые (все и без всякого исключения) имели своей целью жениться так, чтобы удобней было строить для начала социализм, а в конечном счете и коммунизм. Тем не менее крупнейшие шармсоведы полагают, что «Письмо» носит автобиографический характер. С учетом того, что вряд ли в каком-либо из произведений Даниила Ивановича можно обнаружить что-либо автобиографическое. Парадокс очевидный.

Еще очевидней «парадокс наличия» прямой связи данного «Письма» с жизнью писателя.

Все дело в том, что любовный роман Даниила Ивановича прервался в 1933 году. Его бросила женщина. Она была актриса, красивая и молодая. Ей хотелось богатства, славы, денег, положения в обществе, счастья, семьи, квартиры, детей. Она умела плавать в бассейне, носить красивые платья, белье, чулки и туфли, подводить брови. Она и танцевала очень хорошо. И она любила Даниила Ивановича. Очень любила. Но тем не менее бросила его и уехала из тогдашнего Ленинграда в Москву. А Даниил Иванович остался в Ленинграде и отреагировал на ее отъезд своим письмом к ней. Осенью 1933 года он написал ей:

«…не то, чтобы вы стали частью того, что раньше было частью меня самого, если бы я не был сам той частицей, которая в свою очередь была частью… Простите, мысль довольно сложная…»

Вот так он ей и написал, этой женщине, которую звали Клавдия Васильевна Пугачева. Она же сказала Даниилу Ивановичу перед своим отъездом как какому-то пошляку или мало чем примечательному обывателю:

«Прощайте, я уезжаю в Москву и там, возможно, буду с кем-нибудь близка».

Опустим здесь свидетельства тех, с кем, наверное, была близка Клавдия Васильевна в Москве.

Хармса эти свидетельства тоже мало занимали. Ведь теперь, оставшись один, он мог писать еще больше, чем в присутствии любимой женщины. Что он и стал делать. И очень много написал.

В некоторых его произведениях той поры и в тех, что были созданы раньше и позже, есть отголоски того, что думал Даниил Иванович о женщинах и о любви. Но не так, чтобы уж совсем прямо и откровенно. Скорее, в его, «хармсовском» смысле. И подавал он это весьма емко и забавно. Например, рассказ «Лекция» начинается так:

«Пушков сказал:

– Женщина – это станок любви.

И тут же получил по морде».

А в рассказе «Помеха» есть нечто совсем иное:

«– У меня очень толстые ноги, – сказала Ирина. – А в бедрах я очень широкая.

– Покажите, – сказал Пронин.

– Нельзя, – сказала Ирина. – Я без панталон».

Дальнейшие разночтения Хармса с советской властью в понимании жизни, любви и всего остального оказались настолько существенными, что не позволили ему ни творить, ни жить. Ему не простили его яркой одаренности. Его убили за то, что он, кроме всего смешного и забавного, имел смелость в одном из писем к Клавдии Васильевне написать:

«Когда траву мы собираем в стог, она благоухает. А человек, попав в острог, и плачет, и вздыхает, и бьется головой, и бесится, и пробует на простыне повеситься».

Говорят, что, когда пришли его арестовывать, Хармс сидел на шкафу. Чего не придумают люди!

Самый серьезный комик

• Джозеф Фрэнк Китон, более известный как Бастер (Бестер) Китон (4 октября 1895 – 1 февраля 1966) – американский комедийный актер и режиссер, один из величайших комиков немого кино.

• Самая большая неудача – великий комик отошел в прошлое вместе с Великим немым.

Американский киноактер с длинным, неулыбающимся лицом, ошибочно названный в советское время Бастером Китоном, оказался великим американским комиком Бастором Китоном – все с тем же длинным неулыбающимся лицом, в приличном костюме и шляпе-канотье. Выяснилось, что он – тренированный гимнаст, прекрасный прыгун, верхолаз и почти все трюки проделывал сам. Мама его играла на саксофоне, папа делал сальто, и оба его родителя были неплохие комедийные актеры. Таким образом, утверждение, что Бастер Китон (по рождению Джозеф Френсис) происходит из артистической семьи, является исторически правильным.

В возрасте трех лет он вместе с родителями первый раз выступил перед публикой. Труппа гастролировала исключительно по тем американским городам, где законы не позволяли привлечь папу и маму к уголовной ответственности за использование детского труда.

В возрасте пяти лет он добился значительной известности среди публики. Тогда же ему было тайно присвоено сценическое звание карлика. Чтобы, опять же, папа и мама не оказались в кутузке, заплатив штраф, разорительный для семейной труппы «Три Китона».

Обман веселил публику, не подозревавшую, что ее надувают. Оба родителя, изображая семейную сцену, кидались друг в друга сначала тарелками, а затем – маленьким Бастером. Тот падал на сцену, но тут же вставал и важно кланялся публике. И люди так хохотали, что некоторые почти теряли сознание, а некоторые – связь с реальностью.

Между тем сам Китон, став всемирно известной кинозвездой, связей с реальностью не терял. Напротив, его многочисленные, умные и смешные трюки настолько глубоко уходят корнями в окружающую жизнь, что невозможно сразу понять, где трюк, а где реальность. Реальность, по Бастеру Китону, абсурдней трюка, каким бы изобретательным тот ни был.

Сниматься в кино он начал в 1917-м, сыграв по приглашению толстого комика Р. Арбэкля (Фатти) главную роль в фильме «Мальчик из мясной лавки». Согласно подписанному контракту, Китон никогда не смеялся не только в фильмах, но даже в кафе, ресторанах, поездах, в магазине, на улицах и в прочих общественных местах. Эта с поразительной точностью найденная «экранная маска» и сделала его одним из самых знаменитых комиков ХХ века, поднявшегося в свете кинопроекционного аппарата выше самого Гарри Ллойда и приблизившегося по масштабу к Чаплину.

Он изображал на экране человека маленького, слабого и внешне совсем не смешного. Что смешного в том, что маленький и слабый человек попадает под дождь и, лишь вымокнув до нитки, раскрывает зонтик? Что такого забавного в том, что он споткнулся и упал в оркестровую яму, наполненную водой с плавающими в ней музыкантами? И не так уж смешно, когда он с невозмутимым видом сидит за столом вместе со своими потенциальными убийцами, как это случилось в фильме «Наше гостеприимство», или останавливает тяжелый паровоз в одном метре от пропасти, как это произошло в картине «Генерал». Нет в этом ничего смешного, кроме того, что это… невероятно смешно и пародийно. И это же невероятно печально. И это же замечательно, поскольку Китон на глазах изумленных зрителей не просто остановил железный паровоз, а показал, что не может не быть выхода из самых безвыходных положений. А так как все приключения происходили во время войны Севера и Юга, то события в «Генерале» тем более представляются остроумной пародией на военно-патриотический боевик.

Герой Китона побеждает абсурдную, безумную реальность почти всегда. При этом абсурдная, безумная реальность тоже стремится одержать над ним верх. И проигрывает – тоже почти всегда. Так, в фильме «Полицейские» он сражается с огромной толпой стражей порядка и побеждает их, заперев всю толпу в каком-то сарае. В фильме «Дом с привидениями» он смело преодолевает свой страх перед привидениями и сдает их полиции: все они оказываются при этом банальными мошенниками и грабителями. В той же картине он борется с деньгами, в буквальном смысле прилипающими к его рукам, и выходит победителем из этого сражения, хотя и не очень понятно, каким образом удается ему избавиться от слишком прилипчивых денежных купюр.

По всем фильмам Китона расставлены сотни мелких, средних и крупных ловушек, и в них непрерывно попадает небольшой неулыбающийся человек. Это ловушки самого разного рода. Среди них есть вполне логичные и совершенно неожиданные, реалистичные и не очень, простые до глупости и на редкость изощренные. От нелюбимой жены, способной натравить на него всех своих идиотов-родственников («Родственники жены»), до кабины лифта, способного вылететь через крышу («Невезение») и унести в небеса врага печального героя. От то и дело падающих декораций («Игорный дом»), до сабли, постоянно норовящей выскочить из ножен («Генерал»). От лошади, отвечающей на телефонные звонки («Полицейские»), до родного отца, не понимающего тонкую душу сына («Пароходный Билл»). Но главная и самая безжалостная ловушка – сама жизнь со всем ее непрекращающимся абсурдом. Преодолеть ее так же непросто, как сложнейшее устройство «Электрического дома» (одноименный фильм), и нужно как можно скорее постараться вписаться в нее, оставив позади все, что этому мешает, и выйдя на дорогу любви к какой-нибудь милой девушке и наступающему новому дню.

Вот тут-то, собственно, и кроется выдающийся парадокс его творчества, проникнутого иронией, столь же горькой и тонкой, словно выражение лица Джозефа Фрэнсиса, известного нам под именем Бастер Китон. Того самого Джозефа, который в шестимесячном возрасте упал с лестницы и чудом остался в живых. Потом он пережил несколько пожаров, наводнений, железнодорожных катастроф, землетрясений. Однажды, сунув руку в машину для отжима белья, он размозжил палец. В тот же день смерч, ворвавшийся в комнату, подхватил его и, вытянув из окна верхнего этажа многоэтажного дома, опустил плавно на землю. Тогда родители приняли решение: на сцене в шоу «Три Китона» маленький Джозеф будет в большей безопасности, чем один дома. И это решение было правильным: появление Джозефа в одежде, до мелочей копировавшей костюм отца, вызывало гомерический хохот в зале. А когда он без всякой улыбки вставал и говорил: «Простите, я упал!», зал взрывался аплодисментами и новыми приступами хохота.

А после хохотом взрывался весь мир, пораженный приключениями Бастора Китона, создавшего десятки ролей, и многие из этих вписаны в историю кино, став теперь классическими. А потом эпоха Великого немого кончилась, и наступила эпоха Великого звукового. В новую эпоху комик с неулыбающимся лицом так и не вписался, несмотря на то, что продолжал сниматься в кино и снялся даже в таких сверхизвестных фильмах, как «Огни рампы» Чарли Чаплина и «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир» Стэнли Крэймера. «Вместе с немой пантомимой, после безнадежной борьбы и неоднократных попыток „приспособиться“, исчез с экранов один из ведущих комиков мирового кино – Бастер Китон», – с горечью говорил польский историк кино Ежи Теплиц.

За год до ухода из жизни «исчезнувший комик» получил специальную премию «Оскар». За выдающийся вклад в киноискусство и не менее выдающийся – в борьбу с абсурдистской реальностью и реальностью абсурда.

Сокровенный Платонов

• Андрей Платонов (настоящее имя Андрей Платонович Климентов; 28 августа 1899, Воронеж – 5 января 1951, Москва) – русский советский писатель, прозаик, один из наиболее самобытных по стилю и языку русских литераторов первой половины XX века.

• Самая большая неудача – прижизненная непризнанность и посмертная слава.

На исходе XIX века родился человек, которого лучшие люди нашего времени считают крупнейшим русским писателем XX века. Под неприятный скрип собственного сердца вынуждены соглашаться с этим и худшие люди нашего времени. Вне всяких сомнений, так и есть. Правы все и со всех точек зрения. Крупнее писателя не было. Больше того, его невозможно представить. Как невозможно представить, чтобы какой-нибудь – и не маленький! – писатель начал свою повесть так, чтобы у читателя сразу дух захватило:

«Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки».

Это – «Сокровенный человек». Повесть, которой, по признанию автора, он был «обязан своему бывшему товарищу Ф.Е. Пухову и тов. Тольскому, комиссару новороссийского десанта в тыл врага».

Многим обязаны мы Платонову и за эту удивительную повесть и за все, что он написал. По гроб жизни обязаны. За все рассказы, повести, пьесы, статьи, письма, записные книжки и, в частности, за такой фрагмент:

«От покоя и зрелища путевого песка Макар глухо заснул и увидел во сне, будто он отрывается от земли и летит по холодному ветру. От этого роскошного чувства он пожалел оставшихся на земле людей».

Все верно: «Усомнившийся Макар». Государственный житель. Это он пожалел оставшихся на земле людей.

Жалеют ли их сегодня? Вопрос тяжкий и, может быть, слишком пошлый для нашего нацеленного на благополучие и полное изобилие времени. Да и чувство, заметим, слишком для нас редкостное и роскошное, чтобы постоянно проявлять его. Сегодня, вчера, в ту отдаленно-близкую бытность, когда жил писатель. И давно уже стало легендой отечественного платоноведения: жить писателю было материально не на что – Родина не желала его печатать. Это теперь напечатано все, что Платонов создал. А в сталинском СССР не хотели публиковать ни главных его, ни остальных произведений. Ни тебе “Ювенильного моря”, ни тебе “Котлована”. Ни “Чевенгура”, ни “Неизвестного цветка”, ни “Счастливой Москвы”. Строй, товарищ, социализм без оных. Они отвлекают от всеобщей любви к товарищу Сталину, от гражданского энтузиазма, от махрового мещанства, тотальной подлости, парадно-показной физкультуры, восторженной бюрократии, животного страха, кошмарного ужаса и бессмысленных надежд на самое светлое в истории будущее.

Сегодняшний «частнособственнический социализм» разворачивается на дне какого-то иного котлована. Хотя платоновский «Котлован» вечен.

Его просто стали меньше читать. А ведь если бы больше читали, то наверняка приняли бы на свой счет. И то, как в прошлом «приучали бессменных детей к труду и пользе», и то, как «однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь…»

На свой счет следует принять нам сегодня и многие другие пластические описания мастера.

