Александр Звягинцев

Куда смотрит прокурор?

Практически все действующие лица, описанные в романе, имеют своих прототипов. И со многими из них не раз встречался автор. А вот их фамилии, имена, отчества изменены и принадлежат совсем другим, но вполне реальным людям.

Глава 1. Монгольский космонавт

Обнаружено два трупа – один совсем мертвый, другой полуживой.

Из протокола осмотра места происшествия

По улице славного южного города Лихоманска, утопающего летом в ослепительном солнечном свете и непроглядной зелени, шел невысокий молодой человек в выглаженной белой рубашке и темном галстуке, затянутом на шее, несмотря на жару. Именно так зачастую выглядят расплодившиеся на наших улицах надоедливые коммивояжеры в черных штанах, лоснящихся на заду. Они останавливают мирных прохожих и сообщают им замогильным голосом, что им страшно повезло, так как некая фирма в связи с юбилеем распродает чуть ли не задаром электрические мухобойки. При этом на лицах продавцов видна столь глубокая тоска в предчувствии очередного афронта, что граждане стыдливо опускают глаза и спасаются от них бегством.

Еще в таком виде на улице можно встретить миссионера какой-нибудь таинственной секты с пачкой листовок в руках и застывшим взглядом, устремленным в неведомые дали. Или беспокойно оглядывающегося по сторонам потрепанного жизнью человека со значком на груди, уведомляющим: «Хочешь похудеть? Спроси меня как!»

Однако у нашего молодого человека не было черных лоснящихся брюк, не было ни портфеля с электрическими мухобойками, ни листовок с мантрами и тантрами, ни призывного значка. В руках у него была лишь элегантная и дорогая на вид черная папка из тисненой кожи. А это вполне могло означать, что он принадлежит к числу тех, кто успешно делает карьеру то ли в тайных подвалах финансовых структур, то ли в тиши и сумраке начальственных кабинетов.

Но в таком случае на лице молодого человека непременно должно было присутствовать выражение самодовольства и некоторого пренебрежения по отношению к окружающим. Тем не менее его лицо было озабоченным и печальным. И даже жизнерадостные лихоманские девушки, отринувшие в жару всякие предрассудки, стыдливость и оголившиеся до последней возможности, не привлекали его внимания.

Откроем тайну. У молодого человека было сразу три причины для пребывания в столь сумрачном настроении. Во-первых, у него уже несколько дней ныл зуб мудрости. Но мучила его не столько боль, сколько презрение к себе. Дело в том, что он всячески отлынивал от похода к врачу. И эта столь знакомая многим мужчинам слабость его жутко раздражала. Он корил себя последними словами. Видел в этом постыдную и непростительную для серьезного человека, желающего в жизни многого добиться, особенность характера. Но к врачу не шел. Во-вторых, его терзали подозрения, что все его старания произвести нужное впечатление на одну прекрасную особу никакого результата не приносят. А в-третьих, ему вдруг открылось, что и на работе дела его складываются не блестяще – он утопает в рутине и поденщине, и никаких славных подвигов и свершений, о которых столько мечтал в годы пылкой юности, на горизонте не просматривается.

И кто знает, до чего дошел бы в своих мучительных терзаниях молодой человек, если бы внимание его не привлек отчаянный и неуместный среди летней благодати крик:

– Держи его, проклятого!!! Уйдет, христопродавец!.. Стой, разбойник!!!

Прямо на молодого человека стремительно надвигалась странная пара. Впереди торопливо шагал лысый мужчина интеллигентного вида в темных очках с сумкой на плече, а за ним, спотыкаясь и задыхаясь, из последних сил поспешал высоченный бородач в черной рясе. Мужчина с сумкой старался сделать вид, что крики бородатого к нему отношения не имеют, но тем не менее постоянно тревожно оглядывался, а потом прибавлял хода.

– Христом богом прошу, народ, держи ирода! – в очередной раз возопил бородатый в рясе и вытянул руки вперед, как голодающий крестьянин на знаменитом плакате времен Гражданской войны.

Тот, что в темных очках, опять наддал, но тут на его пути встал знакомый уже нам молодой человек.

– Гражданин, остановитесь! – властным голосом произнес он. – Объясните, что происходит?

– Тебе, что ли, объяснять? – с неожиданной злостью бросил лысый в очках. – Развелось вас тут!

Он попытался проскочить мимо молодого человека, но тот заступил ему дорогу и все тем же непререкаемым тоном сказал:

– Гражданин, давайте разберемся. Я представитель закона!

– Закона? – совершенно вышел из себя при этом слове лысый. – Знаем мы ваши законы! Ты мне еще про вертикаль власти расскажи!

После этого он ринулся прямо на молодого человека, выставив вперед, как таран, блеснувший на солнце череп.

Но молодой человек ловко уклонился и умело заломил лысому руку. Тут как раз подоспел и бородатый в рясе.

– Не ушел, иуда! Спасибо, сынок, Бог тебя не забудет! – радостно возопил он. И принялся рвать сумку с плеча лысого. – Отдавай священный панагиар, что в храме украл, аспид!

– Гражданин, остановитесь! – прокричал молодой человек, своим телом закрывая «аспида», которому бородач явно хотел еще и настучать кулаком по голове. – Остановитесь, кому я говорю! Не распускайте руки!

Вокруг них уже собралась порядочная толпа, и люди очень интересовались, что происходит. «Вроде бьют кого-то!» – слышались возбужденные голоса. «А за что?» – «А вам обязательно, чтобы за что?» – «Да у нас и просто так вломят за милую душу!»

Толпа напирала, теснилась все плотнее, и молодой человек почувствовал, что еще немного и его вместе с лысым и бородатым сомнут. Тогда он набрал побольше воздуха в легкие и крикнул:

– Граждане, я – сотрудник прокуратуры! Сегодня утром в городском храме похищена очень ценная старинная вещь! Служащий церкви, – он кивнул в сторону бородатого, – утверждает, что сделал это задержанный мною гражданин! Так что волноваться нечего. Сейчас мы вызовем милицию и проверим, так ли это!

– А чего ее вызывать? – раздался веселый голос. – Наша милиция всегда на страже.

И Гонсо, так звали нашего молодого человека, с облегчением увидел, что толпу уверенно рассекает, как всегда, веселый капитан милиции Мурлатов.

Внимательно оглядев задержанного и его преследователя, которые как-то сразу сникли и стушевались при виде бравого капитана в высоченной, как океанская волна, фуражке, Мурлатов повернулся к толпе:

– Все, граждане! Концерт окончен. Мордобоя больше не планируется. Народных волнений тоже. Расходимся не спеша по своим делам.

Мигом разобравшись таким образом с толпой, капитан одобрительно подмигнул молодому человеку:

– Сами оперативной работой потешиться решили, Герард Гаврилович? А что – могете! Что вам в прокуратуре париться с бумажками? У вас же душа, я чувствую, на простор рвется. Вам бы в засаду, в погоню, чтобы пули вокруг свистели!..

– Ну, сразу пули, – хмыкнул несколько смутившийся Гонсо. – Просто шел мимо, а тут эти бегут, один в рясе, я сразу и вспомнил, что в утренней сводке было сообщение о краже в церкви…

– Ну да, понимаю, скромничаете, мол, на моем месте так поступил бы каждый! – не отставал настырный капитан. – Не каждый, ох не каждый! А вы сразу сообразили, что к чему! И в схватку с преступником не побоялись вступить!

– Сами вы преступники! Прислужники гэбэшного режима! – прохрипел вдруг лысый, которого теперь держал своей твердой рукой капитан. И глаза его блеснули нездоровой страстью.

– Так-так, дерьмократ недорезанный, значит, – беззлобно засмеялся капитан. – Тогда айда в застенки ЧК. Там твоя мечта исполнится – станем тебя пытать огнем и мечом, пока не заговоришь! Ну а ты, Аника-воин, что скажешь? Только без грубостей у меня, устал я уже от них сегодня.

Бородатый, кажется, только и ждал, когда ему будет дозволено слово молвить, и торопливо затараторил, путаясь от возбуждения в словах и волосах бороды. Оказался он церковным старостой в божьем храме. Пришел рано утром к запертой церкви, а у двери торчит «этот самый ирод» с сумкой на плече. Да не просто торчит, а ухо к замку приложил и слушает чего-то… Бородатый к нему: ты тут чего? А он – хочу с самого утра, пока никого нет, помолиться, грех на мне тяжелый, ибо есть я утопающий во грехе. Ну, староста его и впустил безбоязненно. Только спросил: а ты чего в рукавицах-то летом? Потому как он в перчатках кожаных был. А этот греховодник отвечает, что экзема у него страшенная на руках – видимо, кара за грехи его юности. Ну, староста не стал ему мешать молиться, ушел прибираться. А потом, будто толкнуло его что, вернулся и видит, как этот аспид ядовитый в алтарь проник и панагиар драгоценный в сумку пихает. Бородатый сначала опешил, а потом на гада так и кинулся. Вцепился в него, не выпускает, кричит изо всех сил, да только услышать их некому. А этот аспид змееподобный вдруг зубами в руку как вопьется!.. Да как впился, ровно крокодил какой! Староста чуть сознание от боли не потерял.

Тут бородатый задрал рукав и показал укушенную руку. Укус был действительно нечеловеческой силы, до крови, рука даже посинела и распухла.

Ну, сознание он не потерял, но разбойника выпустил, а тот в дверь выскочил – и стрекача такого дал, что гнаться за ним было уже бесполезно.

Когда утром пришел батюшка, староста ему все страсти поведал, а тот взглянул на алтарь и обмер. Панагиар пропал. Унес гад паразитский, умыкнул священную утварь! Ну, батюшка, человек молодой и просвещенный, сразу в милицию и прокуратуру звонить стал. А староста про себя решил: раз мой грех, мне и искупать. И сразу на себя обет наложил: пойду в город, буду по улицам ходить, пока злодея не встречу. День буду ходить, неделю, год – пока не найду… И вот Бог над ним сжалился за смирение и усердие – к вечеру смотрит: мелькает в толпе лысая башка. Он за ним, а ноги-то уже от бесконечного хождения как колокола гудят, еле несут. Плетется он за лысым иродом, а догнать не может. И не догнал бы, если бы добрый человек не помог!

Тут капитан подмигнул Гонсо и обернулся к лысому ироду:

– Ну, понял теперь, в чем тебя обвиняют? Так что не дерьмократ ты теперь, а членовредитель и грабитель святых мест.

Разжалованный капитаном «дерьмократ» тут принялся орать про неслыханный произвол, надругательство над правами человека, проклинать советскую власть, откуда все менты родом, и требовать адвоката.

Поорав, малость успокоился и заявил, что ни в какой церкви он никогда не был, про кражу знать ничего не знает. А чего бежал тогда? А чего прикажете делать, если на улице на тебя вдруг бросается психопат в рясе и орет: отдай, что украл, аспид нечестивый! Ну, решил от него просто уйти, а он прицепился, как бульдог, не отвяжешься! И в сумке у него ничего нет, можете сами убедиться.

Сумка оказалась действительно пустой.

– Ну, что будем делать, Герард Гаврилович? – спросил капитан. – Ваш клиент, вы его брали, вам решать.

– Да забирайте вы его для выяснения всех обстоятельств. Надо, конечно, на место преступления съездить, может, следы найдутся, отпечатки пальцев…

– Так он же в перчатках был, – снисходительно напомнил капитан.

Герард Гаврилович, на которого снова накатила зубная боль, страдальчески сморщился.

– Зуб? – сразу догадался капитан. – Так водочкой надо пополоскать, самое милое дело. Значит, уступаете мне клиента, Герард Гаврилович? Благородно!

– Да при чем здесь благородство? – скривился Гонсо, который почувствовал в словах капитана явную издевку. – Просто это дело вашей подследственности, вот и действуйте.

– Ну, коли «нашей подследственности», так уж дозвольте действовать по собственному разумению и согласно кодексу. С этого бородатого страстотерпца я показания сниму да отпущу, пущай грехи замаливает. А аспида задержу. Пусть ночку попреет в обезьяннике, может, подобреет и к утру человеком станет согласно теории ученого Чарлза Дарвина. А утром и следственные действия начнем… Знать бы еще, что такое – панагиар? Как он выглядит-то, борода?

Староста встрепенулся и весьма толково объяснил, что панагиар – это священный сосуд, в котором хранится или выносится из храма просфора – хлеб для причастия. А выглядит он так – две тарели, одна из которых служит крышкой с замочком-запором, на высоком стояне, который покоится на поддоне. Размеров панагиары бывают разных, тот, что украл ирод, был небольшой, в сумку вполне умещался.

– Тарели на стояне, значит. Да еще с замочком-запором… Что, ценная вещь? – осведомился капитан.

– Святая! – воздел глаза к небу староста.

Собственно, на том и разошлись.

Промучавшись всю ночь, изругав себя самыми последними словами за слабодушие, на следующее утро Герард Гаврилович потащил себя к стоматологу, где под вой бормашины выслушал рассказ старого зубного врача о том, что тот помнит зубы всех своих пациентов и не забудет уже до самой смерти. От зубов Герарда Гавриловича в это время шел дым и исходил запах горелой кости.

Из поликлиники он отправился в прокуратуру, где был сразу призван пред грозные очи самого прокурора города Лихоманска Туза.

– Ну, штаны не порвал, когда бандита на улице брал? – грозно прогудел Туз. – Орел! Только учти, зря ты старался! Задержанного твоего отпустили. Санкцию на его арест я не дал. И Мурлатову об этом уже сообщил, а то он что-то очень шустрый стал – чуть что, сразу за решетку, а есть доказательства или нет, его не волнует!

– Почему? – с трудом ворочая онемевшим от укола языком, спросил Герард Гаврилович.

– А потому что фуфло все оказалось, – неожиданно грубо ответил Туз. – Этот малахольный староста церковный отказался от своих показаний. Говорит, не тот это человек, которого он в церковь пустил. Его, понимаешь ли, лысина с панталыку сбила. Они оба лысые, только тот, что грабить пришел, он с бородкой был. Вот так! А вчера он про это обстоятельство от потрясения духа и усталости телесной забыл… Да этот лысый, которого ты заломал, и не мог украсть. Я же его знаю. Фамилия его Пирожков, он по одному делу как пострадавший проходил. Его адвокат Шкиль тогда защищал… Так назащищал, что пришлось этому Пирожкову с работы уходить, потому что над ним все потом потешаться стали!

– А-а… – едва раздвинул бесчувственные челюсти Герард Гаврилович, ошеломленный уже не только пыткой в зубоврачебном кресле, но и обрушившимися на него новостями.

– Ладно, – махнул рукой Туз. – Ты, раз больной, не говори, а слушай. Пирожкова-то мы отпустили, но панагиар из церкви все-таки кто-то попятил? Попятил. Так что искать его все равно надо. Мне по этому делу знаешь кто уже звонил? Архиерей! Во! По нынешним временам это, считай, секретарь обкома по идеологии, не меньше. Так что давай изымай дело о хищении из храма, принимай к своему производству – и вперед. Каких хочешь оперов с агентурой подключай, криминалистов, экспертов, а панагиар найди. Это теперь, как раньше говорили, дело политическое. Ты про подвиги и славу мечтал? Мечтал. Вот и геройствуй теперь. Для начала место преступления как следует исследуй. А то эти мурлатовские следопыты туда, по-моему, и не выезжали… Мне учитель мой по следствию Степан Федорович Скопенко в голову намертво вбил, на всю оставшуюся жизнь: доскональный и добросовестный осмотр места преступления – самый прямой путь к раскрытию этого преступления. И главное – надо хорошо поизучать пути подхода и отхода преступника к месту и от места преступления, со свидетелями в округе поработай. Так что каждый сантиметр там обнюхай, хочешь, песок через сито сей, а следы найди. И помни – они всегда есть, если искать упорно и от всего сердца. Давай, Гаврилыч! Не посрами православных и родную прокуратуру!

Попробуйте представить себе жизнь молодого человека по фамилии Гонсо!

При этом еще зовут его всего-навсего Герард. И никакой он не артист, не певец и не художник.

Нет, если ваша фамилия Сидоров или Колотушкин, вам не удастся понять, что пришлось пережить этому человеку. И даже то, что он имеет вполне сермяжное отчество Гаврилович, ничуть не облегчало, а только усугубляло его положение.

Герард Гаврилович Гонсо!

Едва заслышав такое сочетание слов, все сотрудники отделов кадров, работницы паспортных столов и обитатели начальственных кабинетов поднимают на их носителя задумчивые и веселые глаза, в которых так и читается безмолвный вопрос: это где же такие имена находят и что за ними скрывается? Матерый мужик при этом задумчиво покачает головой, а сердобольная старушка участливо вздохнет: каких-каких только фамилиев на свете не бывает!

Вы скажете – ну и что тут такого? Подумаешь, фамилия – Гонсо. Если покопаться в памяти, можно вспомнить фамилии куда позабористее и повеселее, которые и произносить-то вслух неприлично.

Так-то оно так, но попробуйте представить себе еще и вот что – в ответ на неминуемый вопрос, откуда такие фамилии берутся, вам приходится мужественно отвечать, что фамилия эта монгольская, и, стало быть, сам Герард Гаврилович в некотором роде монгол…

Ну а потом происходит неминуемое.

Всякий российский человек, особенно постарше, услышав про монгола, на глазах веселеет и невинно спрашивает Герарда Гавриловича: а напомни-ка ты мне, мил человек, как звали первого монгольского космонавта?

И ничего тут не поделаешь, потому что в свое время российские люди были так ошарашены свалившимся на них с неба заковыристым имечком, что оно сразу вошло в легенды и анекдоты. При том, что ни одному российскому человеку было не дано произнести его единым духом даже под страхом смертной казни. А только после первой рюмки и под страхом гореть вечно в геенне огненной.

Так что Герард Гаврилович в некотором роде был уникум. Он был, может быть, единственный русский человек на всем свете (а он всю жизнь ощущал себя именно человеком русским и никаким иным, и ничего в нем не шевелилось и не пробуждалось, когда он усилием воли искал какую-то иноземную примесь во всем своем организме и тайниках подсознания), который в любой момент дня и ночи мог без всякого усилия выговорить невозможное имя первого монгольского космонавта – Жугдэрдэмидийн Гуррагча…

Мало того, если слушателю не хватало впечатлений, Герард Гаврилович тут же называл и дублера Жугдэрдэмидийна Гуррагчи – Майдаржаввын Ганзорик.

А если был в приподнятом настроении духа, то и уточнял, что Ганзорик – это сокращенное имя, придуманное для облегчения жизни русским коллегам, потому как полное имя – Ганзорихуяк…

Вы спросите, а зачем Герард Гаврилович подвергал себя всем этим испытаниям? Ответил бы всем любопытствующим, что его фамилия немецкая или даже испанская, так ни один бы российский кадровик, ни одна российская паспортистка, ни один российский начальник и ухом бы не повел. Ну, немец и немец, подумаешь, делов-то!

Так-то оно так, но здесь как раз и кроется загадка всего характера нашего героя. Поняв его тут, можно понять и все его отношение к жизни и ее смыслу.

Когда-то, на заре туманной юности, в 1981 году, когда советские граждане узнали фамилию монгольского космонавта, он впервые услышал этот сакраментальный вопрос. Случилось это в школе, было ему одиннадцать лет, учился он в четвертом классе. И судьбе было угодно, чтобы он прямо на уроке неосмотрительно сообщил, что у него, как и у нового космонавта, есть монгольские корни. Зачем? Да кто ж разберет душу юноши, переживающего впечатления от половозрастного созревания. Учительница, которой мудреное имя самой никак не давалось, посмотрела на ученика Гонсо с явным неодобрением, подумав, что ученик над ней издевается, и громко сказала:

– Дети, тогда давайте попросим нашего Герарда правильно произнести имя первого монгольского космонавта. Пусть он нас всех научит!

Весь класс дружно уставился на нежданного смельчака. А он залился краской и, как исконно русский человек, выдавил из себя что-то вроде «жук… де… гурак…».

Класс, естественно, залился хохотом, и весь день Герарда иначе как «жук-гурак» не называли. На следующий день к забаве приобщились и другие классы, и потеха продолжалась несколько дней.

И тогда наш герой, в душе которого был учинен самый настоящий публичный погром, понял, что у него есть два выхода.

Первый – никогда никому больше про свои монгольские корни не сообщать.

Второй – выучить имя космонавта наизусть, так, чтобы среди ночи от зубов отскакивало.

Первый путь был, конечно, проще, но выбрал он второй. Но, повторим, не потому, что хоть в какой-то степени ощущал себя монголом. А потому, что тут был вопрос достоинства. Сохранение же собственного достоинства для нашего героя уже тогда было важнее всего.

Хотя если поразмышлять, то нетрудно понять, что ничего другого не остается впечатлительному юноше, чье имя Герард. Ведь у всех встречных в памяти сразу воскрешается образ влюбленного мистера Икс в одноименной оперетте – в смокинге, черной полумаске и лаковых штиблетах, которого воплотил на сцене статный красавец с голубыми глазами, непревзойденный Герард Васильев. При этом юноша, которого на улице стали дразнить Жерар Филипом, внешностью Герарда Васильева в столь юные годы, естественно, наделен не был… Вот и остается любой ценой хранить достоинство и выбирать пути, которые это достоинство запятнать не могут, а отстоять помогут.

Может, по всему по этому наш герой и решил стать следователем, причем непременно по особо важным делам, и поступил на юридический факультет. А когда пришло время распределения, попросился именно на следственную работу и был благополучно отправлен следователем прокуратуры в тихий провинциальный городок Лихоманск, что располагался на тучных черноземных просторах южной России.

Глава 2. Туз и другие

На месте происшествия было открыто окно, так что вещи могло выдуть ветром. Поэтому следует сделать вывод об отсутствии состава преступления.

Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела

Герард Гаврилович прибыл к месту службы в самом боевом расположении духа, с горячим желанием содействовать укреплению и торжеству законности. Привычное понятие «социалистическая законность» уже кануло тогда в прошлое, а какой бывает другая законность, несоциалистическая, и с чем ее едят, здесь – в Лихоманске – никто толком тогда еще не знал. Зато многие граждане еще со времен перестройки хорошо усвоили, что обогащаться можно любым способом, главное, не попадаться, ибо теперь «Разрешено все, что не запрещено!». А еще им вдруг стало ясно, что богатым теперь все дозволено, а выражение «кормило власти» надо нынче воспринимать буквально. То есть «кормило» – это вовсе не руль государственного судна или весло, при помощи которого управляют ходом этого судна, а кормило натуральное, с помощью которого прежде всего кормятся, едят досыта. И если виновных нет, значит, они уже у власти.

А еще народ увидел, что быть бандитом и жуликом теперь самое милое и почетное дело, потому как телевизор иного не показывал. Увиденное же и услышанное по телевизору воспринималось в Лихоманске все еще чисто по-советски – как указание и одобрение свыше.

Было и еще одно обстоятельство, которое осложняло вступление Герарда Гавриловича в должность. Дело в том, что прокурора, под руководством которого он должен был работать, немолодого, необъятных размеров мужика, звали всего-навсего Жан Силович Туз.

Когда Туз узнал, кто будет теперь у него следователем, он при первой же встрече с Герардом Гавриловичем коротко резюмировал:

– Вот сука-то злопамятная!

Герард Гаврилович тут же, разумеется, сильно напрягся. Поначалу, узнав, что начальником его будет человек с именем Жан Силович Туз, он подумал, что они общий язык смогут найти – ведь Тузу с его именем-отчеством в жизни, пожалуй, еще посолонее пришлось. Но теперь он увидел, что начальство издевается над его фамилией, а это уже касается его достоинства, а значит, надо давать отпор.

– Ты не красней, Гаврилыч, не заводись, – заметил, быстро взглянув на него, Туз. – Думаешь, мне легко было в жизни Жаном Тузом быть? Да еще в органах?! Да еще во времена борьбы с безродными космополитами! Каждому же не объяснишь, что батя мой сына назвал в честь французского боевого товарища… Тебя-то небось мамаша осчастливила таким имечком – в честь артиста опереточного?

Герард Гаврилович лишь чуть кивнул, отдавая должное проницательности своего нового начальника и расценивая это как комплимент, ибо, повзрослев, он превратился в достойного привлекательного молодого человека. Мать у него действительно была созданием романтическим, потому и придумала для сына столь элегантные инициалы – ГГГ. В этом необычном сочетании букв ей виделся некий таинственный и благоприятный для сына смысл.

– А ругаюсь я почему? Есть там в областной прокуратуре, понимаешь, у меня старинный дружок в кадрах… У меня с его женой история одна веселая была… Так этот саксофон узнал об этом, затаился и гадит с тех пор мне по-маленькому. По-большому, видишь, силенок не хватает. Я, говорит, Тузу такую команду в прокуратуре составлю, что над ним весь район потешаться будет. Ну и началось! Как какой-нибудь Лапинздронов или Трюфель там в областной прокуратуре возникнет, так он их сразу ко мне переводит. Раз Засорайко – значит, мой. Если Дурнев – тоже, Граматикопуло – тоже ко мне… У меня следователь был – Плохой, представляешь? Следователь Плохой! А еще были Буйбля, Шкуропет, Бардак, Хердувимов и Забабашкин… Нет, ты представляешь, прокурор Туз и его Шкуропеты да Забабашкины! Он, этот засранец, таких специально в институтах выискивал. По прокуратуре идешь – как по комнате смеха! Таблички на кабинетах одна другой краше. Он меня, гад, до того довел, что я при каждом новом сотруднике вздрагиваю.

Туз говорил так искренне, с такой болью, что Герард Гаврилович не мог ему не поверить и не посочувствовать.

– Так что Гонсо – это, считай, шикарная фамилия! Загадочная. Не то что Хердувимов, там все сразу понятно. В общем, не журись!

Туз помолчал, а потом осторожно спросил:

– Слушай, Гаврилыч, я что-то сразу не соображу, в каких местах такие фамилии водятся? В заморских небось?

Герард Гаврилович покорно вздохнул и сказал:

– В Монголии.

– Во как, в Монголии, – покрутил круглой седой башкой Туз. И тут же оживился, заерзал нетерпеливо в кресле и подмигнул Герарду Гавриловичу: – Слушай, так ты что, можешь сказать, как монгольского космонавта зовут, а?

– Жугдэрдэмидийн Гуррагча, – бесстрастно доложил Герард Гаврилович начальству. – Дублером был Майдаржаввын Ганзорик, сокращенно от Ганзорихуяк…

Когда Туз пришел в себя, он только слабо махнул рукой:

– Ладно, Гаврилыч, ты только никому больше этого не говори. Особенно при бабах! Кто знает, что им на ум взбредет? Подумают еще невесть что!.. Вообще-то народ у нас хороший, но интересный. Один капитан-разбойник Мурлатов со своим Шламбаумом чего стоит.

– А почему капитан-разбойник? – удивился Гонсо.

– Потому что это смесь такая хитрая. Капитана-исправника, который еще при царе-батюшке за порядком в уезде следил и был в нем царь и бог, и соловья-разбойника, который всех, кто ему попадется, без дани не пропускал… Вот и получился – капитан-разбойник. Любимая присказка – «Лови, мент!» А чего лови, не уточняет. Но я-то знаю, что не преступников он имеет в виду, а совсем другое…

От «лови момент», догадался про себя Герард Гаврилович. То есть стремись не пропустить удачного случая. Что ж, остроумие капитана-разбойника нельзя было не оценить по достоинству.

– Я знаю, ты сейчас спросишь, а что же этого капитана-разбойника нельзя за одно место взять? Взять-то можно, но брать надо наверняка, так, чтобы самому в дерьме не оказаться. Ты, Гаврилыч, запомни сразу одну вещь. Мы с тобой, конечно, на страже закона стоим и стоять должны, но… Но страна у нас с тобой – страна не законов, а обычаев. И забывать нам этого нельзя. Иначе и закон не охраним, и сами дерьма нахлебаемся по самые уши…

– «Обычай – деспот меж людей», – вспомнил Гонсо.

– Как, ты говоришь? Обычай – деспот средь людей? – с одобрением повторил Туз.

– Это не я, это Пушкин, – смутился Гонсо.

– Тоже молодец! – похвалил великого русского поэта за наблюдательность Туз. – Схватил, понимаешь, самую суть. Ай да Пушкин!.. Но, Гаврилыч, хоть он и деспот, не будем думать, что обычаи нам только мешают. Их тоже надо уметь использовать. Тут всегда маневр нужен. А Мурлатов… Он хитрожопый до невозможности и в обычаях местных большой дока. Работает тонко, как в песне. Помнишь – «каждый сам ему приносит да еще спасибо говорит»… Вот это прямо про него.

– А может, мне им заняться? – возбудился Герард Гаврилович. – Пощупать, понаблюдать…

– На подвиги потянуло? Не наше это дело! Наше дело что? На нарушения закона реагировать, а не подсматривать и подглядывать. Понял? А то, – крякнул Туз, – смотри, чтобы он тобой не занялся. Мало тебе тогда не покажется. Он теперь, по моим данным, с адвокатом одним спелся. Есть у нас тут такой Шкиль, из новых и больно прогрессивных… Такой расторопный, что на ходу подметки режет. Многие теперь свято верят, что он кого захочет от приговора спасет, а кого захочет – посадит. Он у нас тут теперь новый герой!

– Герой нашего времени, – решил еще раз блеснуть эрудицией Гонсо.

Но Туз лишь рассеянно кивнул головой. Видимо, ему было не до гения Лермонтова. Проклятый адвокат Шкиль занимал все его мысли.

– А помощником у него Мотька Блудаков, наш, лихоманский. Я помню, как его мать еще в брюхе носила, а теперь он тоже – деловой. С этого Шкиля глаз не сводит, атаманом называет.

– А он что, из казаков, что ли, этот Шкиль?

– Это дед у него был казак, а отец сын казачий… А сам он – хрен собачий!

Герард Гаврилович по выражению лица Туза понял, что затронул самое больное место прокурора.

– Эти двое, Шкиль да Мурлатов, кого хочешь раком поставят, – мрачно констатировал Туз. – Некоторых наших работников, можешь представить, Гаврилыч, чуть ли не до слез в суде доводят.

Туз расстроенно замолчал, видимо, сильно переживая позорную страницу в истории его прокуратуры.

– А шламбаум – это что? – спросил Гонсо. Он как раз, наоборот, ощутил прилив сил и волнительную готовность вступить в схватку с коварным капитаном и циничным пронырой-адвокатом. – Вы сказали: капитан-разбойник со своим шламбаумом…

– Не что, а кто! – наставительно поднял толстый, заросший седыми уже волосами палец Туз. – Лейтенант Кардупа Афанасий Титович по прозвищу Шламбаум. Тоже персонаж! Местная достопримечательность.

– Интересное прозвище, необычное.

– Он сам его для себя сочинил. Когда еще в ГАИ работал, то говорил про себя так: «Я – шламбаум поперек разрушителей правил дорожного общежития». Вот и прилепилось.

– Странно он как-то выражается…

– А у него мозг так устроен – все слова или на свой лад произносит, или на свой лад употребляет. Он на флоте служил, так как начнет рассказывать – народ лежит! «Шли мы в сильные шторма́, выходит, из Мурма́нска по компа́су на Севера́ – на Франца Иосифовича через Внематочкин Шар…» – передразнил Туз неведомого Шламбаума.

– Ничего не понял, – честно признался Герард Гаврилович. – Что это за шар такой – внематочкин?

– Ну так! Это же Шламбаум! То есть плыли они на Землю Франца-Иосифа через пролив Маточкин Шар, есть такой между Баренцевым и Карским морем. Его поправляют, а он: «Твой шар, может, и Маточкин, а мой – Внематочкин». А потом, значит, он из своей сорокапятимиллиме́тровой пушки все цели положил и… всем очко утер… А потом он на базе уже тогда смотрел норвежское телевиде́ние, потому как база аж рядом с Норвегией была. Что уж он там по-норвежски понимал, то никому не ведомо… И еще он там на маргале жарил корешей – это значит, на мангале жарил корюшку. Рыбу такую. Ну а протоколы, которые он пишет, это отдельная песня! «Со внешности каких-либо насильственностей не обнаружено…» Что это значит – только капитан Мурлатов, который ему покровительствует, разобрать и может. «Ноги трупа, обутые в кирзовые сапоги, лежали вдоль туловища…» Это понять можно?! Или: «Установлено: труп является фамилией Куроедов, в живности работал бухгалтером…»

– Веселый дяденька!

– Это есть! Я несколько таких его фразочек специально запомнил, чтобы жизнь такой грустной не казалась. Например, «Бездушевное тело тащили войлоком». А вот еще. Ну, это, я считаю, настоящий шедевр! «На столе стояли две бутылки водки – одна наполовину выпитая, а другая наполовину недопитая…»

– Прямо философское наблюдение! – невольно восхитился тонкостью мысли неведомого Шламбаума Гонсо. – Интересно, как он установил, где какая? По каким признакам?

– Я тоже как-то мужикам за рюмкой рассказал, так мы потом весь вечер спорили – можно это установить или нельзя? Так что ты, Гаврилыч, не вздумай у Шламбаума спросить при случае что-нибудь такое-эдакое! Например, про презумпцию невиновности. Он тебе такое расскажет, что долго потом не очухаешься. По ночам проклятая будет сниться… А Драмоедова нашего знаешь, как он кличет?

– Наверное, Дармоедовым.

– Это когда как. Иногда и Дерьмоедовым. Но самое у него любимое выражение – Содом и геморрой. Он так и говорит: жизнь – это сплошной Содом и неизбежный геморрой… Тут, может, он и прав.

А капитан-разбойник Мурлатов, перебравший накануне коньяка под шашлык по-карски в хорошей компании, в это же самое время сидел у себя в кабинете и слушал сквозь открытое окно, как Шламбаум дрючит во дворе курсантов из школы милиции, присланных в управление на практику.

– Как меня учили, вам в сказке не сказать, – гудел Шламбаум. – У нас политика была доходная до каждого курсанта. Как говорил лично мне товарищ прапорщик Хрюков? А так. На беспорядки в Чехословакии ответим порядком в тумбочке. А?.. Сказал – как обухом по башке. Зато на всю жизнь.

«Да уж, – подумал Мурлатов, утирая пот со лба, – такое разве забудешь».

Летняя жара брала свое уже с самого утра.

– Или вот сапоги. Вы посмотрите на свои сапоги. Это разве, что ли, сапоги курсанта милиции? Вы должны усвоить намертво: сапоги – лицо солдата.

А у вас что за лицо? Гамнодавы в самом чистом виде. А почему гамнодавы? А потому, что блеску нет. Сапог должен быть отпедарастен так, чтобы сиять всегда, сиять везде, как улыбка дегенерата! Так, чтобы мордоворот свой видно было, как в зеркале, когда сверху на носок смотришь. Что, я не знаю, чем вы отпираться будете? Знаю, как миленький. Скажете, что с утра не успели. Так все равно нет вам за это пощады. Потому как товарищ прапорщик Хрюков учил: сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надеть на свежую голову! Вот и вся прогрессивная наука. И я вам такую науку обеспечу в лучшем виде! Я вам пока спускал сквозь пальцы. Кончилась ваша малина. Вы у меня не будете бить баклушей! Теперь если я кого-нибудь за что-нибудь поймаю, то это будет его конец, – сурово пообещал Шламбаум. – От него только пойдет дым с коромыслом! Так что, как вас там… «золотое дно»! Смирно! Я вам обеспечу науку с полной выкладкой! Это вам не вилками по воде! У меня чтобы одна нога здесь, а другая не там! Мурлатов представил себе, как съежились в комок в предвкушении постижения милицейской науки малорослые и задрипанные курсантики, на которых форма болталась мешком, как на бездомных. Слушая ужасные в своей непостижимости разглагольствования Шламбаума, он всякий раз вспоминал соседа по комнате в общежитии Высшей школы милиции – крохотного, как первоклассник, и неправдоподобно старательного вьетнамца, который постоянно записывал что-то в общую тетрадь. Однажды Мурлатов в эту тетрадку заглянул. На первой странице было написано: «Умные слова и хорошие мысли». Первая запись на следующей странице таинственно гласила: «Безрыбье – рак рыбы». Второй была знаменитая черномырдинская – «Лучше водки хуже нет». А дальше и вовсе невообразимое – «Нет дыма без меня», «Разлюли машина», «Ждать как Маньки небесной»… Вот такие умные слова!