Вот добирается Макар до Москвы, чтобы там с «настоящим пролетариатом» встретиться, а то в деревне у него был «пролетарский недостаток», но попадает в «институт психопатов», где кормят его, ибо меньше больной, но больше голодный. Вот Вощев, в чем-то сокровенном похожий на Макара и размышляющий о «плане общей жизни», видит в конце безлюдной дороги такую картину:

«Дальше город прекращался – там была лишь пивная для отходников и низкооплачиваемых категорий, стоявшая, как учреждение, без всякого двора, а за пивной возвышался глиняный бугор, и старое дерево росло на нем одно среди светлой погоды».

А «как своими пустыми руками сделать самоход»? Тоже не выйдет без сердца. И без того, о чем чем-то сокровенно похожий на Макара Вощев, герой «Котлована», сказал:

«Без думы люди действуют бессмысленно!»

Описания приключений души человеческой повсюду у Платонова: в пустыне, в океане, в городе, в деревне, на «родине электричества»… На железнодорожных путях сообщений они представляются беспримерными и, может быть, ведущими в его творчестве. Спорно? Спорно. А что не спорно в этом «прекрасном и яростном мире»? Все, всегда, постоянно. Лишь сокровенный паровозный механик Пухов в период войны красноармейцев с белогвардейцами почти бесспорно не сомневался:

«Вот это дело, – думал он, – вот она, большевистская война, нечего тут яйца высиживать!»

С сильнейшей страстью и редким художественным мужеством изображены у Платонова самые непредвзятые и таинственные участники войны – дети. И в Гражданскую, и в Великую Отечественную – главную и самую трагическую части Второй мировой.

«Дети, должно быть, выспались днем, когда артиллерия на этом участке фронта работала мало, а ночью жили и играли нормально… Мальчик лет семи рыл совком землю, готовя маленькую могилу. Около него уже было небольшое кладбище – четыре креста из щепок стояли в изголовье могильных холмиков, а он рыл пятую могилу.

– Ты теперь большую рой! – приказала ему сестра. Она была постарше брата, лет девяти-десяти, и разумней его. – Я тебе говорю: большую нужно, братскую, у меня покойников много, народ помирает, а ты одна рабочая сила, ты не успеешь рыть…»

Наблюдаем ли и мы нечто похожее сегодня? Наблюдаем ли и мы эту игру детей в смерть?

Самые зоркие – наблюдают, но кто же интересуется тем, что получается в результате их безжалостных к самим себе человеческих усилий?

Об этом страшном «наблюдении» и ничтожно малой возможности что-либо как-либо изменить и говорят в один голос самые лучшие и сердечные люди нашего времени.

С великой силой тревожился об этом и Платонов как один из самых сердечных людей своего времени, способный в результате «страшных усилий души грубого художника постигнуть тонкость мира». Во всей его трагической биографии видны грозные отблески его страшного времени, когда в самом начале приходилось не только писать рассказы, но и сражаться за мелиорацию и бороться за внедрение новейшей машины в темную жизнь. А время, как известно, было революционное, и множество народу грубая и стихийная сила потянула из отечественного монархизма в светлый несбыточный коммунизм. Теперь мы знаем, что всеобщего коммунизма не получилось: один только военный для всех и изобильно-распределительный для избранных. А тогда громадные массы этого еще не знали. Они непрестанно верили, что сразу после братоубийственной Гражданской войны откроется для всех прямая, честная и светлая дорога к общему счастью. Для этого, правда, придется тяжко и постоянно работать и непрерывно погибать, чтобы на такую дорогу выйти. Это будет по-настоящему «железный путь» в полном соответствии с пролетарской идеологией журнала Культпросветотдела Юго-восточных железных дорог, в котором Платонов разместил свое признание:

«Мы… недаром выбрали свое название: „Железный путь“ не потому, что обслуживаем железный путь советских железных дорог. Нет. Мы потому еще „Железный путь“, что путь к социализму, путь к земному царству устлан терниями жестче железа. Мы – „Железный путь“ к счастью и свободе всего мира, всего человечества».

В эту тяжкую фантастическую работу и погрузился будущий гениальный писатель в 1918 году, в возрасте девятнадцати лет.

«Жизнь сразу превратила меня из ребенка во взрослого человека, лишая юности», – говорил он о себе. Не все сегодня полностью доверяют этим словам, правдиво допуская, что для художника важны все периоды всей его жизни, но как-то пропуская мимо себя чудовищное давление Времени на более чем чувствительную душу великого художника.

Лишенный юности, он все периоды своей взрослой жизни создавал такие произведения, которые при всеобщей любви к Сталину и повальному социализму невозможно было даже представить. Одним из самых страшных, поэтичных, печальных и ироничных оказался роман «Счастливая Москва», который Платонов писал карандашом на обрывках бумаги с 1932 по 1936 год, писал без всякой надежды его напечатать.

В этом романе главной героиней является молодая симпатичная женщина по имени Москва и по фамилии Честнова. Она училась в школе, считая себя полной сиротой, а затем выросла и стала фанатичной парашютисткой из-за народного увлечения Осоавиахимом: «Сама Москва летала, не ощущая в себе никакого особого напряжения или мужества, она лишь точно, как в детстве, считала, где “край”, т. е. конец, техники и начало катастрофы, и не доводила себя до “края”. Но “край” был гораздо дальше, чем думали, и Москва все время отодвигала его». Уволенная из парашютисток в связи с возгоранием в воздухе купола парашюта, она превращается в строительницу московского метрополитена и теряет на этом строительстве ногу. Став калекой и не добившись искомого счастья, Москва обзаводится деревянной ногой. Она ненасытна в физической любви и страшно в ней неразборчива. Отдаваясь в какой-то грязной общей квартире то одному, то другому, она как-то внутренне деревенеет, теряет остатки своей «наивной юности», полностью утрачивает веру в социализм и в итоге превращается в Бабу Ягу Костяную Ногу, как в русской сказке, а ее очередной любовник – в Кощея Бессмертного. Все остальные персонажи романа представляют собой «намеренное искажение» образа советского человека, каким его с успехом тиражировала официальная пропаганда. Кончается роман удивительной мыслью писателя: «Если бы все человечество лежало спящим, то по лицу его нельзя было бы узнать его настоящего характера и можно было бы обмануться».

За полное «писательское самоуправство», за твердое желание оставаться художником, а не рупором «светлых официальных идей», Сталин Платонова возненавидел. Но не посадил. Как и положено тирану всесоюзного масштаба, он поступил более подло: Отец народов посадил пятнадцатилетнего сына Платонова. За что, конечно, не объяснил. И выпустил тогда, когда тот уже был безнадежно болен чахоткой. Отец, любивший сына беспредельно, заразился от него этой смертельной болезнью и умер в 1952 году, оставив нам огромное литературное наследство.

Лучшие люди нашего времени уверены, что это настолько огромное литературное наследство, что огромней его почти наверняка не существует. Неравнодушным читателям XXI века предстоит заново прочитать всего Платонова и по новой осмыслить все его самые гениальные и самые фантастические удачи и неудачи в постижении «тонкостей мира».

Соло Пазолини

• Пьер Паоло Пазолини (5 марта 1922, Болонья, Италия – 2 ноября 1975, Остия, Италия) – итальянский поэт, писатель и (в первую очередь) кинорежиссер марксистского толка. Католик, коммунист и гомосексуалист, Пазолини находил парадоксальное родство между марксизмом, учением Христа и сексуальными влечениями. В своих фильмах с антибуржуазных позиций высказывался на темы политики и религии, эпатировал публику оригинальными прочтениями классических мифов.

• Самая большая неудача – «грязь» и «патология» его талантливейших кинокартин.

Был конец августа, и было странное и внезапное воскресенье. Да, да, то самое полузабытое воскресенье, когда фидеры прогорели почти во всю высоту полукилометровой башни, возвышающейся над Останкинским прудом, и с высоты почти триста метров над уровнем мостовой обрушился лифт с людьми. Ретроспектива прервалась. Казалось, из-за резкого падения мощности всех телеканалов она уже никогда не возобновится, и зритель, по-домашнему усевшийся в кресло, вытянувши ноги, никогда не узнает, что снял Пьер Паоло Пазолини в начале творческого пути и в самом его конце, трагически прерванном убийцами на грязных задворках Рима.

Снимал ли он сам эти «грязные задворки» и не менее «грязных» героев?

Это приписывали ему в период полного отсутствия его картин на широком советском экране и тем более на домашнем. Понятно, что снимал. А что еще оставалось художнику в условиях постоянно загнивающего капитализма? А если бы он жил в условиях постоянно развивающегося социализма? Тогда бы, по всей вероятности, ему бы вообще не дали ничего снять. Ни «Евангелие от Матфея», ни «Царя Эдипа», ни «Медею», ни «Теорему», ни «Свинарник». А при появлении сценария «Сало, или 120 дней Содома» в сценарном отделе Госкино мог бы разразиться невероятный по силе скандал, который бы наверняка завершился немедленной депортацией автора в Италию. С характеристикой «моральный невозвращенец».

Между тем Пазолини был непримиримым критиком основ буржуазного общества, его «бездуховности», его так называемого «гуманизма». Он занимался этой критикой постоянно. Что и отмечалось у нас как явление положительное. А как явление отрицательное отмечалось, что мастер разбирается с буржуазными ценностями крайне натуралистично. На грани того, что называлось тогда «скрупулезной демонстрацией всех человеческих отправлений, в том числе и сексуальных, отвлекающих зрителей от созерцания идеологического содержания картин». Кроме этого, отмечалось, что фильмы Пазолини чрезмерно сложны для восприятия нашим зрителем. Якобы наш зритель, занятый по преимуществу борьбой с тотальным дефицитом всего и размышлениями о грядущем коммунизме, не в состоянии ни воспринять, ни усвоить «всю патологию картин Пазолини». В них человек время от времени доходит до дикого животного состояния, а это противоречит главной отечественной установке: «По природе своей человек не низок и не высок, а прост и обычен. А временами возвышен и нравственен. Именно потому, что он человек, а никакое не противное животное».

Художник Пазолини был выдающийся, поэтому на съемочной площадке мог позволить себе все. Даже не только накормить статиста отравленным сыром, а еще и женщину-статистку раздеть догола. Один отечественный киновед, хорошо разбиравшийся в западном кинематографе, еще в 1972 году написал: «В „Птицах больших и малых“ Пазолини пошел еще дальше. Он предоставил возможность высказываться от имени идей черному ворону-долдону, причем в финале фильма двое бродяг убивали надоедливую птицу на предмет удовлетворения своих естественных потребностей в пище». И далее: «С первого до последнего кадра Пазолини издевается над иллюзией, будто с помощью проповеди можно сделать мир хоть чуточку лучше».

Невозможно улучшить этот мир с помощью ворона-долдона, не занимавшегося ничем, кроме своих дурацких проповедей. Это нельзя сделать даже с помощью секса, в целом ряде случаев изображенного режиссером с той откровенностью, с которой в стране «полнейшего отсутствия секса» согласиться никак не могли. Народ, правда, был другого мнения. К концу шестидесятых и в начале семидесятых многие у нас стали замечать, что чем секса больше, тем и житуха веселей. И как-то настроение улучшается, и кажется, что если бы еще немного чего-нибудь сексуального, то жить станет еще легче и приятней. Самое главное – не упасть с третьего этажа в яму с дерьмом, как это случилось с нищим, но очень сексуальным пареньком из «Кентерберийских рассказов» (по ящику уже показывали). А все остальное, как говорится, пребудет. Или нет?

По Пазолини, если вечером с вытянутыми ногами расположиться напротив голубого экрана, то в итоге выяснится, что, конечно, пребудет, но не всегда. Ибо выдающийся режиссер не оставил надежды зрителю на легкое зрелище. Причина этого в том, что он был «на ножах» с действительностью. Будь то действительность буржуазная или социалистическая. Он снимал кино смешное и страшное. Он делал потрясающее кино, которое даже у нас признавали как «авторское». И создавая его, он во всех картинах играл свое соло. И жизнь так сложилась, что за несколько месяцев до смерти на пустынной и грязной окраине Рима (при невыясненных обстоятельствах) он последнее свое соло сыграл в гениальном «Сало…».

Софья Ковалевская

• Софья Васильевна Ковалевская (урожденная Корвин-Круковская) (3 (15) января 1850, Москва – 29 января (10 февраля) 1891, Стокгольм) – русский математик и механик, с 1889 года иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук.

• Первая в России и в Северной Европе женщина-профессор и первая в мире женщина-профессор математики.

• Величайшая неудача – Софья Васильевна родилась в мире, где права полов еще не были уравнены.

Софья Васильевна Ковалевская (урожденная Корвин-Круковская) не верила в астрологию. Ее страстью с детства была математика, а позже не меньшую страсть она стала испытывать к литературе. Ее знал Ф.М. Достоевский, сделавший предложение, впрочем, не ей, а ее старшей сестре Анне. Анна это предложение отвергла, решив остаться в дружеских отношениях с великим писателем.

Об отношениях и связях с предками Ковалевская говорила, что получила в наследство страсть к науке от прапрапрадеда, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке и поэзии – от деда матери с отцовской стороны, астронома Шуберта; личную любовь к свободе – от Польши; от цыганки-прабабки – любовь к бродяжничеству и неумение подчиняться принятым обычаям; остальное – от России.