По сей части Шламбауму только с тем вьетнамцем и соперничать, больше у него супротивников нет. Даже Мурлатов порой не сразу разгадывал, откуда пошли его заковыристые выражения вроде «Разводить анатомию», «Не ссы – не видно». Потом только доходило, что в основе этих словесных шедевров лежали обычные «разводить антимонии» и «ни зги не видно», а богохульственное «почить в лавре» каким-то таинственным образом произросло в башке Шламбаума от невинного «почивать на лаврах».

Тут как раз в кабинет заглянул распустивший обессиленных от ужаса курсантов для передышки Шламбаум с черной папкой в руках и озабоченно доложил:

– Товарищ капитан, я вот по вашему прямому указу рассмотрел заявление гражданина… – Шламбаум остановился и полез в папку.

Все фамилии, кроме фамилии товарища прапорщика Хрюкова, он был не в состоянии ни запомнить, ни произнести правильно с первого раза.

Найдя в бумагах фамилию заявителя, Шламбаум торжественно прочитал по слогам:

– Ци-кло-по-па-ре-ду-ли…

– Как-как? – не поверил даже привычный к особенностям шламбаумовской речи капитан. – А ты там ничего не напутал со своим «попаредули»?

– Никак нет, товарищ капитан! Написано досконально и доходчиво – Циклопопаредули Христофор Наумович.

– Ну, это другое дело, – вздохнул капитан. – Радость-то какая! Мало того, что «попаредули», так он еще Христофор. А вдобавок еще и Наумович. Интересно, кто он по национальности?

– Тот, кто надо, тот самый и есть, – проворчал Шламбаум, чем поверг капитана в новое изнеможение.

– Ладно, – махнул он рукой. – Вали дальше. Чего ему надо-то, басурману?

– Да делает из мухи дерьмо! Он на предмет пропажи сторожевой собаки по кличке Будулай заявляет. Вот я и установил…

– Погоди, Титыч, – прервал его капитан. – Не гони волну. Ты думаешь, я помню, что они все заявляют? Что там произошло-то? Изначально?

Шламбаум уткнулся в папку и зачитал:

– Заявление о пропаже сторожевой собаки со двора ООО «Пищевкусовая фабрика имени Емельяна Пугачева»…

– Да-да, есть такая фабрика! Имени самого разбойника Емельки Пугачева. И что они у нас там сейчас для трудового народа изготовляют?

Шламбаум опять зашелестел бумагами.

– Изделия макаронные, товарищ капитан, лапши в ассортименте, напитки безалкогольные, настойки горькие, печенье и… Написано – куськусь какой-то. Наверное, ошибочно.

– Ну, да, конечно, выпил горькую и кускусом закусил! – мечтательно сказал Мурлатов. – Как же я забыл?! А все почему? А все потому, что давно на фабрику эту не заглядывал, не проверял, что там да как, нет ли какой опасности. А надо бы! Вот, Титыч, директор нас и позабыл…

– Молчит, как рыба об лед, товарищ капитан!

– Не то худо, что молчит, а то, что совсем не пользует нас своим вниманием и почтением!

– Днем с вином его не сыщешь!

– Вот-вот… Нет чтобы к празднику горькую да кускус подослать, понимаешь! Куда там!

– А куськусь этот с чем едят, товарищ капитан? – поинтересовался Шламбаум. – Или его пить надо? Или как?

– Да с чем хочешь, с тем и ешь! Блюдо это такое заморское, Титыч. Харч богов! Заветный плод!

– Ишь ты, – потряс головой Шламбаум. – Кусай, значит, не хочу… Вот куськусь от этого и получается.

– Ладно, мы еще с этим Емелькой Пугачевым разберемся, – лениво погрозил куда-то в пылающее зноем пространство Мурлатов. – Он к нам сам с этим кускусом на карачках приползет и будет умолять, чтобы мы его попробовали. В общем, как ты выражаешься, дело пахнет апельсином!

– Да я что, я не против. Куськусь так куськусь! С казенкой и он сгодится.

– Так что ты там Наумычу ответить решил? По поводу пропажи его шелудивого Будулая?

– Ну, как положено, постановление вынес… Лейтенант милиции Кардупа А.Т., это я, значит…

– Ну, будем знакомы, значит, – рассмеялся Мурлатов. – А то я не знал, что это ты!

Шламбаум, захваченный чтением важной бумаги, на шутку даже ухом не повел.

– Лейтенант милиции Кардупа А.Т. рассмотрел материалы по заявлению и установил… Поздно ночью неустановленное лицо унесло с неустановленной целью проловку со двора ООО «Пищевкусовая фабрика имени Емельяна Пугачева», на которой с помощью цепи, вдетой разными концами на проловку и ошейник, сторожевая собака по кличке Будулай и содержалась…

Чем дальше зачитывал проект постановления Шламбаум, тем в бо́льшую задумчивую расслабленность погружался капитан Мурлатов. Лицо его обрело выражение, с каким нераскаявшиеся мученики за свои убеждения восходят на костер.

– Очевидцев данного происшествия установить не удалось, – с интонациями прославленного диктора Левитана провозгласил Шламбаум, потея от усердия. – Сами охранники, в их рядах и заявитель Циклопопаредули Х.Н., ничего толком пояснить не могут. Следственными действиями установлено…

– Проверкой, Титыч, какие там к чертовой бабушке следственные действия! Обычная проверка.

Шламбаум, которому ужасно нравилось серьезное выражение «следственные действия», недовольно помолчал и продолжил чтение:

– …установлено, что в заборе данного ООО имеется проем треугольной формы, через который собака могла уйти. При опросе соседей они поясняют, что гавканья собаки не слышали, кто мог тащить собаку, они не знают, в пропаже никого не подозревают. Однако установлено, что вокруг данного ООО крутится много бездомных сук. Так что означенного Будулая могла увести сучка для продолжения собачьего рода. Поэтому есть все основания предполагать, что у сучки на данный момент случилась течка.

– О Господи! – бессильно воззвал Мурлатов к небесам. – Зачти мне все это, когда предстану пред тобой!

– Полагаясь на вышеуказанное и руководствуясь статьей 5 УПК, постановлено… – неумолимо продолжал Шламбаум. – Пункт первый. В возбуждении уголовного дела отказать. Пункт второй. Копию настоящего постановления направить прокурору города Лихоманск… И дальше подпись моя, товарищ капитан…

В кабинете на какое-то время повисла тишина. Шламбаум смотрел перед собой взором маршала, принимающего победный парад, и промокал кирпичного цвета лицо мокрым, хоть выжимай, носовым платком бурого цвета.

Мурлатову, глядевшему на Шламбаума с грустью учителя, мечущего бисер перед поросятами, тут же вспомнилась частушка незабываемых времен обучения в Высшей школе милиции:

У Ивана Кузьмича

Морда просит кирпича.

Не горюй, Иван Кузьмич,

Мы найдем тебе кирпич.

Но долго сердиться на Шламбаума он не мог, сколько ни пытался. Поэтому только вздохнул.

– То есть нашего доблестного пса Будулая увела через треугольный проем в заборе неустановленная сучка, у которой, есть подозрения, на данный момент случилась течка… Так ты формулируешь?

– Точно так, товарищ капитан. Я все обследовал самолично.

– Прямо какой-то замордованный круг, – вспомнил Мурлатов еще одно крылатое выражение Шламбаума. – И копию данного донесения я за своей подписью должен представить в прокуратуру самому Тузу, у которого это заявление на контроле?

– А что ж, мне ему с Будулаем заочную ставку устраивать?

– Боже упаси! Просто я представляю доброе лицо Туза, когда он будет читать документ про сучку с течкой и Христофора Наумовича Циклопопаредули, – задумчиво сказал Мурлатов.

– Документ как документ, – с обидой пробормотал Шламбаум. – Придраться не к чему.

– Ну как же! Раз ты его писал, к чему же здесь придерешься?! Но вот скажи мне тогда, а кто же «проловку», на которой твой Будулай содержался, до его исчезновения упер? И с какой целью?

Шламбаум снова погрузился в бумаги.

– Неустановленное лицо с неустановленной целью, – наконец доложил он.

– Вот видишь, а ты говоришь, досконально установил…

– И установил, – непреклонно уперся Шламбаум. – У них там на фабрике полный Содом с геморроем! Все насквозь прут. С пустыми руками никто с работы не уходит. У них это западло считается – рука руку знает. Вот и проловку уперли или по привычке, или чтобы в огороде что-то починить. Машину к забору подогнали, проловку перекинули и сразу по соше погнали…

Шламбаума Мурлатов заприметил, когда тот еще служил в ГАИ. Он брал взятки, как и все гаишники, но брал как-то по-человечески. Во-первых, радостно, как ребенок принимает подарки. А во-вторых, не из жадности, а согласно убеждениям. Убежден же он был в том, что все дают ему по собственной воле и что так заведено испокон века. А раз сами дают, значит, уважают, так зачем людей обижать? И брал он по совести, не грабя, причем свой принцип излагал так: «Мне лишнего не надо, лишнее можете себе оставить. А валять дураков – не грех, а благое дело. Так что держи карман в ширину!»

Мурлатов наметанным глазом сразу оценил, что Шламбаум, при всей своей детской привязанности к поборам, человек неиспорченный и верный, которого удобно иметь под рукой. И когда тот попал в беду – его напоили текилой с солью до полусмерти какие-то бугаи из новых русских, которых он доверчиво остановил, и бросили на дороге, сняв, для смеха, с него форму, – Мурлатов взял его к себе. Мало того, умудрился сделать его в перестроечной суматохе лейтенантом. С тех пор Шламбаум, никогда и не мечтавший об офицерской должности, был верен ему как пес хозяину. Глядя на Шламбаума, который и в новом чине быстро наладился регулярно принимать подарки в виде «обусловленной вежливости», капитан часто вспоминал слова Петра I, сказанные царем-реформатором в адрес полицейского ведомства: сию собаку я создал, сама себя она и прокормит.

– Ладно, Титыч, ты бумагу мне оставь, я подчищу ее малость. А то ведь сам Туз ее читать будет, а ругаться с ним по мелочам нам ни к чему, – сказал капитан. – Там у него в прокуратуре новый работник объявился, ничего о нем не слышал?

– Только видел. Дробненький какой-то! Негде пробку вставить. Только в подметки годится.

– Ишь ты, храбрый какой! Худенькие – они знаешь какие жилистые бывают!.. Так что ты там поузнавай, что он да как. Нам надо держать руку на пульсе прокуратуры! – хохотнул Мурлатов.

Вот в такой ситуации несколько лет назад Герард Гаврилович и приступил к службе. Поначалу как молодого сотрудника его окунули в загадочный мир жалоб, доносов и прочих невообразимых документов, которыми была завалена районная прокуратура. К тому же помощник Туза был в отпуске, и Гонсо пришлось исполнять и его обязанности.

По наследству ему достался чудный документ по делу, суть которого излагалась в следующем послании:

Гор. Лихоманск

Гражданке Грамотешкиной А.А.,

проживающей по адресу: ул. Чистые Грязи, д. 17

Уважаемая Анжелика Афиногеновна!

По поручению прокурора района мною была проведена проверка по сути Вашего письма, присланного на его адрес.

Ваше письмо, присланное по поводу оказания Вам помощи – убедить гр-на Борисенок П.А., ныне работающего директором спецбазы, в необходимости совместного проживания с Вами, безусловно, заслуживает внимания.

Встреча сотрудника прокуратуры в моем лице с гр-ном Борисенок П.А. состоялась. При беседе о его чувствах к Вам выяснилось, что такие чувства он отрицает. И не признает родную дочь, несмотря на то, что суд присудил с него алименты в Вашу сторону.

Ваше письмо в прокуратуру, конечно, очень трогательное, из него понятны Ваша любовь, нежные отношения с гр-ном Борисенок при первых встречах. Поэтому ныне можно только посочувствовать Вам и пожалеть. Но все это, если было на самом деле, теперь стало только грезами. Вам, как я понимаю, хорошо известны мужчины. Увы, они эгоистичны, многое говорят, а на деле мало выполняют.

Вам, еще молодой женщине, у которой все впереди, надо всегда помнить стихотворение писателя Писемского, который писал:

Ты молода и все хохочешь,

В головке бродит ветерок,

Но если мужу ты не веришь,

Не верь мужчинам, мой дружок!

Но Вы его забыли или не знали. И Вы поверили не мужу даже, а постороннему мужчине, с которым не регистрировались, который только и жаждал Вашего тела, как ворон крови. Вы поверили, а теперь все ушло…

В своем письме Вы спрашиваете: Могу уверить, прокурор района смотрит в нужную сторону, но во все дырки он заглянуть не может. Тем более Вы с гр-ном Борисенок официально не зарегистрировались.

Сообщите, получаете ли Вы алименты с гр-на Борисенок. Если не получаете, сообщите, где находится исполнительный лист. Вышлите его в прокуратуру, и мы примем меры к взысканию всех причитающихся Вам сумм. Но станете ли Вы от этого более счастливой?

С почтением к Вам

помощник прокурора района,

юрист I класса

Т.Р. Греховодников

Надо честно сказать, письмо помощника прокурора Греховодникова произвело на Герарда Гавриловича сильное впечатление. Конечно, написано оно было не совсем на русском языке, и отсылать его на официальном бланке прокуратуры не было никакой возможности, но Герард Гаврилович увидел в нем главное – неравнодушное отношение к своим обязанностям. И желание не сковывать себя строгими служебными рамками, подходить к работе творчески. Правда, у него возникли сомнения по поводу стихов писателя Писемского, но сути дела это не меняло. Видимо, в прокуратуре под руководством Туза было принято работать не формально и, что называется, «с огоньком».

Следующим документом в папке, оставленной отпускником, была копия частного определения городского суда, направленная в прокуратуру. Герард Гаврилович, учившийся добросовестно и даже с рвением, тут же напомнил себе, что частное определение, кроме всего прочего, обращает внимание соответствующих инстанций или должностных лиц на установленные при рассмотрении дела факты нарушения закона, способствовавшие совершению преступления и требующие принятия соответствующих мер…

ЧАСТНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Заведующий производством столовой № 2 районной Потребкооперации Железков Ю.Г. в мае месяце текущего года вступил в сожительство с пом. шеф-повара Пристяжнюк Е.З. Причем первое время сожительство это проходило непосредственно в помещении столовой, а впоследствии с наступлением летнего тепла и жары в холодной кладовой, где хранятся продукты приготовления пищи, что является не только крайне антисанитарным, но и выходит за рамки культурного обслуживания потребителей.

Данные факты достоверно установлены судебным следствием, хотя Железков Ю.Г. это и отрицает. Суд считает, что Железков Ю.Г. после такой компрометации пищевых органов Потребкооперации и себя лично как повара должен понести заслуженное наказание и не может в дальнейшем работать в этой должности. Гражданке Пристяжнюк Е.З., не устоявшей на рабочем месте перед его домогательствами, должно быть указано на неполное служебное соответствие.

«Экие тут у них страсти кипят на каждом шагу», – подумал Герард Гаврилович. И даже зачем-то попытался представить себе гражданку Пристяжнюк Е.Г. Интересно, молодая она или уже в зрелом возрасте?

Наверное, полная блондинка в белом халате, лопающемся на пышных бедрах…

Уже в самом конце рабочего дня он случайно наткнулся на папку, в которой хранился один-единственный листок бумаги. На нем от руки было записано длинное стихотворение, называвшееся «Дочь прокурора», и Герард Гаврилович с изумлением прочел пылавшие дикими страстями строки:

ДОЧЬ ПРОКУРОРА

Там, в семье прокурора, бесконечная драма.

Жила дочка-красотка с золотою косой,

С голубыми глазами и по имени Нина,

Как отец, горделива и красива собой.

Было ей восемнадцать. Никому не доступна.

И напрасно мальчишки увлекалися ей.

Не подарит улыбки, не посмотрит, как надо,

И с каким-то презреньем все глядит на парней.

Но однажды на танцах не шумливый, но быстрый,

К ней прилично одетый паренек подошел.

Благородный красавец из преступного мира,

Поклонился он Нине и на танец увел.

Сколько чувства в них было! Сколько ласками грели!

Воровская любовь коротка, но сильна.

Не напишут романа про любовь уркагана —

Воровская любовь никому не нужна.

Но однажды во вторник —

День дождливый, ненастный —

Завалил на бану он ее и себя.

И вот эта вот Нина – дочь прокурора —

На скамью подсудимых за жиганом пошла.

А за красным столом, одурманенный дымом,

Воду пил прокурор за стаканом стакан.

А на черной скамье – на скамье подсудимых —

Сидит дочь прокурора и какой-то жиган.

Моя милая дочь, ты б сказала мне раньше

Я бы мог оправдать в крайней мере тебя.

Но она отвечала горделиво народу:

«Воровали мы вместе, с ними пойду в лагеря».

На прощание жиган попросил у судейства

Попрощаться со своею молодою женой,

И уста их слились в поцелуе едином,

Только горькие слезы проливал прокурор.

Упоительно безграмотные и безоглядно пошлые слова старинной блатной песни произвели на Герарда Гавриловича неожиданно сильное впечатление. И вдруг вспомнилась заря его юности, когда стайка стремительно взрослеющих мальчишек, в которую он входил, уже мучимая и палимая подростковыми прыщами, комплексами и нечистыми желаниями, собиралась каждый вечер в темном закутке двора и изнывала от неясных предчувствий новой жизни. Королем компании был цыганистый парень с гитарой по кличке Чубарь. Пел он такие же пошлые и малоскладные блатные песни, в которых им тогда почему-то виделись большие страсти и настоящая мужская жизнь.

Особенно запомнилась одна – до невозможности жалостливая история про какого-то закованного в цепи преступника, который шагал по пыльной дороге… Как там было дальше? Ах да! «Он руки скрестил на могучие плечи и тихо о чем-то конвою сказал!» Просьба была та еще. Что-то вроде: постой-погоди, отдохнем хоть немного, нет сердца у вас, у вас, палачи. А затем вдруг – я вам расскажу, расскажу все сначала, за что заковали меня в кандалы.

«Типично бандитская психология, – усмехнулся Герард Гаврилович, – сначала – палачи и изверги, и тут же – все расскажу, во всем покаюсь, если скидка будет…» Дальше, разумеется, про то, что он вырос в деревне у бедной старушки, но в город работать он рано ушел, а в городе много было нищих, убогих, но место лакея у графа нашел… Вот такие повороты судьбы!

Так, а что там было дальше? Ну, разумеется, как и в «Дочери прокурора» – у графа того была дочь Жозефина, любимица графа и графских гостей… Остальное ясно: и часто шептали уста Жозефины: «Сыграй мне на скрипке, мой милый лакей». Черт его знает, где сиротинушка, выросший у бедной старушки, выучился играть на скрипке, инструменте чрезвычайно трудном для овладения, но это тогда никого не удивляло. А слова «мой милый лакей» доводили бедных пацанов до судорог…

Дальнейший текст блатного шедевра совершенно забылся, но реконструировать ход мысли ничего не стоило. Натурально, любимица графа и графских гостей воспылала жгучими чувствами к безродному скрипачу с почему-то могучими плечами и отдалась ему в закоулках графского замка… Но граф, не будь дурак, их однажды застукал, и вот тут-то выяснилось, зачем сиротинке понадобились могучие плечи – строптивого графа он тут же укокошил на месте. И отправился по пыльной дороге, закованный в цепи… О судьбе любительницы музыки Жозефины вспомнить Герард Гаврилович ничего уже не смог. Но по блатной логике выхода у нее было два – помереть от тоски по плечистому скрипачу-разбойнику или выйти замуж за подвернувшегося богатого красавца-барона.

Впрочем, какая разница, думал Герард Гаврилович, шагая домой после окончания первого рабочего дня. Важно, что эта белиберда почему-то волновала и трогала до слез в те мучительные подростковые годы… И он пропел про себя: «И часто шептали уста Жозефины…» Тут же он вспомнил и трагическую историю «Дочь прокурора» и, так как он приучал себя быть наблюдательным и искать истинную подоплеку даже вроде бы случайных фактов, подумал: не случилось ли у помощника прокурора похожей истории с дочерью? Или у кого-то другого в прокуратуре? Не из любви же к искусству переписывались слова блатной песни? «И вот эта вот Нина, эта дочь прокурора…» Интересно, кто же ее реальный прототип сегодня?

Дурацкие эти слова про «эту вот Нину, эту дочь прокурора» привязались к нему намертво. И он обреченно повторял их про себя даже в краеведческом музее, куда заглянул с целью подробнее ознакомиться с прошлым города, в который его занесла судьба. Музей ему понравился, оказалось, что в прошлом в Лихоманске жили люди, дарившие городу разные художественные произведения, приобретенные за собственные деньги. Особенно отличался в этом плане оборотистый купчина Краснобрюхов. Небось грехи замаливал, подозрительно подумал Герард Гаврилович. И тут же в какой уже раз пропел про себя идиотские слова: «И вот эта вот Нина, эта дочь прокурора…»

Откуда Герарду Гавриловичу тогда было знать, что прокурор Туз не рассказал ему того, что волновало его последнее время больше всего на свете, что приводило его то в трепет, то в ярость. Прокурор Туз не рассказал, что его единственная дочь, несравненная Василиса, судя по всему, увлеклась его злейшим врагом адвокатом Шкилем…

Глава 3. Прокурорские страдания

Цель – определить стоимость обуви по оставленным в грязи следам.

Из постановления о назначении экспертизы

– И тут, Жан Силыч, судья спрашивает: «А проводился ли следственный эксперимент?» Я говорю: «Какой эксперимент?» А он: «На предмет установления, в состоянии ли был обвиняемый инвалид догнать потерпевшую бегом в том случае, когда у потерпевшей трусы находятся лишь на одной правой ноге?» Прокурор Туз с отвращением посмотрел на своего тщедушного и неудержимо лысеющего в последнее время заместителя Драмоедова, который докладывал о своем неудачном выступлении на вчерашнем судебном заседании. Рассматривалась попытка изнасилования и нанесения побоев инвалидом второй группы диспетчерше автобазы, не пожелавшей «вступать с ним в половые контакты на добровольной основе за деньги». Дело было смутное – сначала инвалид с диспетчершей вроде бы обо все договорились, уже и трусы оба почти поснимали, а потом та вдруг заартачилась, стала говорить, что она не знала раньше про протез, а когда протез увидела, так ей прямо не по себе стало, и поэтому пусть инвалид еще денег добавляет. Инвалид разъярился, потому что был уже в состоянии сексуального аффекта, и сказал, что добавить он, конечно, может, но только кулаком по морде… Причем не один раз. И рожа у него при этом была такая, что диспетчерша бросилась от него бежать в «недоснятых», как было отмечено в протоколе, трусах. А инвалид в неснятом протезе, но без трусов, поскакал, как козел, за ней, потому что у него уже там все дымилось… Ну и доскакался. Диспетчерша поскользнулась и сверзилась в какую-то колдобину, да так, что сломала руку и ногу и три месяца пролежала в гипсе без возможности работать. Мало того, перелом оказался такой сложный, что теперь ей самой приходится инвалидность оформлять. Ну, естественно, теперь она как человек, смотрящий регулярно телевизор, требовала, чтобы ей возместили и утрату трудоспособности, и моральный ущерб. А адвокат инвалида теперь доказывал, что догнать он ее на своем протезе вообще не мог ни в коем случае, в трусах она была или без трусов. И потому, получается, бежала она куда-то в недоснятых трусах по какой-то своей надобности, и инвалид тут совершенно ни при чем… – Ну а ты что? – спросил Туз, который, глядя на зализанные белесые волосики Драмоедова, представлял себе, как гогочет зал городского суда над двусмысленными подробностями, которые вытаскивает из глупой гусыни потерпевшей ловкий адвокат Шкиль.

– А что я? Сказал, как было. Не делался такой эксперимент, потому что никто из женщин не желает бегать от инвалида в трусах на одной ноге. Даже для следственного эксперимента.

– А судья что?

– Говорит: как же нам в таком случае судить?

– А адвокат?

– А адвокат говорит: гражданин прокурор, вы же понимаете, что нам для выяснения истины и вынесения справедливого приговора надо узнать об изнасиловании как можно больше – где, когда, как? Было это вообще? А может, этого и вообще не было? Как же мы можем это узнать без следственного эксперимента? Тем более если обвиняемый вами инвалид утверждает, что «страдает половой слабостью по месту жительства»?

– Это как это – половой слабостью по месту жительства? Что, дома не может, а на улице – сколько угодно?

– Да нет, Жан Силыч, это я просто выразился так для краткости… В том смысле, что у него об этом справка есть, выданная в поликлинике по месту жительства…

– Ну ты, знаешь, сокращай-то поаккуратнее, а то уж больно у тебя заковыристо получается, без бутылки не допрешь…

Драмоедов подобострастно закудахтал что-то.

Туза невольно передернуло. Бред какой-то получается. Инвалид, страдающий половой слабостью по месту жительства. Баба, снявшая наполовину трусы, а потом испугавшаяся прежде не виданного протеза и побежавшая в трусах на одной правой ноге по какой-то своей надобности…

Но во всем этом бреде ясно чувствовалась направляющая рука. И Туз прекрасно знал, чья это рука. Тут был виден почерк адвоката Шкиля. Он явно решил превратить все в посмешище – и дело, и суд, и прокуратуру. Причем в особо циничной форме. И под все эти хиханьки да хаханьки выиграть дело.

– Я ему, адвокату этому, Жан Силыч, хотел там ответить, срезать так, знаете, сказать все, что о нем думаю, на место поставить… Да потом подумал, что в зале пресса, стоит ли связываться?

– Я себе представляю, – усмехнулся Туз и даже поерзал своим громоздким телом в просторном кресле. – Тебе, Драмоедов, с ним связываться, особенно в присутствии прессы, – это как раз то, что ему и надо. Так что хорошо, что не связался. А то бы ты тоже побежал по своей надобности в недоснятых трусах на одной ноге…

Драмоедов обиженно надулся. А что поделаешь, не таким, как он, такого адвоката, как Шкиль, осаживать.

Прославился Драмоедов тем, что наглый адвокат Шкиль, тогда только объявившийся в городе, в суде его чуть до слез не довел. Это в советском-то суде! Пусть уже и продуваемом насквозь ветрами перестройки, но советском же еще!

В те годы как раз родилась идея о привлечении КГБ к борьбе с экономической преступностью. Прокуратура области, как это и положено, должна была за следствием надзирать и в суде обвинение поддерживать. Но поскольку район находился далеко, область в порядке исключения поручила это дело Тузу как многоопытному и проверенному товарищу. А Туз, надо прямо признать, поступил неосмотрительно – бросил почему-то на эту работенку Драмоедова, рассчитывая, что ушлые и высокомерные чекисты сами со всем справятся, а Драмоедов при сем лишь поприсутствует. Но чекисты оказались ребятами хотя и решительными, но привыкшими работать, не обращая особого внимания на разные тонкости Уголовно-процессуального кодекса. Драмоедов же вместо того, чтобы хоть какие-то приличия при оформлении дела соблюдать, смотрел на них с открытым ртом, как на комиссаров в пыльных шлемах, и слово неодобрительное произнести был не в состоянии.

Чекисты же, умники, не придумали тогда ничего лучше, как сделать главной обвиняемой по делу о хищениях в тресте ресторанов и столовых женщину с оравой ребятишек. Та как начала в суде рыдать – потом выяснилось, что проклятый Шкиль ее специально этому научил, – так весь процесс и проплакала, доведя судью Сиволобова до полного изнеможения.

Сам же Шкиль на протяжении всего судебного рассмотрения постоянно мордовал суд различными ходатайствами по поводу допущенных в ходе ведения следствия нарушений. Чуть ли не каждую минуту вскакивал – и караул! И обязательно, язва такая, присовокупит: невозможно понять, как многоуважаемый прокурор, который здесь, между прочим, присутствует, мог такое допустить! А может, он и к делу-то допущен не был?

Драмоедов дулся-дулся, а потом не выдержал и скулящим голосом стал судью Сиволобова умолять:

– Товарищ судья, да остановите вы наконец это издевательство над прокурором! Чего он все время:

«Прокуратура такая, прокуратура сякая!» Он что, не понимает, что прокурор не может по пятам за следователем ходить? Прошу вас, товарищ судья, запретить ему без явной необходимости употреблять слово «прокуратура» впредь вообще!

Шкиль ядовито улыбнулся, а Сиволобов только плечами пожал. Он-то уже тоже видел, куда перестроечные ветры дуют и что с адвокатами теперь так просто нельзя.

Безжалостный Шкиль через минуту вскочил и залепил:

– Товарищи судьи, здесь снова грубо нарушен закон. А из этого можно сделать один-единственный вывод: должный надзор за законностью расследования не осуществлялся…

Тут он издевательски помолчал, посмотрел на Драмоедова, закатил глаза к небу и, когда все в очередной раз готовы были услышать слово «прокуратура», неожиданно закончил:

– …не осуществлялся, как положено, трестом столовых и ресторанов, в котором работает моя подзащитная!

Зал, конечно, издевательскую шутку адвоката оценил.

Услышав про тресты и рестораны, Драмоедов, который в бессильном ужасе ждал, когда адвокат снова начнет полоскать прокуратуру, вскочил, схватил бумаги и, чуть ли не рыдая у всех на глазах, проблеял:

– Меня тут… оскорбляют! Так нельзя, граждане!

Вид у него был такой, что даже обвиняемая плакать перестала. А Драмоедов схватил портфель и был таков.

Обомлевший от столь необычного поведения прокурора судья Сиволобов тут же объявил перерыв, помчался в свой кабинет, позвонил Тузу и сказал, умирая от смеха:

– Силыч, ты где таких пидоров подбираешь? Тоже еще чудо в перьях – прокурор со слезами на глазах! Он там у тебя не обоссался случаем? Может, вам в прокуратуре теперь на процессы подгузники надевать надо?

На следующий день Тузу пришлось самому идти в суд и в свирепой борьбе с адвокатом, гавкая и рыча на каждую его остроту, честь своей прокуратуры отстаивать.

Наверное, тогда он вполне мог от Драмоедова избавиться, но делать этого не стал. Не потому, что ему этого слизняка жалко было, а просто Жан Силыч, мужик тертый, хитрый, к тому времени уже все про систему, в которой живет и работает, знал. И понимал даже не разумом, а нюхом, что делать надо, а что не надо, и где лучше перетерпеть. За Драмоедова хлопотали серьезные люди, которые для прокуратуры много полезного могли сделать, а многоопытный Туз такими возможностями не разбрасывался. Он давно уже понял, что жизнь богаче всех законов и многообразнее любого из документов партии и правительства, даже самого исторического.

В общем, к началу девяностых, когда в стране все переменилось, он советскую систему принимал без всяких иллюзий, но сам лично перестраиваться не захотел. Не то чтобы он испугался новых правил, боялся, как говорили, не вписаться или выпасть из новой жизни… Нет, Туз при любых отношениях, хоть рыночных, хоть рабовладельческих, своего бы не упустил, потому что он знал самые важные законы жизни: где можно, а где нельзя, с кем можно, а с кем не стоит, как получится, а как ни за что не удастся… При этом четко усвоил для себя важнейший принцип: важно не что, важно – с кем.

Просто с наступлением новых времен Жан Силович ясно почувствовал: для него они чужие. И его личное достоинство, которое он никогда не терял, не позволяет ему, задрав штаны и закусив удила, скакать в новые светлые дали. Которые оказались расположенными в прямо противоположном прежним далям направлении.

Новая жизнь не внушала ему доверия. Вот, скажем, праздников стало столько, что никто не знает, что и зачем празднуют. У язычников праздники и то были с идеей. Какие-нибудь игрища по поводу сбора урожая, удачной охоты, превращения мальчиков в мужчин. У религиозных торжеств дух и идеи были на первом месте. А у советских праздников! Идеология была твердокаменная. Пусть принудительная, выдуманная, тупая, как День работника коммунального хозяйства, но была.

А ныне? Ничего. Ну в полном смысле ничего. Праздники теперь – одна праздность. И только. Бессмысленное ничегонеделание. Многодневное и отупляющее. И – пиво, пиво, пиво, пока брюхо не лопнет… Что День конституции, что День независимости – все едино. Все только повод для выпивки и тупого безделья.

Вот германцы на своих пивных торжествах не просто пивом наливаются, натянув дедовские кожаные штаны, но и дух тевтонский при этом вызывают, проникаются им. И французам праздник вина божоле нового урожая нужен для того же, а не ради кисленького, недобродившего винца. И у татар сабантуй не просто для питья кумыса.

Праздники должны объединять, а тут каждый разделяет. Одни эту самую солидарность отмечают, другие – весеннее безделье.

Нет, Туз не был тем, кого теперь презрительно называли «совком», но посчитал, что раз Господь распорядился так, чтобы жизнь его совпала с советским временем, пробираться, протискиваться бочком в новые времена он не станет.

А поняв это, Жан Силович стал потихоньку подбирать себе преемника, потому что бросать ставшую родной за долгие годы службы прокуратуру на какого-нибудь Трюфеля-Бибика или Драмоедова-Забабашкина не хотелось.

Тем более что у Туза уже несколько лет в городе был неприятель, с которым он вел изнурительную борьбу, и сдаться было невозможно по многим обстоятельствам.

Неприятелем этим был адвокат Артур Шкиль.

Шкиль объявился в Лихоманске с началом перестройки и гласности, как черт из табакерки. Получил разрешение на адвокатскую деятельность и быстро-быстро с иезуитской улыбочкой стал разрушать всю ту систему, что в городе прокурор Туз с судьей Сиволобовым долгие годы отстраивали.

И вот с точки зрения сохранения этой системы Тузу сразу приглянулся Герард Гаврилович Гонсо. Ибо была в нем романтическая увлеченность делом и убежденность, что в прокуратуре много хорошего сделать можно. А это в среде нынешних прокурорских редкость. Проклятая служебная лямка и круглосуточное обращение среди всех мыслимых и немыслимых мерзостей жизни из большинства работников романтические убеждения выбивает быстро и неотвратимо. А в Герарде Гавриловиче с его честным усердием Туз как-то сразу почувствовал родственную душу. И потому-то и поручил ему лично заниматься расследованием дела об украденной в церкви утвари. Очень уж он рассчитывал в случае успеха «засветить» его перед начальством.

Глава 4. Адвокат берет свое

Надеюсь, суд вынесет такую меру наказания, которая не усугубляла бы уже имеющийся смертельный исход.

Из речи адвоката

Артур Сигизмундович Шкиль, ставший с некоторых пор ночным кошмаром прокурора Туза, лежал в душистой ванне и думал о будущем. Несколько лет назад начинающий юрист Шкиль точно угадал, какие наступают времена, какие перспективы они открывают, и потому добился в жизни многого. Теперь чутье опять подсказывало Шкилю приближение перемен, и он всерьез размышлял об их смысле и сути. А также о том, что конкретно он, адвокат Шкиль, должен в связи с этим делать. То есть надо было опять попытаться заглянуть за линию горизонта, где копились тяжелые снеговые тучи и брали начало ветра неотвратимых перемен. Артур Сигизмундович вовремя почувствовал, что перемены, затеянные незадачливым коммунистическим вождем, остановить уже невозможно, так что надо действовать исходя именно из этого обстоятельства. Смысл же происходящего Шкиль сформулировал для себя очень просто: лопнул коммунистический панцирь и обнаружилось, поперло наружу то, что этот панцирь долгие годы сковывал…

Наружу вылезло человеческое нутро. Опять оно, уже без всяких там идеологических оков, стало править бал на бесконечных просторах развалившегося государства Российского.

И сколько бы ни морочили голову простому народу демократией и либеральными ценностями, теперь снова каждый за себя, кто смел, тот и съел, у сильного всегда бессильный виноват, ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…

Ничего нового. Люди остались людьми, какими были за тысячи лет до коммунистического эксперимента.

А значит, надо жить по законам современных джунглей. И ничего изобрести тут не удастся. То есть не надо и пробовать. Как в той же Америке, одним из хозяев жизни в джунглях теперь становится lawyer – адвокат, крючкотвор, законник, способный вывернуть закон наизнанку, умеющий кого угодно отмазать, а кого угодно разорить и посадить. А это уже дает самое главное, что может иметь человек, – власть. Реальная власть, которую признают все – и государство, и прокуратура, и бизнес. А раз признают и испытывают в ней нужду, значит, и платят по полной программе.

Поэтому свою деятельность в Лихоманске адвокат Шкиль начал не с делания денег, а с создания репутации. Будет у него репутация, что он способен выиграть любое дело, деньги ему сами принесут.

Артур Сигизмундович добавил в ванну горячей воды и душистого шампуня на натуральных лесных травах. Свое тело он любил и берег. Тем более что скоро оно ему очень даже понадобится…

Так вот о репутации.

Шкиль поначалу брался за любые дела, в отличие от других осторожных коллег совершенно не боясь связываться с городской прокуратурой, в которой восседал легендарный Жан Силович Туз. Потому что он знал, что обладает оружием, которое не по зубам застрявшей в советском прошлом прокуратуре.

Шкиль умел и любил превращать судебный процесс в спектакль, в зрелище, в шоу. Он устраивал представления со слезами, покаяниями, истериками и неожиданными признаниями, которые безошибочно действовали на публику. А в прокуратуре по-прежнему работали советские люди, изрядно развращенные годами потакания, ложными представлениями, что они все еще надзирают за судом и там автоматически проштампуют представленные ими дела.

И еще одно оружие бесстрашно обнажал в суде Шкиль – непристойные, физиологические стороны жизни. Он давно убедился, что русский человек пуще всего на свете стесняется именно этих сторон жизни, стыдится их и готов пострадать, только бы они не были выставлены перед другими наружу. Это самовлюбленный американец или европеец совершенно спокойно рассказывает в суде, что у него со стулом и каковы были последние анализы кала и мочи. А русский человек буквально исстрадается, измучается весь, когда дело доходит до дерьма или спермы. Может, он в душе себя бесплотным и непорочным ангелом считает? Вот Артур Сигизмундович их самым обыкновенным дерьмецом-то и доводил до судорог и безоговорочной капитуляции.

Первым, на ком он испытал это оружие, был бессменный директор местного техникума, член горсовета, упертый коммуняка Кременюк, возомнивший себя одним из отцов города. Почему-то Кременюк вообразил, что именно ему должно указать адвокату Шкилю, который быстро стал одним из лидеров демократической оппозиции в городе, его законное место – у параши. Пока другие демократы жаловались друг другу на самоуправство и тупость коммуняк, Шкиль искал дело, по которому можно было хорошенько прищемить Кременюку яйца.

И нашел. Секретарша Кременюка за торт и бутылку легендарного в те годы ликера «Амаретто» согласилась сделать копии нескольких жалоб и рапортов, поступивших на имя Кременюка как в качестве директора, так и в качестве члена горсовета. Артур Сигизмундович стал обладателем чудных бумаг, которые вопиющей безграмотностью и чудовищной бессмысленностью потрясли даже его ко всему привыкший разум.

«Так как я к демократам не отношусь, решил обратиться прямо к вам…»

«За хорошую работу приказываю наградить товарища Персикова Д.Н. почетной доской…»

«До работы в вашем техникуме я не знала, что такое болезнь, была что вдоль, что поперек…»

«Товарищ Зимина В.П., прошу принять на работу гр. Иванова Ю.В., несмотря на то, что по национальности он армянин… Кременюк».

«Наблюдаются элементы зазнайства и сибаритства, в результате чего допускает опоздания на работу…»

Слегка очумев от этого словесного и умственного изобилия, Шкиль наконец наткнулся на документ, представлявший несомненный интерес. Другой бы тут ничего перспективного не увидел, но на то Артур Сигизмундович Шкиль и был lawyer милостью божьей.

Товарищу Кременюку Г.В.!

Настоящим рапортом рапортую, что, несмотря на то что лично мною уже были поданы три рапорта о том, что необходимо повесить крючки на дверях уборной во дворе, таковых привешено не было.

Между прочим, отсутствие таковых приводит к скандальным происшествиям в уборной, куда ходят кроме студентов еще и служащие соседней типографии, у которых своей уборной нет и не предвидится.

27 декабря студенты, как всегда на переменах бывает, бежали как бешеные через двор в уборную. А там уже сидели по своим надобностям в кабинках граждане из типографии, некоторые даже инженеры. Ввиду отсутствия крючков, на что я неоднократно предупреждал, указанные граждане сидят на унитазах в кабинах и руками держат двери за ручку. Причем из-за отсутствия сидений сидят орлом, что очень неустойчиво.

А студенты, как обычно бывает, ворвались в туалет, как дикие звери, и стали рвать двери кабинок на себя. В результате этого они стащили гражданина Пирожкова А.П. с унитаза. А так как он держался за ручку изо всех сил, его выволокло из кабинки и бросило вниз под писсуары, где он ушиб колени, разбил в кровь лицо и очки, вымазал и замочил экскрементами до полной негодности свой костюм. Вот в таком обидном виде он при прочих гражданах и студентах находился под писсуарами, пока не пришел в себя…

Прошу урезонить студентов, которые ведут себя недостойно и выволакивают с унитаза уже третьего оправляющегося по надобности гражданина. Крючки к дверям так и не повешены, а ругают меня как коменданта некультурными словами.

К сему,

комендант О. Квастушенко

Убедившись, что бумага совсем свежая, Шкиль на следующий день разыскал гражданина Пирожкова А.П. и с удовлетворением убедился, что следы падения с унитаза и продолжительного лежания под писсуарами налицо. Пирожков оказался свой брат демократ, и они тут же направились в поликлинику, где еще один близкий по духу человек демократических убеждений выдал Пирожкову справку о полученных травмах и при этом чуть сгустил краски. Так что травмы стали, конечно, совместимы с жизнью, но с большим трудом. А потом они направились в прокуратуру, где Пирожков А.П. под руководством своего адвоката Шкиля А.С. потребовал привлечь к ответственности директора техникума Кременюка Г.В. за халатность, ненадлежащее исполнение служебных обязанностей, а также возместить нанесенный ему материальный и моральный ущерб. Пирожков, оказавшийся демократом на все сто, при написании заявления прошептал: «Это вам, коммуняки, за мою погубленную молодость!» По наущению Шкиля он свой изгаженный костюм стирать не стал, а бережно упаковал в целлофан, сохраняя для следствия и суда.

Конечно, прокурор Туз попытался историю замять, старого знакомца Кременюка выручить, но после нескольких инспирированных Шкилем выступлений так называемой демократической прессы сдался, и дело дошло до суда.

Ну уж в суде Артур Сигизмундович постарался и развернулся. Красок и подробностей он не жалел. А так как и Кременюк, и прокурор Драмоедов при словах «каловые массы» отводили глаза, суд превратился в его бенефис. Перебил его торжество разве что комендант Квастушенко, когда стал «разъяснять в деталях», как граждан сволакивали с очков, которые они занимали в порядке законной очереди, и как он вел смертный бой с руководством техникума за выделение средств для соответствующего нормативам оборудования туалета.

Очумевшего от стыда Кременюка в результате приговорили к штрафу, а частное определение о недобросовестном исполнении им служебных обязанностей ушло в областное управление образования.

И товарища Кременюка не стало. Он как бы испарился. Сначала от пережитого слег с психическим расстройством, а потом, не перенеся пытки, с придуманным для него Артуром Сигизмундовичем прозвищем Очкодав, и вовсе убыл в неизвестном направлении. Тогда всем в городе стало понятно, что с адвокатом Шкилем связываться – себе же самому Содом и геморрой, выражаясь словами Шламбаума, наживать.

Да, чисто было сработано, с удовольствием вспомнил Артур Сигизмундович, взбивая пену еще пышнее. И самое приятное, что никто другой не увидел бы в идиотском рапорте коменданта таких перспектив. Между тем настоящий lawyer тем и отличается от обычного адвокатишки, что не ждет, когда кто-нибудь принесет ему на блюдечке выигрышное дело. Он ищет его сам, находит, а потом придает нужное направление работе. Это уже стиль и высокий класс.

Вот и сейчас Артур Сигизмундович думал над триединой задачей, которую поставила перед ним бурно развивающаяся жизнь.

Обладавший чутьем на перемены, он ясно чувствовал, как меняются времена. Эпоха демократического бардака явно заканчивалась, народ в тайных своих мыслях жаждал наведения порядка и установления твердой и понятной власти. Так как демократы за редким исключением для этого не годились, потихоньку на первые места стали возвращаться советские руководители и те, кого их взгляды и подходы к делу не смущали.

Словом, возвращалась властная лестница, иерархия, в которую надо было умело встраиваться. Адвокат Шкиль с репутацией гонителя и опускателя начальников всех мастей в нее явно не вписывался. Значит, надо было исправлять репутацию, подчищать кредитную историю.

И здесь Шкилю пришел на ум гениальный ход.

Дело в том, что у прокурора Туза была дочь Василиса. Давно уже Артур Сигизмундович ощущал некоторое гудение в голове и тесноту в груди при виде ее. Василиса была именно то, что имеется в виду при словах «русская красавица» и «спящая царевна». Она была большая и сильная, как сам Туз, но без всякой грубости, неуклюжести и мужиковатости. Она несла свое дородное тело с ленивой легкостью и расслабленной грацией тигрицы. У Шкиля буквально захватывало дух, когда он ее видел. К тому же он понял, что супружество с Василисой дает ему такие дивиденды, какие в Лихоманске больше ничто обещать не может.

Прежде всего обладание такой красавицей сулило неземные наслаждения, а Шкиль был поклонником женской красоты и ценителем доставляемых ею удовольствий.

К тому же стать зятем легендарного Туза означало вознесение на самую городскую верхушку. А может, и областную… Со всеми вытекающими последствиями.

Разумеется, Артур Сигизмундович знал, как относится к нему Туз. Он не питал никаких иллюзий. Потому что у него был в прокуратуре свой агент-информатор – не кто иной, как заместитель прокурора Драмоедов. Да-да, тот самый Драмоедов, которого Шкиль доводил до слез и судорог в суде. Но зато стоило разок-другой проявить некоторое участие, выручить в нескольких щекотливых ситуациях, пообещать содействие в продвижении по службе, как унижаемый Тузом заместитель Драмоедов тут же превратился в информатора. Причем информатора инициативного, восторженного, опаляемого изнутри задушевной ненавистью и завистью к Тузу. Драмоедов с восторгом передавал Шкилю, что говорит о нем этот грубиян и скотина Туз.

Так что Шкиль не заблуждался, но и не считал ситуацию безвыходной. Хотя, по сведениям Драмоедова, в последнее время Туз всячески пытался посодействовать сближению Василисы и его любимчика следователя Гонсо. И вроде бы даже не без успеха.

Рассуждал Шкиль так. Туз любит свою дочь отчаянно. Если Артур Сигизмундович своими несомненными достоинствами окончательно покорит сердце умной Василисы, с которой они уже не раз встречались и в разговорах поняли несомненную близость своих душ и интересов, то Туз перечить дочери просто не сможет. И никакой Гонсо ему не поможет.

К тому же ничего не стоит «опустить» восторженного Гонсо в глазах как Туза, так и Василисы.

И потом, вполне можно найти мягкую узду и на самого Жана Силовича. Он так давно крутится в руководящей должности, такие передряги прошел, что наверняка у него за спиной грехи, которые он не пожелал бы вытащить на свет. Если эти грехи раскопать да предъявить, то наверняка и грозный Туз станет сговорчивее. Он хоть и грозный, но мужик смекалистый и, если поймет, что иного выхода нет, упрямиться не станет. А грехи, по-нынешнему «компромат», изготовляются сегодня только так.

Оставалось решить, с чего начать. Дело самого Туза было наиболее трудоемким и требовало тщательной подготовки. А вот начать работать с этим правдорубом-романтиком Гонсо можно сразу. Прямо сейчас. Нужен только подходящий материал. Можно было бы, конечно, наехать на него за недавнее незаконное задержание Пирожкова с применением грубой физической силы и нарушением прав человека, но… Во-первых, этот самый свихнувшийся либерал Пирожков давно уже осточертел Шкилю со своим нытьем по поводу возвращения тоталитаризма, так что связываться с ним не было никакого резона. А во-вторых, Гонсо в этой истории выглядит прямо героем без страха и упрека, а Шкилю этого никак не нужно. Так что нужно искать другой повод выставить этого романтика на посмешище.

Глава 5. Дело было…

По месту жительства он характеризуется отрицательно, по месту работы – положительно. Думайте, как вам будет угодно…

Из характеристики, представленной в прокуратуру

Прокурор Туз смотрел в своем кабинете по телевизору новости из столицы. В это время сотрудники прокуратуры старались его не беспокоить, потому что знали – для Жана Силовича это святое время, когда он осмысливает происходящее в стране и мире. Конечно, не столько сами новости интересовали Туза в процессе обдумывания происходящего. Ему, старому опытному следопыту, было любопытно все – порядок освещения новостей, расставляемые дикторами акценты, детали телевизионной картинки, случайно пропущенные в эфир слова, выражение лиц высокого начальства… Все ему было важно, все им учитывалось, бралось на заметку, сопоставлялось с теми сведениями, что поступали из других источников, а потом вписывалось в общую картину творившегося вокруг. И надо признать, Туз редко ошибался в своих умозаключениях.

Герард Гаврилович заглянул в кабинет Туза именно в эти неприкосновенные минуты. Туз недовольно покосился на Гонсо и только рукой махнул на стул – мол, садись да помалкивай.

Новости, судя по всему, шли к концу.

На экране появилось безбрежное поле колосящейся пшеницы, колышущейся под порывами теплого ветра. Просто картина художника Левитана из школьного учебника «Родная речь», подумал Герард Гаврилович. Или та самая картинка в букваре, с которой, как в песне поется, начинается родина.

И тут в кадре возник человек. Он вошел в волнующееся пшеничное море, задумчиво поглядел на далекий горизонт, потом сорвал несколько колосков и стал внимательно их изучать. Такие кадры Гонсо видел по телевизору сотни раз. Теле-корреспонденты не терзали себя муками творчества, выбравшись в сельскую местность. Они загоняли начальство в поле и заставляли теребить колосья. Все это называлось – «Труженики села вырастили богатый урожай зерновых».

Но с этим человеком что-то было не так, и Герард Гаврилович даже не сразу сообразил, что именно. Потом дошло. Человек был негром.

И тут диктор ликующим голосом сообщил, что сей молодой уроженец Африки после окончания института решил остаться в России и теперь работает агрономом в колхозе. А вот что он думает о таком волнующем всех российских граждан вопросе, как частная собственность на землю… Тут же уроженец далекой Африки с заметным еще акцентом и искренним воодушевлением поведал телезрителям о том, что земля не может принадлежать кому-то одному, ибо она божья и принадлежит всему нашему народу. «И священное это право на родную землю надо отстаивать и защищать изо всех сил, – с убеждением сказал африканец, – потому что коварные иноземцы только спят и видят, как бы скупить лучшие земли. И если их коварные планы сбудутся, российский человек сможет попасть на собственные земли только как наемный работник, батрак…»

– Ни хрена себе агроном, – прохрипел на этих словах Туз.

А Герард Гаврилович вздрогнул – Туз просто дословно угадал его мысли.

Но здесь неугомонный диктор сообщил, что телезрителей ждет еще один любопытный сюжет, на сей раз из старинного русского города. И снова на экране на фоне типично российского пейзажа появился совершенно черный человек, веселый и улыбчивый, говорящий уже практически без акцента. И говорил этот африканец удивительные вещи. Когда его, в частности, спросили, чем он намерен заняться в первую очередь, сообщил: больше всего на нынешний день его беспокоит подготовка города к зиме, то есть состояние городских котельных и теплосетей. Беспокойство африканского человека по поводу предстоящей русской зимы было понятно – пальтишко какое-никакое нужно, шапка, обувь подходящая.

– Эх, мама, мама, что мы будем делать, когда настанут зимние холода? – прохрипел Туз, и Герард Гаврилович опять поразился, как похоже они мыслят. – Котельные ему чего дались?

И тогда ликующий диктор сообщил, что котельные и теплосети волнуют молодого человека, работающего в больнице медбратом, вовсе не просто так, а потому, что демократические силы города выдвинули его кандидатом в мэры… А веселый медбрат, продемонстрировав во всем великолепии свою белозубую улыбку, клятвенно заверил уважаемых жителей старинного русского города, что в случае избрания не привезет из Африки на руководящие должности своих родственников и знакомых, а объявит честный конкурс на замещение вакантных должностей среди местных аборигенов…

– А родственников у него, видать, все племя, – пробормотал Туз, выключая телевизор. – Дожили, блин, до светлых дней!

Герард Гаврилович решил успокоить разволновавшееся начальство и примирительно сказал:

– Что делать, Жан Силыч, демографический кризис. Яма, как говорят ученые. Не хотим рожать, вот и приходится надеяться на иммиграцию. Либералы говорят, что нам нужно каждый год по миллиону человек ввозить, иначе экономика встанет.

– Ну, эти, конечно, знают! Эти посоветуют так посоветуют! – хмыкнул Туз. – Это что же – целыми племенами, что ли, из Африки завозить? А что с ними потом тут делать прикажешь?

– Воспитывать помаленьку, Жан Силыч, прививать им, так сказать, нашу культуру, наши ценности.

– Культуру! Иди привей ее миллиону человек, которые по-нашему ни бельмеса не понимают! Знаешь, я думаю, это не мы их Пушкина читать научим, а они нас быстрее обучат мумбу-юмбу на морозе плясать. Тем все и закончится, помяни мое слово! Мумбу-юмбу нам подавай! Пущай она за нас работает. Она наработает!.. Ладно, чего у тебя там? С панагиаром этим как дела? Нарыл что?

Герард Гаврилович, которому давно уже не терпелось поделиться с Тузом своими соображениями по особо важному делу, принялся докладывать.

Помня наказ Туза: «Тщательный осмотр места происшествия – прямой путь к раскрытию преступления», Герард Гаврилович старался как мог. С экспертом-криминалистом они облазили всю церковь и окрестности. Но следов, увы, было как кот наплакал. И даже меньше. Удалось найти только отпечаток ботинка какого-то огромного размера. Причем непонятно было, кому он принадлежал. Эксперт сказал, что ботинок такой может принадлежать лишь верзиле-баскетболисту за два метра ростом. А перепуганный своей ошибкой с Пирожковым староста теперь вообще боялся что-либо молвить. Только и молотил про то, что бес попутал и ввел его в соблазн клеветы. К счастью, батюшка, молодой и вполне деловитый, повысил на него голос и сказал, чтобы отвечал на все вопросы господина прокурора как на духу, иначе… Только тогда очумевший от невзгод староста сказал, что злодей был роста вполне нормального, но лысый и с бородкой…

– И тут до меня дошло, Жан Силович! Вспомнил я! Староста говорил, что он застал преступника, когда тот пытался подслушать, нет ли кого в церкви!

– Ну и что? Что нам это дает? – не понял Туз радости Гонсо.

– Как что? Он же ухом прямо к замочной скважине приложился!

– Ну, приложился, – раздраженно сказал Туз. – Тоже событие! А если бы он задницей приложился? Ты бы тоже тут скакал от радости?

Но увлеченный своими соображениями Гонсо раздражения начальства даже не заметил. Не до того было.

– Жан Силович, так ведь доказано уже, что строение ушной раковины человека так же неповторимо и уникально, как и папиллярный узор пальцев! Контуры завитка, противозавитка, козелка отличаются абсолютной индивидуальностью! И почти не изменяются при соприкосновении с какой-либо поверхностью! Независимо от силы придавливания!

– Ну, это, я думаю, зависит от того, как придавить, – не желал сдаваться Туз. – Если по уху дубиной двинуть, так, думаю, изменения там произойдут!

– Ну, у нас-то дубины не было, Жан Силович! А то придавливание, которое наблюдается, когда прикладывают ухо к замочной скважине, индивидуальные характеристики не меняет. Так что эксперт сказал, что отпечаток замечательный! Дайте, говорит, живое ухо – мигом идентифицирую!

– Ну, правильно! Есть у тебя отпечаток со всеми козелками и завитками, а где ты само это ухо возьмешь? В натуральном виде?

– Так ведь у нас не только ухо есть, Жан Силович!

– Ну да? А еще что?

– Зубы!

– Чьи зубы? Откуда зубы? Он что, еще и дверь зубами грыз?

– Он же старосту укусил, Жан Силович! Оттиск зубов оставил – просто загляденье. И тут я вспомнил! Мне же врач зубной сказал, что он по зубам всех своих пациентов помнит.

– Ну, сказать-то он может!

– Там оттиск необычный. Очень характерный!

– Ну, в общем, все ясно. Следов – море. Уши с зубами да сапоги-великаны, неизвестно кому принадлежащие! И что ты со всем этим богатством делать будешь?

– Преступника искать! Для начала надо обойти все зубные кабинеты – кто-то из дантистов может вспомнить.

– Может вспомнить, а может и нет. Только это, Гаврилыч, ты не забывай, что ты прокурорский работник, а не опер начинающий. Я же вижу – сейчас сам побежишь по зубодерам с высунутым языком. Пусть Мурлатов тебе людей выделит для оперативно-розыскных действий.

– Ага, и сам преступника поймает! – проговорился о своих тайных мыслях в азарте Гонсо.

Туз крякнул, но ничего не сказал. Потом поинтересовался:

– Там адвокат этот… Шкиль… Он не возникал? По поводу невинно пострадавшего гражданина Пирожкова?

– Да нет, Жан Силович.

– Ну и хорошо, а то он нам в последнее время столько нервов истрепал… Умеет, собака!

– Ничего, Жан Силыч, на то и адвокаты, чтобы прокуратура лучше работала! – утешил руководство Герард Гаврилович, из которого энтузиазм бил фонтаном. – Будем тщательнее готовить дела, доказательную базу отрабатывать и закреплять по полной программе… Если дело крепкое, никакой адвокат его не развалит!

– Никакой, может, и не развалит, а эта зараза Шкиль в любом деле дырку найдет. Он же не правду ищет, а с какой стороны следствие поддеть, к чему придраться… Ты мне лучше скажи, вы с Василисой вчера встречались?

Гонсо залился краской. Всякое упоминание о Василисе вызывало у него душевный трепет и стеснение в груди. Гонсо, конечно, давно уже не был мальчиком, да и студенческая жизнь много чему его научила по женской части, но в Василисе чувствовалась столь необъятная женская сила, что Герард Гаврилович невольно робел. Глядя на нее, он даже думать боялся, что эту мощную и прекрасную, как античная скульптура, девушку можно освободить от одежд, ласкать ее тело и даже вступить в обладание ее могучими чреслами…

На этом месте фантазии Гонсо обычно и вовсе обрывались.

– Встречались, Жан Силыч, – доложил Герард Гаврилович виноватым голосом.

– Ну и что, встреча прошла в дружественной атмосфере? – усмехнувшись, спросил Туз. Он прекрасно знал, какое впечатление Василиса производит на мужчин.

– В кино ходили, потом в кафе посидели…

– Ладно-ладно, – остановил его Туз, – я от тебя отчета не требую. Посидели – и хорошо. Просто родителям, сам понимаешь, всегда интересно, что там у детей… И потом, Василиса… Она, знаешь, вроде бы такая, что к ней и подойти боязно, а с другой стороны – впечатлительная, как ребенок, нервная ужасно, ее обидеть ничего не стоит.

Туз, как всегда, говоря о дочери, вдруг сбился и потерялся от нахлынувших на него чувств. Герард Гаврилович этот факт давно заметил и потому деликатно молчал.

Жена умерла, когда Василиса училась уже в третьем классе, и для Туза началась муторная и хлопотливая жизнь с дочкой, которую смерть матери страшно переменила. Василиса замкнулась в себе. Жан Силович призывал на помощь многочисленных ее теток, других родственниц, нанимал приходящих нянь, но видел, что дочь никак не может отойти от впечатлений от смерти матери, чувствует себя несправедливо обделенной и непонятно за что жестоко наказанной. И потому Туз постоянно этими обстоятельствами терзался и чувствовал себя рядом с дочкой в чем-то безнадежно виноватым. Ему казалось, что дочь живет только воспоминаниями о прошлом и ничем больше не интересуется.

А потом подошло время всяких женских дел, прокладок и циклов, и он попросил одну из теток Василисы обстоятельно поговорить с ней на эту тему.

Тетка заперлась с Василисой в комнате, а через час вышла из нее с изменившимся лицом.

– Ну, объяснила? – встревоженно спросил Туз, который все никак не мог поверить, что его дочь, вся сотканная из пуха и перьев, должна теперь жить непростой женской жизнью.

– Объяснила? – мотнула удивленно головой тетка. – Это она мне все объяснила да растолковала. Я ничего такого раньше и не знала! Это надо же, сколько лет прожила темная, как корова!

На этом просветительская работа с дочерью была закончена. Тем более что после убытия потрясенной открытиями тетки Василиса насмешливо сказала: «Пап, не надо заботиться о моем просвещении, ладно? Я уже сама все знаю».

А потом последовал звонок от классной руководительницы, которая попросила Туза зайти в школу. Выглядела она взволнованной, хотя Туз ее встревоженности сначала не понял. Подумаешь, Василиса в сочинении на тему «Мой любимый герой» написала, что ее героиня – гимназистка Оля Мещерская из рассказа знаменитого русского писателя Ивана Бунина «Легкое дыхание»… Что из того? Подумаешь, гимназистка! «А вы рассказ-то помните, Жан Силович?» – укоризненно спросила учительница. В ответ Тузу пришлось молоть чепуху про чрезвычайную занятость на работе и рост уровня преступности в районе в связи с историческим переломом, который постиг страну. «Я все понимаю, Жан Силович, – с грустным сочувствием произнесла учительница. – И про уровень преступности, и исторический перелом. Но рассказ вы все-таки почитайте. И тогда мы с вами вернемся к нашему разговору».

Поздно ночью, Василиса уже спала, Туз отыскал оставшуюся от жены книгу Бунина, нашел нужный рассказ и погрузился в чтение, хотя его еще ждала куча бумаг, принесенных с работы.

Чтение его увлекло. Тем более что после всего, что он узнал в школе, в молоденькой гимназистке с радостными, поразительно живыми глазами он так и видел свою Василису. Он с умилением читал про то, как нескладная девочка превращается в прелестную девушку, вызывающую всеобщую любовь и поклонение. Тут Туз совсем расчувствовался, но рассказ развивался дальше и дошел до места, где юная и прелестная девушка легко и чуть ли не радостно признается своей начальнице, что она давно уже не девочка, а женщина… И виноват в этом друг папы и брат начальницы…

На этом месте ошеломленный Туз вынужден был прервать чтение и сходить на кухню попить холодненького компота.

Дальнейшее чтение привело его в еще большее смятение. В небесной красоты и чистоты девушку стреляет на вокзале казачий офицер, некрасивый и плебейского вида, которого она, как выясняется, завлекла и с которым стала близка…

Ошеломленный Туз читал страницы дневника Оли Мещерской, в которых сама девушка рассказывала о ее совращении «другом папы», с полным ощущением, что он читает дневник своей дочери!

Ужас, охвативший его после чтения бунинского шедевра, не поддавался описанию. Он понимал теперь, почему вдруг учительница захотела с ним поговорить, но и ясно видел, что говорить не о чем, потому как сделать он ничего не может.

Утром, когда Василиса убежала в школу, он, еще не отошедший от впечатлений от гениального рассказа, забрел зачем-то в ее комнату и обнаружил прямо на столе забытую пачку презервативов и видеокассету. Он сунул ее в видеомагнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Это была самая грубая и мерзкая немецкая порнография. Глядя на похотливо сопящих и совокупляющихся в разных видах людей, Туз не мог представить себе свою дочь, смотрящей все это по собственному желанию. Легче было верить, что кто-то принуждает ее делать это. Но умом он прекрасно понимал, что этим кем-то была жизнь. Именно она превратила его нежную и трогательную дочь в чужого человека, о мыслях и чувствах которого он ничего не знает…

Туз наконец справился с мыслями о дочери своей Василисе.

– Тебе, Гаврилович, опыта, понимаешь, надо набираться, – заботливо сказал он, решив, что нужно переменить тему. – Потому что книжки – это одно, а жизнь совсем другое. Такие козелки подбрасывает, что самому и представить невозможно. Я-то в твои годы такого уже насмотрелся!

Туз даже головой тряхнул, будто не веря собственным воспоминаниям.

– Я ведь в милиции начинал. Это потом в прокуратуру перебрался… Направили меня на работу в райотдел милиции на Украину. И было там большое, богатое село – тысячи две дворов, не меньше. Народ там жил… Не то чтобы как сыр в масле катался, но упитанно жил, ни в чем себе не отказывал. Самогон сулеями и четвертями пили. Кролей держали – орды, а кур и вовсе не считали. Борщ варили из всего, что в огороде растет, так что ложка в нем торчком стояла. По осени, как урожай соберут, гуляли так, что держись!

И вот был там один хороший парень, ветеринар, Рома Незабудько. Такой хороший паренек! И чистенький, и вежливый, и безотказный, и работу свою ветеринарскую любил. Но, правда, с какой-то грустью в глазах. Может, потому, что рос сиротой. Родители его разбились на машине, когда он только в школу пошел. Взяла его к себе сестра отца, и рос он все трудные подростковые годы в чужой семье. И видимо, это крепко ему в душу запало. В общем, выучился он на ветеринара, потому как с животными и скотиной ему, пожалуй, было легче, чем с людьми, общаться, и направили его в наше село по распределению. Ну, ему жить-то надо где-то, вот директор совхоза и устроил его в хату Самусихи и сам за него платил…

А Самусиха эта жила с дочкой Вероникой, но без мужа, который от нее давно уже сбежал, потому как она кого хочешь доконать могла своей злобой. Есть такие люди, которым обязательно кого-то надо ненавидеть, на ком-то злость свою вымещать, вот она из таких и была.

– Самусиха – это фамилия такая? – спросил внимательно слушавший Герард Гаврилович.

– Прозвище такое. Фамилия ее по мужу была Самусюк, вот и прозвали – Самусиха. И иначе ее за глаза никто не называл. Никто уж, наверное, и не помнил, как ее на самом деле звали. А Вероника ее, на оборот, была вся в отца – не от мира сего. Все время где-то в облаках витала. Ее спросишь о чем, а она тебя и не слышит. Потом посмотрит на тебя, глазищами похлопает и опять куда-то отъехала. Ну и, дело-то молодое, они с Романом друг друга и полюбили. А Самусиха уперлась против этого – и ни в какую. Не отдам дочку за осеменителя, и все тут. Видишь, почему-то ее донимало, что Рома по своей работе и осеменением занимался. Такая вот она была из себя аристократка! Она его этим осеменением затюкала до последней возможности. Может, потому, что о ней самой никакой осеменитель даже подумать не мог? А Рома терпел. Парень-то он терпеливый был – жизнь научила. Он мне как-то сам сказал: первая сиротская заповедь – терпи, сколько можешь. А когда уже не можешь, еще потерпи…

– Да, наука та еще! – с сочувствием к неведомому Роме согласился Гонсо.

– А ты думал!.. Но потом Самусиха помаленьку сдаваться начала – смотрит, что Вероника тоже удила закусила, ни о ком больше не думает, да и народ ее застыдил: что ж ты, злыдня такая, дочкиному счастью мешаешь! В общем, сдалась старая вешалка! Свадьбу сыграли, и стал наш Рома уже не квартирантом, а примаком… Так Самусиха совсем разошлась, потому как в тех краях примак – положение постыдное, его тюкать – святое дело, и никто за него не заступится. В общем, затюкала она его этим осеменителем да примаком до последней стадии!

– А что же дочка ее? Мужа не защитила?

– Вероника? Да ей все было по барабану. Ее хоть коровой, хоть кобылой назови, она даже и не услышит. Всегда в отъезде – в небесах витает. И Роме тоже говорила: да ты не обращай на мать внимания! Но люди-то, они все разные, с одного все как с гуся вода, а другой из-за пустяка удавится…

И вот однажды в воскресенье Самусиха Роме говорит: мы с дочкой в кино пойдем, а ты к нашему приходу пару кролей заруби да разделай, это вот занятие как раз по твоей осеменительской части. И ушли с Вероникой в клуб. Ну, Рома от горя хватанул самогонки, а у них там первач градусов по семьдесят бывает, топор достал, двоих кролей во дворе зарубил, а сам чуть не плачет от обиды. Ну что за судьба такая несчастная ему досталась?! И сколько еще можно его терпение испытывать? До самой могилы, что ли?

А он, знаешь ли, в каких-то вещах чистый ребенок был! Ведь многие дети, когда их обидят, представляют себе, что вот они умрут понарошку, а все вокруг будут плакать и думать, как же мы были к нему несправедливы! А он будет все видеть и слышать… Вот и Рома так же думал иногда: «Только, наверное, когда я умру вдруг от несчастного случая, все и пожалеют, что так жестоко и несправедливо ко мне относились».

– Детдомовские дети так часто думают, – сказал Герард Гаврилович, вспомнив дело, в котором проходили несколько ребят из детдома. Они никак не шли у него из ума.

– Ну и Рома наш такой был. И тут ему что-то в доме понадобилось, газеты старые, что ли… Он прямо так с топором в руках в комнату вошел. А потом видит, что с топором по углам шарить неудобно, поло жил его на стол. Искал он эти газеты, искал да залез в стенной шкаф. Была у них, знаешь, такая глубокая ниша прямо в стене сделана, а в ней полки положены – для горшков и кастрюль. Закрывалось все это хозяйство от глаз людских двумя ситцевыми занавесками, сходившимися посередине… А верхняя полка была как раз Роме по горло.

Причем до стены она вплотную не доходила, нижних же полок тогда и вовсе не было – их во время ремонта вытащили… Рома, он худенький был, полку чуть от стены еще отодвинул и как раз между полкой и стеной поместился. Выпрямился и вдруг видит в зеркале напротив – его голова как будто отрубленная на верхней полке лежит! И топор весь в крови на столе…

От двери если смотреть – полная картина садистского убийства с расчленением и отделением головы от тела. Почему ему такое дело померещилось? Как такое в голову пришло? Черт его знает! Видимо, мыслями о собственной смерти себя уже до полного исступления довел…

– Ну, и самогон на этом психологическом фоне тоже не шутка, – сделал свое предположение несколько ошарашенный рассказом Герард Гаврилович. – С расстройства так развезти может!