В десятилетнем возрасте она почти наизусть выучила толстый алгебраический задачник. Отец был уверен, что ребенок «только сушит мозги». Но генерал-майор Корвин-Круковский ошибался. Его дочь, пройдя за восемь лет весь курс мужской гимназии, пошла дальше и приступила к индивидуальным занятиям со слушателем Морской академии, лейтенантом флота Александром Николаевичем Страннолюбским. Он «вовсе не озлился, когда я сказала ему, что собираюсь, кроме математики, заниматься еще физиологией, анатомией, физикой и химией; напротив, он сам согласился, что одна математика слишком мертва, и советовал не посвящать себя исключительно науке и заняться даже практической деятельностью».

Она бы с блеском могла поступить в любой российский университет. Но не поступила.

Пол был не тот, и на этом «гендерном» основании в высшие учебные заведения девушек не принимали. Отец тоже имел серьезные предубеждения против «ученых женщин».

Оставалось одно: уехать учиться за границу. Но для этого нужен был «вид на жительство». Его же можно было получить, если с кем-нибудь расписаться. То есть заключить фиктивный брак. И добившись разрешения у отца, Соня весной 1868 года расписалась с начинающим ученым Владимиром Онуфриевичем Ковалевским. Она написала сестре Анне: «Обидно, что „брат“ Владимир Онуфриевич не магометанин: он женился бы тогда на всех „сестрах“ по духу и освободил бы их!» Тот, кого она назвала «братом», и в самом деле был для нее, скорее, близким родственником, чем мужем. Он же фиктивность брака не признавал, считая его настоящим.

Свадьбу сыграли в родовом имении Корвин-Круковских Полибино. Оттуда молодожены уехали в Петербург. Но ощущение «совершенно иной жизни» появилось лишь в апреле 1869 года, за границей, в Гейдельберге, когда Ковалевскую видавшие виды профессора наконец допустили к слушанию лекций по математике и физике. Вскоре русская студентка стала такой знаменитостью в Гейдельберге, какой не знал старинный студенческий город. Один из биографов Ковалевской пишет: «Профессора восторгались ее способностью схватывать и усваивать материал на лету. Работая с изумлявшей всех напряженностью, она быстро овладела начальными элементами высшей математики, открывающими путь к самостоятельным исследованиям». Первое ее самостоятельное исследование имело ошеломляюще сложное название «О приведении некоторого класса абелевых интегралов третьего ранга к интегралам эллиптическим». В нем с большой точностью Ковалевская доказывала, что поперечное сечение кольца Сатурна должно иметь форму овала.

Блестящая научная перспектива ни в какое сравнение не шла с тем, что происходило в ее личной жизни. Возможно, так действовал знак, под которым она родилась. Возможно, что-то еще. Тут у биографов нет единого мнения. Некоторые ссылаются на ее мужа, тоже ученого, но не такого ослепительного, как его жена. Пишут о нем, что он был человек слишком мягкий, из тех, кого принято называть «без царя в голове». Впрочем, жену он любил и в редкие минуты близости называл «воробушком». Он надеялся, что «воробушек» бросит науку и всю себя отдаст семье. «Воробушек» науку не бросал, и это приводило к ссорам и взаимным обвинениям. Муж Софьи несколько раз уезжал из дома; пытался заниматься издательской деятельностью, торговлей недвижимостью. Успеха ни в одном из этих дел не достиг. От Софьиного наследства остались жалкие гроши, и в этом она винила мужа. К тому же она забеременела и ненавидела свой живот, приступы тошноты, свою депрессию… Он уехал в Москву. 16 апреля 1883 года в газете «Московские ведомости» появилось сообщение: «Утром прислуга меблированных комнат „Ноблесс“ по заведенному порядку стала стучать в дверь одного из номеров, занимаемого с прошлого года доцентом Московского университета титулярным советником В.О. Ковалевским, но, несмотря на усиленный стук, отзыва не было получено. Тотчас же об этом было дано знать полиции, по прибытии которой дверь была взломана. Ковалевский лежал на диване одетый, без признаков жизни; на голове у него был одет гуттаперчевый мешок, стянутый под подбородком тесемкой, закрывающей всю переднюю часть лица». Ковалевский ушел из жизни, надышавшись хлороформа. Перед смертью в письме брату просил: «Напиши Софье, что моя всегдашняя мысль была о ней и о том, как я много виноват перед нею и как я испортил ей жизнь…»

Узнав о смерти мужа, она четыре дня ничего не ела. На пятый день потеряла сознание. Несколько месяцев прошло, прежде чем она смогла вернуться к занятиям наукой.

30 января 1884 года Ковалевская прочитала первую лекцию в Стокгольмском университете. 24 июня того же года она была официально извещена, что «назначена профессором сроком на пять лет».

Четыре года спустя, 6 декабря 1888 года, Парижская академия присудила ей престижную премию Бордена. Следующая, шведская премия короля Оскара II состояла из 1500 крон и повышения в звании – пока, правда, среди друзей: они теперь называли ее «профессор Соня».

7 ноября 1889 года Ковалевская стала членом-корреспондентом Российской академии наук.

Она приехала в Россию в апреле 1890 года, но на заседание Академии ее не допустили, указав недвусмысленно на то, что нахождение женщин «не в обычаях Академии». Не было принято во внимание, что Ковалевская – член-корреспондент. Хамство очевидное, но для нашей страны характерное.

Софья Васильевна вернулась в Стокгольм, где вскоре ее поглотило занятие литературой. Ей захотелось перенести на бумагу все, что происходило с ней в жизни. Очень захотелось разобраться в крутых поворотах судьбы, в себе. Душа ее требовала возвращения на Родину хотя бы на бумаге. Она пишет повести, драмы, мемуары. Впоследствии эти произведения принесли ей всероссийскую известность.

Любимого человека она встретила там же, в Стокгольме. Не сохранилось ни описания дня, когда это произошло, ни места, где это случилось. Известно только, что этим человеком оказался ее однофамилец, известный социолог Максим Максимович Ковалевский, в котором она увидела «странника-одиночку». Такого же, как сама.

Он был состоятельный человек. Он предоставил ей свою виллу неподалеку от Ниццы. Вилла была настолько потрясающей, что и сегодня может вызвать зависть у многих. Биографы Ковалевской подробно описывают убранство прибрежного дома, сада, комнат, ворот; пишут о том, с каким удовольствием Софья завтракала в огромной и светлой комнате, загорала на пляже, смотрела на облака. Часто приезжал Максим. Они вместе гуляли и много говорили о возвышенном, изящном: литературе, поэзии, музыке… Свадьбу собирались сыграть в июне 1891 года.

Но 10 февраля 1891 года Софья Васильевна Ковалевская умерла во сне. Ей шел 42-й год. За день до смерти они гуляли по пляжу. Было солнечно и тепло. Над морем летали большие белые птицы. Она была в белой шляпе. Она сказала Максиму, что обязательно напишет повесть, которую назовет «Когда не будет больше смерти».

Старина Хэм

Что мешает писателю?

Выпивка, женщины, деньги и честолюбие.

А также отсутствие выпивки, женщин, денег и честолюбия.

Эрнест Хемингуэй

• Эрнест Миллер Хемингуэй (англ. Ernest Miller Hemingway; 21 июля 1899), Оук-Парк, Иллинойс, США – 2 июля 1961, Кетчум, Айдахо, США) – американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 года.

• Широкое признание Хемингуэй получил благодаря своим романам и многочисленным рассказам – с одной стороны, и своей жизни, полной приключений и неожиданностей, – с другой. Его стиль, краткий и насыщенный, значительно повлиял на литературу XX века.

• Самая большая неудача – постоянный конфликт с критиками, кризис, страхи и трагическая смерть.

Точно так же, как Хемингуэй создавал замечательные книги, он сотворил и замечательную легенду о самом себе. Отважный боксер, удачливый охотник, героический воин, неутомимый плейбой…

Трудно отделить миф от реальности.

Хемингуэй афишировал себя в баре с друзьями, на борту своего судна, в африканском сафари.

Однако если отбросить всю браваду, такую, как якобы страстный роман со шпионкой Матой Хари, фигура его все равно не тускнеет и не утрачивает необыкновенного обаяния.

Богатство жизненного опыта старины Хэма не вызывает сомнений. Его притягательность исходит не от самых ярких черт его характера, а от самых сокровенных, глубоко потаенных.

Сочетание твердости и нежности, гордыни и застенчивости. Замашки мачо и робость перед женщиной. Именно все это, перечащее мифу, придает Эрнесту объемность и почти непостижимую глубину.

Хемингуэй вырос с властной матерью и четырьмя норовистыми сестрами, что определенно спровоцировало его недоверие к женщинам. У него было четыре жены и бесчисленное множество ослепительных юных подруг, таких как Ава Гарднер и Ингрид Бергман, они называли его нежно «папа».

С юных лет война Эрнесту представлялась опасным и волнующим спортом. В Первую мировую он оказывается на полях сражений. Водит машину «скорой помощи», работает на полевой кухне.

Ночью 8 июля 1918 года, недалеко от городка Фоссальта-ди-Пьяве, когда он раздавал бойцам жевательную резинку, шоколадки и почтовые открытки, взорвалась бомба. Хемингуэй получил ранение. Ему хватило сил и мужества, чтобы взвалить на плечи и спасти тяжело контуженного солдата.

За этот поступок он получил медаль. Именно это происшествие закрепило у него пристрастие к риску.

Поссорившись с родителями, настаивавшими после завершения войны на его медицинской карьере, Эрнест с молодой женой оказывается в Париже. Он решает стать знаменитым писателем.

В Париже Хемингуэй, его жена Хедли и маленький сынишка Джон, которого они между собой называли Бэмби, поселились в небольшой квартирке на Монпарнасе. Именно здесь Эрнест испытал первые восторги творчества – и острую нужду. Позже писатель расскажет, как ловил бесхозных голубей в Люксембургском саду и прятал их в коляске Бэмби. Парочка голубей – и недурной ужин обеспечен.

В 1926 году Эрнест разводится с Хедли Ричардсон. И женится на Полин Пфайффер, ведущей раздела в журнале Vogue.

Для родителей это оказалось жестоким ударом. Мало того что сын плюнул на их совет стать врачом, пишет бесстыдные рассказы (сцены блуда!), так еще и меняет жен как перчатки!

В этом же году выходит роман Хемингуэя «Фиеста», побивший все рекорды продаж и принесший громкую славу.

Молодая, любимая жена. Творческий успех. И тут как гром среди ясного неба обрушивается новость – покончил с собой отец Эрнеста. Диабет разрушил его здоровье, отнял все стимулы жить дальше.

С отцом сын не договорил и толком не помирился.

Жизнь же неслась бурным потоком.

Успех романа «Прощай, оружие!», опубликованного летом 1929 года, превзошел успех «Фиесты». До конца года было продано более ста тысяч экземпляров. А в Штатах тем временем грянул экономический кризис. На улицы было выброшено 15 миллионов безработных. Эта картина тяготит Эрнеста. Он уезжает в Испанию. Посещает корриду, знакомится с матадорами и пикадорами, часами бражничает в тавернах.

Вечер Хемингуэй обычно заканчивал бурбоном. Причем в количествах ошеломляющих, несмотря на то, что он уже в таком молодом возрасте страдал серьезными заболеваниями. Он страдал от геморроя, один глаз его почти не видел, периодически изводили почечные колики.

Эрнест становится раздражительным, мстительным и мелочным. Например, писателя Форда Мэдокса Форда публично обзывает импотентом. Прилюдно дает ернические советы о правильной семейной жизни Скотту Фитцджеральду. А когда издатель Мак-Альмон обзывает Хемингуэя геем, грозится до полусмерти избить его. Больше же всего разозлил Хэма отзыв одного язвительного критика. То написал, что якобы мужественный стиль Хемингуэя напоминает «накладные волосы на груди». Эрнест нашел критика и от души его поколотил.

Не пожалел он даже старую свою приятельницу, Гертруду Стайн. Она вычеркнула романы Эрнеста из списка сенсаций. В отместку Хэм заявляет, что она «извращенка, пишущая для извращенцев».

В 1933 году у Хемингуэя выходит книга «Победитель не получает ничего». Ее страницы пропитаны глубочайшим отчаянием, а самоубийство представляется единственным выходом из драмы человеческого существования. Официант, герой рассказа «Там, где чисто, светло», богохульно молится: «Отче Ничто, да святится Ничто твое, да придет Ничто твое…»

Спустя несколько лет в браке Эрнеста с Полин наступает кризис. Писателя все раздражает. Он покупает недалеко от Гаваны усадьбу Финка-Виджия, где собирается в мудром одиночестве прожить до гробовой доски.

Именно на Кубе, после всех мучений затянувшегося развода, обострившихся болезней, он остро ощущает творческий кризис. Писать не о чем. Да и прежняя манера не устраивает, не вдохновляет.

Из душевного тупика Хэмингуэя выводит Вторая мировая.

Хемингуэй добивается того, что «Пилар», его рыбацкий катер, принимается на службу в морскую разведку. На катер грузятся пулеметы, гранатометы, глубинные бомбы. А сам Эрнест превращается в эдакого флибустьера, капитана с восемью бравыми членами экипажа.

Никогда он еще не был так счастлив. Он выслеживал немецкие подводные лодки у карибских берегов. Враг так и не появился, но за два года патрулирования Хемингуэй вернул себе созидательный тонус.

Книга «За рекой, в тени деревьев» появилась в 1950 году. В ней отразилась влюбленность Эрнеста в девятнадцатилетнюю девушку, Андриану Иванович, ставшей в то время его музой.