– Ага, первач там был что надо, – согласился Туз. – В общем, смотрит он на свою как бы отрубленную головушку в зеркале и представляет себе, как Самусиха входит, видит такую картину, падает на колени и начинает каяться: что же я наделала?! Кто же нам теперь Ромушку нашего вернет? Да мы бы теперь на него надышаться не могли бы!..

И так ему, понимаешь, все это живо представилось, что решил он – надо достоверности добавить. Сбегал во двор, кроличьей кровью себе по шее полосу провел, по лбу да по щекам помазал, пол кровью побрызгал и опять в нишу за полку залез. Потом занавески задернул и под подбородком прищепкой бельевой прищемил. Посмотрел – ну, блин, полная достоверность! Ног и туловища не видно, одна голова на полке лежит… Аж самому жутко стало.

Кто его знает, чем бы все закончилось, но тут народ из клуба повалил гурьбой. Кино, кстати, я потом выяснил, тоже было не подарок на день рождения – какие-то убийства, пытки, вампиры. Самусиха с Вероникой заходят во двор. Вероника говорит: мне, мол, мама, до ветру надо после таких страстей в кино. И побежала в уборную. А Самусиха прямо домой – где там этот примак? Сделал, что ему велено было?

Зашла она в комнату, видит на полу кровь, на столе топор окровавленный блестит. Ах, думает, гаденыш, весь дом изгваздал! Куда ж он сам-то подевался? А потом глядь – на полке голова Ромы лежит… Залитая кровью, с закрытыми глазами, язык вывален наружу… Отрубленная!.. Ну, у нее дыхание, понятное дело, и сперло. А тут голова сначала глаза так медленно открывает, а потом начинает губами шевелить…

Тут уж Самусиха, само собой, на пол бухнулась и затихла.

Рома тоже в своем шкафу стоит ни жив ни мертв. В голове туман, не знает, что делать. Понимает, что натворил чего-то, а что теперь делать, не понимает.

Тут как раз и Вероника из уборной подтянулась. Идет себе, что-то напевает с облегчения. Заходит в хату и видит картину – на столе топор в крови, на полу маманя родная лежит кулем, не шевелится, а на полке окровавленная голова мужа поставлена… Она сразу-то не упала, на крыльцо выбралась и как зайдется: «Рятуйте, люди добрые, нечистая сила!» И потом только с крыльца скатилась и на четвереньках к забору поползла. И продолжает мычать чего-то…

Народу ж, понятное дело, после кино на улице много. Я тоже тут при исполнении – всегда после сеанса наблюдал, как бы чего не вышло. Кинулись мы к ней, а она только мычит и на дом показывает: там, мол, там… А сама потихоньку к забору так и ползет, наши ноги головой раздвигает.

Ну, я, понятное дело, в дом. За мной еще народ. Вхожу – мать честная! На полу кровь, на столе топор, Самусиха лежит не шевелится, а на полке отрубленная голова с закрытыми глазами. Я за пистолет схватился, а потом думаю: ну и куда из него палить? В голову или в Самусиху?

И тут мне сзади какой-то доброхот задрипанный говорит: «Товарищ начальник, а вы ее кочергой потыркайте, чтобы проверить… Вдруг живая еще?» И кочергу мне в руку сует. Я, честно скажу, тоже растерялся, кочергу сдуру взял и так осторожненько стал в голову тыкать…

Народ затих. Тишина мертвая.

И тут этот, понимаешь, живой труп глаза открывает и зубами кочергу – цап! Народ взвыл и на улицу сыпанул. Я, Гаврилыч, честно тебе говорю, тоже следом…

– Это у него, у Ромы, видимо, нервный срыв случился от напряжения, – предположил Герард Гаврилович, очень сочувствовавший бедному осеменителю.

– Там, знаешь, не только у него нервный срыв случился, – помотал головой Туз. – В общем, стоим мы во дворе, а народ все прибывает, гудит… Что да чего? И уже кто-то говорит, что из Самусихи нечистая сила всю кровь выпустила, а Роме руки-ноги пооткусала! Кто-то кричит, что надо хату срочно поджигать, спалить ее вместе с нечистой силой к чертовой бабушке! А кто-то говорит, что за батюшкой бежать надо… Я сам зубами лязгаю и не знаю, что делать… А народ все валит, к крыльцу меня толкает, я упираюсь, да куда там! Ну, чувствую, сейчас меня затопчут. Выхватил пистолет да пальнул в воздух! Народ от страха осел, попятился…

И тут вдруг открывается дверь и выходит… Рома с топором в руке! Глаза горят, морда в крови… Жуть! А все еще, ты не забывай, после кино про вампиров под впечатлением находятся.

Смотрим мы на него и не знаем, что делать.

А он и говорит замогильным голосом:

– Жена моя тут? Где она?

И рукой с топором пот со лба вытирает.

Бабы в рев!

Не знаю, чем бы все закончилось, но здесь он сам топор выронил, глаза закатил и в обморок свалился…

– И что же его – осудили? – после некоторой паузы поинтересовался дотошный Гонсо.

– Да нет… Прокурором района хороший тогда мужик был, Толопко фамилия, не стал парню жизнь ломать.

– Ну и правильно, – облегченно вздохнул Гонсо.

– Так самое интересное, жизнь у них с тех пор наладилась. Самусиха язык свой поганый прикусила, когда малость очухалась, и так Рома с Вероникой хорошо зажили! Выходит, Гаврилыч, терпеть, конечно, надо, да не до бесконечности. И нельзя человека до крайности доводить, а то он так взбрыкнет, что мало не покажется. Я себе представляю, как Самусиха с тех пор на зятя смотрела. И что ей при этом мерещилось…

Туз замолчал, думая о чем-то своем.

Гонсо решил, что пора начальство оставить в одиночестве, и заерзал в кресле. У него душа горела – так хотелось вернуться к расследованию.

– Погоди, Гаврилыч, не спеши, – остановил его Туз. – Давно хочу с тобой об одном деле поговорить. Похоже, у нас тут своя нечистая сила завелась, а вот что с ней делать, я никак не соображу. Не знаю, как подступиться.

– Ну, вы и не знаете? – не поверил Гонсо.

– Тут закавыка есть, – сокрушенно вздохнул Туз. – В городе у нас несколько случаев шантажа и вымогательства произошло, а обращений в органы по этому поводу нет.

– Ну, если среди криминальных элементов, то дело понятное.

– Да если бы речь шла о криминальных элементах, – мечтательно сказал Туз, про себя вообще-то считавший, что чем больше бандюганы друг друга мочат, тем лучше. – На нормальных людей наезжают.

– Чего же они молчат?

– Потому что наезжают так – по-хитрому. Подло так наезжают. Да не на самих мужиков наезжают, а на их ребятишек. В общем, ситуация такая. Получает один известный в городе и состоятельный человек письмо с фотографиями. А на фотографиях его дочь в гнусных видах с каким-то неизвестным парнем… Как говорится, любовью занимается…

– Что, совсем малолетка?

– Да нет, не в этом дело, восемнадцать ей исполнилось! У нее свадьба, понимаешь, на носу. К которой уже все готово. А другой известный человек получает такую же, понимаешь, документацию, только там сынок его упражняется, который жениться собрался. У третьего сын в престижную фирму практически устроился на работу… Что интересно, работают так, знаешь, интеллигентно. Письма без угроз. Вежливые. Мол, надо оплатить полученное удовольствие, да и за выпитое и съеденное ваши детишки не рассчитались. И главное, требования денег – вполне посильные. То есть человека, как Самусиха тогда Рому, в угол не загоняют. Предлагают заплатить хорошо, но не так, чтобы разорить. Причем явно предварительно проведена основательная работа. Какими средствами человек располагает на данный момент, пойдет ли на скандал, готов ли за ребенка отдать свои деньги – все просчитано.

– А откуда вам все это известно, Жан Силович, раз с заявлениями никто не обращается?

– Проработаешь тут с мое – тоже будешь все знать. Я к одному человеку сунулся, к другому, пишите заявление, а они мне: «Ты что, Силыч, ничего такого у нас не было». Но я-то знаю, что было!.. И главное, говорят: «Силыч, только ребенка не трогай».

– А фактор насилия?

– Да в том-то и дело, что нет никакого насилия! Появляется откуда-то симпатичный парень или девка, знакомится, соответственно, с женихом или невестой. Выпили, поплясали, покувыркались где-то перед фотокамерой… И – ждите письма папе.

– А деньги как передаются?

– Тоже хитро. Перевести на счет в Узбекистане. В Ташкенте. Что, из-за этого в Ташкент отправляться? Опять же сумма, понимаешь, не та… Да и не найдешь там никаких концов, наверняка все продумано. В общем, работает человек неглупый. Подход, можно сказать, научный.

Гонсо невольно почесал в затылке.

– Тут или детей раскручивать…

– Отпадают дети, Гаврилыч. Во-первых, официально мы не можем с ними работать ввиду отсутствия обращений. Во-вторых, родители не дадут. В-третьих, дети не захотят. Они-то вообще не чувствуют себя ни в чем виноватыми – подумаешь, оттянулся с классной телкой! И обиженными себя тоже не чувствуют – им такое приключение только в радость. Говорю тебе, все продумано от и до!

– А если этих поискать, соблазнителей?

– Тоже не срабатывает. Они появляются и исчезают. Никто их не знает.

– Гастролеры?

– Похоже. Причем высокого уровня. Говорю тебе – никакого насилия. Чуть ли не любовь с нашими местными богатыми дурами и дураками заводят!

Причем ребята все приличные, образованные! Студенты, интеллигенты…

«Но однажды на танцах не шумливый, но быстрый, к ней прилично одетый паренек подошел. Благородный красавец из преступного мира, поклонился он Нине и на танец увел!» – вдруг вспомнилась Гонсо жгучая блатная песня. Прямо все как там!

Но вслух он сказал совсем другое:

– Прямо нечистая сила какая-то получается!

– Ладно-ладно, не будем преувеличивать, – притормозил его Туз. – Я, могу тебе честно сказать: вот о чем сразу подумал, когда про все эти дела узнал. Не адвоката ли нашего Шкиля тут лапа? Доказательств у меня, сразу говорю, никаких пока нет, но… Уж больно все хитро запущено! Уж слишком психологически точно рассчитано! Нашим местным бандитам такое и не снилось. И потом гастролеры эти… Кто их из наших здешних заказать может? Где они их возьмут?

Туз побарабанил пальцами по столу, почесал за ухом.

– Я тебе к чему это рассказал? Чтобы ты имел в виду! Есть такой сюжет в нашей жизни. Ты его в голове держи, вдруг где-то что-то и выскочит. Случай в нашем деле – штука великая. Но ты пока давай с панагиаром крути дальше. С архиереем шутить не надо!

Глава 6. По заветам ученой сучки

Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно.

Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела

Артур Сигизмундович, как всегда, с удовольствием оглядел свой кабинет. Офис настоящего адвоката, как и здание банка, должен сразу внушать клиентам почтение. И потому Артур Сигизмундович позаботился не только о дорогой, солидной мебели. По указаниям специально приглашенного дизайнера он везде, где можно, расставил домашние растения от фикуса Бенджамина до бонсая и украсил стены кабинета портретами знаменитых российских адвокатов в тяжелых старинных рамах. Исходящая от них солидность и значительность словно покрывала и его самого неким таинственным и внушающим уважение и почтение ореолом. Сегодня дерзновенно-наступательный Шкиль решал, с чего начать кампанию по дискредитации своего, как выяснилось, конкурента в битве за сердце Василисы Туз. Готовых для этого дел под рукой и на памяти не было, и потому неутомимый адвокат листал какие-то прошения и письма, попавшие к нему, в ожидании озарения. Но озарение не спешило. Артур Сигизмундович отложил бумаги в сторону и вызвал своего помощника Блудакова.

Мотя Блудаков вошел и растекся своим обильным телом по креслу. Это был тот еще фрукт. На вид ему было за тридцать, а на самом деле всего двадцать пять лет. За нос, похожий на клюв, торчавший между массивными, как у бульдога, щеками, и крохотный, как куриная гузка, ротик Шкиль про себя называл его совой. Назвать Блудакова филином не поворачивался язык, ибо во всем его облике было что-то неоспоримо бабье. И вообще Шкиль про себя был уверен, что Мотя – тайный извращенец, и никто не убедил бы его в обратном. Больше того, не было порока, который в его глазах не монтировался с Мотей. Он годился на все. На самом деле родители при рождении дали ему звучное и удалое имя Мстислав. Но оно настолько не подходило ему, что как звали его в самом раннем детстве Мотей, так и продолжали звать всю последующую жизнь. Шкиль был убежден, что времена, когда Мотю все-таки переименуют обратно во Мстислава, не наступят никогда.

Но кроме отталкивающей внешности, противного голоса и гнусного отношения к человечеству в целом Мотя Блудаков был наделен быстрым умом и вполне профессиональной хваткой. Правда, абсолютный цинизм и неприкрытое самодовольство делали его ум однообразным и негибким. Он вообще никогда не принимал во внимание соображения приличия, ему были непонятны слова «долг» и «честь», а это порой ограничивало фантазию и адекватность реакции, считал Шкиль. Он и сам ставил долг и честь не слишком высоко, но понимал, что раз они существуют, то и их следует принимать во внимание для пользы дела.

Был Мотя отпрыском одного известного в Лихоманске семейства, в предках которого благополучно водились как дореволюционные купцы, так и советские красные директора. Как сам Мотя говорил, им, Блудаковым, вообще все равно, какая власть на дворе. Их это не колышет. Ибо при любой власти они, Блудаковы, живут хорошо, потому что всегда на стороне сильного. А уж какие идейные ценности проповедовать, им и вовсе безразлично. Главное, чтобы было в струю. А законы жизни всегда одинаковы – или ты имеешь, или тебя имеют. Вот и вся наука. Остальное – антураж. Или понты. Кому что по вкусу.

Своим наметанным глазом Артур Сигизмундович явно видел в Моте следы вырождения. Да, семейство Блудаковых во все времена держалось на поверхности, но все-таки жизненная энергия понемногу истощалась в нем, и Мотя Блудаков, судя по всему, был уже бесплодной ветвью. Цинизм и распущенность, не знавшие предела, иссушили его. Он разлагал все, к чему прикасался, а то, что не разлагалось, было выше Мотиного понимания. И потому, несмотря на несомненный ум, возможности его, видел Шкиль, были ограниченны.

И все-таки Артур Сигизмундович взял его в свою фирму, хотя кучковавшиеся вокруг демократы ему на это сильно пеняли. Хорошие отношения с семейством Блудаковых были важнее.

Случилось это так. Мотя учился в Москве, в каком-то новоучрежденном в бурные времена перестройки университете, естественно, на экономическом факультете, поближе к деньгам, но оказался замешан в одной грязной истории и был вынужден вернуться в Лихоманск. Армия ему не грозила, он давно уже был обладателем белого билета, и семейство начало пристраивать «ребенка» на непыльную работенку. Но тут Мотя проявил неожиданную самостоятельность. Оказывается, общение с правоохранительными органами во время скандала в столице произвело на него такое впечатление, что он решил во избежание будущих осложнений стать адвокатом. Таков был его способ мыслить: не исключить всякую возможность попадания в грязные ситуации, а приобрести необходимую сноровку и знания, чтобы выпутываться из них без особых осложнений. Поэтому Мотя решил пристроиться для начала в адвокатскую фирму, чтобы набраться кое-какого опыта, а потом поступить заочно на юридический факультет. Конечно, с его взглядами на жизнь другого выхода у него не было. Ну и, естественно, он пришел к Шкилю – самому продвинутому и успешному адвокату в городе.

Артур Сигизмундович, конечно, навел справки и узнал, на чем конкретно Мотя погорел. Оказалось, что в Москве Мотя устроился подрабатывать в какой-то продюсерский центр «Экстрим», который занимался организацией корпоративных и частных праздников и вечеринок для новых русских. А погорел Мотя на том, что вместо легальных проституток поставлял для корпоративных и частных увеселений своих однокурсниц и требовал за них повышенный гонорар – «за интеллигентность и культурность». Как рассказал потом сам Мотя, однокурсницы ставили только одно условие – чтобы родители не узнали. Все остальное они воспринимали как забавное приключение. Причем среди них были детки из столь богатых семей, что ушлый Мотя стал их еще и шантажировать и собирать с них вполне солидный оброк.

Мотя тогда насмотрелся в столице такого, что будь здоров. Удивительно еще, как он не свихнулся по-настоящему. И вообще в его изложении креативные проекты «Экстрима» выглядели так, что кровь стыла в жилах. Некоторые из них Артур Сигизмундович запомнил на всю жизнь.

– Атаман, вы не представляете, до чего народ доходит! – Мотя, вспоминая былое, даже сам головой качал. – Простой вроде бы советский народ, еще недавно строители коммунизма… Представляете, приходят сумрачные пожилые мужики из какого-то бывшего НИИ, а теперь ЗАО, и говорят: хотим поиграть в помощников гинеколога. Причем, говорят, только без дураков! Мы платим, а вы нас устраиваете к настоящим гинекологам, мы работаем с настоящими пациентками.

Шеф наш, а она сучка была ученая, МГУ закончила, диссертацию по психологии защитила, правда, на такое не решилась. Больно стремное дело – можно в милицию угодить. И предложила этим бывшим строителям коммунизма альтернативный вариант – поработать помощниками массажиста. Только для этого надо пройти специальный курс. И эти старые козлы ходили на курсы как цуцики! Ну а потом мы их развезли по салонам. Там уже все пошло как по маслу. Реальный специалист, которому мы хорошо проплатили, спрашивает у тетки, пришедшей на сеанс: «У меня есть помощник удивительных способностей. Не возражаете, если он с вами поработает? Очень рекомендую». Бабы, конечно, разные попадались, но большинство не возражало. И, значит, эти козлы в белых халатах принимаются мять бабцов, причем стараются так, что от них обоих дым идет. И получают от этого какой-то свой особый кайф. А бабы, особенно в возрасте, тоже млеют. Чувствуют, видно, что мужик от души трудится и сам весь дрожит при этом. Нет, атаман, деньги точно ломают непривычного к ним человека!

Артур Сигизмундович спорить не стал, он и сам повидал уже достаточно много доказательств этому постулату.

– Но самый атас, – продолжил свои воспоминания Мотя, – это розыгрыши. Вот уж богомерзкое занятие! Причем пакостники, которые эти розыгрыши заказывают, делают вид, что все пакости – только от любви к клиенту. Хотим, мол, приятное ему сделать. А на уме у них черт знает что!.. Чего нам только не заказывали! Самый распространенный заказ – захватить с помощью спецназа фирму их дружбана, положить всех на пол, пострелять в потолок, разбить компьютеры, а потом объявить, что это была шутка. Видать, они давно об этом мечтали. Но мы на такое не соглашались, стрельба – не наш профиль, можно и подзалететь, тут и завязки с ментами нужны прочные…

Но однажды наша ученая сучка по доброте душевной дала слабину. Ее собственный знакомый решил подарить жене новый автомобиль и почему-то вбил себе в башку, что это надо сделать по-особому. Он, проказник, сам весь сюжет в деталях придумал, а нам осталось только людей нанять…

В общем, едет его старушка – такая молодящаяся дамочка лет пятидесяти – домой от парикмахера, и вдруг ее останавливают гаишники. Проверка документов. Выходите из машины. Она выходит, вся в понтах, да как вы смеете, орет. И вдруг видит, как мужики достают бейсбольные биты и начинают лупить по стеклам ее машины. Грохот, хруст, у дамочки, натурально, понты как рукой сняло, темнеет от ужаса в глазах, подгибаются ноги, и она в своей шубе за сорок тысяч баксов падает прямо в лужу, где грязный снег напополам с мазутом перемешан.

А когда открывает глаза, тот мент, что проверял документы, отдает честь и говорит: «Мадам, поздравляю вас с новой машиной! Вот она! Ваш муж любит вас!» И грациозным движением руки показывает на роскошный новенький «мерс», который стоит тут же. Мадам, натурально, снова закатывает глаза и опять ныряет с головой в снежную лужу. Менты ее достают из лужи, ставят на ноги, а ее коленки уже не держат и на губах пена… И тут муженек подкатывает на своем «Мерседесе», чтобы поздравить благоверную прямо на месте… Немая сцена! В общем, у дамочки инсульт, у мужа инфаркт, а наши стоят и чешут репы – видать, перестарались маленько! Я вот все думаю – этот мужик на такой эффект рассчитывал или чего другого ждал?

Артур Сигизмундович гадать не стал, только рукой махнул.

– Что вы, атаман, у нашей сучки ученой целая концепция была разработана. Называлась «Архаичный праздник». Это, мол, когда люди выходят за рамки обыденного времени и пространства в иное измерение, в далекое прошлое, когда все было совсем иначе. Мы, толковала она нам, выводим человека из обыденного. Например, из обыденного круга общения. Мы выстреливаем его в то пространство, в тот круг, где он никогда не был и не мог быть…

А тут как раз приходят заказчики. У одного очень уважаемого человека день рождения, и подчиненные решили «выстрелить» его в новое измерение. Вроде бы он в таком желании когда-то по пьянке признался, но, разумеется, давным-давно забыл. И мы как верные бобики ученой сучки разрабатываем сценарий. Все строго по ее долбаной концепции.

В восемь утра раздается стук в окне клиента, а живет он на седьмом этаже элитного дома. Он в ужасе штору отдергивает – за окном все вице-президенты компании с букетами цветов, внизу оркестр играет. Он, ясное дело, в полном изумлении – седьмой этаж как-никак! Потом выясняется, что их, этих жополизов, в строительной люльке подняли… Так для него начинается этот самый день иных ощущений. А дальше пошло-поехало! Согласно концепции. Он выезжает из дома в офис, где все его должны поздравлять, но по дороге его перехватывают машины с мигалками, вытаскивают его и охрану наружу, на их глазах открывают багажник – а там пакет с героином. На очумевшего дяденьку надевают наручники, везут в приемник, прессуют там по полной программе – колись, мол, старый мудель!.. Когда мудель доходит до кондиции, перед ним извиняются, говорят, что у всех бывают проколы на работе, не держи, мужик, зла, отдают документы, мобильник и отпускают… Он звонит секретарше, мол, еду и скоро буду, а она в истерике: «Где вы были? Вам надо срочно в Кремль, награду получать!» Его действительно везут в Кремль, и чуть ли не у Спасских ворот снова звонок – вручение откладывается… Он возвращается в офис, и там все, с кем он столкнулся за этот день, начиная с омоновцев, встречают его цветами и песнями!

Вот такой чудный сценарий. Только от вида вице-президентов за окном клиент падает в обморок, в милиции у него открывается язва и начинается удушье, и вообще он становится инвалидом на всю оставшуюся жизнь и ему уже не до «архаических праздников»… Но есть и другие, таким все по барабану. Клево, говорит, сменил обстановку!

Конечно, для такого дела специалисты нужны. Ученая сучка поэтому свою школу открыла, готовит специальных менеджеров для развлечений подобного рода. Эти ребята под ее руководством кого хочешь до психушки или до могилы доведут… Атаман, но народу-то нравится! Спрос на эти самые «архаические праздники» как на пиво в жаркий день! Бабла не жалеют. Народ нынче такой лютый пошел, что с ним иначе, видать, нельзя.

Вот такой он был, Мотя Блудаков, продававший своих богатых сокурсниц сумрачным мужикам, у которых не осталось в жизни иных желаний, кроме желания поработать помощником гинеколога. Впрочем, ждать от такого человека более романтического взгляда на жизнь вряд ли было бы уместно. И на его обращение «атаман» Артур Сигизмундович скоро перестал обращать внимание, ведь атаманов в их южных краях последнее время развелось столько, что ухо это уже никому не резало.

Глава 7. Гений диспозиции

Я ему кричу: «Эй, осторожно, на ноги наступил!» А он: «Эх, жаль, перепутал! Хотел на башку тебе наступить, да ноги подвернулись!»

Из объяснения задержанного

– Мотя, ты бы хоть физкультурой занялся, – сказал Артур Сигизмундович, который сам к своему здоровью относился трепетно. – Я в этом деле сторонник Черчилля, – фыркнул Мотя. – Хороший коньяк, хорошая сигара и никакой физкультуры. – Ну его к черту, твоего Черчилля, расскажи-ка лучше, что у нас нового? – Да ничего особенного. Зато я вот вчера Васю встретил, дочку Туза… Атаман, это, я вам доложу, продукт природы! Главное, она на наших южных телок не похожа. У наших уже в восемнадцать лет мордочка – «бурундук несет запасы на зиму». И потом, они у нас с детства – стервы, в силу всеобщей хитрожопости южных народов, и это у них на физиономиях огненными письменами выжжено. А Вася – она просто яблочко наливное, пахучее, прямо с ветки своими руками только что снятое…

Артур Сигизмундович даже вздрогнул от неожиданности. Он уже не раз убеждался, что у этого вырожденца какой-то феноменальный нюх – он вслух говорит о том, что у другого человека на уме.

– Но внутри у Васи – вулкан. Я это с детских лет усвоил. И тот, кто разбудит этот вулкан!.. Да и Туз за нее все отдаст. Правда, я слышал, что он ее хочет с этим своим любимчиком спарить. С этим самым задохликом Гонсо!

– А ты его, я так понимаю, не любишь? – задумчиво спросил Артур Сигизмундович.

– Не люблю? Не люблю – это слишком мягко сказано. Он – моя противоположность, атаман! Античастица! Если я Блудаков, то он никакой не Гонсо, а Антиблудаков. И я не Блудаков, а – Антигонсо! Каждая наша встреча – аннигиляция! Взрыв на мелкие кусочки! Мы с ним противопоказаны друг другу. Нам не жить друг с другом на одном поле! Полная идиосинкразия! Вот кого бы я обгадил с ног до головы и выставил на всеобщее осмеяние со всем моим удовольствием! Нашелся, понимаешь, практикующий херувим! Строитель коммунизма недорезанный!

Артур Сигизмундович снова вздрогнул – этот извращенец опять как будто читал его мысли! Справившись с собой, он осведомился:

– А что же, Мотя, нам мешает это сделать?

– Не знаю, как подойти с ведром дерьма. С какого бока подобраться!

– Ну, было бы дерьмо…

– А где ж его взять?

– Отыскать! Потому как дерьмом Бог никого не обидел. Или изготовить самим, – снисходительно усмехнулся Артур Сигизмундович. – Сварить, сварганить, замесить! У тебя конспекты лекций ученой сучки случайно не сохранились? По выстреливанию в другое измерение?

– А вы его что, тоже ненавидите? – вдруг прищурился Мотя.

– При чем здесь ненавидите? – Артур Сигизмундович привычно кинул для маскировки петлю. Совершенно не нужно, чтобы Мотя Блудаков знал о его истинных чувствах и намерениях. – Просто они в прокуратуре последнее время что-то опять хвост поднимают, не мешало бы и осадить. Пусть знают свое место. Для нашего с тобой бизнеса это будет полезно.

– Атаман, я готов.

– Ты помнишь, вчера к нам мужик один заходил, на милицию жаловался. Якобы они у него взятку вымогают за прекращение дела…

– Взятку, – брезгливо хмыкнул Мотя. – Я себе представляю эти деньги! Пособие для убогих!

– А что там за история-то?

– Да просто Шламбаум решил этого старого дурака на бабки развести. Короче, там было какое-то бытовое хулиганство, кому-то этот старикан рожу начистил по пьяному делу. Ему, правда, тоже навешали, но он сильнее оказался, не иначе в ЧК в молодости служил. Но у того, кому он кумпол чистил, кум в милиции – известный нам с вами Шламбаум. А у этого воинственного козла таких родственников нет. Так он еще рыпается.

– Шламбаум, – задумчиво сказал Шкиль, сразу вспомнив простодушное, как кирпич, лицо лейтенанта. – Этот достанет…

– Да уж, – согласился Мотя, тоже сталкивавшийся со Шламбаумом на узкой дорожке. – От него не скроешься. Он кого угодно раскрутит. Он бабки из людей с закрытыми глазами вынимает. Причем не со зла, а наоборот – по доброте душевной. Считает, что так положено.

– Так, раз Шламбаум, значит, там и капитан Мурлатов в кустах поблизости сидит… С ментами все ясно. А что за мужик на них жалуется?

– Это не мужик, атаман! Это чайник, каких поискать. Я про него справки навел – поспрошал кое-кого. Зануда советской закваски! Красный партизан, народный мститель. Будет канючить до скончания века, медяки свои клянчить… Страшный человек!

– Зануда советской закваски, – с удовольствием повторил чеканную формулировку Шкиль. – То что надо!

– Его защищать, атаман, нам никакого резона нет. Бабки там не сделаешь, пиариться не на чем…

– Эх, Мотя-Мотя, за кого ты меня принимаешь? При чем здесь бабки, пиар? Фи… Как тебе не стыдно? Наше с тобой святое дело – помочь простому человеку, отслужившему отечеству, защитить его в трудной ситуации!

– Атаман, может, мне прямо в собес отправиться – помогать бедным людям?

– С твоим носом только в собес! Давай отыщи этого мужика, пускай приходит.

– И что мне с этим старым пердуном делать? – скорчил недовольную гримасу Мотя. – Атаман, я точно говорю – он нас своим занудством замучает, как Пол Пот Кампучию.

– Терпи, казак, тоже атаманом станешь, – ехидно посоветовал Шкиль.

– Нет уж, увольте. Орать да шашкой махать – не мой стиль. Я человек тихий, закулисный. В дерьме без лишних слов утопить – другое дело. От дерьма добра не ищут, – засмеялся радостно Мотя.

– Ладно. Давай к делу. Берешь мужика и… Как его фамилия-то?

– А фамилия ихняя – Кресало.

– Фамилия хоть куда! Черт с ним, Кресало так Кресало. Объяснишь ему, что ментам придется дать взятку. А иначе – на нары.

– Атаман, он не даст – он удавится лучше. Или дойдет до Евросуда и возьмет всех измором. Это – псих натуральный, без снисхождения. Ему людей изводить – самое разлюбезное занятие.

– А ты прояви адвокатскую способность убеждать. Запугай, в конце концов! Что мне тебе объяснять? Вспомни, чему тебя ученая сучка учила.

– Она много чему учила, всего не вспомнишь, – задумчиво сказал Мотя. – Только что мы с этой взятки будем иметь?

– Самое дорогое, Мотя, самое дорогое. У нас появятся перспективы…

В это же самое время, ни сном ни духом не подозревая о той интриге, что против него замышляется, Герард Гаврилович, заклейменный Мотей как «практикующий херувим», мыкался по зубным отделениям поликлиник. Сначала он хотел было воспользоваться содействием оперов капитана Мурлатова. Но тот раскапризничался, заявил, что у него свободных работников нет, и прислал в распоряжение Гонсо одного из курсантиков-стажеров, которых дрючил от чистого сердца Шламбаум.

Курсантика звали Федя Абрикосов. Поначалу Гонсо никак не мог сообразить, кого же он ему напоминает. Наконец дошло – ни больше ни меньше как страшного сталинского наркома Ежова. Такой же маленький, темненький, скуластый подросток с глубоко запавшими глазами. А надо сказать, сам Ежов своим обликом почему-то всегда мучительно напоминал Гонсо знаменитый портрет пламенного революционного писателя Николая Островского, где он изображен уже во время болезни, но в гимнастерке с петлицами на воротнике. Все эти странные ассоциации вихрем пронеслись у него в голове, но Герарду Гавриловичу было недосуг задуматься об их таинственном смысле, ибо он жил только расследованием. Даже мысли о Василисе в связи с этим почти не посещали его.

А Федя Абрикосов оказался тот еще фрукт. По некоторым репликам и умозаключениям Гонсо понял, что в милицию его привели детские обиды и неуемное желание «кого хочешь на свое место поставить», потому как «милиции никто не указ». Когда он инструктировал Федю, что ему говорить врачам перед показом снимка с отпечатками зубов похитителя, Федя блеснул бесовским взглядом и сказал: «А давайте я ему сразу скажу, что мы ищем опасного преступника и если он, сука, не расколется, то пойдет как соучастник!»

Герард Гаврилович понял, что отпускать Федю к людям одного нельзя. И решил идти вместе с ним, чтобы по дороге объяснить, каким должен быть настоящий страж закона. Федя, выросший на окраинах Лихоманска и много чего там повидавший, слушал его снисходительно, потому как Герард Гаврилович педагогическими талантами Шламбаума наделен не был. И к тому же все, что говорил Шламбаум, Феде было понятно и соответствовало его жизненному опыту, а рассуждения Гонсо о гуманизме, честности и справедливости, духовности и правосознании были для него все равно что рассуждения учительницы по химии – ничего из того, о чем она говорила, он в жизни своими глазами не видел. По ее словам, вода – это Н_2О, а для него вода – то, что пить можно. Во всяком случае, так показалось Герарду Гавриловичу.

Глава 8. Свой среди ментов

Следователь РОВД был в гражданской одежде, о чем свидетельствовали его вид и выражение лица.

Из заявления в милицию

– Давайте подумаем вместе, как правильно писать протоколы и почему к этому надо стремиться. Протокол, уважаемые товарищи милиционеры, это начало начал и основа основ. Если в протоколе содержится ошибка или неточность, они могут свести всю вашу работу на нет. Все может закончиться возвращением дела на дополнительное расследование, а это – служебный прокол. Или того хуже – привести к неправильному рассмотрению дела, к судебной ошибке, к покалеченным судьбам граждан. С другой стороны, неумение правильно составлять протокол может помешать вашему служебному росту, испортить карьеру… Вам это надо? Так что учиться, учиться и еще раз учиться! Артур Сигизмундович обвел взглядом небольшое помещение для занятий городского отделения милиции. По просьбе капитана Мурлатова он уже полгода раз в неделю читал сержантскому и офицерскому составу лекции для повышения их профессионального и культурного уровня или, как выразился главный начальник, чтобы они знали, каких подлянок и гадостей им можно ждать от адвокатов в условиях перемены государственного устройства. Шкиль, естественно, сразу почуял, сколько выгод сулит ему это предложение, и тут же согласился. И с тех пор стал в милиции своим человеком. Со всеми вытекающими последствиями.

– Как завещал товарищ Ленин! – одобрительно засмеялся сидевший в заднем ряду капитан Мурлатов.

– Думаю, в данном конкретном случае с Владимиром Ильичом не поспоришь! – пожал плечами Артур Сигизмундович. – Вот возьмем, к примеру, протокол, составленный присутствующим здесь лейтенантом Корытько. Зачитываю дословно: «Гражданин Ховалкин, глухонемой от рождения, был задержан в связи с тем, что публично выражался нецензурными словами». Как это понимать, уважаемые товарищи милиционеры? Если гражданин Ховалкин глухонемой от рождения, как он мог нецензурно выражаться публично? Прочитав такой протокол, начальство может сделать три вывода. Первый – гражданина Ховалкина задержали неправомерно, с каким-то умыслом, что является либо служебным проступком, либо того хуже – служебным преступлением. Второй – гражданин Ховалкин только притворяется глухонемым, раз может публично материться, и лейтенант Корытько вводит в заблуждение следствие, внося в протокол упоминание о его болезни. Третий возможный вывод – лейтенант Корытько просто не умеет описать в протоколе смысл происшедшего. Как вы понимаете, все три вывода вряд ли помогут дальнейшему продвижению лейтенанта Корытько по службе. Потому что любой адвокат оставит от таких донесений только мокрое место…

Артур Сигизмундович невольно отыскал взглядом в заднем ряду веселое лицо капитана Мурлатова. Рядом с ним сидел преданный Шламбаум с непроницаемой, как гиря, физиономией. Собственно, эти-то двое и были нужны сегодня Шкилю. И он аккуратно подбирался к тому месту занятий, когда он доведет до сознания лихого капитана нужную мысль. Потому что доводить мысль до Шламбаума было занятием вредным для психического здоровья.

– А может, Корытько по-ихнему, по-глухонемому понимает, товарищ лектор? Корытько, ты давай покажи-ка, как они руками матерятся? – загоготал всегда довольный жизнью старший лейтенант Безродный.

– Да он это, того… – стал оправдываться белобрысый Корытько. – Он на стене матерное слово написал. Вот я его тогда и сгреб. И написал, что он публично выражался. А разве не публично? На стене-то? Народ рядом идет.

– Так надо было это обстоятельство в протоколе отобразить!.. А теперь ваш протокол, товарищ Безродный.

Старший лейтенант Безродный сразу понурился.

– Вы пишете: «Клименко ударил потерпевшего рукой в область лица в районе правого уха нижней части с тыльной стороны сзади…» Товарищи, кто-нибудь понял, куда именно ударил задержанный потерпевшего?

Милиционеры дружно молчали. А Безродный вдруг принялся гулко стучать себя ладонью по затылку. Видимо, наглядно показывая, куда некий Клименко ударил потерпевшего.

– А вот еще пример! – усмехнулся Шкиль. – «Гражданин Попцов Е.П. в сопровождении группы других граждан зашел в дом убитого гражданина Левицкого С.Ж., который в беседе с ними отказался выйти из кооператива и после приглашения пойти с ними в ресторан для продолжения обсуждения выбежал из своего дома босиком и скрылся в неизвестном направлении…»

Милиционеры завороженно смотрели на Шкиля, будто они присутствовали на сеансе гипноза.

– Кто-нибудь способен объяснить, куда и когда скрылся убитый гражданин? Да еще босиком? И как можно убитого приглашать в ресторан?

Шкиль буровил пристыженных стражей закона ироничным взором.

– А ведь надо, товарищи, понимать, что сегодня преступники работают с выдумкой, с фантазией. Они порой досконально знают Уголовный и Процессуальный кодексы и потому действуют так, что их очень трудно уличить в ходе расследования. Вот приведу один пример из собственного опыта. Речь пойдет о взятке…

Капитан Мурлатов заинтересованно уставился на Шкиля. Даже задремавший было Шламбаум открыл глаза.

– Вы знаете, что, как правило, взяткодателя можно взять только с поличным. Либо по заявлению пострадавшего можно попробовать доказать его вину в ходе следствия, в частности, во время очной ставки или даже следственного эксперимента. Поэтому умный вымогатель сегодня не действует по старинке – мол, приноси мне конверт в кабинет. В кабинете-то его легче всего взять, и он это знает. Умный вымогатель сегодня прибегает к таким способам получения, в которые невозможно поверить и которые потом невозможно практически воспроизвести. Вот один способ, с которым мне пришлось столкнуться. Правда, хочу сказать сразу – было это не у нас. Так вот один сотрудник мэрии, скажем так, города N согласился взять взятку у местного бизнесмена… Впрочем, что значит согласился? Он умело подвел его к мысли, что без взятки вопрос его не будет решен никогда.

Зал понимающе загалдел.

– Спокойно, товарищи, спокойно. Так вот, идем дальше. Но одновременно наш чиновник не был уверен, что бизнесмен сохранит все в тайне, потому что знал его тяжелый характер. А вдруг он потом пойдет в прокуратуру и докажет там факт вручения взятки? И потому наш чиновник придумал такую штуку. Он сказал бизнесмену, что процесс передачи денег произойдет в… заброшенной каменоломне на окраине города, куда давно уже никто не забирался. Потому как каменоломня была затоплена и лезть туда означало рисковать своей жизнью. Однако чиновник наш знал там безопасные ходы, а бизнесмену деваться было некуда. Как они там конкретно совершали сей интимный процесс, я не знаю. Зато знаю точно, что бизнесмен потом обратился с жалобой в прокуратуру… И знаете что произошло? Когда он в прокуратуре стал расписывать, какого страху натерпелся в каменоломне, ему сказали, что с такими историями ему не в прокуратуру надо обращаться, а прямо в психдиспансер!

Милиционеры, слушавшие до этого Шкиля затаив дыхание, дружно грохнули.

– А когда он предложил прокурору вместе залезть в каменоломню, можете себе представить, что ему ответил прокурор!

Зал загоготал еще радостнее.

Выдержав паузу, Шкиль эффектно закончил:

– Уверен, что так на его месте поступил бы каждый… прокурорский работник. И даже такой принципиальный и романтически настроенный, как всем вам уже известный Герард Гаврилович Гонсо!

Он заметил, как весело блеснули глаза капитана Мурлатова, и понял, что сеял сегодня не напрасно и у него есть основания ждать хорошие всходы. На бойкий и пронырливый ум капитана вполне можно было положиться.

Между тем удача поджидала упомянутого коварным адвокатом Гонсо там, где он ее не чаял найти. Их скитания с Федей Абрикосовым по зубным врачам закончились именно в том кабинете, где он лечил свои зубы.

– Так это же знакомые мне зубы! – вскричал старый дантист. – Еще бы, не часто встретишь такие клыки! Сверлить было одно удовольствие, там каналы – как туннель в московском метро. А резцы! А верхние передние, стоящие углом!

Едва Гонсо, задрожавший от нетерпения, хотел спросить, чьи же эти зубы конкретно, словоохотливый дантист сообщил:

– Только зубов этих в таком виде больше нет!

– Как? – спросил осипшим от растерянности голосом Гонсо. – Что значит – нет?

– А то, что я сам вчера сточил их своими руками под протезы. Протезы нужно на что-то ставить, молодой человек? Вот я и сточил вчера эти изумительные клыки!

Потом выяснилось, что хотя приходивший мужчина очень спешил, но раньше чем через пять дней об установке протезов нечего и говорить…

– Так что теперь? – не мог скрыть своего расстройства Гонсо.

– А что теперь? Договорились, что он придет именно через пять дней, когда протезы будут готовы.

– А адрес, телефон он оставил?

– Видите ли, я оказывал ему эту услугу, так сказать, в частном порядке, поэтому…

– А если он не придет? – в отчаянии воскликнул Гонсо.

– А куда он денется? – удивился врач. – Работу оплатил, протезы тоже. Придет! Я ему так зубы обточил, что никуда он теперь не денется!

– Не денется! А с чем же теперь его укус идентифицировать? – простонал Гонсо.

Глава 9. Теплые ботинки и шапка в придачу

Меня душевно избили, а прокуратура не хочет заводить дело.

Из жалобы

– Мотя, что у нас там с этим, как его, Кресало? – Атаман, все, как вы учили! Я втолковал ему, что надо дать взятку, он дал. Дело прекращено. Так он теперь уже какой день считает, что бы он мог на эти бабки купить. Видимо, теперь он будет заниматься этими расчетами до гробовой доски. Десять, говорит, теплых ботинков мог на эти деньги купить. И хорошую шапку в придачу. Я вот все думаю, эти самые теплые ботинки он в каком виде считает – десять штук или десять пар? И что это за шапка такая, которую дают к ботинкам в придачу? – Лучше не думай, а то свихнешься. Отлично, Мотя, все идет по плану. А теперь этому ослу надо внушить, что он полный идиот… – Идиот в каком смысле?

– А в таком, что дело все равно бы прекратили. Так что деньги он давал зря!

– Атаман, он этого не перенесет. Он повесится от горя. Но предварительно меня удавит!

– А ты сам с ним не говори. Найди кого-нибудь, кто ему это объяснит. Мол, возникли новые обстоятельства, из которых проистекает, что ему ничего всерьез не грозило.

– Обстоятельства, значит? Ну-ну…

Уже на следующий день расторопный Блудаков доложил:

– Атаман, это я. По поводу этого Кресало…

– Надеюсь, он не умер? От переживаний?

– Не умер, но все шло именно к тому. Сначала старый пердун чуть не спятил, когда ему сказали, что он потратил свои кровные бабки зря. Он полтора часа дышать не мог. А потом вскочил и помчался в милицию к Шламбауму требовать свои деньги обратно.

– Ну и?

– Ну и! Там над ним, понятно, погоготали вдоволь и пообещали в следующий раз так отмудохать, что у него из башки вся дурь насчет денег вылетит. Так он теперь то плачет, то смеется. В общем, горюет.

– Мотя, а ты помнишь, в чем заключается наш долг?

– Сейчас, атаман, посмотрю в записной книжке. Я где-то с ваших слов записывал…

– Наш долг, Мотя, помогать людям, оказавшимся в трудном положении. А так как старый пердун, как ты изящно выражаешься, попал в дерьмо, наш долг помочь ему добрым советом. Причем бесплатно.

– И каким же это советом? Обратиться прямо в ООН? Потому что из нашего суда его отправят прямо в психушку.

– Ему надо внушить, что помочь ему может только один человек…

– А зовут этого человека?

– Мотя, кто у нас самый порядочный человек в прокуратуре?

– Атаман, вы же знаете мое отношение к прокуратуре. Они там для меня все на одно лицо.

– Господи, Мотя, где ты набрался этого тлетворного цинизма? Так же трудно жить!

– Докладываю, атаман, набрался в столице нашей родины Москве.

– Забудь о Москве! В нашей прокуратуре, как это для тебя ни прискорбно, еще водятся и святые бессребреники, и герои-романтики…

– Ах да, атаман, как я мог забыть! Например, мой лучший друг, практикующий херувим Герард Гаврилович Гонсо!

– Молодец, Мотя! А то я уже думал, что ты безнадежен. Надо вбить старому пердуну Кресало в башку, что только Гонсо может вернуть его кровные деньги…

– Ну да, на десять теплых ботинков…

– Мотя, надо, чтобы завтра он с утра дежурил у прокуратуры и отловил Гонсо еще тепленького.

– Ну, атаман, вы садист! Мне херувима даже жалко стало.

– Может, мне тогда другого помощника поискать? Если ты такой слабонервный, займись другим бизнесом.

– Атаман, это была минутная слабость! Затмение! Больше не повторится! Готов к немедленному кровопусканию, истязанию стариков и младенцев, а также к растлению малолетних!

– Ладно-ладно, уймись, а то раскатал сразу губу! Размечтался!

Глава 10. Любовь на чердаке

У этой девушки была нахальная грудь и самые модные глаза.

Из объяснения задержанного

– Десять теплых ботинков и шапка в придачу!.. Это же представить невозможно, гражданин прокурор! На вас последняя надежда! Герард Гаврилович с тоской смотрел на желтый череп посетителя, почему-то покрытый синяками и свежими царапинами, смазанными йодом. Все его мысли были заняты преступником со сточенными клыками, который должен был через несколько дней появиться у зубного врача, а тут какой-то облезлый старикан, бормочущий про теплые ботинки, с мыслей сбивает! – Хорошо-хорошо, гражданин Кресало, – вздохнув, сказал он. – Давайте попробуем еще раз разобраться, что же с вами конкретно произошло… Итак, вы утверждаете, что лейтенант милиции Шламбаум, то есть, простите, Кардупа, потребовал от вас взятку за прекращение дела, возбужденного по факту совместной драки, в которой вы нанесли увечья пенсионеру Гвоздюку…

– Нет, не так все было.

– А как?

– Этот Гвоздюк хоть и пенсионер, а бугай еще тот! Такой изувечит и не заметит. А драка случилась оттого, что мы проверяли самогон на вкус и крепость.

– Самогон-то вам зачем? – укоризненно спросил Гонсо. – Водки вон теперь в магазинах – залейся. В любое время дня и ночи.

– Конечно, с водкой теперь не то что при коммунистах, – согласился Кресало. – Но самогон-то вкуснее, гражданин следователь! И безопаснее! Самопал осетинский хлебать – себя не жалеть!

Кресало наставительно поднял указательный палец вверх и укоризненно посмотрел на Гонсо – мол, не ожидал от вас, дорогой товарищ, такой глупости и незнания окружающей обстановки.

– И потом сам процесс! Пока агрегат наладишь, огонь разведешь, душа само собой томиться начинает, поскуливает так по-собачьи… А как первые капли из змеевика закапают, так она уже горит! И после первого стаканчика – петь хочется!

– Петь! Ну и пели бы! А вы мордобой устроили!

– Ну, погорячились, поспорили маленько, он первый на меня полез…

– Ну, понятно. Чего не поделили-то, товарищи бойцы?

Кресало вздохнул, покрутил раненой башкой и нехотя сознался:

– Бабу.

– Чего? – опешил Гонсо.

– Бабу.

– Ну, пенсионеры, вы даете! И кто она? Тоже пенсионерка союзного значения? Или на молоденькую потянуло?

– Была молоденькая… Когда-то…

– Кресало, вы можете по-человечески объяснить?

– Да я объясняю! Мы с Гвоздюком, когда молодые были, за одной девкой ухлестывали. Девка была, гражданин следователь, самый сок! Что вдоль, что поперек…

Тут глаза Кресало, как показалось Гонсо, даже затуманились.

– Но и вертихвостка, блин, была та еще. Она не только нам, а еще десятку парней головы морочила. Ну, вот Гвоздюк, когда мы уже самогону-то напробовались, и говорит: «А Верка меня все равно больше любила!» И так ему от этого хорошо стало… Аж весь замаслился, как блин! Ага, я ему говорю, любила она тебя, особенно когда мы с ней на ноябрьские на чердаке вдвоем пристроились! Уж так, говорю, любила, прямо по-всякому… Ну, тут он озверел и на меня с кулачищами… А я вижу, деваться некуда, он-то всю жизнь сильнее меня был, ну и успокоил его – тубареткой по башке.

– Табуреткой, – автоматически поправил его Гонсо, на которого рассказ старого зануды произвел сильное впечатление.

– Так я и говорю – тубареткой, – согласился Кресало.

– Ну и что с ней стало? – спросил заинтригованный Гонсо.

– С Веркой, что ли? А что с ней, вертихвосткой, могло стать? Выскочила замуж за ветеринара приезжего, ну и спились они оба – у того же спирту дармового было сколько угодно. Померла она давно, Верка… Вертихвостка чертова!

Герард Гаврилович с изумлением и невольным уважением смотрел на старого зануду, которого, как ему показалось сначала, уже ничего не интересовало в жизни, кроме теплых ботинков. А оказалось, что в нем бушуют страсти по женщине, которой давно уже нет на свете, и он готов драться за нее, как будто она все еще жива и от этого что-то зависит в его догорающей жизни.

– Что же вас в милицию понесло? Ведь вы уже сколько лет с Гвоздюком знакомы?

– Да лет пятьдесят, если не больше! А в милицию он из-за Верки пошел. Если бы мы, как обычно, из-за Ельцина или Сталина подрались, так он бы ни за что жаловаться не стал. А Верку, видишь, простить мне не может… Я вот думаю, может, он и не знал до сих пор, что мы с ней тогда на ноябрьские на чердаке? Со сколькими она путалась, но ему, понимаешь, главное было, чтобы не со мной… Да только было, друг ситный, давала она мне! И ничего тут уже не изменишь! – с нескрываемым торжеством заключил Кресало.

Еще какое-то время поудивлявшись силе старческого задора, Гонсо наконец вернулся к исполнению служебных обязанностей:

– Так что было потом? Лейтенант Кардупа вам предложил заплатить за прекращение дела?

– Да нет, я к нему сам пошел, в тюрьму-то неохота… Добрые люди научили.

– Да уж, добрее не бывает.

– Говорю, так, мол, так, сколько могу – готов заплатить. А он говорит: «Козлы вы старые с Гвоздюком! Песок уже сыпется, а все хорохоритесь! – Потом говорит: – Ладно, сделаю. Хотя Гвоздюк про тебя слышать ничего не хочет! Засужу, орет, падлу! Будет у меня всю жизнь на нарах париться!.. Что ты ему сделал-то, что он про тебя слышать не может?» Ну, я про Верку ничего говорить ему не стал. Поднимет, думаю, на смех!

– А чего же мне рассказали? – поинтересовался Гонсо.

– Так вы другое дело. Про вас люди только хорошее говорят, да я и сам сразу увидел, что вам довериться можно.

– Ну, ладно, проехали, – смутился Гонсо. – Дальше что было?

– А дальше он говорит: я тебе помогу, потому как мне тебя жалко. Только дело это рискованное, нас сейчас прокуратура очень плотно пасет… Ну, это я так понял. Он же, Шламбаум проклятый, так говорит, что его без бутылки не поймешь. Ты, говорит, стал козлом опущения… Какого опущения? Почему?

– Он, видимо, имел в виду козла отпущения, – разгадал шламбаумовское умозаключение Гонсо, в который раз подивившись неожиданной тонкости его мыслей. – Так говорят про того, на кого сваливают всю ответственность за происшедшее.

– Ну, это-то я знаю. Хотя вот почему, интересно, именно козел, а не баран?

– Потому что в Библии описан древнееврейский обряд возложения грехов всего народа именно на козла. Священнослужитель возлагал на козла руки в знак того, что все грехи переходят на него.

– А потом что с этим козлом было? – заинтересовался древней историей любознательный Кресало. – Жарили и съедали, что ли? Вместе с грехами? Опять в себя их запускали?

– Нет, после возложения грехов козла изгоняли в пустыню.

– Ага, это как в ссылку примерно…

– Вероятно. Но давайте вернемся к вашему разговору с лейтенантом Кардупой!

– Ну да, вернемся… А чтобы, значит, не быть козлом опущения, говорит, надо, как положено, «дать на лапоть»…

– На лапу?

– Да нет, он, проклятый, – именно «на лапоть» сказал. Шутка, видно, у него такая.

– Понятно, но сути дела это не меняет. Продолжайте, Кресало!

– Так я, говорю, для того и пришел. А он говорит: а вдруг ты, сука переметная, утереть очко мне хочешь? Нет у меня к тебе сердечного доверия – заложить можешь запросто… Поэтому сделаем так. Ты круглую поляну в городском парке знаешь? Там у пивного павильона две березы растут? Приходишь туда сегодня в полночь и залазишь на верхушку одной. Потом подхожу я и забираюсь на верхушку другой… А потом мы оба начинаем деревья раскачивать, и когда верхушки приблизятся, ты передаешь мне деньги. Только смотри, говорит, чтобы тебя никто не видел! А то сразу на нары оформлю – будет тебе шиворот и выворот! А еще все время каким-то прапорщиком меня пугал. Хрюков его фамилия. Видать, полный разбойник!

Герард Гаврилович слушал Кресало со все нараставшим изумлением и недоверием. В полночь лезть на деревья, а потом раскачивать их… И зачем? Но с другой стороны, представить себе, что Кресало мог придумать такое, тоже было трудно. Правда, и от Шламбаума таких изысков ожидать было нельзя. Шламбаум брал без затей, как дитя. Придумать такую издевательскую операцию мог только капитан Мурлатов, известная язва. Так, даже не ради денег Кресало, для него это мелочь, а просто для развлечения.

– Ну, пошел я, значит, в полночь в парк. Страху натерпелся! Там ночью как на кладбище, того гляди покойники повылазят! И главное, дождь идет, ветер поднялся, не видать ни бельмеса… Ну, думаю, попал! А куда деваться? В тюрьму неохота! В общем, нашел я эти березы. Расстояние между ними действительно небольшое, достать можно. Но с другой стороны, ветер, мотает их то туда, то сюда… Но деваться некуда, натаскал я кирпичей под одну, чтобы лезть удобнее было, перекрестился и полез. Темно, мокро, сучья царапают, ветки по морде хлещут, а я лезу башкой вперед, ничего не соображаю… Вот так всю башку и расцарапал!

Тут Кресало наклонил для убедительности голову, и Герарду Гавриловичу стало ясно происхождение синяков и царапин на его черепе.

– В общем, как долез до верхушки, не помню, но долез. Обхватил ствол руками и ногами, чтобы не сверзиться, сижу дурак дураком. Хоть куковать начинай. Долго сидел, ну, думаю, обманул Шламбаум проклятый, пошутил надо мной, а я, старый мерин, поверил… А как вниз буду спускаться, даже представить страшно. И тут кто-то из кустов вылазит. Смотрю – он. Эй, говорит, мужичок, ты чего середь ночи на дерево залез? Лунатик, что ли? Какой, к черту, лунатик! Я это, товарищ лейтенант, кричу, Кресало! По общему делу!

Тут Герард Гаврилович не выдержал и хрюкнул, представив себе эту картину.

Кресало обиженно посмотрел на него, но продолжил свой трагический рассказ:

– Ага, Шламбаум говорит, раз по общему делу, придется тебя уважить… И на соседнюю березу полез. Да так ловко, стервец, полез, что я и глазом моргнуть не успел, как он на верхушке оказался. Сел он на ветку и кричит: давай раскачивай! Какой там раскачивай, когда меня и так ветром мотает, только держись! Ну, я стараюсь, а он, стервец, только покрикивает. Задницей, кричит, мужик, елозь, глядишь, пойдет!..

Кресало на какое-то мгновение примолк, видимо заново переживая случившееся.

– Задницей! Я уж чем только не елозил, но ведь ветер, из-за него, наоборот, нас друг от друга относит. Не помню, сколько я промучился так… Ну, думаю, нету больше моих сил, не получится ничего! И вдруг он раз – и рядом со мной оказался. Прямо как черт какой-то! И конверт с деньгами сразу хвать! Я и охнуть не успел, а его уже нет на дереве. Снизу кричит: «Эй, лунатик, может, тебе „Скорую помощь“ вызвать? Или пожарников?» И опять в кустах пропал. А я си жу, весь поцарапанный, в крови, без денег… Передохнул малость и спускаться стал. Разодрал, товарищ прокурор, на себе все – и пиджак, и штаны. Домой шел, думал, что, если увидит кто, точно решит, что напился и в канаве валялся. Жена как увидела, плакать принялась…

– Что было потом?

– Позвонили из милиции, сказали, что дело прекращено. Я подумал, что, слава богу, не зря такого страха на березе натерпелся. А потом мне один человек шепнул, что зря я деньги давал – дело все равно закрыли бы. Ну, я прямо как ошпаренный стал. Бегом в милицию к стервецу этому Шламбауму, а он смотрит на меня и ничего как будто не понимает. Да еще капитана своего позвал. Тот послушал, нет, говорит, мужик, ты точно лунатик. Или пыльным мешком прибитый. Нормальный человек разве до такого додумается? Откуда нам знать, по кому ты по ночам лазишь и на ком задницей своей елозишь. Иди, говорит, а то я тебя прямо в психушку свезу, там тебе таких уколов понаделают, что ты своей задницей уже вообще елозить не сможешь… Ну, пошел я, а тут добрые люди посоветовали: иди в прокуратуру к Герарду Гавриловичу Гонсо, он один тебе помочь может, больше некому! Вот я к вам и пришел.

Герард Гаврилович посмотрел на пылающее надеждой лицо Кресало и понял, что отправить его просто так не удастся. Да и нельзя было поверить, что такое можно выдумать. К тому же на озорного капитана-разбойника очень даже похоже. Такое разудалое издевательство только он мог придумать. Да еще вполне мог в это время смотреть на Кресало и Шламбаума со стороны и помирать со смеху.

– Понимаете, гражданин Кресало, – осторожно сказал он, – история, которую вы рассказали…

– История будь здоров! Пальчики оближешь! – согласился Кресало. – Такую историю кому рассказать!..

– Вот именно, – покачал головой Гонсо. – Кому рассказать!.. Лучше бы пока вообще никому не рассказывать. Ну, ладно ночью – в это еще поверить можно было бы. Но зачем на березы лезть? Бред какой-то…

– Так это же он, гад, специально и придумал! – всплеснул руками Кресало. – Чтобы мне никто не поверил! Вот когда до меня дошло! Эх, дурья башка!

– Зачем же вы соглашались? Взятка, между прочим, преступление. Подкуп должностного лица.

– А что же мне, в тюрьму было идти? – резонно спросил Кресало.

– Ну, сказал бы, что радикулит, не могу на дерево лезть… Или что голова от высоты кружится.

– Эх, – огорченно крякнул Кресало и повесил раненую голову. – Не додумался. Уж такой вот я уродился – не могу врать. Сколько я из-за этого в жизни пострадал!

– В общем, все это надо серьезно проверить. Для начала удостовериться, что такое действительно возможно.

– Ну, так пусть ваши работники проверят. Я все покажу, как было! – сразу оживился Кресало.

– Да-да, – пробормотал Гонсо, – проверят. Вы поймите, гражданин Кресало, мне для этого надо сна чала дело возбудить. Потом вас обоих допросить. Может быть, и очную ставку провести. А уж потом, после всего этого, по деревьям лазить…

Герард Гаврилович в подробностях представил себе, как отнесутся в прокуратуре к его предложению провести такой следственный эксперимент – слазить в полночь на березы и раскачивать их…

– И лезть на дерево придется опять вам, кстати.

– Это еще зачем? – сразу насторожился Кресало. – Мне и одного раза хватило. Ищите кого помоложе.

– Но ведь надо удостовериться, что такое на самом деле могло быть – то, что вы тут так красочно расписываете. А вдруг вы на дерево вообще залезть не способны? В ваши-то годы?

– Опять на березу лезть, – закручинился Кресало. – Да не смогу я больше! У меня на башке и так живого места нет! Прошлый раз так пиджак изгваздал, что старуха меня потом неделю пилила. У меня костюмов лишних для экспериментов ваших нету. Да и голову мне беречь теперь надо…

– Ну, я не знаю, шляпу тогда придется надеть какую-нибудь, что ли! Вы поймите, пока я не буду знать точно, что вы в состоянии сделать то, о чем рассказали…

– Вот гад! – душевно произнес Кресало. – Ах ты стервец!

Герард Гаврилович вскипел – чего это он себе позволяет!

Но тут Кресало прояснил ситуацию:

– Знал, вражина, что никто мне не поверит! Все рассчитал. Да не на того напал! Давай, Герард Гаврилович, возбуждай!

– Чего? – не понял Гонсо.

– Как чего? Дело это самое, уголовное. Допрашивай меня по полной форме, как положено. А потом в парк пойдем, и залезу я на эту березу, чтобы ты убедился, что Кресало никогда не врет! Пусть я убьюсь к чертовой бабушке, но я туда залезу. Не на того напал!

– Гражданин Кресало, погодите вы со своим деревом! – нервно остудил пыл раскипятившегося старика Герард Гаврилович. – Надо же понимать: возбуждение уголовного дела – очень ответственное решение. Его вот так с бухты-барахты по одному вашему желанию не принимают. Так что для начала вы напишите мне заявление со всеми подробностями. Мы его проверим, если найдем достаточно оснований, будем возбуждать дело. Еще раз пригласим вас для дачи показаний и проведем очную ставку. А уж потом, если будет в этом необходимость, проведем и следственный эксперимент… Вы меня поняли?

– Чего тут понимать, – разочарованно буркнул Кресало. – Контора пишет, а люди сами по себе. Вмиг бы слазили. Вы на одну березу, заместо Шламбаума, я на другую… И все ясно. А теперь одно ясно – что ничего не ясно.

– Иначе, гражданин Кресало, нельзя, – утомленно сказал Герард Гаврилович. – Я ведь на службе, должен действовать строго в установленном порядке. Так, как предписывает Уголовно-процессуальный кодекс.

– Я не против порядка. И кодекс тоже уважаю. Как Кодекс строителя коммунизма. Раз положено, то положено. Только вы не тяните, а то у меня прямо душа горит от этой несправедливости! – вздохнул Кресало.

Глава 11. Опыт на себе

Постановили: получить для сравнительного исследования образцы потерпевшего гражданина.

Из постановления о назначении экспертизы

Герард Гаврилович не торопясь шел по утреннему парку, помахивая кожаной папкой с документами, и удивлялся, как быстро, всего за несколько ночных часов, природа словно омыла и очистила окружающий мир. Вокруг все сияло, блестело, дышало легко и радостно. Гонсо тоже ощущал непонятное возбуждение, какую-то необъяснимую приподнятость. В жизни бывают странные моменты, когда ты ощущаешь вдруг себя важным и нужным в этом мире человеком. Вот запомнился ясно, неопровержимо и уже не забудется никогда случай из армейской жизни. Перед отбоем, в некогда закрытом городе Коврове, их вывели на положенную вечернюю прогулку с песней. Рубили асфальт сапогами вокруг плаца, потом мимо столовой, кочегарки, караульного городка, потом повернули к штабу… И все время пели. Обычно во время этих прогулок пели только «молодые», а тут пели все, без натуги и усердия, но попадая каждым шагом, каждым взмахом руки в лад немудреной солдатской песни. И вовсе не страх перед дежурным по части офицером наполнял легкие и возносил молодые голоса высоко над головами в темное небо к остро мерцающим звездам. Ведь страх не поднимает, а желание угодить разве может вызвать ощущение правильности, нужности, красоты происходящего?

И потом, когда ввалились плотным клубком в казарму, это веселое, летучее возбуждение, которое делает людей неотразимо привлекательными, не пропало сразу. Казалось, что все вокруг свои, все прошлые и будущие помехи смешны своей ничтожностью, жизнь подвластна и неоглядна, исполнена какого-то ясного смысла, и, безусловно, верилось, что все теперь зависит лишь от тебя самого и будущее подвластно и светло.

Давно уже это было, а забыть невозможно.

Надо сказать, Герард Гаврилович никогда, даже в советские времена, не ощущал недостатка личной свободы. Наоборот, в юности он особенно ясно ощущал, что свободен даже с излишком, потому как не знает, что с этой свободой делать. Иди куда хочешь! Вот только куда? Он был из «отличников», которых потом, после победы свободы и демократии, опустят до «ботаников». Он думал, что достойными делами вполне возможно улучшить и облагородить жизнь.

Советские догматы существовали где-то далеко и сами по себе, а изнурительной тирании денег тогда не знали, ибо они еще не все определяли. Вот и было в нем такое ощущение – он свободный человек, и бояться ему нечего. В общем, оказался наш герой едва ли не последним наследником поколений безвестных советских трудяг, для которых работа была важнейшей частью жизни и воспринималась не столько как источник получения денег, сколько как долг и обязанность. Он был из тех, кто верил, что кормить его будет работа, потому что честный профессионал своего дела всегда будет достойно вознагражден. И своими он считал тех, кто были честными пахарями. Никому из них в годы перемен сверху ничего не упало, куски советского пирога пронесли мимо них, а они как были трудягами «с кайлом», таковыми и остались. Как потом он узнал, уголовники кличут таких людей на зоне «честными фраерами»…

Как зачарованный, затаив дыхание, он смотрел, как рушится незыблемая советская страна. Он чувствовал, конечно, определенную правоту тех, кто говорил о развале Советского Союза: «Мы только констатировали смерть больного!» Но как честный и порядочный человек, он не мог забыть, что перед этим те же люди азартно лупили попавшего им в руки больного палками по голове и травили всякой мерзостью, уверяя, что это и есть лучшее и единственное лечение. Да еще доказывали родным, что от этого выздоравливают, и очень быстро…

С изумлением и недоверием следил он, как меняются его сограждане, как они отвергают свое прошлое, как впадают в безоглядное и жадное нетерпение, увидев, что можно быстренько сколотить богатство, пусть даже при этом кого-то кинув и предав.

Сограждане с великим усердием занялись охотой за золотым тельцом, сразу забыв, что, как предупреждал их знаменитый бард, «пряников сладких всегда не хватает на всех». Бард оказался провидцем, и большинство сограждан Гонсо скоро оказались в нищете и бесправии, а история, как говаривали мудрые классики, понеслась вскачь дальше, стуча золотыми копытами по головам дураков. На что он лично мог тогда повлиять? Ни на что. Оставался все тот же проверенный и безотказный выход – вести себя достойно…

Герард Гаврилович дошел до известной всем в городе круглой поляны и сразу понял, о каких двух березах говорил Кресало. Они действительно были примерно одной вышины, и, если их нагнуть, даже не очень сильно, два человека на верхушках вполне могли передать что-то из рук в руки.

У одной из берез были аккуратно уложены друг на друга несколько кирпичей. Видимо, именно на эту взбирался Кресало, догадался Герард Гаврилович.

До прокуратуры от парка было рукой подать. И уже через несколько минут Гонсо был у себя в кабинете. Но его задумчиво-мечтательное настроение никак не пропадало. Хотя за время работы он расстался уже со многими иллюзиями. И пожалуй, главной из них было представление, что все юристы – коллеги, люди одной крови, всегда способные и готовые найти общий язык. Когда-то он был убежден, что коллега – это друг, товарищ и брат. А оказалось, что чаще всего – конкурент, завистник, всегда готовый подложить свинью. Происходит ли это потому, что в юристы идут люди с подобными склонностями? Или профессия делает их такими? Ведь ты должен растоптать оппонента в суде. Мало того, сделать это публично, на глазах присутствующих. Убедить их в его глупости, слепоте или даже подлости. При этом вознестись самому, продемонстрировать, какой ты умный, неподкупный, аки ангел небесный, на фоне продажных и жалких противников.

Тут надо сразу отметить, что Герард Гаврилович вовсе не был прекраснодушным мечтателем, этаким Анжелико, как выражался писатель Шукшин. Но так как вопросы достоинства и чести всегда были для него непререкаемой ценностью, он тяжело переживал те грязные уловки и обманы, на которые, например, иногда шли адвокаты, отмазывая своих подзащитных. И, признавая на словах, что именно в этом и заключается их работа, про себя он по-детски удивлялся: как же они могут защищать заведомого преступника? Неужели не совестно?

Поэтические думы Гонсо были безжалостно прерваны телефонным звонком. Звонил всегда веселый капитан Мурлатов:

– Герард Гаврилович, тут такое дело… Прямо не знаю что сказать! В парке обнаружен сидящим на верхушке березы гражданин, который благим матом орет: «Пригласите сюда товарища Гонсо из прокуратуры! Он в курсе! Он разберется!»

«Старик Кресало», – сразу понял Герард Гаврилович. Не выдержал, правдолюбец несчастный, устроил представление!

– Вы как – прибудете? – вежливо, но явно издевательски осведомился Мурлатов. – Или мне пожарников вызывать, чтобы они его сняли? Пока он оттуда не свалился?

– Сейчас буду, – тяжело вздохнул Гонсо.

Он сложил документы в папку и бросился в парк.

Дед Кресало был в вязаной зимней шапочке, резиновых кедах и брезентовой робе, в которой только пожары тушить. Он сидел на суку у верхушки, обхватив, как лягушка, ствол березы руками и ногами.

Под деревом стоял капитан Мурлатов и лениво вопрошал:

– Как, дед, не иссякла еще сила казацкая? Есть еще порох в заднице? Или пора пожарников звать?

– Врешь, не возьмешь! – тяжело дыша, отчаянно отвечал Кресало.

Увидев подошедшего Герарда Гавриловича, дед возликовал:

– Здравствуйте, товарищ прокурор! Вот видите! Вот так и прошлый раз было! Теперь-то верите?

– О чем это он, Герард Гаврилович? – весело блестя бесстыжими глазами, спросил капитан. – А может, это вы ему поручили? Задание дали?

Герард Гаврилович посмотрел вверх. Сквозь блестящие желтоватые листочки было видно ослепительно синее небо и белые, как снег, облака. Легкий ветерок был напоен утренней прохладой…

И только нелепый старик на дереве портил картину мира.

– Товарищ прокурор! – вдруг услышал он отчаянный крик Кресало. – Раскачивать-то надо для полной достоверности? Или как? Может, не надо – так поверите? А то, боюсь, упаду…

– Чего это он раскачивать собрался? – спросил капитан.