Критика приняла роман в штыки. И объявила, что Эрнест занялся самоплагиатом, безбожно копирует свою манеру, штампы. Причем без особого блеска.

Бойкой прессой выносится вердикт: Хемингуэй закончился, после «По ком звонит колокол» он ничего путного не написал.

Обида на критику только раззадорила Эрнеста. Он берется за большое произведение, посвященное морской тематике, «Острова в океане». Увы, роман ему не дается. Полностью печатать произведение он не решается. Только публикует один фрагмент. Называет его – «Старик и море». По иронии судьбы, именно этот рассказ приносит писателю Нобелевскую премию.

Тоска и одиночество в толпе продолжают мучить старину Хэма.

Он бежит в Африку, к привычным приключениям и охоте. Надо забыться, отключиться ото всех проблем, пожить немного на воле.

В январе 1954 года самолет, на котором он летел над Конго, терпит аварию. Эрнест отделывается вывихом плеча. Это может показаться невероятным, однако через пару дней самолет опять-таки падает. Хемингуэй получает ожоги и повреждение позвоночника. В газетах даже помещаются слезные некрологи.

В начале 1960 года у Хемингуэя стали проявляться симптомы душевного расстройства. Периодически накатывала гробовая подавленность. Угнетал страх остаться нищим, сесть в тюрьму за неуплату налогов или аморальное поведение.

После победы кубинской революции Хемингуэй покидает остров, возвращается в США. Ложится в психиатрическую клинику Майо. Там же в качестве лечения применялась электрошоковая терапия.

Вот что пишет об этой процедуре Эрнест:

«Какой смысл в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать память? Это же мой капитал. Это выбрасывает меня на обочину жизни…»

2 июля 1961 года в своем доме, в Кетчуме, после выписки из психиатрической клиники, Хемингуэй, по одной из версий, застрелился из любимого охотничьего ружья, а по другой – само любимое ружье в него выстрелило.

Предсмертной записки старина Хэм не оставил.

С улыбкой вечною Джоконды

• «Мона Лиза» («Джоконда») – картина Леонардо да Винчи, находящаяся в Лувре (Париж, Франция), одно из самых известных произведений живописи в мире, которое, как считается, является портретом Лизы Герардини, супруги торговца шелком из Флоренции Франческо дель Джокондо, написанным в 1503–1505 годах.

• Величайший успех – многовековая слава.

• Величайшая неудача – «загадка Моны Лизы», которая не разгадана до сих пор и скорее всего так и не будет разгадана.

Одни утверждают: на вас, господа, глядит с полотна не женщина, а ведьма с высоким лбом, узкими губами и впалыми щеками. Другие готовы круглосуточно настаивать на том, что никакая ведьма с полотна не глядит. Это – портрет нормальной молодой дамы со всеми ее сомнениями и надеждами. А энергетика в высшей степени положительна.

Неочевидно и происхождение главного персонажа картины. А то было бы о чем спорить на протяжении пяти веков. Вроде великому итальянцу позировала мать пятерых детей, жена известного флорентийского торговца шелком Лиза ди Антонио Мария ди Нольдо Герардини, как ее звали в девичестве. А может быть, все было совсем не так и позировала не жена торговца, а сам Леонардо – самому себе, якобы подтверждая свою бисексуальность. Еще одна версия гласит, что в качестве модели выступила знаменитая куртизанка Катерина Сфорца, которая была замужем за племянником папы Римского Сикста IV. А есть и такое предположение, что великому Леонардо вообще никто не позировал. Художник по памяти изобразил «мимолетное виденье», доказав, что самое главное и долговечное в мире – тайна даже не отдельно взятой женщины, а творческого воображения.

Но творческое воображение – штука зыбкая. Более фундаментальны дискуссии о смысле ускользающей улыбки. Они не закончены до сих пор и, похоже, не будут закончены никогда. А материальные причины загадки отыскиваются ежегодно.

Так, итальянский дантист Филиппо Сурано после длительных наблюдений установил, что изображенная женщина скрипела зубами во сне, страдала параличом мимических мышц, а потому и такая загадочная. Другой специалист, более сведущий не в верхней, а в нижней части женского тела, каким-то образом пришел к выводу, что она страдала повышенной сексуальной возбудимостью и в этом смысле поделать с собой ничего не могла.

Есть исследования далеких от медицины математиков и физиков. Первые пытаются вывести математическую формулу улыбки Джоконды, вторые с помощь приборов стараются определить какую-то особую электромагнитную волну. Но ближе всех остальных приблизились к разгадке оптики. Они пришли к выводу, что вся эта «всемирная загадочность» – самый обычный обман зрения.

Вот только не ясно, как добился такого обмана Леонардо. Умышленно он его добивался или просто так получилось?

Искусствоведы в очередной раз подтвердили: «так получилось». Это «открытие» они сделали после целой серии мучительных сомнений. А когда труднейшую для искусствоведов задачу доверили бездушному компьютеру, то и он подтвердил, что ничем более вразумительным объяснить улыбку Джоконды невозможно.

Несколько раньше пришел к схожему выводу и Джордже Визари. Четыре с половиной века назад в своем труде «Жизнеописание наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Визари написал:

«Леонардо да Винчи по заказу Франческо дель Джокондо взялся за портрет его жены Моны Лизы и, потрудившись над ним четыре года, так и оставил его незавершенным».

Значит, все дело в некой «магической» незавершенности?

Это – тоже одна из версий. Ее то подтверждают новейшие исследования, то же опровергают. Ищут под изображением видимым изображения невидимые, а под ними что-то еще. Добавляются и попытки создать трехмерную Мону Лизу, но попытки эти терпят крах из-за того, что скульптура получается почему-то асимметричной. Возникают и новые имена предполагаемых персонажей картины. На сегодняшний день их уже больше десятка. И все они – женщины. Видимо, на этом основании те, кто в наши дни все самое необъяснимое переносит из искусства в реальность, предупреждают: «Бойтесь сексапилок с улыбкой Джоконды». Наименее боязливые пишут по теме романы, снимают фильмы и помещают портрет «сексапилки» на упаковках нижнего белья. При этом никто на живом примере не продемонстрировал, кто это такая (типа Джоконды) и где ее можно встретить. Говорят, что видели ее неподалеку от Лувра, места постоянной экспозиции портрета. А потом вроде бы во Флоренции, где жил и творил великий Леонардо.

Но как бы там ни было, а нам, в сущности, хочется одного: чтобы Джоконда продолжала улыбаться. И чтобы взгляд этой красивой дамы, кто бы она ни была, производил на смотрящего неизгладимое впечатление. За счет чего?

Нет объяснения на протяжении пятисот лет. И похоже, не ожидается. А то иначе человечество потерпит еще одну сокрушительную неудачу, утратив тайну Джоконды.

Сфинкс

Люди удивительно снисходительны.

Они готовы простить все, кроме гения.

О. Уайльд

• Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллс Уайльд (16 октября 1854 – 30 ноября 1900) – британо-ирландский поэт, писатель, эссеист. Один из самых известных драматургов позднего Викторианского периода, яркая знаменитость своего времени. Лондонский денди, позднее осужденный за «непристойное поведение» (гомосексуализм).

• Наиболее известен своими пьесами, полными парадоксов, крылатых фраз и афоризмов, а также романом «Портрет Дориана Грея» (1891).

• Величайшая неудача – один-единственный судебный процесс, в результате которого Оскар потерял все, что имел, – от состояния до популярности.

Семья у Оскара была творческая. Отец его был известный хирург, в свободное от работы время увлекавшийся археологией. Мать собирала народный фольклор и писала стихи.

С 1864 по 1871 год юный Оскар посещал Королевскую школу в Эннискиллене, а после этого продолжил образование сначала в Тринити-колледже, а затем в колледже Святой Магдалины в Оксфорде.

Именно там Уайльд получил репутацию не только эстета, но и настоящего денди. Поводом тому послужили отточенное остроумие, его причудливо декорированные комнаты и экзальтированное поведение.

Оскар, например, обожал все искусственное. Оранжереи ему были явно милее лесов, духи – запаха осенней земли.

Что и говорить, он недолюбливал неряшливую природу. Она казалась ему грубой и утомительной. Он же предпочитал играть с жизнью, как с пестрой игрушкой. Все, даже язвящая человеческая мысль, было для него не более чем очередным поводом для наслаждения.

Примеры? Пожалуйста! В Лондоне около его дома угрюмо клянчил милостыню нищий. Его лохмотья бесили Оскара. Он вызвал лучшего в Лондоне портного и заказал ему для бедняка костюм из тонкой, изысканной и дорогой ткани. Когда платье было готово, Уайльд сам наметил мелом места, где должны быть прорехи. С тех пор под окнами Уайльда стоял старик в живописном и баснословно дорогом рубище. Бедняк перестал оскорблять вкус Уайльда. «Даже нищета должна быть красивой», – усмехался Оскар.

Ведомый жаждой литературной славы, в 1882 году он отправился с циклом лекций по городам и весям США. Его сопровождали ядовитые шпильки местной прессы. Мол, аристократ решил поразить простонародных янки. Однако это не помешало, а быть может, и помогло ему завоевать сердца разношерстной американской публики.

Одетый в темно-лиловый бархатный жакет с кружевными манжетами, в коротких штанах, заправленных в черные шелковые гетры, в ботинках с блестящими пряжками, он с лихой смелостью проповедовал высокий эстетизм, искусство ради искусства.

По воспоминаниям современников, Уайльд был непревзойденным собеседником. Один из них писал: «Он по своей прихоти, почти без усилий, мог вызвать у слушателей то беспечные улыбки, то слезы, мог увлечь их в мир фантастических вымыслов, мог растрогать их живым красноречием, возбудить у них бурные приступы хохота необузданно причудливым гротеском и фарсом».

В 1884 году Оскар женился на Констанции Ллойд. Свой медовый месяц молодые провели в Париже. В 1885 и 1886 годах у них родились сыновья, однако семейное счастье оказалось недолгим.

В 1886 году Уайльд знакомится с семнадцатилетним студентом Оксфорда Робертом Россом. И о жене забывает. Только творчество и юный любовник.

Весь 1891 год в его биографии исключительно плодотворный. Увидела свет и сразу же стала пользоваться сногсшибательным успехом повесть «Портрет Дориана Грея». Триумф (это уже стало традицией) сопровождался оглушительным скандалом. Автора обвинили в разнузданности и безнравственности. Два года спустя английская цензура запретила к постановке драму «Саломея», написанную на французском языке для Сары Бернар. Здесь обвинения в аморальности оказались куда посерьезнее, поскольку в декадентскую выморочную стилистику был переведен охраняемый церковью библейский сюжет.

На пике скандальной славы и бешеных гонораров Уайльд знакомится с лордом Альфредом Дугласом. Юноша был страстным поклонником его дарования. Он утверждал, в частности, что прочитал «Портрет Дориана Грея» девять раз.

Оскар восхищен двадцатидвухлетним лордом. В одном из писем Уайльд в эротически закодированном стиле признавался: «Боуси (прозвище Дугласа) подобен цветку нарцисса – такой ослепительно-бело-золотой… Когда он возлежит на диване, он словно Гиацинт, и я преклоняюсь перед его красотой».

Характер их связи не подразумевал моногамии. В какой-то момент Дуглас приобщил Уайльда к удовольствиям в кругу молодых людей, которые за несколько фунтов и обед готовы были на многое. Уайльд это действо назвал «обедами в клетке с пантерой».

Все это должно было рано или поздно закончиться грандиозным скандалом. «Первый звонок» прозвучал, когда один из приятелей Дугласа завладел интимными письмами Уайльда к Дугласу и начал шантажировать писателя. Уайльд вынужден был по сумасшедшей цене выкупить эти письма. Часть эпистол все-таки попадает в руки отца Дугласа, маркиза Квинсберри. Среди них и знаменитое послание, где Уайльд восторженно сравнивал Дугласа с Гиацинтом («Твоя сотканная из тонкого золота душа странствует между страстью и поэзией. Я верю в то, что нежно любимый Аполлоном Гиацинт был именно твоим воплощением в те античные дни»).

Квинсберри был оскорблен подтверждением давних своих подозрений насчет сексуальных наклонностей ненаглядного отпрыска.

Он направляет беллетристу письмо, начинавшееся со слов: «Оскару Уайльду – позеру и содомиту».

Подстрекаемый Дугласом, который ненавидел своего отца, Уайльд опрометчиво возбуждает против маркиза Квинсберри уголовное дело.

Тогда Квинсберри представил суду доказательство в виде списка из двенадцати молодых людей, которые подтвердили, что Уайльд домогался до них с содомитскими предложениями. Друзья посоветовали Уайльду отозвать иск из суда и срочно эмигрировать из Англии. Однако он с упрямством, достойным лучшего применения, настаивал на своем. Произнес с вызовом: «Погодите! На этом суде прокурором буду именно я…»

Все вышло с точностью наоборот. Обвинения обернулись против Уайльда. Не успел прозвучать оправдательный вердикт суда в отношении Квинсберри, как тут же было возбуждено уголовное дело в отношении Уайльда за принуждение к содомии.

Суд состоялся в 1895 году.

Уайльд защищался блистательно остроумно, но все это остроумие пропало втуне.

Когда прокурор спросил писателя: «Что подразумевается под „любовью, которая не смеет назвать своего имени“? – Уайльд взорвался красноречием: „В этом ничего нет противоестественного. Чувство возникает между старшим и младшим, когда жизненный опыт и мудрость сливаются со счастливыми надеждами и романтическим очарованием“.