– А черт его знает! – от всей души выругался Гонсо.

Не рассказывать же капитану, зачем старик забрался на дерево! Хотя тот, хитрая бестия, наверняка сам давно обо всем догадался.

– Ладно, – сказал капитан, – вы тут постойте немного, а я за помощью схожу. Сам он, старый дурак, не спустится, а мне за ним лезть тоже неохота. Не люблю я, Герард Гаврилович, с детства по деревьям шастать, – с очевидным намеком вдруг сказал капитан. – Один раз маленьким так свалился, что чуть язык от удара не откусил. С тех пор – ни-ни, меня на дерево никакими коврижками не заманишь!

Капитан скрылся в кустах, а Герард Гаврилович, проводив его взглядом, сердито спросил:

– Ну, что вас туда понесло, Кресало? Чего вы этим добиваетесь?

– Вашего доверия, Герард Гаврилович. Не поверили вы мне, я же сразу понял, – с горькой обидой и тоской сказал Кресало. – Всю ночь не спал, мучился. А утром понял – не могу я ждать, пока вы там эксперимент назначите!..

– А капитан тут откуда взялся? Или вы его с собой специально привели?

– Не ведаю! Аки бес из кустов вынырнул и давай опять издеваться! Сейчас, говорит, я в тебя из пистолета палить начну как в нарушителя общественного порядка. Не хочешь на свободе жить, так тюрьма всегда к твоим услугам. Измывался!

– Вы спускаться-то думаете, Кресало?

– А вы скажите – верите мне или как?

– Ну… – замялся Герард Гаврилович.

– Эх, пропадать, так с музыкой! – вдруг залихватски воскликнул Кресало и качнул березу. – Вот смотрите – так все и было! Кресало врать не станет!

И тут руки Кресало вдруг разжались, ноги разъехались, и он медленно, глядя в небо мученическим взглядом, повалился вниз.

Герард Гаврилович уронил папку и бросился ловить тело правдолюбца.

Падал Кресало долго и с перерывами – время от времени тормозя падение шлепающими ударами о ветки.

А потом ветки кончились, и Кресало, промелькнув мимо расставленных рук Гонсо, мягко шмякнулся о землю. И так и остался лежать без движения на спине, глядя открытыми глазами на то самое небо, которым еще только что любовался Гонсо.

Герард Гаврилович бросился к старику.

– Гражданин Кресало! Вы как? Руки шевелятся? – почему-то спросил он.

– Руки-то, может, и шевелятся, – печально сказал Кресало. – Все остальное – не знаю. Не доберусь я до дома, товарищ прокурор…

– Ну, ничего, до дома я вас как-нибудь доставлю, главное, что живой.

– Живой… А как же эксперимент? – тревожно спросил Кресало. – Неужто не удался? Что же, я зря жизнью рисковал?

– Ну почему же, – пожалел старика Гонсо. – Теперь я вижу, что вы и на березу залезть можете.

– Ну и хорошо, – закатил глаза Кресало. – А то я уж испугался, что зря страдания принял.

– Ладно, Кресало, пойдемте… Капитана нам лучше не дожидаться.

В фильмах о войне Герард Гаврилович много раз видел, как выводят раненых с поля боя. И теперь делал все автоматически. Приподняв Кресало, он поднырнул под его правую руку, выпрямился и пристроил его обмякшее, как матрас, тело на своих плечах.

– Ну, двинули, – бодро сказал Герард Гаврилович.

И они пошли.

Когда они уже скрылись из виду, из кустов вылез веселый капитан-разбойник Мурлатов в сопровождении Шламбаума. Он подошел к березе, нагнулся и поднял с земли забытую в суматохе Герардом Гавриловичем папку. Раскрыв ее, он полистал находившиеся там документы и весело присвистнул.

– Сделали мы их, Титыч! И не просто сделали, а с перевыполнением плана!

– А не надо было поперек нас в печку лезть, – невозмутимо ответил Шламбаум.

– Это товарищ прапорщик Хрюков говорил? – рассмеялся капитан.

– Нет, это я говорю. А товарищ прапорщик Хрюков говорил: у кого ахиллесова пята, а у кого ахиллесова голова!

– А ведь прав он, Хрюков твой…

– Так потому и прапорщик был, а не ефрейтор.

– Интересно, в каком звании он в отставку вышел?

Шламбаум подумал. Он всегда, как говорил капитан, соображал демонстративно, то есть так, что процесс соображения был виден на его лице. А еще он всегда соображал не о том, о чем его спрашивали. Логика его соображений не поддавалась учету.

Наконец Шламбаум пришел к выводу и доложил:

– В своем. Хрюкову другие не к лицу.

Глава 12. Шанс в придачу

Исчезнувшие вещи на незначительную сумму не представляют большой общественной опасности и вообще никому не нужны.

Из постановления о прекращении уголовного дела

– Приятное местечко, – сказал Артур Сигизмундович, оглядывая помещение ресторанчика кавказской кухни, куда его пригласил для серьезного разговора капитан Мурлатов, с которым у Шкиля были давние и весьма конструктивные отношения. – Ничего себе, – согласился капитан. – А главное, его владелец мой хороший знакомый. Так что тут нам никто не помешает. А если не хватит денег расплатиться, – хохотнул он, – простят, а не сдадут в милицию… Время было промежуточное, между обедом и ужином, и ресторанчик был практически пуст. Устроившись за угловым столиком и сделав заказ, капитан и Шкиль приступили к серьезному разговору.

Шкиль уже хорошо знал привычки капитана и потому, когда тот пригласил его перекусить, вынул из сейфа приличную сумму долларов, разделил ее на несколько частей и уложил в кейс. Капитан принадлежал к семейству хищников, и скармливать добычу ему надо было порциями, всегда имея хороший кусок про запас, потому как капитан начинал обычно с информации не очень важной, а главные новости приберегал напоследок.

– Итак, капитан, – приступил к делу Шкиль, – я надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы сообщить мне неприятное известие?

– Обижаете, Артур Сигизмундович. Известия у меня точно есть, но для вас весьма и весьма интересные.

– Ну что ж, будем, как говорится, посмотреть… И кого они касаются?

– Наших с вами друзей из прокуратуры.

– Что вы говорите?! Действительно, любопытно будет послушать. И что же наши друзья?

– Неприятности у них, и большие – утеряна папка со служебными документами. Пока еще об этом никто не знает, кроме того, кто потерял. Но скоро все вылезет наружу, и придется Тузу тушить пожар.

– То есть сам Туз еще просто не в курсе? – уточнил Шкиль, отправляя в рот горячий расплавленный сыр сулугуни.

– Еще нет, но когда узнает!..

– И кто же виновник сего чрезвычайного происшествия?

– А вы догадайтесь! – хитро оскалился Мурлатов.

Шкиль даже жевать перестал.

– Неужели?

– Он самый, – подмигнул Мурлатов, перемалывая своими крепкими клыками сациви вместе с костями. – Наш юный и романтический друг.

– И что же он так неаккуратно?

– Так ведь в облаках витает, не смотрит по сторонам, все грезит о великих подвигах, – блестя разбойничьими глазами, объяснил капитан. – Причем все хочет сделать сам, своими руками. Да и доверчив уж больно. Ему один старый сморчок, которого мы неосмотрительно пожалели, нажаловался. Мол, вынудили его в милиции взятку дать… Так наш юный друг так распалился от негодования, что поверил даже в несусветную дичь, которую этот сморчок нес.

– Это в какую же именно? – поинтересовался Шкиль, приступая к шашлыку по-карски.

– Представляете, ему старый стручок рассказал, будто он передал взятку лейтенанту Кардупе, сидя на березе…

Шкиль оторвался от шашлыка и недоуменно уставился на капитана.

– На березе?

– Да-да, представляете себе?! Будто он сидел в полночь на одной березе, а Шламбаум на другой, которая рядом растет. И таким вот образом он взятку и передал.

Шкиль невольно захохотал – ай да капитан! Прямо хоть награду ему вручай – победителю-ученику от побежденного учителя!

– Нормальный человек послал бы старого брехуна подальше, но наш-то друг не такой. Пообещал сморчку дело возбудить, а потом и следственный эксперимент провести – для восстановления картины преступления, – развел руками Мурлатов, скаля зубы. – В общем, так раздухарился, что даже папку с документами потерял.

Шкиль молча достал из кейса первую порцию долларов и протянул ее капитану – заслужил. Тот, не раскрывая конверта, определил ловкими пальцами его толщину, удовлетворенно улыбнулся и спрятал конверт в карман. Затем он блаженно потянулся – день прошел не зря. И принялся со вкусом расправляться с цыпленком табака.

Разобравшись с цыпленком, капитан, улыбаясь каким-то своим мыслям, со смаком закурил. Шкиль уже хорошо изучил капитана, поэтому видел, что разговор не закончен. Он догадывался: что-то Мурлатов приберег еще… На сладкое.

С капитаном Мурлатовым они сошлись сразу, с первой же случайной встречи почувствовав взаимную необходимость. Мурлатов любил деньги, но не был скупердяем и жлобом. Как и Шкиль, он любил сам процесс обретения денег. Обожал смелые оперативные ходы, рискованные столкновения лоб в лоб, игру на нервах, намеки и полунамеки, изящный и тонкий шантаж…

– Не хотите ли, Артур Сигизмундович, папочку по случаю купить? – с прищуром глядя на Шкиля, осведомился с подчеркнутой вежливостью капитан. – Интересная такая папочка. Если ее с умом использовать…

– То есть папка с документами у вас? – догадался Шкиль.

Мурлатов скромно потупился.

Вот так, подумал Шкиль, вот так это и бывает. Всегда. Сначала надо захотеть. Очень сильно, по-настоящему. Потом четко сформулировать задачу. И жизнь обязательно предоставит тебе шанс. Так что шанс у тебя всегда будет, нужно только суметь правильно им воспользоваться.

– И что же вы собираетесь с ней делать?

– Могу вернуть в прокуратуру и заслужить вечную благодарность самого Туза. А могу… уступить заинтересованному человеку. Разумеется, за соответствующее ее содержимому вознаграждение.

«Ну, – мельком подумал Шкиль, – кто бы в этом сомневался?» И он молча протянул капитану еще один конверт. Тот так же молча спрятал его в карман и достал из своего кейса ту самую кожаную папочку, которой утром беспечно помахивал Гонсо, наслаждаясь красотами природы.

Шкиль открыл на секунду папку, удостоверился, что документы и впрямь серьезные, и, не мешкая, спрятал. Его уже волновал другой вопрос: как этим правильно воспользоваться? Причем вопрос этот был не из простых. Тут нужна была тонкая работа ума.

Глава 13. Стрижка под ноль

Он схватил меня за платье вместе с телом…

Из протокола допроса

Герард Гаврилович пребывал в отчаянии.

Он даже не мог себе представить, как пойдет к Тузу и объявит ему, что потерял документы для служебного пользования. Среди них были и весьма важные. Он обреченно перебирал в памяти в строгой последовательности все детали истории, в которую его втянул старик Кресало, пытаясь установить, на каком этапе это произошло.

Вот он ловит старика, уронив папку…

Вот тащит очумевшего от падения Кресало к машине…

Вот вспоминает про папку и бросается назад в парк…

И ничего не находит…

А ведь прошло всего ничего с того момента, как он взвалил на себя обмякшего и бормочущего какую-то чушь старика! И главное – ему никто не попадался на встречу. Правда, должен был вернуться капитан Мурлатов.

Помаявшись в сомнениях, Герард Гаврилович наконец позвонил капитану. Прямо говорить о том, что потерял документы, он, конечно, не стал. Осторожно осведомился, не находил ли капитан черную папку с кое-какими бумагами, когда вернулся к березам? А может, кто сдавал такую папку в милицию?

Капитан, разумеется, сказал, что ничего не находил, иначе бы находка давно уже была в прокуратуре. И в милицию никто ничего не приносил. Но он сейчас специально обзвонит всех, кто дежурил, и уточнит.

– А что там было-то? Что-то серьезное? – участливо спросил капитан.

– Да нет, – корчась от стыда, солгал Герард Гаврилович. – Газеты да письмо из дома…

– Но все равно неприятно, я понимаю, – посочувствовал капитан. – А кстати, как там дело с кражей в церкви? Движется? Вычислили ирода?

– Движемся, – вяло сказал Гонсо. – Проводим экспертизы.

– Ну, экспертизы – это серьезно. У нас, боюсь, тоже ничего. Всю агентуру на уши поставили, но никто ничего не видел, ничего не слышал. Залег наш ирод…

Герард Гаврилович положил трубку еще в большем отчаянии. Жизнь представилась ему безнадежно и позорно законченной. Туз поймет, что он совершил глупость, когда проявил столько участия к такому безнадежному олуху. А уж что подумает Василиса, когда узнает, и думать не хотелось!

Все, он сам, своими руками, сломал свою жизнь. И лучшее, что он может сделать, – это уволиться и уехать. Потому что жить и работать в Лихоманске он больше не сможет. О его позоре узнает весь город. Да и в прокуратуре у него достаточно «доброжелателей», ревниво относившихся к тому, что Туз его явно выделял среди прочих. Тот же Драмоедов всех обзвонит и расскажет, как «этот любимчик сел в лужу»…

Сил сидеть дома и снова и снова вспоминать, как он опозорился, не было. Может, сходить в парикмахерскую, постричься для отвлечения от черных мыслей? Так иные грешники принимают постриг, чтобы отмаливать всю оставшуюся жизнь свои мерзкие деяния, подумал он. Постригусь, и прямо к Тузу с повинной на казнь.

В парикмахерской, едва усевшись в кресло, он тут же опять стал вспоминать всю эту жуткую бодягу, которая случилась с ним в парке. Проклятый старик Кресало вместе со своими теплыми ботинками опять безжалостно влез в его мысли.

Молодая парикмахерша, у которой под коротким халатиком ничего, кроме игрушечных трусиков, не было, прикусив от усердия нижнюю губу, трудилась над его головой. А Герард Гаврилович опять и опять ловил летящего вниз старика, потом тащил его на себе, поддерживая обеими руками, а черная папка оставалась лежать на земле…

Вот как раз в этот момент юная парикмахерша спросила, какой длины делать виски. Находящийся во власти сумрачных воспоминаний Герард Гаврилович, как человек конкретный, не задумываясь, выпростал руку из-под белой простыни, в которую был укутан, и резко поднял ее, чтобы пальцем указать, какую именно длину висков он предпочитает. Но рука его до виска так и не дошла, потому что угодила прямо под куцый халатик юной парикмахерши, склонившейся над ним. Рука скользнула по влажному от жары гладкому бедру, потом по круглой попке и взметнула невесомый халатик вверх, оголив все ее прелести.

От неожиданности девушка вскрикнула и выронила ножницы на пол. Все, кто был в парикмахерской, тут же обернулись в ее сторону и на какое-то мгновение замерли, глядя на стройные ножки и кукольную фигурку юной прелестницы.

И все бы на этом, глядишь, и закончилось, если бы в то же самое мгновение в дверях, ведущих в служебные помещения, не появилась могучая, как буйвол, бабища с зелеными волосами, которая несоразмерно тонким для своих мощных телес голосом принялась вопить, что она заведующая парикмахерской, а не дома терпимости, и потому не позволит всяким извращенцам своими грязными ручищами лазить под юбки подчиненных…

Тут же возник из очереди какой-то старикашка в мятой шляпе и влез в скандал:

– Знаю я его, он в прокуратуре работает, видел я его там!

– В прокуратуре? – разорялась заведующая. – Он что, думает, им в прокуратуре все дозволено? Как бы не так! Я сама Жана Силовича знаю. Он им такого не позволит. Мы с ним еще в райкоме партии рядом в президиуме сидели!

– Правильно! – подзуживал старикашка в шляпе, очевидно испытанный и закаленный временем кляузник. – При советской власти он бы себе такого не позволил – комсомолкам под юбки на глазах у всех лазить. Ему бы по рукам так надавали!

– Я – не комсомолка, – тихо сказала девушка-парикмахерша, которая все это время стояла молча, не проронив ни слова. И почему-то Герарду Гавриловичу даже показалось, что она вовсе даже и не обиделась.

– Фамилия? – милицейским голосом рявкнула заведующая.

– Гонсо, – обреченно сказал Герард Гаврилович.

– Ишь, фамилии какие себе напридумывали, – ехидно сказал кляузник в шляпе. – При советской власти им таких фамилиев заводить не позволяли!

Герард Гаврилович сорвал с себя простыню и, шатаясь, вышел на улицу. Все было кончено! Даже не гнев Туза теперь был страшен, ужас был в том, что узнает Василиса… И что узнает! Что он в парикмахерской лез девчонке под юбку, как маньяк какой-то!

– Атаман, погнали наши городских! – сообщил Мотя Блудаков своему шефу. – Этого херувимчика Гонсо взяли за жопу в парикмахерской! Представляете, он парикмахерше, пока та его стригла, стал под юбчонкой шарить! А Эльвира, заведующая, я ее хорошо знаю, подняла такой тарарам, что мало ему теперь не покажется! И господину Тузу тоже.

– Погоди, он что, действительно девчонке под юбку залез? На глазах у всех? – не поверил Шкиль. – Больной, что ли?

– Честно говоря, атаман, я думаю, это у него случайно вышло. Парил в каких-то своих эмпиреях, махнул рукой, ну она у него под юбку девчонке и попала. Видели бы вы эту юбчонку! По самое оно и даже еще выше!.. Но нам-то что с того?! Факт есть. Свидетелей вагон. Да еще каких – пальчики оближешь, сами в бой рвутся. Эльвире я все, что надо, объясню. Она Туза так по старой памяти прижмет, если он херувимчика начнет выгораживать!

– Ох, Мотя, много козырей на руках – тоже проблема, – рассудительно произнес Артур Сигизмундович, несколько ошарашенный количеством подарков, которые в последние дни преподнесла ему судьба. – Во-первых, глаза разбегаются от вариантов. Во-вторых, расхолаживаешься. Кажется, что теперь все само собой сыграет.

– Да ладно, атаман! Давить его надо, и немедленно!

– Хорошо, давай работай с парикмахерской. Хорошо бы девчонку в юбчонке обработать так, чтобы она в милицию обратилась – хулиганство на сексуальной почве, да еще в общественном месте! Скажи ей, пусть становится нашей клиенткой, а уж мы херувиму засадим по полной!

– Все, атаман, заметано! – Мотя аж дрожал от возбуждения. Любил он над человеком власть ощущать.

– Что-то Господь Бог нынче расщедрился, так подарками и сыпет…

– Так это же хорошо!

– А если, Мотя, это не Бог, а дьявол?

– А нам – без разницы. Все, что прибыль дает, мы категорически приветствуем!

– Нет, Мотя, не скажи. Есть разница.

– И какая?

– Бог помогает, а дьявол заманивает, а потом счет выставляет. Вот такая разница.

– Ну, атаман, я научный атеист, и потому мне по барабану – Бог или дьявол… Главное – карта пошла!

После ухода Моти, когда в кабинете установилась благоприятствующая полету мысли тишина, Шкиль предался своему любимому занятию – размышлениям о несовершенстве человека. И параллельно – разработке плана дальнейших действий с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

Будучи человеком по-западному организованным, методичным, он тем не менее никогда не понимал тех, кто отвергает мистику жизни, существование инфернальных сил, не верит в случай и удачу. Правда, он считал, что это вовсе не отменяет необходимости упорной и педантичной работы. А еще он верил, что надо формулировать свои требования фортуне – четко и ясно, и тогда она откликнется. Вот события последних дней – разве не подтверждение его теорий?! Как только он сформулировал свои цели относительно Гонсо, Туза и Василисы, фортуна тут же пошла ему навстречу. Теперь остается только не запить по-русски от счастья и не посчитать, что все уже сделано. Нет, фортуна свой ход сделала, теперь дело за ним самим. Ему предстоит рассчитать варианты, ясно и безошибочно. Фортуна дама, конечно, щедрая, но наглость и глупость не прощает.

Итак, сюжет первый – потерянная папка с документами из прокуратуры.

Сюжет второй – грязноватый скандал с херувимом Гонсо в парикмахерской.

Сюжеты надо раскручивать так, чтобы добиться ясно означенной цели – окончательно покорить сердце Василисы, которая испытывает к нему в последнее время все большее влечение, жениться, нейтрализовать Туза, если он будет против… А потом, уже с его помощью, окончательно закрепиться среди городской верхушки уже не в качестве сомнительного пройдохи, с которым лучше не связываться, а в качестве полноправного члена высшего общества города Лихоманска.

Как правильно раскручивать сюжет с папкой, полной служебных документов? Можно, конечно, нанести страшный удар по прокуратуре, опубликовав в демократической газете, где у Шкиля проверенные связи, пару документов и поставив вопрос: что же это у нас в прокуратуре делается, граждане? И куда смотрит прокурор Туз?

А что потом?

Туза с позором отправляют в отставку, и какая Шкилю от этого польза?

Можно, конечно, дать понять Тузу, что папка найдена, и… Чтобы получить ее в целости и сохранности, гоните проштрафившегося херувима из города прочь и отдайте дочь Василису за адвоката Шкиля? Слишком тупо, нагло и некрасиво. Туз, даже если поддастся на шантаж, упомянутого адвоката возненавидит лютой ненавистью. И только.

Значит, папку с документами надо использовать иначе. Тоньше и неожиданнее. Тут нужен изящный поворот сюжета. И такой поворот есть!

Теперь вариант с парикмахерской. Конечно, это отличный повод отвесить херувиму увесистую оплеуху, причем по весьма грязному и оскорбительному поводу. Артур Сигизмундович сразу представил себе, как будет корежить херувима, когда на суде будут прилюдно обсуждать, что он на глазах у людей в приличном заведении лазит бедным девушкам в трусишки. Будьте спокойны, мы устроим так, что эти трусишки будут фраерку по ночам сниться. Но главное тут другое. Да, конечно, шаловливые ручонки предполагаемого женишка Василисы в трусах невинных девиц должны произвести на Туза неизгладимое впечатление. Здесь физиология, от которой таких людей, как Туз, просто выворачивает от стыда.

Но не Туз здесь основная цель. Основная цель – Василиса. Надо, чтобы этот скандал с грязнотцой навсегда выбил из ее сердца херувима Гонсо. Окончательно выбил. И Мотя здесь должен очень постараться. Пусть припомнит все уроки своей ученой сучки!

Но как говорится, на Мотю надейся, но сам тоже работай. Шкиль достал телефон и позвонил своей старой знакомой – секретарше директора техникума, которая когда-то помогла ему разобраться с коммунякой Кремнюком…

Глава 14. Искушение Василисы

Обвиняемый по собственной инициативе устроил скандал с женой и в ссоре с ней нанес ранение теще.

Из постановления о предъявлении обвинения

С тех пор как Василиса приняла приглашение нового директора техникума вести курсы английского языка для группы секретарей-референтов, жизнь ее совершенно неожиданно наполнилась могучим сексуальным содержанием. Почти все шестнадцать девиц старшего школьного возраста, которых она взялась ввести в мир английских идиом и синтаксических конструкций, были свято убеждены, что вся премудрость работы секретаршей заключается в умении развивать неизбежные половые отношения с начальником в выгодном для себя направлении. Все остальные навыки и умения были лишь приложением к ним. Василиса все это видела и была не против иногда, для разрядки напряжения, отвлечься от трудностей употребления временных форм в английском языке на пусть посторонние, но очень важные вопросы. И вообще она верила, что в отношениях с учащимися не должно быть запретных тем. Однако маниакальная сосредоточенность ее учениц на этих проблемах приводила к тому, что именно они становились чуть ли не основным содержанием уроков английского. А уроки английского стали пользоваться в техникуме необыкновенной популярностью, и на каждом занятии в аудитории обнаруживалось несколько посторонних особ, заявлявших о своем неудержимом стремлении расширить свои знания в языке Бритни Спирс и Робби Уильямса.

И сколько Василиса ни давала себе обещаний, что уж сегодня-то она не позволит отвлечься от падежей и артиклей, юные хитрованки легко находили способ свернуть на любимую дорожку.

Вот и сегодня одна из них, коренастая, с прокуренными зубами и хриплым голосом, нашла момент и заявила, что ее старшая сестра работает в фирме, занимающейся поставками косметики для мужиков-гомиков – страшно перспективная ниша косметического рынка! И вообще гомосексуализм и лесбиянство – это норма жизни!

Будущие секретарши дружно загалдели, и из яростного спора стало ясно, что им давно уже все по этому вопросу известно. В их сознании образ мира давно сложился вполне определенным способом. И вряд ли кто был способен изменить его кардинально. А уж Василиса особенно. Она и сама не была ангелом без крыльев, не ведающим, что творится вокруг. Во время учебы в университете Василиса жила в студенческом общежитии и, естественно, вполне достаточно узнала о физиологической стороне жизни. Но она вовсе не захватила ее сознание целиком. Василиса, несмотря на свои физические совершенства, действовавшие на мужчин весьма возбуждающе, значительное время жизни проводила в фантастическом мире, населенном воображаемыми персонажами. С ними ей было все-таки удобнее и проще. И первой среди них была мать, которую она практически не помнила, но наделила всеми мыслимыми добродетелями.

Однако с некоторых пор и реальный мир стал тревожить ее сознание все больше и больше. Связано это было с вторжением в ее жизнь двух совершенно разных мужчин. Гонсо привел отец, а Шкиль появился сам, причем Василиса вряд ли смогла бы вспомнить, как это произошло. Он возник, и все тут. Гонсо очевидно пользовался благословением отца, который всячески демонстрировал свое к нему расположение и не скрывал, что видит молодого следователя своим зятем. А вот Шкиля Туз не любил, но не понимал, что своей демонстративной неприязнью делает его в глазах дочери фигурой таинственной, интригующей, а потому привлекательной. Гонсо был чист, аки голубь, и в отношениях с ним Василиса чувствовала что-то чисто братское, школьно-дружеское. Зато от Шкиля столь же явственно исходило дыхание тайных пороков и метаний погубленной души, и Василисе, как всякой женщине, хотелось спасти его от окончательной гибели, удержать на краю, наставить на путь истинный.

При этом надо заметить, что Василисе было уже двадцать пять лет, а в южных краях, где девушки созревают и расцветают рано, незамужняя женщина в таком возрасте воспринимается как старая дева, которой можно только сочувствовать. Василиса, конечно, была женщиной современной и считала себя выше подобных предрассудков, но с некоторых пор, особенно в компании бывших одноклассниц, поголовно занятых семейными проблемами, иной раз неприятно ощущала свою некоторую как бы обделенность и даже неполноценность.

– А вот мужу об этом надо говорить? – придала новый импульс дискуссии о распространенности в наше время однополой любви и возможности совмещения ее с семейной жизнью крохотная, как куколка, блондиночка с мелкими острыми зубками.

На нее яростно обрушились со всех сторон.

– А что, он такой козел, что, сам не понимает, что к чему?

– Но говорить не надо!

– Надо отпираться в любом случае – даже если он тебя застукает! Не сознаваться никогда!

– А почему?

– А потому! Пока ты сама не созналась, он себя сам убедит, что ничего не было… Ни в чем не сознаваться. А как созналась – все, кранты! Правильно, Василиса Жановна?

Застигнутая врасплох столь изысканным психологическим этюдом Василиса не сразу нашлась что ответить. Но потом была вынуждена подтвердить, что способность человека не верить своим глазам и убедить себя, что черное – это белое, действительно бывает поразительной.

На этом Василиса благоразумно решила закончить занятия. Довольно для нее на сегодня сексуально-психологических практикумов. Она быстро собрала свои вещи и в некотором смятении духа и мыслей покинула аудиторию.

На лестнице с ней буквально столкнулась секретарша директора по фамилии Иванюра, которую в техникуме все звали Нюрой, хотя настоящее имя у нее было Анжелика. Вид у Нюры был столь озабоченный, что это заметила даже Василиса, мало обращавшая внимание на окружающих. Она обычно старалась обходить Нюру стороной, потому что прочитала в одной книжке, что у таких коротконогих особ за энергию обычно принимают обыкновенное упрямство, а за силу воли – бессмысленную взволнованность. Нюра всегда стояла на своем до самого конца, даже если всем вокруг и ей самой было ясно, что она ошибается. И могла доказывать, например, что у танцовщиц на самом-то деле короткие ноги, даже глядя на шеренгу девиц с ногами от ушей из какого-нибудь мюзик-холла.

– Что-нибудь случилось? – без всякого интереса, только из вежливости осведомилась Василиса, поняв, что просто так ей миновать Нюру не удастся.

– Даже не знаю, как вам сказать, Василиса Жановна! У нас-то все тихо, а вот…

Нюра зыркнула по сторонам, как урка на шухере, и повлекла, ухватив со всей силой за локоть, Василису в угол, где их не мог никто слышать.

– В прокуратуре, у вашего отца, чрезвычайное происшествие…

– С ним что-нибудь случилось?

– С ним-то пока ничего, а вот один его сотрудник такое натворил!

Василиса перевела дух, услышав, что с отцом все в порядке и, уже уверенная, что Нюра, как всегда, делает проблему из ерунды, рассеянно спросила:

– Сотрудник? А что он там мог натворить?

– Да он не там, он в городе!

– Витрину, что ли, разбил?

– Как же, витрину! Его в парикмахерской задержали…

– А в парикмахерской-то что можно натворить? Одеколон украсть?

– Он, пьяный, к девочке-парикмахерше приставал! – обдала Василису горячим взволнованным шепотом Нюра. – Представляете, она его стрижет, а он прямо на виду у всех ей под юбку залез и в кресло повалил!.. Все это видели. Свидетели говорят, что если бы они шум не подняли, еще неизвестно, как бы он над ней надругался!..

– Бред какой-то! – Василиса отшатнулась от прижавшейся к ней Нюры. – Полная ерунда.

– Ну да, ерунда, девчонку откачивать пришлось, так она перепугалась! Его только Эльвира, заведующая, остановила… И то потому только справилась, что она баба здоровая, как мужик. Руки ему скрутила!

В голову Василисы вдруг закралась странная, нелепая догадка.

– И кто это? Из прокуратуры? – с трудом разлепив мгновенно ссохшиеся губы, спросила она.

– Есть там один молодой человек со странной такой фамилией…

– Гонсо, – без всяких усилий догадалась Василиса.

– Ага, точно – Гонсо, – обрадовалась Нюра.

Она говорила что-то еще, но Василиса, еще не пришедшая в себя после урока английского со специфическим уклоном, стояла как оглушенная. Представить себе Герарда, такого вежливого и нерешительного, зверски насилующим публично молодую парикмахершу, она решительно была не в состоянии. Но Нюра смотрела на нее столь убедительными глазами, что Василиса не смогла ничего сказать.

Глава 15. Вынужденное перемирие

Кувалда в нашей местности не является дефицитным продуктом, в то время как в районе нахождения ответчика она пользуется повышенным спросом по неустановленным причинам.

Из переписки арбитражного суда

Жан Силович Туз смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Но в голове его шла тяжелая, напряженная работа мысли.

Если бы Туз исповедовал теизм, то есть понимал Бога как творца, не только создавшего этот мир, но и активно действующего в нем, направляющего и карающего людей, он думал бы, что Господь в последнее время наказывает его столь сурово и подвергает тяжким испытаниям за какие-то грехи, которые нужно понять и исправить. И после этого остается лишь надеяться на милость Господню…

Но Туз был, пожалуй, стихийным деистом. А значит, считал, что Бог, сотворив мир, не принимает больше в нем какого-либо участия и не вмешивается в закономерное течение его событий и поступки людей. Так что решать, где и почему нагрешил, искать выход из положения надо было самому.

Но никаких своих ошибок и грехов Туз решительно не видел. Да, он сразу выделил и отличил Гонсо, но на то у него были все основания. Парень отличался от других и искренним желанием работать, и сообразительностью, и верой в то, что их работа все-таки что-то меняет в этой взбесившейся жизни к лучшему. Во всяком случае, не дает ей превратиться в настоящую выгребную яму. Ведь и сам Туз, при всей его многоопытности, был убежден, что свое дело надо делать по возможности честно и с душой. Вопрос: ложиться ли на амбразуру или где-то и придержать коней, чтобы не сложить буйну голову раз и навсегда, считал он, личное дело каждого. Можешь – ложись. Но не каждое дело от тебя этого требует. В большинстве дел надо просто быть честным профессионалом. А это уже по силам многим. Героизм – исключение, трезвая, нормальная работа доступна почти всем. И если бы в нашем отечестве так работало большинство, сносу бы ему не было, этому самому отечеству…

Философские размышления Туза прервал телефонный звонок адвоката Шкиля. Видеть красавца адвоката, пребывая в таком состоянии, Тузу не хотелось. Однако адвокат вежливо, но жестко настаивал, что дело у него не просто чрезвычайно важное, но и лично Тузу очень любопытное.

Туз со вздохом и отвращением согласился. А то он не знает, чего ждать от этого субъекта, который, как выяснилось, встречается с Василисой. В частности, их видели в ресторанах и казино. Туз, когда услышал об этом в первый раз, чуть не задохнулся от ярости.

Мало ему приключений Гонсо, которые сразу ставят под сомнение все его планы относительно будущего прокуратуры, так тут еще дочь преподносит сюрпризы. Кого угодно мог он принять в качестве кавалера Василисы, если, конечно, это был ее выбор, но Шкиль… Субъект, в котором воплотилось все, что выталкивало Туза из новой жизни, что было ему не то что отвратительно, а просто не по нутру! Шкиль был для него каким-то пришельцем, не подозревающим о тех правилах, по которым он живет, способным только надсмеяться над всем, что ему, прокурору Тузу, дорого и близко.

Но что он мог поделать?! Запретить Василисе встречаться с этим сомнительным типом? Послушает она его, как же!

Через несколько минут Шкиль сидел перед Тузом, который сразу отметил, что на лице адвоката нет обычной высокомерной усмешки и выражения собственного превосходства над всем, что вокруг. Адвокат был задумчив и даже печален.

– Я вас слушаю, – по возможности недовольно сказал Туз.

– Жан Силович. – Адвокат, разумеется, это недовольство сразу уловил. Но обижаться не стал. – Признаться, давно хотел с вами объясниться.

– Интересно, по какому же поводу?

– Да так, ерунда, – рассмеялся Шкиль. – По поводу наших с вами отношений… Всего-навсего.

– А какие могут быть отношения у прокурора с адвокатом?

– Самые разные. Весьма и весьма различные. Можно, конечно, считать себя врагами, но зачем? Только потому, что мы соперничаем в зале суда? Но ведь соперничаем мы по закону и с благородной целью – выяснить все обстоятельства преступления и не упустить смягчающие вину обстоятельства, если они, конечно, есть.

– Вот именно, если они есть, – пробурчал Туз, у которого желания выяснять отношения с адвокатом совершенно не было. – А не придумывать их, дабы выгородить заведомого преступника!

– Жан Силович, дорогой, согласитесь, не я лично произвел тот переворот в нашем отечестве, в результате которого и переменились отношения прокуратуры и адвокатуры. Не я лично виноват, что в отличие от незабвенных советских времен прокурор в суде теперь не громовержец и единственный вершитель судеб, а одна из конкурирующих и равноправных фигур судебного процесса. И тут уж – кто кого. Не моя вина, что многие из ваших сотрудников к таким переменам оказались совершенно не готовы. Одни в силу слабой квалификации, а другие потому, что им бы в прокуратуру вообще лучше не соваться. У них природная конституция не та – нервишки ни к черту, сообразительность как у милиционера, а уж к публичным действам и поединкам они вовсе не приспособлены.