25 мая 1895 года Оскар Уайльд приговаривается к двум годам каторжных работ. Это максимально возможное наказание по статье обвинения.

Приговор грянул для Оскара как гром среди ясного неба.

Завсегдатаю модных салонов тюрьма, как можно легко догадаться, показалась форменным адом. Когда на него надели грубую тюремную робу, начали наголо сбривать волосы, он стал бурно протестовать. У тюремщиков это вызвало только злорадный смех. В наказание они поставили его на самую унизительную работу: целый день безостановочно, подобно роботу, вращать ногами колесо. Худшей пытки для эстета, наверное, нельзя было и придумать.

Жена Уайльда, Констанция, которой он принес столько горя, оказалась единственной, кто навещал его в заключении. Рассказывала о сыновьях. Уверяла, что когда Оскар освободится, они непременно увидятся.

Эти мечты так и не осуществились.

В 1896 году Констанция скоропостижно скончалась от туберкулеза, а ее родственники, забравшие мальчиков к себе, категорически запретили Уайльду с ними встречаться.

В мае 1897 года Уайльда наконец выпустили из Редингской тюрьмы. Без средств к существованию, с жестоко подорванным здоровьем.

Писатель эмигрирует во Францию, меняет имя и фамилию. Теперь он Себастьян Мельмот. Фамилия Мельмот была заимствована из готического романа знаменитого английского писателя XVIII века Чарльза Мэтьюрина, двоюродного деда Уайльда, – «Мельмот Скиталец».

Именно во Франции Уайльд написал знаменитую поэму «Баллада Редингской тюрьмы», подписанную псевдонимом С.З.З. – таков был тюремный номер Оскара. Это последний и высший поэтический взлет жреца эстетизма.

В изгнании Оскар пытается даже поменять свою сексуальную ориентацию. Поэт Эрнст Доусон берет его с собой в публичный дом в надежде, что у него появятся «нормальные, узаконенные вкусы и пристрастия».

Когда Уайльд вышел от кокоток на улицу, он мрачно заметил: «Никогда больше сюда не пойду! Мерзость… Похоже на холодную обветренную баранину».

Уайльд сидит совершенно без денег. Пьесы его изъяты из репертуара театров. Книги под запретом.

Он обращается с просьбой о помощи к своему состоятельному любовнику Дугласу. Ведь на подарки ему он потратил целое состояние.

Ответ юноши поверг его в шок.

«Я боготворил тебя, когда ты был молод и знаменит, – злорадно усмехнулся Дуглас. – Теперь ты стар и растоптан. Для меня ты – ничто! Ноль…»

Словами Дуглас не ограничился, он кинул Оскару мелкую купюру… на пол. Как нищему.

30 ноября 1900 года в возрасте 46 лет Оскар Уайльд скончался от менингита, спровоцированного гнойным воспалением уха.

Певец эстетизма похоронен в Париже, на кладбище Баньо. Спустя примерно десять лет его перезахоронили на кладбище Пер-Лашез. На могиле установлен крылатый сфинкс, высеченный из камня скульптором Джейкобом Эпстайном.

Несколько лет назад, после специального опроса телезрителей корпорацией Би-Би-Си Оскар Уайльд был признан самым остроумным человеком Великобритании. Он обошел Шекспира и Уинстона Черчилля.

Темные аллеи

На свете плохих людей очень много.

Иван Бунин

• Иван Алексеевич Бунин (10 (22) октября 1870, Воронеж – 8 ноября 1953, Париж) – русский писатель, поэт, почетный академик Петербургской академии наук (1909), лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 года.

• Величайшая неудача – не столько даже сама эмиграция писателя, сколько порожденная ей неутолимая тоска по родине.

Трудно в это поверить, но в ознаменование 80-летия нобелевского лауреата Ивана Алексеевича Бунина друзья подарили ему… телефон. Точнее, возможность его установки. В 1950 году это было нешуточным предприятием. Трудность заключалась не столько в стоимости установки, сколько в нехватке свободных линий. Кандидатам в абоненты приходилось ждать чуть ли не годами. Ивану Алексеевичу после настойчивых хлопот земляков аппарат установили вне очереди. Едва ли только сам Бунин им толком воспользовался. Разве что для вызова докторов и сиделок.

Вослед Льву Толстому он любил цитировать крылатую фразу Марка Аврелия о том, что «высшее наше назначение – готовиться к смерти». Однако сам к смерти явно не был готов. Хорошо, успокоительно верить в личное бессмертие, в райские кущи за порогом жизни. Веры такой у Бунина категорически не было.

«Что за бред! – вскрикивал он. – Это противоречит элементарной логике… После минутного пребывания на этой мерзкой планете мириады лет какого-то непонятного, зашифрованного существования. Раз есть начало, должен быть и конец».

По приезде в Париж писатель все чаще чувствовал себя «отвратительным больным стариком». Здоровье его не переставало ухудшаться. Малейшая простуда – а ей он был крайне подвержен – затягивалась на долгие недели и всякий раз грозила серьезными осложнениями. Кроме того, оказалось, что без хирургического вмешательства нельзя освободиться от мучивших его недомоганий. Операцию провели парижские медицинские светила на редкость удачно, однако сил Бунину она не добавила, вторую молодость не подарила.

Выход его книг оказался одной из последних литературных радостей. Сперва появились «Темные аллеи», из-за орфографии которых Бунину безуспешно пришлось воевать с издателем, да тот настоял на своем: книга вышла без ятей. Зато в старой орфографии отпечатали «Воспоминания».

В эмиграции он любил ностальгировать по Москве, обычно в каком-то бытовом разрезе. Вспоминал первый снег и езду на саночках в морозные дни. Оживлял в памяти ресторан «Прагу» с ее рябчиками в черном сметанном соусе. Подлинную лирическую грусть вызывали телешовские «литературные среды», на которых собирался весь цвет русского культурного общества. На собрания приходил Антон Чехов, иногда приезжал Федор Шаляпин, бася: «Вот здесь меня нужно слушать, а не в Большом театре», играл свои новые опусы Рахманинов. Бунину нравился сам воздух этих «сред». И полвека спустя со слезой на глазах он рассказывал о высоких спорах, полночных обильных ужинах, затейливых амурных историях.

Иван Алексеевич никогда не завидовал чужой славе, деньгам, физическим данным. Зато рассказы о чужих любовных триумфах его угнетали. Бунин очень хотел, чтобы его считали донжуаном и, когда был в настроении, пространно распространялся о своих былых похождениях.

Если судить по этим рассказам, список покоренных им женщин не слишком-то длинный. В любовных делах он был, по-видимому, робок и не умел проявлять импонирующую женщинам сексуальную агрессивность. У него, как, впрочем, и у большинства мужчин, водилось больше упущенных возможностей, чем конкретных достижений.

Как-то в военные годы к Ивану Алексеевичу приехал в гости однолетка, русский художественный критик. Аккуратненький, элегантный, наодеколоненный, без единого седого волоса, с хрустальным моноклем в глазу. Зашел и за чашкой чая стал развлекать Бунина рассказом о своих умопомрачительных эротических похождениях, без малого достойных легендарного Казановы.

Бунин слушал с большим удовольствием фривольное повествование. Он вообще обожал выслушивать такого рода «исповеди». Втихомолку посмеиваясь, иронически разглядывая маститого гостя, он не проронил ни словечка.

А когда визитер ушел, Бунин только и сказал:

– Каков враль!

Однако к вечеру спустился из своей комнаты чем-то удрученный.

– Что с вами такое? – испугался секретарь писателя.

– Вы знаете, я все время думал, ну а, может быть, все, о чем он нам поведал, – чистая правда. Ведь он же – мой ровесник!

Бунин не мог отправиться в шальной загул не только по причине пошатнувшегося здоровья, но из-за отсутствия достойных его имени денег. Даже в дни изобилия, после получения Нобелевской премии, Иван Алексеевич стал мысленно предвосхищать, что не сумеет удержать средства и рано или поздно окажется у «разбитого корыта». В этом отношении он себя хорошо знал, и тут, несомненно, сказывались наследственность, воспоминания о бедной обстановке его дворянского дома и полном, почти до нищеты, оскудении.

Может быть, этим и объясняется, что когда у него возникла реальная возможность за сравнительные гроши приобрести в излюбленном им Грассе небольшой домишко, чтобы впредь не думать о крыше над головой, несмотря на советы друзей и близких, он на такой шаг не решился. Ему казалось, что русскому писателю Бунину не к лицу стать каким-то домовладельцем, каким бы этот его дом ни был миниатюрным. Лучше всего вольно катиться по миру, без обременительных обязательств.

Бунин в стихах горько сетует:

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.

Как бьется сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом

Со своей уж ветхою котомкой!

Иван Алексеевич легко мог избежать необходимости входить в «наемный» дом, особенно после премии, но оседлость была категорически чужда его природе. Все годы эмигрантского житья он колесил из Парижа в Грасс, из Грасса в Париж, иногда, если представлялась возможность, непременно в одиночку, пускался и в более далекие странствия.

Деньги у Бунина и вправду утекали сквозь пальцы. У него всегда не хватало терпения что-то считать, складывать, производить какие-либо, хотя бы самые элементарные, арифметические действия. Пока дело касалось однозначных или в лучшем случае двухзначных цифр, он умел быть расчетливым, даже прижимистым. Однако если, упаси создатель, в его вычисления должны были впутаться трехзначные ряды, а то и четырехзначные, он окончательно терялся, становился беспомощным и одновременно необдуманно щедрым и расточительным, искренне уверяя, что не создан для «высшей математики».

В голодные военные годы в поисках дополнительного, «внекарточного» питания он иной раз в одиночестве и как бы конспиративно отправлялся с большим мешком за спиной в старый город. Там, в кривых и крутых грасских улочках, доставал какие-то сомнительного качества продукты, за которые, конечно, платил втридорога. Его главным образом интересовали яйца, колбаса и сигареты. И если он возвращался с добычей, то восторгу его не было конца и краю. По одному выражению его лица можно было безошибочно определить результаты охоты.

Тут есть одна забавная деталь. Если ему, хотя бы за полцены или того меньше, предлагали те же продукты с тем, что они будут ему доставлены на дом через день-другой, но деньги надо выложить вперед, он ни за что не соглашался. Сделка должна была завершиться тут же, при нем. Деньги и товар «на бочку». Никаких авансов он не признавал (кроме редакционных себе!) и неизменно приговаривал при этом свое любимое: «Ах, вы не знаете, злых людей очень много!»

Гнетущие мысли терзали сердце старого мастера. Вот что записал в своем дневнике секретарь Бунина Александр Бахрах:

«После долгих разговоров о смерти, теме, к которой он то и дело возвращался с содроганием и отталкиванием, начисто отрицая возможность загробной жизни, он поднялся к себе и позвал меня. Всегда гордившийся холеностью своего тела, он теперь был чем-то явно огорчен. „До чего прекрасная была у меня когда-то правая рука, – сказал он. – Левая – та никогда не была хороша. А что теперь с ней? Покрылась гречкой. Стала дряблой. Проклятая старость…“»

В этот момент я заметил на его письменном столе большой конверт, на котором стояло лишь одно слово – «Сжечь». Я невольно улыбнулся, подумал, что он хочет кому-то поручить сжечь свои черновики.

– Напрасно улыбаетесь, – молвил Иван Алексеевич. – Я хочу, чтобы меня сожгли после смерти.

Именно гнетущие мысли заставляли Бунина верить в приметы (в черную кошку, пустые ведра, встречного монаха…) и даже находить в русском алфавите зловещие… буквы.

«Терпеть не могу букву „ф“, – говорил он. – Мне даже на бумаге выводить это „ф“ противно. Вы не найдете в моих рассказах ни одного персонажа, в имени которого попадалась бы эта громоздкая буква. А ведь меня чуть не нарекли Филиппом! В последнюю минуту, священник уже стоял у купели, старая нянька сообразила и с воплем кинулась к моей матери: „Что делают?! Что за прозвище для барчука?!“ Наспех назвали меня Иваном. Тоже не слишком изысканно… Ничего. Привык. Однако неужели это могло произойти? Филипп Бунин! Как это гнусно звучит! Вероятно, с такой кличкой я бы не стал печататься».

Философ с папиросой в зубах

• Фаина Георгиевна (Григорьевна) Раневская (урожденная Фаина Гиршевна Фельдман; 15 (27) августа 1896, Таганрог – 19 июля 1984, Москва) – советская актриса театра и кино, народная артистка СССР (1961), трижды лауреат Сталинской премии (1949, 1951, 1951).

• Величайшая неудача – «судьба-шлюха».

Фаина Георгиевна Раневская так много курила, что врачи отказывались понимать, как и чем она дышит, и спрашивали об этом у Раневской. Она отвечала:

«Я дышу Пушкиным…»

Она родилась в позапрошлом веке. Шестьдесят пять лет спустя ей присвоили звание народной артистки СССР – по совокупности достижений в искусстве. Через 15 лет после присвоения ей этого высокого звания она категорически отказалась праздновать свое восьмидесятилетие. На том основании, что «старость – это просто свинство».

Она никогда не была замужем, полагая, что роль женщины в жизни в чем-то даже важнее, чем роль мужчины. В своей единственной, но «так и не написанной» книге она о разнообразии женских и мужских ролей написала:

«Женщина, чтобы преуспеть в жизни, должна обладать двумя качествами. Она должна быть достаточно умна для того, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно глупа, чтобы нравиться мужчинам умным».

О нашем народе, который, как известно, состоит из представителей обоих полов, Раневская была настолько невообразимого мнения, что ни одно советское издание не отважилось бы опубликовать ее философскую запись в записной книжке:

«Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!»

По отношению к себе ирония Фаины Георгиевна еще безжалостней:

«Как я завидую безмозглым! Поняла, в чем мое несчастье: скорее поэт, доморощенный философ, “бытовая дура” – не лажу с бытом. Урод я!»

Она не ладила с бытом с детства. И в этом – что-то почти фатальное, как порыв ветра, вырвавший в 1915 году деньги из ее рук. Об этой «шутке природы», случившейся с ней на заре театральной юности, она печально отозвалась: «Раневская – это потому, что я все роняю».

Похожие нелады продолжались всю жизнь. Они были крайне навязчивы, многократно повторялись и выводили Фаину Георгиевну из себя.

Она жила в умопомрачительной комнате с видом на глухую стену. В комнате даже днем горел электрический свет, и это позволяло Раневской сравнивать себя с ведром, опущенным на дно колодца. Она постоянно шутила на эту тему, приводя в пример «более светлую жизнь» какого-нибудь знаменитого актера, режиссера или писателя. И очень любила свою домработницу, напоминавшую по виду и образу действий «городскую сумасшедшую». О катастрофическом единстве бытового кошмара и театрального искусства однажды сказала с присущей ей гипертрофической горечью:

«Дома хаос, нет работницы – в артистки пошли все домработницы. Поголовно все».

В придуманной ею реплике в кинофильме «Подкидыш» (1939) содержится такая гениальная энергетика, что смеялась вся советская страна и продолжает смеяться страна давно уже несоветская. Из-за этой реплики Раневскую окружали на улице мальчишки. Они бежали за ней и кричали: «Муля, не нервируй меня!» Успех был потрясающий, но Фаиной Георгиевной ненавидимый:

«Боже мой! Как я ненавидела, как остро ненавидела роль, принесшую мне успех!»

Раневская в детстве жила в большом деревянном доме, из окна которого однажды увидела, как по двору волокут мертвую лошадь. Актрисой «себя почувствовала очень рано»:

«…Испытываю непреодолимое желание повторять все, что делает дворник. Верчу козью ножку и произношу слова, значение которых поняла только взрослой. Изображаю всех, кто попадается на глаза. „Подайте Христа ради“, – произношу вслед за нищим; „Сахарная мороженная!“ – кричу вслед за мороженщиком; „Иду на Афон Богу молиться“, – шамкаю беззубым ртом и хожу с палкой скрючившись, а мне 4 года».

Ее родители были против того, чтобы их дочь стала актрисой. Поэтому она тайком покинула отчий дом и устроилась на работу в массовку. Потом были провинциальные сцены, сотни мелких и крупных ролей. И данное себе обещание бросить к чертовой матери всю эту сценическую ерунду. В конце концов она добилась того, что стала… театральной труппой в одном лице.

Один серьезный режиссер сказал, что она «и героиня, и травести, и грант-кокет, и благородный отец, и герой-любовник, и фат, и субретка, и драматическая старуха, и злодей. Все амплуа в ней одной».

Всю свою сценическую жизнь Раневская боялась одного: играть плохо. Но никогда не боялась ни великих режиссеров, с которыми работала на сцене многочисленных театров, ни великих партнеров, с которыми снималась в кино. Ради «правды образа» шла на многочисленные жертвы. Ростислав Плятт, сыгравший в фильме «Подкидыш» роль Мули, вспоминал: «Фаина Георгиевна была в то время молодой женщиной, с гибкой и худой фигурой. Но она представляла свою героиню массивной, тяжелой. Актриса нашла „слоновьи“ ноги и трудную поступь, для чего перед каждой съемкой обматывала ноги бинтами».

Фильм «Мечта» посмотрел в Белом доме президент США Франклин Рузвельт. После просмотра Рузвельт сказал: «На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская – блестящая трагическая актриса».

Свою судьбу эта «блестящая трагическая актриса» назвала «шлюхой». Так и написала в своей «ненаписанной книге»: «судьба-шлюха». А когда в 1983 году навсегда оставила сцену, то о своем решении так сообщила директору Театра имени Моссовета:

«Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!»

Вот этой беспримерной попыткой «бесконечного начала» и была вся жизнь Раневской. Юмор, талант, резкость высказываний, колоссальная работоспособность, многочисленные анекдоты и невероятная горечь ощущений при взгляде на окружающих и окружающее. Ее боялись и стремились к дружбе с ней. Ее уважали, ненавидели и боготворили. А она боготворила Толстого, Чехова, Пушкина, Станиславского, деревья, не любила цветы и орден Ленина, выданный ей по случаю ее восьмидесятилетия. Медали и ордена она называла «похоронными принадлежностями» и о чем-то неведомом сумела в своей «ненаписанной книге» написать:

«А может быть, поехать в Прибалтику? А если я там умру? Что я буду делать?»

Ей было уже за восемьдесят, когда, по ее признанию, она «стала забывать свои воспоминания», но не перестала удивляться, что… «хватило ума глупо прожить жизнь».

С чем никак нельзя согласиться.

Форвард навсегда

Пеле отдал мяч пяткой по-стрельцовски.

Из телерепортажа о юбилейном матче Пеле – короля футбола

У советской молодежи есть три кумира: Глазунов, Стрельцов и Евтушенко.

Евгений Евтушенко

• Эдуард Анатольевич Стрельцов (21 июля 1937, поселок Перово, Московская область – 22 июля 1990, Москва) – легендарный советский футболист. Олимпийский чемпион Мельбурна 1956 года.

Играл нападающим за московское «Торпедо» и сборную СССР.

• Величайшая неудача – арест и последовавший за ним статус «невыездного».

Поэт, кумир советской молодежи, трибун Евгений Евтушенко в своем известном высказывании выдвинул на первое место культового художника Глазунова, а надо было – Эдуарда Стрельцова, центрального нападающего московского «Торпедо». Это, с нашей точки зрения, было бы правильней по тем временам. Да и по нынешним тоже. Футболист такого таланта и по нынешним временам был бы в народе популярней любого художника. А тем более такой молодой. Ему не было еще и семнадцати, когда он на первенстве СССР 1953 года забил свой первый гол в ворота сильной грузинской команды «Динамо» из Тбилиси. А всего за время игры за сборную страны Эдуард Стрельцов забил в ворота противников 39 мячей. Результат, сравнимый с достижением легендарного бразильского футболиста Пеле.

Возможно, эти достижения были бы еще выше, если бы за несколько дней до отъезда советской сборной в Швецию на чемпионат мира Эдуарда Стрельцова не посадили в тюрьму по обвинению в изнасиловании. Доказать ничего не смогли, да и девушка собиралась свое заявление назад забрать, но все равно посадили. Случилось это в 1958 году. И в том же году разгорелся скандал по случаю присвоения поэту Борису Пастернаку Нобелевской премии за его роман «Доктор Живаго». Таким образом, футболист и поэт оказались в центре внимания общества. Большинство советских людей, естественно, осуждали и того и другого, а меньшинство, стараясь не слишком себя проявлять, сомневались в виновности поэта и футболиста.

Из тюрьмы Эдуард вышел только в 1963 году. И снова начал играть. За родную команду «Торпедо», а также за сборную СССР. И снова знатоки футбола утверждали, что Стрелец способен принести команде страны победные голы, если только его выпустят за границу.

Не выпустили. Командиры из КГБ были во сто крат сильнее всех болельщиков и футболистов. И сколько ни было писем и ходатайств, а в Англию в 1966 году на чемпионат мира наша команда поехала без Стрельцова.

Он же, самый, быть может, выдающийся футболист из всех отечественных, жизни своей без игры в мяч не представлял. Начал играть в составе детской сборной за родной завод «Фрезер», где, окончив семь классов, работал слесарем-лекальщиком. Быстро вырос и стал играть за взрослых. В 1953 году ему было шестнадцать, когда тренеры московского «Торпедо» взяли талантливого парня сразу в состав мастеров. 14 апреля 1954 года он забил свой первый гол в ворота тбилисского «Динамо». И почти молниеносно под именем «Стрелец» стал известен всей стране.

Можно сказать, что ни одного двора не было в этой стране, где бы мальчишки не играли в мяч, попадая по стеклам нижних этажей, а после разбегались с криком: «Ты, как Стрелец, пробил. Быть теперь тебе в сборной, если менты не заметут!»

Короче – кумир, настоящий кумир всякого, кого увлекала самая популярная в мире игра в кожаный мяч. И если бы не тот проклятый случай на даче, когда три товарища с девушками, выпивкой и закуской решили отметить чей-то день рождения, то неизвестно еще, какое место заняла сборная СССР на чемпионате в Швеции, каких высот достиг молодой центрфорвард и как вообще стал бы развиваться отечественный футбол.

Впрочем, Стрелец и так вписал в историю отечественного футбола много славных страниц. Есть подробные описания и всех его финтов, проходов, тактических замыслов и голов. Известны имена и всех тех, с кем он играл, кто его тренировал. Известны и те, кто вопреки здравому смыслу ломал ему жизнь. Зачем? Ответа нет и сегодня. Видимо, так было кому-то надо. И в этой вот тупой, непреодолимой безысходности, в этом иррациональном «кому-то надо» видим мы одну из самых темных страниц в истории страны, а не только отечественного футбола.

А Эдуард Стрельцов так и останется форвардом навсегда. Его именем назван стадион «Торпедо», а Кубка Стрельцова почему-то нет. Но всякий, придя на Ваганьковское кладбище, вправе положить цветы к подножию памятника, стоящего в тени и как будто стесняющегося того, что когда-то тому, кто лежит под ним, рукоплескали стадионы.

Фрагменты из жизни Уинстона Черчилля

• Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (30 ноября 1874 – 24 января 1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах; военный, журналист, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1953).

• Самая большая неудача – колоссальное честолюбие.

30 ноября 1874 года на сваленных в кучу пальто во дворце Бленхейм, в комнате, превращенной в дамскую раздевалку, появился на свет рыжий недоношенный, но очень крикливый и крепкий мальчик, ставший спустя много лет знаменитым премьер-министром Великобритании и главным антикоммунистом ХХ века.

Рыжий потомок пирата Дрейка

Полное имя родившегося в разгар великосветского бала в Бленхейме – Черчилль Уинстон Леонард Спенсер. Он происходил из знаменитой семьи герцогов Мальборо. Основоположник династии имел счастье еще в семнадцатом веке жениться на внучке прославленного пирата Дрейка.

Некоторые исследователи жизни Черчилля указывают, что смешение кровей и факт рождения на дамских пальто явились одной из причин того, что Уинстон в возрасте семи лет был определен в дорогую подготовительную школу для детей из аристократических семей.

В школе Черчилль учился плохо. Постоянный и злостный нарушитель школьной дисциплины, он всегда оставался надменным и самоуверенным. Директора школы он ни в грош не ставил. Тот однажды сказал:

– Черчилль, у меня есть очень серьезные основания быть недовольным тобой.

На что Уинстон с прохладой в голосе ответил:

– А я, сэр, имею весьма серьезные основания быть недовольным вами.

Первая сигара

Военную службу он начал в чине лейтенанта. Несколько раньше ему пришлось закончить кавалерийское училище, а еще раньше – разыграть со своим младшим братом несколько сотен военных сражений, используя в них оловянных солдатиков в количестве 1500 штук. Первой войной, на которую попал Черчилль, была испано-американская война за остров Кубу. О событиях на этом острове он написал пять статей для английской газеты «Дейли грэфик». Он получил испанскую медаль за участие в боевых действиях, научился курить сигары, пережил несколько краткосрочных любовных романов и перенял у испанцев привычку спать после обеда.

С сигарой и с привычкой спать после обеда великий потомок пирата Дрейка не расставался всю жизнь.

На протяжении всей жизни не расставался он и со своим честолюбием. Как-то, отвечая на вопрос, что заставило его пойти в политику, Черчилль откровенно сказал:

– Честолюбие, господа! Абсолютно голое честолюбие. Оно и только оно привело меня в политику.

Уинстон и Клементина

Есть в истории и точные указания на то, что остроумие Черчилля произвело очень сильное впечатление на его будущую невесту. В результате 15 августа 1908 года в газетах появилось объявление о его помолвке с Клементиной Хозье, утонченной блондинкой из того же высшего общества, что и Уинстон. Не обошли журналисты молчанием и то важное обстоятельство, что невеста моложе жениха на 11 лет. А раньше писали: «Похоже, Черчилль так и останется холостяком».

Несмотря на серьезную разницу в возрасте, это был брак по любви. Однако занятость, привычки и характер через три месяца после свадьбы развели супругов по разным комнатам. Возвращаясь поздно с государственной службы, Уинстон находил записки Клементины, которая сообщала о возможности посещения ее спальни. В итоге она родила пятерых детей. Выжили четверо: Диана, Сара, Мэри и Рэндольф. После рождения дочери Дианы Черчилль сказал: «Она самое прелестное дитя на свете». «Наверное, похожа на мать?» – спросили его. «Нет, – сказал Черчилль. – Моя дочь вылитая я».