– А вы о себе не слишком много думаете? – грубовато прервал его Туз, которому на самом-то деле нечего было возразить. Прав был этот субъект, со всех сторон прав.

– Много, – кротко кивнул Шкиль. – Но, могу признаться, не слишком хорошо. Я человек сомневающийся в отличие от некоторых ваших сотрудников… Знаете, если в детском саду к детям, которые уже начали ходить, запускают ребенка, который еще только ползает, то очень скоро ползать начинают и те, кто еще недавно ходил. Точно так же и во взрослых человеческих сообществах. Люди развитые при накоплении вокруг большого количества людей малоразвитых начинают опускаться и деградировать. И самое интересное – очень редко бывает наоборот – чтобы ползающие научились чему у одного прямостоящего. Они его подчиняют себе.

Туз угрюмо выслушал по сути издевательскую речь адвоката, полную нехороших намеков, но сдержал себя. Адвокат, видимо, принял его молчание за поощрение и продолжал заливаться соловьем:

– Я тут каким-то манером оказался на одном мероприятии с участием многих известных в прошлом наших коллег из правоохранительных органов. Говорили они все взволнованно. Справедливо, правильно говорили… Но знаете, чувствовалась в их высоких речах какая-то червоточина, которая мешала мне их пафос разделить. Я даже не сразу сообразил, в чем загвоздка. А потом до меня дошло: а все они – неудачники. Обиженные люди, оттесненные ныне на обочину. И потому в словах их, даже самых умных и справедливых, прежде всего слышишь обиду, раздражение, злость… Этакий сварливый старческий задор. И потому совершенно не хочется с ними соглашаться, хотя, еще раз повторяю, правы эти люди во многом! Но вот присоединяться к ним никак не хочется. Они вроде бы и живые, а голоса их как будто с того света уже доносятся…

Туз и сам присутствовал на той конференции работников правоохранительных органов, и сам испытал что-то похожее на те чувства, которые описывал Шкиль. Умеет, собака, преподнести, что и говорить, излагает как по писаному. Такой, конечно, Драмоедова до слез доведет и не помилует.

Все это время адвокат Шкиль смотрел на него умными, понимающими глазами.

– Господин адвокат, – с усилием выговорил после увесистой паузы Туз ненавистное слово «господин». Какой этот Шкиль ему, к чертовой матери, «господин»! – Я не приглашал вас обсуждать достоинства и недостатки моих подчиненных. С ними я сам разберусь!

Туз величественно откинулся в своем кресле, но Шкиль нисколько не смутился. Жан Силович прекрасно знал, что смутить его собеседника весьма трудно. Но нервничал он не из-за этого, а потому, что больше всего ему хотелось гаркнуть что есть сил: «Узнаю, мерзавец, что ты к Василисе шьешься – утоплю, как котенка в проруби!» Но как раз гаркнуть-то он и не мог себе позволить. Василиса узнает, обидится, сочтет покушением на ее самостоятельность. Да что там – вторжением в ее внутренний мир!

А еще Туз чувствовал, что пришел к нему адвокат с какой-то тайной целью, и потому вести себя надо с ним осторожно и хладнокровно, чтобы быть готовым к какому-то неожиданному удару. Вот и крутись тут – хочется бушевать, стулом по башке огреть, а надо сохранять хладнокровие и выдержку.

– Зря вы сердитесь, Жан Силович. – Похоже, Шкиль по лицу Туза легко угадал, какие того душат чувства. – Я вовсе не такой злодей, каким вы, видимо, меня себе представляете. Во всяком случае, не адвокат дьявола и даже не адвокат мафии! Я просто стараюсь как можно лучше делать свое дело. А ведь вы, насколько я знаю, цените в людях это качество.

Эх, куда же он, гад, клонит? Что он сейчас из своего портфельчика вынет? Туз давно заметил, как Шкиль механически поглаживает лежащий у него на коленях портфель явно из натуральной и очень дорогой кожи.

– Так вот… Я пришел не для того, чтобы уверять вас в своем дружеском расположении. Упаси бог! Не потому, что я его к вам не испытываю, а потому, что знаю, как вы к этому отнесетесь. Я пришел, чтобы исполнить свой корпоративный долг. Все-таки мы с вами одна корпорация. И то, как легко сегодня прокуроры переквалифицируются в адвокатов, лишь подтверждает это.

С этими словами Шкиль открыл свой замечательный портфель и извлек из него черную кожаную папку. А потом положил ее на стол перед Тузом.

– Вот, возвращаю вам.

– Что это? – осведомился Туз, уже прекрасно понимая, что перед ним. Папка с документами, которую потерял Гонсо! Но откуда она у адвоката?!

– А это папка с документами прокуратуры, которую, судя по всему, какой-то ваш сотрудник попросту потерял…

– Как она к вам попала? – подозрительно спросил Туз.

– Ну, сами понимаете, я ее не крал. Мне ее принесли. Представители нашей демократической общественности. Не буду скрывать, они надеялись, что я использую ее для борьбы с тоталитарными силами, засевшими в прокуратуре.

– А они где ее взяли?

Ох, чувствовал старый лис Туз, что просто так подобные подарки не делаются. Но ведь и не взять нельзя! И придет час расплаты. Не сейчас, так позже. И выставит дьявол-адвокат свой счет.

– Говорят, нашли, – пожал плечами Шкиль. Мол, какая тут разница. – Почему-то в городском саду у пивного ларька – лежала под деревом. Кажется, под березой. Вот, собственно, и все мои дела к вам, Жан Силович. Надеюсь, я вас не разочаровал? – легко улыбнулся Шкиль.

Туз вздохнул и поднялся во весь рост.

– Благодарю вас, господин адвокат, за гражданский поступок и… помощь прокуратуре.

– Да что там! – отмахнулся Шкиль, тоже поднявшийся с кресла.

Он, конечно, сразу раскусил старого лиса – хочет перевести его поступок из разряда личной услуги в разряд оказания помощи правоохранительным органам. А раз так, то никакой личной благодарности, никаких личных долгов, никаких ответных услуг. Ладно, ладно, время еще не пришло счета выставлять. Да и не за тем мы сегодня прибыли. Нам нужно было свою репутацию слегка подправить, заставить старого барбоса изменить свое отношение к адвокату Шкилю. Для начала. А там… У нас в запасе есть ходы и покруче!

Шкиль ушел легкой походкой победителя. Туз, тяжело опустившись в кресло, вызвал Гонсо.

Герард Гаврилович выглядел осунувшимся и понурившимся. Он сел напротив, боясь поднять на Туза глаза. Свою собственную папку, лежавшую перед его носом, он даже не заметил.

– Вот возьми и посмотри – все там или что пропало?

Гонсо непонимающе уставился на Туза. А тот одним пальцем подвинул папку к нему поближе. Когда до Герарда Гавриловича дошло, что перед ним, он побледнел еще больше. Дрожащими пальцами он взял папку и долго не мог справиться с «молнией». Наконец ему это удалось, и он принялся лихорадочно просматривать бумаги.

Туз тяжело смотрел на него и перебирал в уме неприятные мысли. Неужели Гонсо из неудачников? Из тех, кто постоянно что-то теряет, наступает во все лужи, оказывается в центре всех скандалов, над кем витает явственное, как запах изо рта с гнилыми зубами, предчувствие неудачи? Он встречал таких людей и знал, что помочь им нельзя. Судьба не отпускала их из своих безжалостных когтистых лап, и можно было только сочувствовать им и по мере возможности выручать, когда они оказывались в каком-то особо глупом положении, куда их неотвратимо влекло.

Как же мог он, Туз, с его нюхом и умением проникать в людей, так ошибиться? Или все-таки у Гонсо просто наступила черная полоса, от которой никто зарекаться не может?

– Вроде все на месте, Жан Силович! – не сдержав радостного вздоха, сообщил Гонсо. Теперь его лицо пылало нездоровым румянцем.

– Точно?

– Точно. Но – откуда? Кто?

– Есть, как видишь, на свете добрые люди! – хмыкнул Туз, вспоминая победную улыбку Шкиля.

– Есть, Жан Силович, я всегда в это верил! – восторженно вскинулся Гонсо.

– Ладно-ладно, – остудил его Туз. – Наверное, есть, только надеяться на них лучше не надо, ты же не юродивый. На себя надо надеяться.

Гонсо все перебирал и перебирал бумаги в папке, лицо его светилось.

– Когда твой клиент с обточенными зубами у дантиста появиться должен?

– Через четыре дня.

– Через четыре… Это хорошо. Потому что тебе дня на три из города уехать надо.

– Куда?

– Это мы придумаем.

– А зачем?

– Зачем начальство, как что, в больницу ложится? Потому что неприятности можно перележать, переждать. Вот для чего. Так что собирайся и езжай к моему батьке в деревню. Там спасаться будешь. Пока тут другие новых безобразий не натворят, чтобы твои подвиги немного забылись, отошли в тень.

Гонсо беспокойно заерзал на месте.

– Жан Силович, а как же расследование? Как же мне из города в такое время?

– А чего тут тебе теперь делать? Ходить по улицам и крутить руки подозрительным? Ты мне тут со своей дотошностью полгорода пересажаешь. У тебя же только одна реальная ниточка есть – дантист. Так что время у тебя есть, чтобы в срок вернуться. Или у тебя новости есть? Может, агентура операм что-то нашептала?

– Агентура пока ничего не сообщает. Я думаю, это человек в криминальных кругах неизвестный действовал.

– Похоже. Тогда ждем вестей от дантиста… Но ты пока езжай. Эх, Гаврилович, какие там, у моего батьки, черешни! А самогон в сулеях! А борщ в саду под яблоней! А вареники с вишнями… Арбузы!..

Туз даже глаза закрыл от удовольствия, перебирая в мыслях радости деревенской жизни. Лишь через какое-то время он оторвался от дорогих его сердцу воспоминаний.

– Только вот что, брат… – уже деловито и категорическим тоном объявил он. – Тебе до отъезда надо перед парикмахершей извиниться. Поговори с ней по-человечески, объясни, что, мол, случайно все произошло, без умысла. Чтобы она заявление на тебя не писала… Эльвиру, начальницу ее, вместе с взволнованной общественностью я, так и быть, на себя возьму. А с девицей давай уж сам улаживай. Умел ручонки совать куда не следует – умей и грехи замаливать. От нее, сам понимаешь, много сейчас зависит. Как ее зовут-то?

– Не знаю, – потупился Гонсо. – Откуда мне знать? Я ее первый раз увидел.

– Эх ты, следователь! Наступил ненароком в дерьмо – отмывайся сразу. Что ж ты с ним ходишь какой день и запахи разносишь?

Гонсо потупился. Сказать, что он растерялся так, что даже руки на себя в какой-то момент наложить хотел?

– Да, а парикмахерша-то эта хорошенькая хоть была? – ободряюще, как мужик мужику, хохотнул Туз. – Они ж такие бывают, что хоть руки руби. Потому как сами туда лезут…

– Жан Силович! – задохнулся Герард Гаврилович. – Неужели вы все-таки думаете?.. Да я даже не разглядел, какая она! Я как будто в затмении был…

– Экая глупость получается! – помотал могучей башкой Туз. – Я поначалу подумал, может, подставляет тебя кто-то? А тут действительно вижу – несчастный случай. Согласно глупости и бессмысленности произошедшего – несчастный случай.

– Жан Силович, неужели и вы мне не верите?

– Я-то верю, – успокоил его Туз. – Главное, чтобы Василиса поверила.

И тут они оба погрузились в задумчивость.

Глава 16. Вишневый сад

Он покончил жизнь путем погружения в воду без обратного выгружения, чего добивался и ранее, но ему чинили препятствия.

Из материалов предварительного следствия

На втором этаже казино, где уже не раз встречались Шкиль и Василиса, было темно и пусто. Там располагался ресторан, и можно было сверху рассматривать игровой зал – ярко высвеченные зеленые столы, отбрасывающие блики позолоченные части рулеток, таинственно урчащие и бренчащие жетонами игральные автоматы и людей, окоченевших у столов. Шкиль и Василиса играли мало, большую часть времени проводя за уютным столиком в ресторане. Но и туда долетал дух азарта и бессмысленных надежд, царивший внизу под ними. И это придавало их беседам некую особую нервность, приподнятость и неординарность, столь нравившуюся обоим.

Весь вечер Шкиль пытался определить, рассказала ли секретарша из техникума Василисе о казусе с Гонсо, а если рассказала, то какое это произвело на нее впечатление? Самому спросить ее, знает ли она о скандале, как-нибудь ненароком, невзначай, все никак не представлялось возможности.

Василиса была рассеянна, задумчива, погружена в свои мысли.

– Мы сегодня грустим? – галантно, но и ядовито осведомился Шкиль.

– А у тебя оружие есть? – вдруг спросила Василиса.

– Оружие? – изумился Шкиль. – Тебе какое?

– Не знаю, все равно. Ружье…

– И зачем нам понадобилось ружье?

– Вот именно нам. Я сегодня вдруг вспомнила, что в Валенсии еще совсем не так давно влюбленному, желавшему известить весь мир о своей страсти, надо было выстрелить из ружья в землю у самых ног возлюбленной. Чем ближе к ней, тем лучше. Обычно это делалось, когда девушка шла домой с мессы. При этом она должна была не моргнув глазом продолжать свой путь, скромно потупив взор… Вот это я понимаю страсти!

– Знаешь, ружье у меня есть. И я готов пальнуть из него хоть сейчас. Давай только договоримся, когда. В церковь ты не ходишь. Значит, когда ты будешь возвращаться из техникума?

– Это будет смешно. Но нас с тобой не поймут… Если бы ты знал, о чем сегодня говорили на занятиях мои студентки!

– Ну, Вась… Уверяю тебя, я вполне могу себе это представить. И весьма живо. Я часто проезжаю мимо вашего заведения и вижу этих девиц, толпящихся у входа! Зрелище для людей с крепкими нервами. По-моему, побыв рядом с ними полчаса, вполне можно стать женоненавистником. Кстати, ты заметила, нынешние фильмы, книги, сериалы объединяет омерзительное отношение к женщине. Она в них обязательно – кобыла, телка, девка, соска… Увы, глядя на твоих студенток, невольно подумаешь, что для них эти названия – самый раз. Другие им просто не подходят.

– Ну, они разные бывают, – вяло возразила Василиса.

– Уверен, они и сами себя так называют. И это их ничуть не обижает. Обрати при случае внимание – в газетах самые грязные материалы, со всякими физиологическими подробностями и извращениями подписаны женскими именами. Иногда мне кажется, что женщина не только спивается быстрее мужчины, она и разврат принимает гораздо спокойнее, без особых эмоций. Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном…

– Экий вопиющий мужской шовинизм. Видел бы ты наших студентов мужеского пола! Послушал бы их откровения!.. Боюсь, дорогой мой, ты просто не очень представляешь себе женщин, их внутренний мир…

– Может быть, – не стал спорить Шкиль.

Но невольно вспомнил разговор с московским приятелем, работающим в одной очень продвинутой рекламной компании. Денег там крутится много, тратятся они легко. Молодых женщин среди сотрудников тоже в избытке. И все современные, «без комплексов». Уже привык, рассказывал приятель, к регулярному отбору девиц на свободные должности. «Представляешь, пятьдесят качественных телок дефилируют перед тобой и каждая готова на все прямо немедленно? – продолжал приятель. – У моих сопливых начальников особый шик, придя утром на работу, бросить на стол какой-нибудь глянцевый журнал с роскошной девицей на обложке и небрежно обронить: „Мой товар. Уже вторую неделю пялю эту овцу“.

В соседнем кабаке во время обеда ничего не стоит познакомиться с офисной девицей из другой «продвинутой компании», договориться насчет ужина, а после ужина тут же и поиметь. Качество девицы прямо соотносится с кабаком и со счетом за обед. Чем круче кабак и счет, тем качественнее девица, тем охотнее они идут на контакт.

После работы вся контора валит в «свой» бар по соседству – там бухают и обсуждают всякие неформальные рабочие моменты. Если не успел в обед, можешь снимать тут же, практически любую, они для того и приходят. Причем речь не о шлюхах, а об обычных девицах из офиса, которые в штатном расписании именуются менеджерами, консультантами, маркетологами… Среди них немало таких, которых предоставляют клиентам и партнерам в качестве отката за выгодный контракт.

«И ни разу, – грустно заключил приятель, – я не встретил симпатичную мне женщину. С которой возможна душевная близость, с которой хочется просто быть, а не „пялиться“… А может, просто все эти девицы так иссушили мой мозг, истоптали душу, что всюду мне мерещатся уже только они?»

– Знаешь, я очень хорошо представляю себе будущее этих твоих девиц… – обратился Шкиль к Василисе. – Их будущих мужей!.. Семьи… Они каждый день проходят перед моими глазами. Одна моя клиентка рассказала: «Живу с мужем, как Анна Каренина, – не записана, не прописана, денег не дает». А другая написала: «Муж меня не бил, он только обругал меня нецензурными словами полового назначения, взял за волосы и пригласил домой. В результате чего я лежу в больнице…» Вот такой таинственный внутренний мир, о котором ты говоришь.

– Ну, это ты придумал!

– Такое не придумаешь. Вась, а что тебя вообще занесло в этот дурацкий техникум? Не понимаю! Если речь о деньгах, можно придумать что-нибудь поделикатнее…

– Артур, а ты помнишь «Вишневый сад»? – вдруг спросила Василиса.

Чуть помедлив, Шкиль уточнил:

– Сад натуральный или чеховский?

– Пьесу, конечно.

– Ну, как же… Многоуважаемый шкаф… Что там еще? Ах да! Человека забыли…

– А ты помнишь Лопахина?

– Который сад купил? И стал его рубить?

– С этой пьесой у Чехова как-то странно все сложилось. Он упрямо твердил, что написал комедию и не понимает, почему ее играют как драму или даже трагедию. Но ее играли и играют именно так – как драму! Во все времена, при любой власти…

– А ты поняла почему?

– Да что там понимать! Что может быть веселого и смешного в исчезновении мира, в котором ты рос и который тебе близок!

– А Чехов, значит, этого не понимал? – аккуратно, чтобы не обидеть искренне, как ему показалось, взволнованную Василису, пошутил Шкиль.

– Просто он был увлечен другими идеями. Прогрессивными, революционными. Он хотел вывести нового героя, за которым будущее. И потому сердито объяснял всем, что в Лопахине написал не какого-то там капиталистического хищника, а нового человека – делового, но с «тонкими, нежными пальцами, как у артиста»… Он хотел в Лопахине явить публике что-то новое, совершенно непохожее на купцов Островского, всяких там самодуров и грубых хищников, и… Не получилось! Никто не смог такого Лопахина, который виделся ему, достоверно сыграть. За сто лет! Пробовали – не получается, фальшь прет, нелепость очевидная. То же и с объявлением пьесы комедией. Да, герои смешные, жалкие, неуклюжие, сплошные несчастья и недоразумения, болтают, ничего не делают, но симпатии-то все равно на их стороне, потому что им сочувствуешь. Потому что с ними уходит грустная красота жизни. И Лопахиным, хватившим топором по вишневым садам, любоваться совсем не хочется. Ну не получается никак!

Шкиль задумался. В словах Василисы, судя по всему, был какой-то важный для нее смысл.

– И потому зрители в душе всегда над героями «Вишневого сада» будут тихо грустить, а Лопахина воспринимать как хищника, погубившего остатки чего-то недоступно прекрасного. Хоть с тонкими пальцами, хоть без…

Василиса замолчала.

– Я должен принимать это как аллюзию? – разыгрывая обиду, догадался Шкиль. – Этакий тонкий намек на толстые обстоятельства?

– Не сердись. Но ведь многие не могут воспринимать тебя иначе.

– Ясно, значит, я – хищник, раздирающий кровавыми лапами что-то невыразимо прекрасное! Может, напомнить, каким оно было, это невыразимо прекрасное прошлое?

– Не надо. Мне просто кажется, что ты не понимаешь, как многие в городе относятся к тебе…

– И как?

– Настороженно. С предубеждением.

– Что значит – многие?

– Ну, прежде всего – отец. Это уже много.

– А ты? Ты тоже побаиваешься меня?

– Нет, я, пожалуй, нет. С некоторых пор. Но, Артур…

– Что, Василиса Жановна, что?

– Ты бываешь как-то по-американски прост.

– По-американски… Может, ты объяснишь, что это значит?

– Ну, как тебе сказать… Я вот как-то прочитала: американцы, много дней бомбившие Афганистан, в том числе и в дни священного месяца Рамадана, сбрасывали на афганцев с тех же самолетов пирожные и конфеты. Потому как после Рамадана мусульмане по традиции угощают друг друга сластями. Вот и они решили их угостить. Для ума американского – это нормальный ход. Для ума более эмоционального и этически развитого тут безобразная грубость и тупое презрение к людям. Или циничное издевательство. Но как им, американцам твоим, это объяснить?

– Эти пирожные – их ели?

– Но разве дело в этом?

– Нет, ты скажи, их ели или не ели?

– Кажется, ели…

– Не кажется, а точно ели. Тогда в чем проблема? Нет, не надо на меня махать руками! Я понимаю, что сделано грубовато, но ведь работает! Действует. Что поделаешь, у каждого свои сильные стороны. Одни чувствительны, как чеховская горничная, которая, помнишь, чуть что – в обморок падала. А другие грубы, бесчувственны, но способны добиваться своего. Все разные и все не равны.

– Увы…

– Увы? А знаешь, что Бердяев говорил о неравенстве?

– Погоди, Артур! Ты и Бердяев? Извини, но это как-то не очень монтируется.

– Я понимаю, что безжалостному хищному зверю такое не к лицу, но, извини, я читал такие книги, которые и ты вряд ли читала! Например, речи дореволюционных адвокатов… Так вот Бердяев писал, я специально выучил: «Неравенство есть основа всякого космического строя, есть оправдание самого существования человеческой личности и источник всякого творческого движения в мире. Всякое рождение света во тьме есть возникновение неравенства. Всякое творческое движение есть возникновение неравенства, возвышение, выделение качеств из бескачественной массы». Оправдание и источник, свет во тьме! Как?

– Скорее всего, оно так и есть. Но в обычной жизни люди задумываются о неравенстве совсем по другим поводам. Когда начальнику – все, тебе – ничего. Сосед богатеет, а ты – в беспросветной нужде. И понимаешь – в лицах этих начальников и соседей чаще всего ничего космического или творческого нет. Одна лоснящаяся сытость. В общем, глядя на них, увидеть «рождение света во тьме» не получается.

– А надо научиться! Надо просто заглянуть за первые впечатления, за предубеждения, за слухи и сплетни.

– Я стараюсь, Артур, стараюсь не обращать внимания на слухи и сплетни. Стараюсь не верить первым впечатлениям. Хотя… Говорят, что они самые верные, – лукаво улыбнулась Василиса.

– Ерунда, – чрезмерно горячо возразил Шкиль. – Поверь мне как адвокату. Я видел монстров с повадками и обликом херувимов, грязных ненасытных распутниц с внешностью непорочных дев, тихонь, сладострастно дожидающихся своего часа, чтобы кого-то уничтожить…

– Ох, страшно с тобой, Артур! Все-то ты знаешь, все-то ты видел, – насмешливо бросила Василиса, решительно вставая. – Пойдем-ка лучше сыграем во что-нибудь! Окунемся в порок с головой. Забудемся в низких страстях! А то я что-то сегодня действительно расклеилась, как… чеховская горничная! – засмеялась Василиса и показала Шкилю язык.

А он вдруг подумал, что так и не знает, как она восприняла историю с Гонсо. Какие-то смутные, неприятные предчувствия шевельнулись в Шкиле. Впрочем, к своему удивлению и некоторому раздражению, такие чувства он испытывал каждый раз после встречи с Василисой. Может быть, в этом и был секрет ее притягательности?

– Кстати, об испанских нравах, которые произвели на тебя столь сильное впечатление… – Шкиль взял Василису за руку и притянул к себе. – Был еще в Средние века в Испании такой Хуан Руис, который написал «Книгу благой любви». Так в ней дается такой совет влюбленному: «Без колебаний, но умеренно применяй иногда силу, ибо только страх и скромность не позволяют женщинам уступать твоим желаниям».

– А что, он, видимо, знал в этом деле толк, этот самый Хуан Руис, – загадочно сказала Василиса.

Шкиль притянул ее совсем близко.

– Но умеренно, Артур, – засмеялась Василиса, ничуть не сопротивляясь. – Не забывай, что там сказано – без колебаний, но умеренно…

Туз маялся, не зная, как начать разговор с Василисой, которая вернулась домой довольно поздно. Дочь была не в духе, и от нее явственно попахивало вином. О происшествии с Гонсо они еще не говорили, и Туз мучительно соображал, как и когда завести этот разговор половчее.

Василиса вышла из ванной в своем халате до пола, с полотенцем на мокрой голове. Туз суетился на кухне с чаем. Она забилась в угол дивана и, вздохнув, сказала:

– Пап, ты долго будешь ходить вокруг да около? Давай выкладывай смягчающие обстоятельства, выявленные следствием детали и факты, проливающие новый свет на поведение подозреваемого…

– Ты о чем? – заюлил Туз, еще не подготовивший речь в защиту Гонсо.

– Пап, весь город об этом говорит, а ты не знаешь? – укоризненно сказала Василиса. – Этот герой куда-то спрятался, ты ходишь, как тень отца Гамлета! Ну, с тем-то ясно, но ты-то чего перепугался? Ты ж прокурор, тебе не к лицу и не по летам! Будь проще, возьми себя в руки. Я уже выслушала несколько версий этого прискорбного события в городской парикмахерской, готова выслушать твою. Итак?

– Понимаешь, дочь, глупость всегда труднее всего объяснить!

– Что же ты мне все расписывал, какой он скромный, но умный? А он, оказывается, буйный и глупый. Ничего себе комбинация! И такого-то человека ты мне в мужья продвигаешь? Мне – единственной и любимой дочери…

– Да не он глупый, а ситуация идиотская!

– Ну, ясно… Жертва роковых обстоятельств. То секретные документы потеряет, то к девицам прямо на публике под юбку лезет! Есть один фильм, итальянский, там старик залез на дерево и вопит: «Хочу женщину! Хочу женщину!» Все понятно. А тут молодой мужчина! Я знаю, мужчин иногда с этим делом так припрет, что хоть караул кричи, но… В парикмахерской, в антисанитарных условиях!

Никогда раньше Василиса не говорила так вольно с отцом на подобные темы, и Жан Силович только растерянно смотрел на нее.

– А может, – как бы не замечая растерянности отца, продолжала Василиса, – ему на роду написано в идиотских ситуациях пребывать? Тогда я, знаешь, несогласная. Извини. Жить с юродивым! У меня никакого такого желания нет. Об этом мы с тобой не договаривались. Мы говорили о молодом, перспективном, растущем работнике прокуратуры, а тут на́ тебе – чеховский Епиходов по прозвищу «двадцать два несчастья». Только местного разлива.

– Погоди, Василиса. Никакой он не юродивый. Ты полегче немного… Документы, кстати, нашлись!

– Поздравляю! Вот счастье-то привалило! Значит, не перевелись еще добрые люди!

– Еще какие добрые! Адвокат Шкиль, между прочим, вернул.

– Артур?

– Артур собственной персоной. Вернул и даже ничего не попросил взамен.

– Мне он ничего не сказал…

– А зачем? Он же знает, что я сам тебе все расскажу!

– Вот видишь ты какой. Шкиль для тебя злодей. Что ни сделает – все не так, все с каким-то злым умыслом. А Гонсо твой любимчик, поэтому ты ему все готов простить. Может, и в парикмахерской все не так было, как люди видели, а просто поговорили они о любви и дружбе и разошлись взаимно обогащенные!

– Ну, случайно все это у него получилось, пойми ты! Не хотел он. Рукой неловко махнул…

– Это ты, пап, на суде скажешь.

– На каком еще суде? – опешил Туз.

– Не на страшном, конечно, – фыркнула Василиса. – В нашем городском. Насколько я понимаю, действия нашего с тобой друга вполне можно квалифицировать как хулиганство и требовать от него возмещение морального ущерба.

– Какое там хулиганство! – опешил Туз. – Ну ты даешь! Тоже еще прокурор объявился!

– Самое обыкновенное, да еще в циничной форме!

И Туз пожалел, что в свое время заставил дочь почитать внимательно Уголовный и Гражданский кодексы. Втайне он тогда надеялся, что, может, Василиса увлечется юриспруденцией. Но Василиса быстро к таинствам сей науки охладела, хотя кое-какие формулировки в ее голове засели прочно.

– Моральный ущерб! Какой такой ущерб он ей причинил?

– А откуда ты знаешь, что он там ей причинил? – каверзно ввернула Василиса. – Может быть, девочка чувствует себя на веки вечные опозоренной? Может, она теперь по ночам не спит? Просыпается в кошмарах? Может, она теперь на себя руки наложит? От страданий? Мы, девушки, народ хрупкий, чувствительный!

– Насколько я знаю, руки она на себя накладывать не собирается, – не слишком уверенно возразил ошарашенный напором дочери Туз. – А вот ты все это откуда взяла?

– Поинтересовалась. Провела следственную работу. Все-таки кандидат в мои женихи как-никак в деле замешан!.. Кстати, Эльвира до тебя еще не добралась? Учти, она будет требовать возбуждения уголовного дела. Если, говорит, Туз откажет, вздумает своего работничка выгораживать, прямо в суд обратимся. Так что имей в виду. А я спать пошла…

Туз и Василиса разошлись по своим комнатам. Но оба долго еще не могли заснуть и лежали в темноте, думая о событиях и новостях, что свалились на них в последние дни.

Василиса пыталась разобраться, чем ее чувства к Гонсо отличаются от чувств к Шкилю и какие сильнее, но быстро запуталась. Ясно было только, что окончательно она еще ничего для себя не решила, никого не выбрала и должна будет мучиться дальше, да еще неизвестно сколько. Почему Гонсо не пришел и не рассказал ей все сам? Неужели там что-то действительно было?

А Туз ворочался в постели потому, что ясно чуял: все, что случилось, происходит не случайно, кто-то направляет события, но так ловко, что не поверишь, будто это конкретный человек. А может, на Гонсо в самом деле ополчилась судьба и тогда надо только кряхтеть да терпеть?

Глава 17. Сельские впечатления

Учитывая, что кур съели свиньи, что подтверждается наличием на их мордах пуха, уголовное дело по данному факту кражи возбуждать нет оснований.

Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела

Прокурорская «Волга», набитая гостинцами и подарками для сельских родственников Туза, несла Гонсо из города в неведомые дали, дабы мозги его, как выразилось начальство, маленько охолонули после дурацких, опять же по выражению начальства, событий последних дней. Перед Гонсо, сидевшим рядом с водителем, расстилалась бескрайняя степь, испускавшая из своих подземных глубин жаркое марево. Белесое небо над степными просторами тоже исходило жаром. Тугой горячий ветер бил в раскрытое окно машины и постепенно выдувал из головы Гонсо сумрачные настроения. Встреча с Алиной, девушкой-парикмахершей, с которой он столь постыдно попал впросак, буквально вернула его к жизни.

Алина оказалась тихой и застенчивой. Еле слышным голосом убеждала она Герарда Гавриловича, что ничуть на него не сердита. Она понимает, что все случилось непреднамеренно и случайно. И никаких заявлений и жалоб она писать не будет. Хотя ее и подбивают на это. Родители и еще кое-кто. А вообще-то она теперь знаменитость – к ней в парикмахерской очередь из мужчин каждый день. Вот только противно, что все подмигивают и намекают на «тот случай». И потому она теперь на работу ходит в джинсах. Девушка, чувствовал Герард Гаврилович, была замечательная, и если бы не Василиса…

С Василисой было все значительно сложнее и запутаннее. Ни позвонить ей, ни встретить как бы случайно после работы Гонсо не решился. Так и уехал не объяснившись. Вот и думай теперь, что ждет его после возвращения.

До села Герард Гаврилович добрался часа через два, и здесь для него началась расчудесная жизнь в большом просторном доме Силы Васильевича Туза.

Старик Туз, обросший, как леший, седой бородой, страдал ногами и потому целые дни сидел во дворе на широкой оттоманке, застеленной ковром, зорко наблюдал за всем происходящим вокруг и слушал радио. Так что был в курсе всех событий как в стране, так и в мире. И спорить с ним о международном положении было тяжело. Особенно дед не любил президента Буша-младшего и говорил, что от человека, бросившего пить, можно ждать всего. У пьющего человека, разъяснял дед, мозги привыкают работать при подпитке алкоголем. А когда алкоголь перестает поступать в организм слишком резко, мозг повреждается, и это приводит к самым неописуемым результатам. Поэтому когда поступило сообщение, что Буш подавился соленым крендельком, у деда был самый настоящий праздник – его теория нашла блистательное подтверждение. В честь чего было выпито изрядное количество самогона и домашнего вина.

Время от времени дремавший на оттоманке дед покрикивал на Барса – такую же крупноголовую, как он сам, кавказскую овчарку, то спавшую на сырой земле, спасаясь от жары, то неутомимо носившуюся вдоль забора, охраняя хозяйство деда Туза и немилосердно облаивая всякого, кто шел за забором.

А хозяйство у старого Туза было просторное и богатое – сад, огород, курятник, виноградник, малинник, пруд. Старик Туз уходил в дом только спать. Так и текла бы его жизнь в философском направлении, если бы не проклятые пацюки. Эти расплодившиеся неизвестно по какой причине в ходе перестройки и реформ крысы довели деда до состояния пролетарского гнева, и все его мысли в последнее время были заняты только ими. Дед вынашивал планы их полного уничтожения и готовился к большой военной кампании против богопротивных иродов.

Гонсо отвели в доме тихую прохладную комнату, где его никто не тревожил.

Но в первый же день старик предложил ему ночевать в саду под открытым небом. И Герард Гаврилович провел необыкновенную ночь, разглядывая звездное небо, прислушиваясь к таинственному трепету листьев, вникая в перекличку собак, вздрагивая от ударов падающих яблок о землю, думая непрестанно о Василисе то с восторгом, то с бурным отчаянием…

Утром старик как бы случайно спросил:

– А ты, сынок, как – женатый?

– Да нет, холостой еще, – как можно равнодушнее ответил Герард Гаврилович.

– Эх, жалко! – поскреб в бороде старый Туз. – Холостые мужики – они народ беззащитный.

– Это почему же? – удивился Герард Гаврилович.

– А потому что у них рога не растут, – не моргнув глазом ответил старик. – Им ни бодаться, ни упереться нечем!

За сивой щетиной было не разобрать, ухмыляется старый Туз или нет, но одно Герард Гаврилович уяснил себе сразу – старик непрост и на язык ему лучше не попадаться.

А на следующий день приехал в гости «местный Анискин» – именно так отрекомендовал ему еще в городе Жан Силович местного участкового Трофима Лукича Желвакова. Это был суровый, неулыбчивый мужик с загорелым до вишневого цвета лицом, постоянно промокавший носовым платком изнутри свою форменную фуражку, на которой пот выступал, как роса поутру.

Желваков покатал Гонсо по району, а как-то за пивом, криво усмехаясь, поведал Герарду Гавриловичу историю, которая еще в советское время прервала его служебную карьеру и оставила в звании майора на веки вечные…

Его направили в соседний городок заместителем начальника отдела внутренних дел. С перспективой, так сказать, потому что действующий начальник выходил уже на пенсионную прямую. Желваков прибыл к месту службы, полный надежд и желания проявить себя. Но начальнику кто-то из доброжелателей настучал, что приехал он с указанием как можно быстрее занять его кресло. И начальник, человек завистливый и болезненно мнительный, решил сыграть на опережение.