Несколько министерских портфелей

Кличка «Бульдог», смешившая Черчилля всю жизнь, но не очень нравившаяся Клементине, не помешала ему сменить несколько министерских портфелей. Первым он получил портфель министра торговли. Заняв этот пост, однако, не забыл, что он военный по происхождению и призванию и водрузил бюст Наполеона на свой рабочий стол. Затем он руководил военно-морским министерством, где ему пришла в голову мысль снабдить боевой автомобиль специальным мостиком, с помощью которого машина могла бы преодолевать глубокие траншеи. Им как военным министром был предпринят целый ряд шагов в борьбе с большевистским государством. Большевики в итоге кровопролитной борьбы выстояли, а Черчилль сильно огорчил жену, попав в больницу, где ему вырезали аппендикс. После чего он и его консервативная партия на очередных выборах провалились, а правительство было распущено. Что еще сильнее огорчило жену.

– Я и глазом не успел моргнуть, как оказался без работы, без места в парламенте, без партии и даже без аппендикса.

Мысли и приключения

В конце двадцатых годов прошлого века он вернулся к литературной работе и за четыре месяца написал двухтомный труд под названием «Мировой кризис». Первым читателем была, конечно же, Клементина. Прочитав оба тома, она сказала Уинстону: «Мне кажется, что в нашей совместной жизни обойдется без кризисов».

Всю дальнейшую жизнь он не расставался с пером и ежедневно стремился к тому, чтобы не разочаровывать Клементину в ее надеждах на «бескризисное» существование. Это удавалось далеко не всегда, хотя она делала все возможное, чтобы мужу было приятно жить и работать. Было бы иначе, то вряд ли бы он создал «Ранние годы моей жизни», «Мысли и приключения», «Вторую мировую войну», «Историю народов, говорящих на английском языке», «Триумф и трагедию». Эти книги, ставшие классическими, позволили Черчиллю остаться в памяти потомков не только самым знаменитым английским премьер-министром, но и одним из самых талантливых и плодовитых писателей-публицистов. Он и Нобелевскую премию получил не как политик, а как писатель.

Все его книги, по мнению исследователей, носят автобиографический характер и наполнены явной и скрытой критикой самого себя и подробным описанием собственных промахов, провалов, ошибок и неудач.

Война и анекдоты

Несколько раз он встречался со Сталиным, что очень тревожило Клементину. Она хорошо понимала, кто такой Сталин, и несколько раз говорила об этом мужу. На это он говорил, что тоже отлично понимает, кто такой Сталин, а еще лучше понимает Клементину.

На встречах, засекреченных сверх всяких пределов, Черчилль пил коньяк, а Иосиф Виссарионович – красное грузинское вино. О женщинах не говорили. Они говорили о таких «пустяках», как сверхоружие и послевоенное переустройство мира. Ни Сталин, ни Черчилль не сомневались, что антигитлеровская коалиция одержит победу в огромной войне. Что и произошло. После чего отношения двух лидеров испортились, потому что Черчилль сказал, что теперь, когда Гитлер побежден, необходимо отгородиться от другой смертельной угрозы – коммунистической. И предложил в качестве такой ограды опустить знаменитый «железный занавес».

Началась другая война. Она до сих пор носит название «холодной» и имеет свойство постоянно видоизменяться. Некоторые исследователи утверждают, что это название придумала Клементина, считавшая всякую войну «противной самой человеческой природе».

В конце восьмидесятых годов ХХ века «железный занавес» рухнул, оставшись в мировой памяти как самый неудачный проект по разделению человечества на две непримиримые части. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль в мировой памяти тоже остался. Он был транжирой, потрясающим рассказчиком, заядлым курильщиком баснословно дорогих сигар, любящим супругом, заботливым отцом, очень хорошим дедушкой и одним из самых противоречивых государственных деятелей. Был он и героем многочисленных анекдотов. Однажды во время обеда в Букингемском дворце одна дама сказала: «Была бы я вашей женой, я бы вам яд в коньяк подмешала». На что Черчилль сказал: «А я бы его выпил».

В декабре 1964 года он простудился и через две недели, в январе 1965, умер от кровоизлияния в мозг. Церемонию своих похорон он описал в своей толстой «Похоронной книге». До последнего вздоха его руку держала в своих руках Клементина. Шел ему девяносто первый год.

Великий потомок пирата Дрейка, не менее великий удачливо-неудачливый политик, остроумный Бульдог, родившийся в разгар великосветского бала, и самый знаменитый антикоммунист похоронен на тихом старинном кладбище, где почти круглый год в кронах поют невидимые птицы. Их пение хорошо слышно неподалеку от Бленхейма, рядового поместья герцогов Мальборо.

Клементина пережила Уинстона на 12 лет.

Хозяйка Поднебесной

То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей.

Артур Шопенгауэр

• Цыси, Цы Си (29 ноября 1835 – 15 ноября 1908, Пекин) – маньчжурская императрица, фактически стоявшая у власти в цинском Китае с 1861 по 1908 год. Была наложницей императора Ичжу, стала его второй женой после рождения от него сына Цзайчуня – наследника престола, пользовалась исключительным влиянием при дворе. После смерти императора в 1860 году Цыси официально получает титул Великой императрицы. Регентша в 1861–1873 годах (при малолетнем сыне Цзайчуне) и в 1875 – 1889-х (при малолетнем племяннике, императоре Цзайтяне). С 1898 года в результате государственного переворота вновь сосредоточила всю власть в своих руках.

• Величайшая неудача – на редкость сумбурный и безумный период ее правления.

Характер правительницы был таков, что фрейлины и слуги дрожали от страха при каждом случае проявления ее неудовольствия. Цыси не зря говорила: «Кто хоть раз испортит мне настроение, тому я его испорчу на всю жизнь». Мстительность ее не знала границ, как и страх перед покушением. К императорской постели была проведена слуховая труба, позволявшая слушать любой звук более чем на 100 шагов.

Система многоступенчатого контроля и слежки, во главе которой стояла сама вдовствующая императрица, охватывала весь дворец. За молодыми служанками наблюдали старые. За старыми – евнухи. За ними в свою очередь фрейлины и т. д. Сами фрейлины могли попасть в свои покои, только пройдя мимо веранды Цыси.

Правительница Цинской империи была очень высокого мнения о собственных способностях и заслугах. И это несмотря на свой гневный и развратный нрав. Количество ее любовников не поддается счету. Цыси была безоговорочно уверена, что является самой умной из женщин, когда-либо живших на свете. Услужливые сановники называли ее Почтенным Буддой.

Цыси также считала себя высшим авторитетом во всех искусствах и науках, включая медицину. Когда государыня заболевала, придворные эскулапы писали рецепты лекарств на отдельных листках и коленопреклоненно подавали ей. Она же сама выбирала из них «наилучшие».

Императрица обожала льстивые разговоры о ее красоте и человеческом обаянии. Придворные хитрецы таким образом делали головокружительную карьеру.

Правда, нужно заметить, государыня действительно казалась моложе своих лет. В пятьдесят ей нельзя было дать и тридцати, а в семьдесят она выглядела сорокалетней.

Главным источниками состояния Цыси являлись подарки вороватых чиновников – министров, губернаторов… Только начальник Шанхайской области посылал ей каждый год по 100 тысяч лянов (огромные деньги в пересчете на нынешние!) на «пудру и румяна». Императрице дарили расшитые ткани, каллиграфические надписи, огромные картины, заграничные безделушки. Более же всего Цыси почему-то ценила часы и люстры. Поднесенные ей однажды четыре мешка крупного жемчуга нисколько не поразили ее воображение. Драгоценностей у нее и так – горы.

Несмотря на бессчетные богатства, государыня, по свидетельству летописцев, в еде была на редкость сдержанна. Хотя ее ежедневное меню состояло из сотни блюд, она выбирала лишь рыбу, утку и цыпленка. Еще каждый день для сохранения молодости Цыси выпивала литровую кружку женского молока.

Для души императрица любила каллиграфически выводить иероглифы и рисовать. Европейского искусства не признавала и имела о нем представления дикие. Так, Цыси не ведала, что европейские танцы происходят под музыку. Считала, будто они представляют из себя бессмысленные и зверообразные прыжки мужчин и женщин. Правда, в конце жизни, оценив силу некитайской цивилизации, она стала интересоваться ее новинками и однажды даже попробовала кататься на трехколесном велосипеде.

Вопреки сказочному богатству и ничем не ограниченной власти, Цыси постоянно жаловалась на одиночество и тоску.

И для таких жалоб имелись серьезные основания.

Цыси опрометчиво была уверена, что китайское мироустройство – высшее проявление горнего духа. А страну окружают лишь дикие и злобные варвары.

Поначалу ничто не опровергало этого архаичного и даже безумного взгляда. Именно в эпоху Цыси богатство цинского двора более всего поражало чужестранцев. Они с упоением описывали тысячи парадных платьев вдовствующей императрицы, изысканные блюда придворных пиршеств, одежду, утварь, усыпанные бриллиантами. Еще бы! Государыню обслуживали полторы тысячи горничных, портных, ювелиров, сапожников, парикмахеров…

Единственное, что, по мнению Цыси, надобно было стране для полного благоденствия, а двору для еще большего процветания – это неукоснительная верность традициям, строжайший порядок, спокойствие и неусыпный контроль за народом многомиллионной армии чиновников.

Цыси как-то под настроение попыталась даже покончить со страшной административной заразой – системой взяточничества среди чиновников. Выстроила блистательную вертикаль власти (привет России XXI века!), расставив преданных ей людей на ключевые посты, да все оказалось тщетным. Коррупция, продажность на всей вертикали стали еще чудовищней и непредсказуемей. Народ же все видел и молчал. Слишком беспощадно подавлялись бунты.

Все изменила японско-китайская война 1894–1895 годов. Именно она обнаружила всю хрупкость закостенелой государственной модели.

Война была с позором проиграна. И по условиям мирного договора иностранцы получили право строить свои фабрики и заводы в Поднебесной.

Реакцией на засилье «басурман» стало рождение в 1898 году тайного общества «Ихэтуань». Цель у него была одна – изгнать «заморского дьявола».

Члены «Ихэтуань» верили, что магические заклинания и особые приемы рукопашного боя делают их неуязвимыми для пуль иностранцев. Ненависть же к Западу принимала у ихэтуаней огульную форму отрицания всего иноземного. Они с восторгом праведников крушили машины, разбирали железнодорожные пути, рубили телеграфные столбы, ломали трофейное оружие.

Весной 1900 года многотысячные толпы повстанцев вошли в столицу, громя по пути иностранные миссии.

Цыси восприняла движение ихэтуаней как перст судьбы. Сама разрешила высочайшим своим повелением вступить восставшим в Пекин. Там они вместе с правительственными войсками занялись осадой посольств, а затем объявили войну всем иностранным державам.

В ответ Англия, Франция, США, Германия, Россия, Япония, Италия и Австро-Венгрия высадили десант, который в августе 1900 года вошел в Пекин.

Цыси была вынуждена как можно скорее бежать из столицы.

А потом издала Указ, предписывающий правительственным войскам обратить оружие против недавних своих союзников, ихэтуаней.

Все завершилось подписанием позорного договора с «заморскими дьяволами». Согласно ему Китай был обязан предоставить немалые права иностранным подданным и выплатить державам колоссальную контрибуцию.

Китай наконец осознал, что система его приоритетов чудовищно устарела. Нельзя жить в замшелом Средневековье. Цыси издала указы, отменяющие обычай бинтования ног китайских женщин, а также систему литературных экзаменов, дающих право на занятие денежных должностей. Но это был лишь смехотворный пластырь на злокачественную опухоль.

В 1906 году Цыси объявила о предстоящем введении в Поднебесной конституции, сохраняющей, впрочем, абсолютную власть за династией Цин.

14 ноября занедужившая императрица назначила своим преемником двухлетнего Пу И. А на другой день Цыси внезапно скончалась.

За день до кончины Цыси со слезами на глазах сказала своему зятю князю Чуню: «Вот я и состарилась… Правила несколько десятков лет, а пользы никакой Поднебесной не принесла. Дорогой зять, никогда не позволяйте женщине править отчизной».

Черная бабочка

Порхать как бабочка, жалить как пчела.

Мохаммед Али

• Мохаммед Али (род. 17 января 1942) – легендарный американский боксер. Чемпион Олимпийских игр 1960 года в полутяжелом весе. Многократный чемпион мира среди профессионалов (в 1964–1975) в тяжелом весе.

• «Порхать как бабочка и жалить как пчела » – эта тактическая схема, придуманная Али, была позже взята на вооружение многими боксерами во всем мире. В 1999 году Sports Illustrated и BBC назвали Али «спортсменом века».

• Величайшая неудача – на редкость скандальная слава.

Еще сравнительно недавно чернокожий боксер-тяжеловес Мохаммед Али был человеком-скандалом, человеком-эпатажем.

Еще бы! Например, свою олимпийскую медаль он просто выбросил в реку в знак протеста против унизительного отношения к чернокожим. Когда же Америка начала войну во Вьетнаме, спортсмен наотрез отказался идти в армию. Он стал членом радикальной мусульманской организации. Именно после вступления в ряды радикалов он сменил имя Кассиус Клей на Мохаммеда Али.

Даже пульс будущего абсолютного чемпиона мира по боксу был эпатажным. Бился с частотой 55 ударов в минуту, однако любое легкое волнение подбрасывало сердечные сокращения до 120, а кровяное давление становилось угрожающим, верхнее доходило до 190.

После первого же осмотра юного спортсмена, заикаясь от страха, врач предложил тренеру Али немедленно отвезти парня в госпиталь. Вместо такой скорбной перспективы в 1959 году 17-летний Клей безукоризненно выигрывает большой любительский турнир «Золотая перчатка», входит в сборную США и спустя год в Риме становится олимпийским чемпионом в полутяжелом весе.

Слухи о необыкновенно талантливом земляке уже вовсю гуляли по Луисвиллю, родному городу Али. Местные меценаты решили скинуться на то, чтобы юный боксер смог сделать достойную карьеру. Среди денежных мешков оказался некий Уильям Фаверхэм, он выделил солидную сумму. И это потрясло Луисвилль. Миллионер слыл фантастическим скупердяем.

Позднее Клей с юмором описывал свои встречи с луисвилльским Плюшкиным: «Он приходил на мои тренировки и подозрительно следил за происходящим, дабы убедиться, что его деньги вложены в верное дело. Он давал мне газеты с заметками о моих боксерских подвигах, не забывал взять за них жалкие центы».

В ряду эпатажных поступков Али и его визит в Москву. Это произошло летом 1978 года, на фоне самого разгара холодной войны. Столица вовсю готовилась к проведению Олимпиады, поэтому любые спортивные контакты коммунистической верхушкой приветствовались горячо.

Именно здесь знаменитый Мохаммед произвел неизгладимое впечатление. Встав после перелета в пять утра, Али из «Метрополя» отправился на пробежку, завершившуюся на Красной площади. Там он с изумленной оторопью обошел Мавзолей. Затем вплотную подошел к входу, наблюдая за марионеточной сменой караула.

По тем временам это было вопиющее ЧП. Полуголый темнокожий гигант с мрачным лицом и непонятными целями ошивается подле святая святых – усыпальницы всенародно любимого дедушки Ленина.

В грозном здании на Лубянке поднялся нешуточный переполох. Немного успокоившись, приняли решение обязать переводчика и штатного стукача Юрия Маркова, тогдашнего ответственного секретаря Федерации советского бокса, ночевать в «Метрополе» и тушировать всякого рода выходки экзотичного гостя.

Поначалу все шло хорошо. Принимали Али по высшему разряду. Об этом свидетельствует встреча порхающего тяжеловеса с Л.И. Брежневым. Грозный боксер вышел из приемной с вдохновенными мемуарами генсека – «Малой землей» под мышкой и часами «Победа» на могучей руке. Тут же отправился на пресс-конференцию, где с лету закатил дикий разнос одному аккредитованному в Москве американскому журналисту за вопрос о Вьетнаме.

Все эти дни с Али была Вероника, его благоверная, женщина редкой красоты. Когда же эта чета вернулась из Ташкента в Москву, то Юрий Марков с ужасом докладывал на Лубянку: «Вероника – это какая-то Сонька Золотая Ручка». Оказывается, на каждом приеме она самым преспокойным образом воровала столовое серебро и укладывала добычу в огромный баул. Смущенные узбеки переглядывались, да замечание сделать не решались. Одним словом, «почистила» эта знойная дамочка узбеков изрядно. Позднее при разводе она с той же бесцеремонностью обобрала и Али.

Напоследок в зале ЦСКА Мохаммед Али провел три показательных раунда с советскими боксерами: с Горсковым, Заевым и Высоцким. В ту пору Али выглядел уже потяжелевшим, если не обрюзгшим. Раунд с Горсковым вышел невыразительным.

Мохаммед все время лишь громко отфыркивался. В перерыве полотенце его секунданта стало тяжелым от пота. Али жестко отбивался от атак пылкого Заева, напоминающего бешеного фокстерьера. Интереснее всего вышел раунд с мощным Игорем Высоцким. Наш нокаутер от души хотел Али уложить. Это желание не осуществилось. Зато два мощных удара Али достигли челюсти Игоря.

И тут идиллическое пребывание Мохаммеда в лоне СССР внезапно оборвалось. Наши доблестные войска вошли в Афганистан, оказывать «интернациональную помощь». Али в беседах с репортерами самым резким образом обрушился на эту несуразную акцию.

Проводы Али в аэропорту оказались весьма скромными. Особенно если сравнивать их с пафосной встречей.

Как же к тому времени складывалась спортивная судьба Мохаммеда?

Он провел 25 титульных боев. Практически всегда оказывался победителем. Но свежесть уходила с каждым днем. Али тяжелел и не мог, как раньше, порхать бабочкой.

У Али всегда был дар чувствовать себя на ринге хозяином. Даже под сорок лет нет-нет да и просыпался в нем старый лев. И тогда взрыв, короткая, ошеломительная серия. И вся в цель! Из жертвы Мохаммед мгновенно превращался в мстителя, что заставляло зрителей заходиться в приветственных криках:

– Али, ты – непобедимый!

Потом началось страшное… Гибельное…

Ему еще не было сорока, когда его сразил ужасный недуг. Болезнь Паркинсона со всеми ее унизительными симптомами. У еще совсем недавно могучего великана начали дрожать руки, походка стала напоминать старческую, а речь выходила бессвязной. Иногда внешне он выглядел просто слабоумным, хотя болезнь Паркинсона и не поражает разум.

Это было трудное время для Али, пожалуй – невыносимое. Он изрядно покуролесил в личной жизни, оставив от трех браков восьмерых детей. Его жены были молодыми, эффектными, и каждая со страстным прощальным порывом обобрала Али. Ведь в лучшие свои годы боксер не знал счета деньгам.

Главное теперь для Али было доказать, что он не сдается хвори, что его интеллект не затронут. И Мохаммед пришел в ярость, когда один журналист в погоне за сенсацией записал интервью с ним на магнитофон с целью продемонстрировать всему миру непоправимый распад личности боксера.

Раньше его триумфы становились событием для всего человечества. Теперь Али был счастлив, если за завтраком не прольет кофе из чашки, а закончив это действо, улыбался и подмигивал собеседнику: еще одна маленькая победа, еще одно доказательство его дееспособности.

В свое время только ленивый не посмеивался над его увлечением исламом. Мохаммед серьезно отнесся к своей новой вере. Он строго следует заветам Пророка, пять раз на дню молится, обратив лицо в сторону Мекки. Появилась даже его душеспасительная брошюра «Исцеление», в которой он горячо осуждает человеческую ненависть.

Вот лишь одна цитата:

«Да, я ненавидел многих. И не только своих соперников на ринге. Просто людей. Это чувство было таким жгучим, что я не мог размышлять о чем-либо другом. Сегодняшний я понимаю – это скверно и мерзко».

Теперь значительную часть своих доходов Али презентует больницам для бедных и ночлежкам.

И – напоследок…

Иногда его просят показать себя в былом устрашающем образе. «Танцующим боксером». Порхающим как бабочка, жалящим как пчела. И тогда будто по мановению волшебной палочки происходит чудо. Тело его сбрасывает болезнь. Руки и ноги работают как в настоящем бою, а в глазах появляется устрашающий блеск. Это длится всего лишь минуту. Потом он безжизненно падает в заботливо подставленное помощником кресло.

На Олимпиаде в Атланте Мохаммеду была оказана честь. В его дрожащую руку вложили факел с огнем, Али поднес его к ритуальной чаше.

Огонь в чаше жизни великого боксера еще не погас.

Эффект Эммануэль

• «Эммануэль» – французский эротический фильм 1974 года, экранизация произведения Эммануэль Арсан «Emmanuelle».

• Самая большая неудача фильма – его скандальная известность.

Через столько лет после выхода «Эммануэль» на мировой экран по-прежнему полно желающих покритиковать эту милую кинокартину за фальшивый романтизм, плохую актерскую игру и надуманную эротику.

Но при всей «фальшивости» и «надуманности» нельзя забывать, что «Эммануэль» – сенсация образца 1974 года. Это и манифест сексуальной революции, и вновь задекларированная философия межполовых отношений, и нереализованная мечта миллионов, и выдающийся образец мягкой экранной эротики, ставшей со временем еще мягче и привлекательней.

Героиню сыграла молодая и симпатичная Сильвия Кристель. Девушка оказалась настолько раскрепощенной, что в начале фильма сняла трусы в самолете и талантливо отдалась какому-то рослому прохиндею в туалете, на высоте примерно восьми километров над землей. По тем временам это показалось полнейшим откровением. Это и было полное откровение. До «Эммануэль» никто нигде ничего подобного не снимал. Ни о жизни французских дипломатических кругов в далеком и теплом Бангкоке, чему, собственно, посвящен фильм, ни о жизни в ее, так сказать, наиболее «романтическом» или, если хотите, «общечеловеческом» проявлении.

Впрочем, будь эти круги не французскими, а какими-нибудь еще, то и тогда бы скандальность ленты и странная ее притягательность не стали менее очевидными. Картина подробно показала, чем занимаются жены дипломатов на досуге и на какие любовные ухищрения способны. Как скучают они по настоящей любви и способен ли секс заменить эту настоящую любовь. Мысль о том, что любовь эта может быть только свободной, без каких-либо табу, и есть «высокий смысл» изящной киноленты. И в самых отдаленных уголках планеты, за исключением стран социалистического лагеря, тысячи женщин втайне от самих себя завидовали, что у них не получается преодолеть проклятые табу и пуститься во все тяжкие у себя на даче или хотя бы в городской квартире. Дело в том, что зрителей из несоциалистического лагеря до зрелища допустили, а зрителей из социалистического лагеря строго-настрого оградили от любовных приключений французской подданной, превратив тем самым встречу с Эммануэль в заветную мечту.

Это несправедливое разделение закончилось, как известно, навсегда, и впервые наш зритель увидел приключения Эммануэль в финале перестройки. Фильм к тому времени изрядно постарел, но было еще интересно смотреть, насколько удачно складываются отношения юной женщины с ее партнерами и партнершами. С каким энтузиазмом она, наивная, красивая и богатая, на протяжении всей картины на практике познает тайны откровенного секса, которые сейчас, конечно, ни для кого уже не тайны. А что касается подробностей жизни всевозможной скучающей буржуазии, то этого теперь так много, что и самая отвязная Эммануэль давно отдыхает.

В расслабляющей атмосфере настоящего буржуазного отдыха концентрируется все, что происходит в картине. Отдых этот – культ, цель, философия жизни и один из ее высших смыслов наравне с плотской любовью. Отдых этот не прерывается ни на минуту, и цель его – не кончаться никогда. Герои пьют дорогие алкогольные напитки, о чем-то говорят, парятся в бане, играют в теннис, посещают тайский массаж, едят что-то невероятно вкусное. Антураж на экране радует глаз и даже завораживает. Зритель видит то экзотический тайский пейзаж, то какую-то неширокую речку, то вечнозеленые пальмы, то отблески ритуальных огней, то тонкое полупрозрачное белье, которое снимают с себя Эммануэль и ее озабоченные знакомые. На протяжении всего фильма звучит замечательная музыка, ставшая всемирным хитом и воспроизведенная множеством талантливых исполнителей. Даже по советскому радио запускали запись мелодии из одноименного кинофильма, не объясняя, естественно, откуда взялась столь мягкая, отчетливо чарующая композиция, сопровождавшая дамскую мастурбацию в окрестностях Бангкока и мужской эксгибиционизм в том же регионе земного шара.

Тем не менее, несмотря на весь этот «глуповатый антураж», очередную дату выхода фильма отметили во всем мире.

Не было ни одного уважаемого таблоида, который бы не высказал своего отношения к приключениям публично обнажившейся брюнетки. Как не было и ни одного уважаемого кинокритика, который бы не проехался вдоль самых тонких нюансов неоднозначной ленты.

Не забыли и то, что в основу ее лег захватывающий роман жены французского дипломата. Она весьма живо описала, скорее всего, не только свои фантазии, но и реальные свои приключения. Книга немедленно стала бестселлером. Муж отважной писательницы вылетел с работы тотчас после разоблачения литературного псевдонима супруги. После чего малоизвестный фотограф Жюст Жэкин снял кино, затратив на производство раз в пятьдесят меньше, чем наш один известный режиссер – на безудержно цветного «Тараса Бульбу», а другой наш знаменитый режиссер на безудержно пошлый фильм про войну. И вышло так, что «гламурный пустяк» вошел в классику эротического кино, а несколько десятков подражательных лент про сексуальные приключения юных дев из высоких элитарных слоев буржуазного общества не вошли да и не могли войти. Эти ленты (и множество других) настолько бездарны, что им никогда не видать даже жалкой тени того триумфа, с которым Эммануэль прошла по всем экранам мира. Кроме давних советских.

Content

Александр Век
Великие неудачники. Все напасти и промахи кумиров

От автора

Адам, или Первый неудачник

Америка! Америка!

Антон Павлович Чехов

«Безумный день» Бомарше

Божественный Валентино

Брутальный Ильич

В клетке с тигром

В стране победившего хама

Великая душа

Владимир Высоцкий

Всеобщая любовница

Гоголь

Дом Волка

Жизнь и бессмертие короля рок-н-ролла

Золотой свисток Хэмфри Де Фореста Богарта

Илья Ильф

И небо помахало шляпой

Клевета с моторчиком

Когда я вернусь

Коктейль «Сучий потрох»

Король метафор

Объятия вождя

Одинокий ворон

Орлеанская девственница

Писатель, сатирик, холостяк

Под глыбой психоанализа

После Джона Леннона

Последний представитель богемы

Романы Хармса

Самый серьезный комик

Сокровенный Платонов

Соло Пазолини

Софья Ковалевская

Старина Хэм

С улыбкой вечною Джоконды

Сфинкс

Темные аллеи

Философ с папиросой в зубах

Форвард навсегда

Фрагменты из жизни Уинстона Черчилля

Хозяйка Поднебесной

Черная бабочка

Эффект Эммануэль