Был устроен грандиозный запой по поводу его собственного дня рождения, на котором он умело довел Желвакова до потери способности разумно соображать. А потом сказал, что теперь пора по бабам, потому что глупо им, двум таким завидным мужикам, надираться как каторжникам без женской ласки. Когда Желваков осведомился, где ж их взять, начальник на правах старожила продиктовал ему адрес и приказал идти по нему в поисках некоей Зины, которая их, красавцев, только и ждет. Причем строго наказал: стучи, пока не откроют. Дом большой, она может в дальней комнате и не услышать. А сам остался прибраться и пообещал скоро быть следом.

Желваков, хоть и не без труда, нужный дом нашел. Принялся стучать, ему долго не открывали. Возбужденный, он приложил ладони ко рту и закричал: «Зина! Открывай!» Ответа не последовало.

С тупым пьяным упорством, восхищаясь собственным остроумием, он продолжил свои занятия: «Зиночка! Зинаида!.. Зинуля!.. Зинушечка!.. Зинок!..» Веселье так и распирало его.

Наконец на крыльцо вышел почему-то встревоженный мужик в майке-сетке и официальным голосом спросил:

– Товарищ, вы, собственно, по какому вопросу?

С пьяной удалью и прямотой он ответил:

– Да мы, собственно, на предмет…

И тут Бог смилостивился над ним и удержал от последнего ужасного слова.

– …на предмет женской ласки! – закончил он.

– А почему по этому вопросу вы пришли именно по этому адресу? – несколько нервно поинтересовался мужчина.

– Дак, – пьяно икнул Желваков, – это всем известно… Улица… дом… постучать… Спросить Зину… И полный вперед!

– Интересно, – задумался мужчина в майке-сетке. – Интересно! Значит, всем известно?

– Всем-всем, – замахал руками Желваков. – Сюда весь район дорожку знает!

– Вот даже как! – крякнул мужчина. – А вы кто такой?

– Я-то? Настоящий советский человек! – изумился непонятливости таинственного мужика Желваков. – А ты кто?

– А я первый секретарь райкома партии, – звенящим от едва сдерживаемой ненависти голосом ответил мужик.

– Ага, секретарь, значит… Да еще первый! – с рассудительностью и дотошностью совершенно пьяного человека проговорил Желваков. – А что же ты тогда здесь делаешь, если ты секретарь? – с хитрой, как ему казалось, улыбкой спросил он. – Да еще первый?

– Живу я здесь.

– Ишь ты, живет он, – не поверил Желваков.

И вдруг почувствовал, что стремительно трезвеет. А вместе с трезвостью на него неудержимо накатывают ужас и стыд…

– Вот такая, понимаешь, запендя получилась, – раздумчиво произнес участковый, видимо в тысячный уже раз переживая события той давней бурной ночи. – Всем запендям запендя! На всю оставшуюся жизнь…

– А запендя – это что? – не удержался от вопроса Гонсо.

– Запендя-то? Ну, это закавыка, казус. У меня милиционер один служил, белорус, вот он эту запендю и запендюривал по любому случаю. И ко мне с тех пор прилипло…

– А что, слово интересное, выразительное, – пытался отвлечь Желвакова от печальных воспоминаний Гонсо.

– Ну так! Считай, народная мудрость.

– А потом-то что было? С секретарем?

– Что там у него со своей Зиной было, я точно не знаю, но представить очень даже можно… Сам я с места происшествия смылся – догадался, слава богу.

– А начальник?

– Начальник? В морду я ему тогда, Герард Гаврилович, конечно, дал, – задумчиво припомнил Желваков, предварительно хорошо хлебнув холодненького пивка. – Так аккуратно, чтобы никто не видел. Но польза от этого была только моральная – с должности меня поперли сразу. Потому что я, как товарищ Берия, сразу выпал из высокого доверия. И навсегда. Начальство меня невзлюбило страшно. Уже ни райкомов сколько лет нет, ни секретарей, ни первых, ни всех остальных, а начальство с тех пор все на меня косится, каких-то пакостей ждет… Да мне уже на это наплевать. Жду не дождусь, когда на пенсию уходить. Буду тогда со старым Тузом на лавочке сидеть, радио слушать и ворчать на всех во всем мире. А сейчас мое хозяйство вот оно…

Желваков достал потертую планшетку, вынул из нее несколько бумаг и торжественно зачитал:

– «Кандыба В.Т. без моего разрешения лег на меня и стал совершать возвратно-поступательные движения так быстро и ловко, что я не успела и не посмела посопротивляться». А, Герард Гаврилович, как излагает, собака! Понимаешь – не успела, а главное, не посмела… И заметь, именно – посопротивляться! Маленько так, для вида и очистки совести. А то, не дай бог, этот Кандыба В.Т. с нее слезет!

А вот еще… «Кроме того, прошу учесть, что прежние судимости характеризуют меня как хулигана. А хищение – не мой профиль работы». Или: «Он остановил меня и попросил десять рублей. Я дал. А он стал давать мне сдачу кулаком. Нанес сильный удар в живот и тем самым разбил до крови нос». «Хвощан бывает пьян систематически, каждый раз устраивает скандал, не упускает случая и побить. В работе не нуждается, так как живет на моем иждивенстве и даже спасибо не скажет. Прошу принять меры к хулигану. Но если будете сажать, то ненадолго. Потому как я к нему сильно привыкла».

Герард Гаврилович, и сам читавший немало таких бумаг, тем не менее не выдержал и расхохотался.

А Желваков уже зачитывал другое сочинение:

– «Отношения в нашей семье накалялись с каждым днем. И вот в этой нервной обстановке я совершил кражу кирпича со стройки. Что является смягчающим меня обстоятельством. А сумма иска о разделе двора, предъявленная мне вышеупомянутой женой, является ненаучной фантазией и прямо пропорциональна ее корыстным запросам…» А вот! «Алкогольные напитки употребляет не зло, но имеет опасную тенденцию – пить в одиночку. В последнее время снизил требовательность к себе, но повысил халатность…»

Герард Гаврилович сжал зубы, чтобы не заржать. На душе стало легко и весело.

– Смешно? – спросил Желваков, засовывая бумаги обратно в планшетку. И сам себе ответил: – Смешно. Но это мой мир, Герард Гаврилович, мой. Я его знаю и понимаю. У нас два мужика, соседи, поссорились. Так один другому в выгребную яму ночью дрожжей огромную пачку бросил. Ну, там и пошел процесс брожения. Да такой, что из ямы все добро вспучилось и оба двора залило. Утром народ встает – из дома выйти нельзя, дерьмом все затопило. А запах – на все село. Пока дерьмо собирали – помирились. Вот это – по-нашему. Это я понимаю. Тут я свой человек – пусть в дерьме, но вместе с людьми. А то, что сейчас надвинулось, мне чужое напрочь. Не понимаю я, что происходит. И понимать не хочу…

Желваков секунду задумчиво помолчал.

– Ну как понять, когда мальчишка, тихий и застенчивый, студент техникума, пишет письмо настоятелю нашей церкви с требованием положить в условленное место «дипломат» с миллионом рублей, а иначе он взорвет в храме во время службы гранату с отравляющим веществом! Ты понимаешь, Гаврилович, не сам храм взорвет, а людей молящихся гранатой с отравляющим веществом! Ты мне объясни, как такое сопливому еще пацану в голову прийти может?! Там же во время службы только бабки с детишками – и вот их он отравляющими веществами…

Или мы тут задержали молодых бандитов с оружием. Стали разбираться, что, да как, да почему… А они знаешь что говорят? Мы, говорят, делим район на сферы влияния! Кто что контролировать будет. Понимаешь, нас всех с дедами, бабами, ребятишками, с отцовскими домами и могилами делят между собой. Я как услышал, меня аж ошпарило как будто. И самое интересное, все всё знают, а сделать ничего нельзя. Так еще адвокаты из города понаехали – а почему вы их задержали, по какому праву? Говнюков этих… Я бы их, будь моя воля, на площади положил голыми задницами кверху и порол розгами в рассоле недельку. И день, и ночь. Может, до них бы что и дошло! Так нет, я им права должен зачитывать!.. И адвокатов этих тут же расстелил бы, чтобы понимали – защищать надо людей, а не выродков со свихнувшимися мозгами.

Не могу я на все это спокойно смотреть, душу мне выворачивают наизнанку. Я могу понять, когда человек кирпич со стройки украл, чтобы себе во дворе кухоньку построить. Но когда врач продал все запасы донорской крови в больнице и ему не с чем операции делать – понять не могу… Нет, лучше с дедом Тузом на лавочке на солнышке греться. И про президента Буша, который крендельками солеными подавился и с дивана упал, разговаривать…

– Он тут еще с велосипеда упал, – вспомнил Гонсо. – С одноколесного.

– Я ж говорю – тема богатая, – задумчиво сказал Желваков. – На наш век хватит!

Старый Туз сиял как намасленный блин. Оказывается, во время отсутствия Гонсо он провел давно задуманную войсковую операцию против пацюков. Операция прошла блестяще. Всем сельским пацанам было сказано: тот, кто принесет в дом старого Туза крысоловку, поставит, где укажут, а потом принесет пойманного пацюка, получит сразу десять рублей. Пацаны тянулись в дом Туза несколько дней, были даже и девчата. Крысоловки расставили по всем углам подвала, а в объявленный день пришли их забирать, так как семейство Туза даже подходить к ним боялось. Туз лично принимал каждого пацюка, визжащего от злобы и страха, а взамен вручал десятку.

Прием боевых трофеев к приезду Гонсо и Желвакова был закончен, и им только оставалось слушать хвастливые речи старика, гордого собственной смекалкой. Желваков решил покурить на свежем воздухе рядом со счастливым от собственной хитрости стариком. Он закурил, а горящую спичку бросил в стоявшую рядом бочку.

И тут из бочки вдруг полыхнуло адским пламенем, и раздался отвратительный и страшный визг, от которого у всех заложило уши. Желваков заглянул в бочку. Увиденное так ужаснуло его, что он невольно пихнул ее от себя. Бочка свалилась набок, и из нее врассыпную бросились по всему двору взятые старым Тузом в полон пацюки, горящие адским огнем.

Оказалось, разрабатывая план операции, дед Туз, увлекшись планами поимки, совершенно за был о финальной стадии – куда пойманных гадов девать. И когда пацаны понесли их одного за другим, не нашел ничего лучшего, как сказать, чтобы они бросали их в бочку с отработкой – отработанным машинным маслом, которым Туз обычно покрывал доски забора, чтобы не тратиться на краску. Отработка пропитывала доски до такой степени прочности, что их уже не брали ни дождь, ни снег. А когда Желваков бросил туда спичку, она, само собой, полыхнула!

Горящие пацюки трассирующими пулями разлетелись по двору и скрылись из глаз. Но несколько нырнули в летний курятник, сколоченный из реек и фанеры, и чуть ли не сразу в нем занялось-загудело веселое пламя. И тут же раздался отчаянный петушиный крик и испуганный клекот кур.

Дед Туз смотрел на происходящее с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Застыл и обалдевший от неожиданности происходящего майор Желваков с сигаретой в руке.

И лишь Герард Гаврилович героически бросился к курятнику. Он распахнул хлипкую дверь. Обжигающий ком горячего воздуха и искр ударил его в лицо, в грудь. Опрокинул на землю. А потом над ним пронеслась орда уцелевших, но изрядно обгоревших и обезумевших от страха курей, после чего прямо на него рухнула горящая крыша курятника…

Отбросив ненужную уже сигарету, майор Желваков ринулся на выручку. Так как первое, что попалось ему на глаза, были ноги Герарда Гавриловича, он вцепился в них и одним могучим рывком выволок все тело Гонсо из-под полыхающих обломков курятника.

Дед Туз закрыл глаза – ему показалось, что Герард Гаврилович не шевелится.

Когда он открыл их, ситуация уже радикально переменилась. Герард Гаврилович, которого майор Желваков пристроил прямо на траву под ближайшей яблоней, прислонив спиной к стволу, бессмысленно смотрел то на догоравший курятник, то на кур, которые уже как ни в чем не бывало кудахтали и клевали червяков прямо у его ног.

– Ничего, Гаврилыч, вроде все цело, на лбу только ссадина, да волосы маленько обгорели, – успокаивал его Желваков. – Ну да мы в парикмахерскую тебя сводим, подровняем, будешь как новенький! У нас, знаешь, такая парикмахерша молоденькая! Как начнет возле тебя виться… И стрижка и массаж в одном флаконе! А под халатиком у нее, считай, ничего нет. После такой стрижки мужики чуть ли не вприсядку идут!

Герард Гаврилович со стоном закрыл глаза. Он живо представил себе, как предстанет перед Жаном Силовичем и Василисой с перебинтованным лбом, обстриженной головой, благоухающей цветочным одеколоном после посещения очередной молодой парикмахерши… И скажет, что пострадал при спасении курятника…

– Прямо дым с коромыслом, – прохрипел дед Туз. – Было дело под Полтавой! Меня теперь бабка за курей да курятник не помилует.

– Да, всем запендям запендя получилась, – согласился Желваков. – Кто на нашего пацюка руку поднимет, тому головы не сносить. Дело известное. С ними, тварями, надо с умом обходиться.

Глава 18. Кутеж и последствия

Он выпил. Я тоже. Он стал меня бить.

Я спросила: «За что?» Он сказал: «Нужно». И тогда я не стала сопротивляться…

Из протокола допроса

– Шеф, все пропало!

С этими словами из кинокомедии советских времен Мотя Блудаков ввалился в кабинет Шкиля, плюхнулся в кресло и стал вытирать несвежим платком свое залитое потом лицо.

Артур Сигизмундович неодобрительно оглядел тяжелое, как полиэтиленовый пакет, наполненный водой, колыхающееся тело своего помощника. Надо же так распустить себя! А впрочем, возможно, это врожденное, и бедного Мотю не в чем винить.

– Так что случилось? Неужели пропало действительно все? Или что-то осталось? – ехидно спросил Шкиль.

– Сучка не хочет! – трагическим тоном провозгласил Мотя.

– А кто у нас нынче сучка? И что она не хочет? – терпеливо уточнил Шкиль.

– Да парикмахерша эта, пропади она пропадом! Комсомолка, спортсменка, понимаешь! Умру, но не дам поцелуя без любви, блин! Но я другому отдана и буду век ему верна! Мы еще увидим небо в алмазах! Есть женщины в русских селеньях! Мы пионеры, дети рабочих! Ненавижу!.. – возопил Мотя. – Еще один херувим на мою голову! Откуда они берутся только? Вроде всех повывели!

Выслушав всю эту околесицу, которую нес обалдевший от расстройства Мотя, Шкиль легко догадался, в чем дело. Моте не удалось раскрутить парикмахершу – она не хочет судиться с херувимом, подавать иски, требовать компенсации.

– Вот видишь, мой юный друг, я был прав, когда говорил тебе, что слишком много удачи – это опасный случай. «Взывать к чуду – развращать волю!» Так говаривала очень недобрая, но очень умная русская писательница со змеиной фамилией Гиппиус. Такой же разврат – надеяться, что все будет теперь только по-нашему. Я, конечно, понимаю, что встретить добрую, порядочную девушку для тебя событие из ряда вон… Ведь для тебя они вымерший вид, эдакие птеродактили! А они еще водятся в наших заповедных местах. И твое слабое место, что ты этого не подозреваешь и потому пугаешься при встрече.

– Чего мне пугаться, – обиделся Мотя, – просто я не знаю, как с ними работать.

– Вот-вот, я об этом и говорю.

– А где ж мне их было раньше взять?

– Ну, понятно, не в конторе твоей ученой сучки! Там такие не водились.

– Это точно, – вздохнул Мотя.

И, видимо, чтобы вернуть утраченное душевное удовольствие, принялся рассказывать очередную историю времен своего услужения ученой сучке:

– Мы как-то сказали клиентам из одной фирмы, присосавшейся к нефтяным делам, что они могут не просто традиционно отдохнуть, а разнести потом вдребезги ресторан… Они даже не поверили сначала, но когда мы им показали бейсбольные биты для всех, врубились потихоньку. Сначала, правда, осторожничали, а потом, когда приняли на грудь уже достаточно, – понеслось! Они разносили вдребезги все, включая раковины и унитазы в туалете. И больше всех бабы лютовали – жены, дочери, родственницы. Причем наемных девиц не было, все, понимаешь, порядочные. Это надо было видеть – бабы в вечерних платьях, декольте спереди по пупок, а сзади по самый копчик, бродят по ресторану пьяные, с битами в руках и колошматят с визгом все подряд! Некоторые порезались об обломки, руки и рожи в крови…

– Друг друга-то не поубивали?

– Вот это самое удивительное! Думаю, просто прецедента не было. А если бы какая-то кикимора случайно другой по башке засадила?.. Там бы такое началось!

– Кабак-то приличный был? Не жалко?

– Нормальный кабак. Но ученая сучка почему этот ход придумала? Узнала, что он закрывается на капитальный ремонт и наша вечеринка там последняя.

– Но деньги наверняка слупили по полной программе?

– А то! Но, атаман, я баб после этого опасаюсь… Как вспомню, как пьяная в дупель малолетняя ссыкуха в бриллиантах долбит битой унитаз!.. А рядом бабища под шестьдесят, с жирной спиной, вся в золоте, писсуар колошматит!

– Как же они потом облегчались-то спьяну? Если все побили?

– Это, атаман, отдельная песня, – мечтательно вздохнул Мотя. – Мы их сначала предупреждали: туалеты пожалейте, а ну как самим приспичит! Куда там! Потом уже те, у кого мочи терпеть не было, среди обломков и луж пристраивались, как последние бомжи и бомжихи. Но разнести сортир их несло неудержимо!

– Ладно, давай заканчивать эти воспоминания лучших лет, – жестко оборвал Мотю Шкиль. Он знал, что эти истории могут продолжаться бесконечно. – Сам ты никогда не кончишь, если тебя не остановить! Что с комсомолкой делать будем?

– Она, между прочим, комсомолкой никогда не была. И очень этим гордится.

– А жаль! Вот и выросло безыдейное создание. Никакого представления о гражданском долге.

– Ну, идей там, положим, хватает. Дурацких. С избытком – аж девать некуда, потому что сегодня на них спросу нет. Ей все чистая и светлая любовь мерещится. В общем, как упоительны в России вечера! Ну что тебе мои порывы и объятья?!. Конечно, ей при таком раскладе заяву в ментовку писать западло!

Шкиль поморщился. Он не любил всю эту феню, хотя и сам иногда пользовался ею. Но только при большой нужде или чтобы подчеркнуть иронию.

– Так поработай с родителями. Родители у нас имеются?

– А черт их знает! Хотя любопытно посмотреть, кто это в наши времена умудрился такую Алинушку вырастить! Может, они ее вообще из дома не выпускали?

– Работать надо, Мотя, работать, а ты мне тут постсоветские нравы описываешь! Я их, знаешь, тоже повидал.

– А может, в газетке статью тиснуть? У меня и заголовок есть – «». Позвоните нашим людям в редакцию – пусть распишут, что сотрудник прокуратуры смотрит юным девицам под юбки. А прокурор Туз молчит, чем покрывает позорные деяния своих сотрудников.

– Эх, Мотя, отстал ты от жизни, мой юный и непорочный друг. Ты и не заметил, что времена переменились и сегодня редактор сто раз подумает, прежде чем Туза тронуть? Потому что у газеты есть владелец, а у этого владельца, как ты понимаешь, плохая кредитная история. И больше всего он не хочет, чтобы прокуратура или кто-то другой по ее заданию в этой непростой, а местами и просто темной истории копаться начали. Да и вообще – зачем ему с Тузом отношения портить? С какой радости?

– Так что, атаман, хана?

– Для дураков и лентяев всегда хана. Для них хороших времен не бывает. А мы же с тобой не дураки! Во всяком случае, я за собой такой грех пока не находил. Ты давай с заведующей этой из парикмахерской поговори. Она ж твоя родственница…

– А, та еще родственница – седьмая вода на киселе!

– Да хоть восьмая! А ты сразу лапки кверху? Пообещай ей что-нибудь. Пусть она на эту комсомольскую Алинушку надавит. И хватит распускать нюни. Твоей ученой сучке было бы сейчас за тебя стыдно. Чему она тебя учила? Напряги волю. Яволь?

– Конечно, яволь. Только яволь и никак иначе. Не извольте, барин, беспокоиться. Натуральный яволь! Без обмана!.. Помчался я, барин, пока при памяти! Пока ноги ходят! Пока сердце стучит, как пламенный мотор!

Мотя, вскочив с кресла, долго еще ломал комедию – пуча глаза и держа руки по швам, изображал крайнюю степень тупого усердия.

Шкиль устало смежил веки и только слабо махнул рукой – изыди!

Возвращение Гонсо в город мало походило на триумф.

Туз, которому в подробностях описали огненную битву с пацюками и ее последствия, лишь крякнул, увидев ссадины и следы от ожогов на лице Герарда Гавриловича.

– Ты, Гаврилыч, в кабинете, что ли, поработай теперь, с документами. С таким лицом появляться на люди несолидно как-то, ты ж все-таки представитель закона…

– Так завтра же дантист протезы ставить должен! – отчаянным голосом воскликнул Гонсо.

– Ты еще и протезы себе ставишь? – удивился Туз.

– Да почему я, Жан Силович?! Завтра к дантисту должен прийти подозреваемый в краже из церкви! Можно будет его там и взять!

– Ах да, – сконфузился Туз. – Я с этими твоими пацюками и про архиерея забыл!

Гонсо побелел и стиснул зубы. Теперь проклятые крысы будут преследовать его всюду!

Туз взглянул на него и понял, что с пацюками пора заканчивать, иначе парень впадет от отчаяния в ступор, как Рома Незабудько, и неизвестно что еще натворит.

– Взять, говоришь? – уже совсем другим, деловым и серьезным тоном спросил он. – А что мы ему предъявим? У него же теперь и зубов нет, которыми он старосту кусал.

– А обыск?

– Обыск… А если у него дома ничего нет? Опять, как перед Пирожковым, извиняться, поджавши хвост? Нет, Гаврилыч, тут шашкой махать ни к чему, тут работа тонкая нужна. Проследить за ним надо, установить, кто он, что за птица, как живет и за чей счет… Отработать досконально биографию, знакомства. Должна быть зацепка, Гаврилыч, должна! Так что горячку ты не пори, нам еще один прокол ни к чему…

От Туза Герард Гаврилович ушел не то чтобы окрыленный, но, можно сказать, приободренный. С какой-то истовой верой в то, что дело с панагиаром он доведет до конца. И тогда все увидят, чего он стоит!

С Василисой вот, правда, после возвращения вышло совсем по-дурацки. Герард Гаврилович после долгих мучений и колебаний все-таки позвонил ей. Разговор был странный. Ни о чем. И закончился ничем. Положив трубку, Гонсо грустно подумал, что после таких разговоров можно вообще больше не звонить и не беспокоить человека. Ведь ни одним словом, ни одним вздохом Василиса не удосужилась хотя бы намекнуть, что не все еще утрачено и в их отношениях возможны перемены.

Герард Гаврилович, погрузившись опять было в отчаяние, вдруг вспомнил когда-то в юности пришедшую ему в голову мысль, что верить в унылое и убогое утверждение, будто бытие определяет сознание, недостойно человека. Ведь сколько самых неожиданных и светлых мыслей и чувств рождается именно в моменты, когда все вокруг темно и безнадежно! И достоинство человека заключается именно в этом – не отдаваться обстоятельствам жизни, а находить из них смелый и достойный выход. И еще ему вспомнились слова какой-то олимпийской чемпионки: «Если вы сами цените себя невысоко, мир не предложит вам ни на грош больше». Вот именно – ни на грош!

Он вдруг почувствовал, что его прямо распирает неизвестно откуда взявшаяся жажда деятельности. Не хныкать надо, а сделать дело, которое заставит всех, и Василису прежде всего, забыть о дурацких и нелепых происшествиях, случившихся с ним в последнее время.

Во-первых, кража в церкви. Туз прав – спугнуть клиента, когда тот придет к дантисту, нельзя. Значит, надо аккуратно проследить за ним и выявить все его подноготные тайны! А потом колоть и колоть!

Во-вторых… Была у Герарда Гавриловича тайная мысль, заветная! Вот если бы ему удалось раскрыть шайку фотографов-шантажистов, подставляющих детей состоятельных граждан и вымогающих у них деньги! Сам Туз не знает, как к этому делу подступиться.

А ведь тут есть, есть за что зацепиться! Например, известно, что для совращения юных граждан используются не местные кадры. Совратителей вызывают, сводят с жертвой, а после того, как дело сделано, немедленно отправляют из города! Что из этого следует? Что есть место, где сеанс происходит. Причем соответствующим образом оборудованное для съемки. Не будешь же каждый раз новое помещение искать? Дорого, да и заметить могут. Значит, можно попробовать отыскать место преступления! Вопрос – как?

Возбуждение, овладевшее Гонсо, было столь велико, что он не мог сидеть в кабинете. Нужно было куда-то двигаться, что-то искать! В окно кабинета било уже смягчившееся, но все еще жаркое августовское солнце. Герард Гаврилович с удовольствием потянулся, почувствовав, что есть еще сила молодецкая в его молодом и упругом организме. Нет, он еще всем покажет! Всем докажет!

Глава 19. А был ли мальчик?

У неизвестного были большие черные глаза и такие же ноги.

Из протокола задержания

– Артур Сигизмундович, подъехать ко мне можешь? – осведомился Мурлатов.

– А что – нужно?

– Тут такое дело… Дорого стоит!

– Ну, ты дешево вообще не берешь.

– Зато товар какой – пальчики оближете! Рекомендую. Уйдет – сами себе потом не простите.

Капитан хохотнул и положил трубку. Шкиль, как всегда перед встречей с Мурлатовым, положил в кейс пару конвертов. Потом, подумав, добавил еще один.

– Вчера вечером у нас, Артур Сигизмундович, звонок был, – не торопясь, рассказывал капитан. – На бульваре Щорса, говорят, прямо у вас под носом драка! Выскочили мы на улицу, действительно, два парня по земле катаются, лупят друг друга. Ну, забрали мы их в отделение. Один, то ли пьяный в дупель, то ли обкуренный, в камере просто заснул сразу. А второй, нормальный вроде паренек, рассказал, что шел из кино, а к нему пристал придурок с ножом – мол, давай бабки! Он нож выбил, и пошла у них простая махаловка…

Шкиль слушал капитана с недоумением. Что за спешка из-за какой-то дурацкой драки?

– Только ножа-то мы не нашли, – насмешливо и ласково улыбаясь, продолжал капитан. – Шламбаум там все перерыл – ничего. Будем, конечно, дальше искать, но… В общем, разобрать, кто там прав, кто виноват, не просто. Свидетелей нет. Может, займетесь пареньком, Артур Сигизмундович?

– С какой стати? – удивился Шкиль. – Хулиганских драк мне только не хватало. Я уже, знаешь, вырос из этого возраста. Или что-то там есть особенное?

– Есть, еще как есть, – загадочно улыбнулся Мурлатов.

– Ну, – задумался вслух Шкиль, – перспективы в таких делах обычно возникают, когда выясняется, кто родители… Что, у кого-то из мордобойцев интересные родители?

– Тяжело с вами, Артур Сигизмундович, вы прямо все заранее знаете, – насмешливо сказал капитан.

Из чего можно было установить, что, может, Шкиль и догадывается кое о чем, но далеко не обо всем.

– Вы думаете, почему я с пацаном, который с кем-то там по пьяному делу подрался, полночи разговаривал? И сегодня с утра несколько оперативных мероприятий провел? С несколькими информаторами встретился? Просто так?

– Хотел бы я знать, капитан, что вы делаете просто так, – засмеялся Шкиль. – Но увы…

– Как-нибудь при случае я вам расскажу, что я делаю просто так, задаром, – пообещал Мурлатов. – Но здесь не тот случай. Тут как в анекдоте про тигра. Тигра-то я поймал, за хвост держу, а вот что дальше делать? И решил я тигра вам уступить. Недорого…

– Ну, спасибо, удружил! Вы хоть фамилию-то тигра назовите для начала, товарищ капитан. Глядишь, что-нибудь вместе и придумаем.

– Вы же знаете мой принцип, Артур Сигизмундович, – обезоруживающе засмеялся капитан. – Только предоплата!

– Но я должен быть уверен, что дело стоит того. А то окажется, что тигр-то, как говорят китайцы, бумажный.

– Тигр самый натуральный, заповедный. Сами потом баксов добавите. Когда узнаете, как его фамилия!

– Ну-ну, – недоверчиво пробурчал Шкиль.

Однако конверт из кейса он все-таки достал и вручил капитану.

Тот, как всегда, двумя пальцами, на ощупь, оценил толщину пачки, бросил конверт в ящик стола и в блаженстве, в которое он всегда впадал после получения хорошей суммы, откинулся на спинку кресла.

– Фамилия-то простая и вам очень хорошо знакомая… Я, когда паренька на бульваре увидел, сразу понял, кто передо мной…

– И кто же? Сын Березовского? Или Путина?

– Ну зачем так сразу?! Представляете, Жан Силович Туз в молодости – вот кто стоял передо мной.

Известие было настолько неожиданное, что Артур Сигизмундович даже не сразу врубился в тему:

– Погодите, капитан! Но ведь… У Туза только дочь, насколько я знаю… Родственник, что ли?

Капитан Мурлатов снисходительно улыбнулся:

– Сын, Артур Сигизмундович. Самый что ни на есть родной сын.

– Вы уверены? Действительно родной сын?

– Не буду утомлять вас, Артур Сигизмундович, подробностями, как и от кого я узнавал информацию. Нарисую сразу картину целиком. А она выглядит так… Туз с молодости отличался пристрастием к женскому полу и даже попадал по сему поводу несколько раз в неприятные истории. Почему-то его все на жен высокого начальства заносило. Жена его, которую он увел, кстати, у председателя райисполкома, умерла, когда Василисе было лет пять-шесть. Он, конечно, переживал сильно, но все равно через год-другой у Туза появилась новая женщина. Мне сказали, что любили они друг друга по-настоящему, но о совместной жизни речи быть не могло. Потому что Василиса страстно любила умершую мать, память о ней была для нее дороже всего. А для Туза, сами знаете, дочь всегда была как свет в окошке. Он даже думать не мог о том, чтобы чем-то ее огорчить…

– А эта женщина, с которой он сошелся? Она что собой представляла?

– С женщиной Тузу, надо сказать, страшно повезло. Во-первых, она его действительно любила. А во-вторых, была порядочная до… неправдоподобности. Вообще-то она была учительницей в школе, где, между прочим, училась Василиса. Та росла на ее глазах.

Но конспирация у Туза с учительницей была как у Штирлица – никто вокруг ни о чем не догадывался. Туз ей сразу сказал, что из-за дочери, которая превратила мать в этакую сказочную фею, у них ничего официального быть не может. И она безропотно согласилась. Нет, честно, Артур Сигизмундович, баба была точно святая! Я бы сам на такой женился, но понимаю, что недостоин, за грехи мои… Вот так они и жили. А потом она забеременела. Ребенка ей хотелось страстно, но и ставить Туза перед выбором она не могла – характер не тот. В общем, она просто уехала из города, не оставив Тузу даже адреса. Правда, на прощание сказала ему, что у нее есть другой человек… Видимо, чтобы Туз не слишком сильно мучился.

– И такой человек в самом деле был? – уточнил Шкиль, уже невольно считавший про себя варианты открывшейся игры.

– Откуда? Если у нее все силы на нашего дорогого Жана Силовича уходили? В общем, как мне рассказали знающие люди, растила сына она одна. Сами понимаете, чего это учительнице стоило…

– Еще вопрос. Туз знал о ребенке?

– А вот тут – загадка. Точно мне установить это обстоятельство не удалось, но, зная немного нашего дорогого Жана Силовича, я думаю, он о чем-то подозревал, но… предпочел не выяснять. Чтобы совесть не слишком мучила по ночам, – расхохотался капитан.

Артур Сигизмундович, окончательно погрузившийся в сложные расчеты и соображения, его смех даже не услышал. Однако он быстро понял, что для того, чтобы правильно считать, ему не хватает фактуры. Чтобы выработать верный план, нужно было ясно представлять, какими фигурами он играет. Надо было посмотреть на персонажей своими глазами.

– Капитан, я могу поговорить с этими мордобойцами с глазу на глаз?

– Нет, – вздохнул капитан.

– Чего так?

– Да просто с этим козлом, что на Тузенка напал, и говорить не надо. Там работать не с чем. Тупой дебил, ничего не помнит. Пил перед этим неделю. Я же понимал, что вы с ним поговорить захотите, поэтому предупредил: сейчас приедет адвокат, поговоришь с ним, ты же как-никак пострадавшая сторона! Он уперся сразу: ничего писать не буду, я с ментами и адвокатами дел не имею. Меня ж пацаны засмеют, если узнают, что я на какого-то фраерка заяву накатал. Мой доктор – прокурор. Пусть он, фраерок этот, на меня пишет. В общем, отпустил я его, Артур Сигизмундович, не нужен он нам, не стоит и руки марать.

Капитан говорил убедительно и, похоже, честно.

– Нет там никакого дела, понимаете. Ну, подрались два дурачка. Если бы один был не от Туза, я бы их еще вечером пинками разогнал в разные стороны, и делу конец. Только потому, что хотелось его вам показать, я их и задержал. У нас такой шпаны каждый вечер вагон и маленькая тележка.

– Но еще немного подержать его вы сможете? Если он мне понадобится?

– Немного – могу, – помедлив, сказал капитан. – Но немного. И вот еще что, Артур Сигизмундович… Сразу предупреждаю: против Туза тянуть мазу в открытую я не буду. Мне это не нужно. В ваши дела я не лезу. В какие игры и зачем играете, не интересуюсь. Туз в городе человек большой, серьезный, я его за усы дергать не собираюсь… Как мне сказал один образованный мошенник, к тому же сочинявший стихи: «Если ты его захочешь, это будет номер. Но если он тебя захочет, то считай, что помер».

– Стишки, конечно, полное дерьмо, но я вас и не приглашаю предаваться столь опасному занятию, капитан, – растянул в улыбке губы Шкиль. – Мне только нужно переговорить с молодым человеком. И если понадобится, ненадолго задержать его у вас. Никаких опасностей, капитан, улыбнитесь.

– Наше дело предупредить, – демонстративно не приняв шутливого тона Шкиля, ответил капитан Мурлатов. И приказал по телефону привести задержанного из второй камеры.

Это был действительно, если хорошо приглядеться, прокурор Туз. В джинсах, кроссовках и мятой майке с короткими рукавами. Только лет на сорок моложе. Удивительным было и другое – после ночи в отделении парень не выглядел ни испуганным, ни взволнованным. Не первый раз в милиции, что ли? Ничего себе сын прокурора и тихой учительницы! Паренек непростой, наметанным глазом определил Шкиль и вдруг ощутил ту самую неуверенность в себе, которую всегда испытывал рядом с Василисой. Ощутил и разозлился на себя.

– Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться, – насмешливо сказал он. – Я адвокат, зовут меня Артур Сигизмундович, и так как защищать вас больше некому, придется делать это мне. Если вы, конечно, не имеете ничего против.

– А что, меня надо защищать? – удивился наследник прокурора Туза. И усмехнулся: – Там же была просто драка… по обоюдному согласию.

Судя по всему, парнишка был смышленый и рассудительный.

– По обоюдному, говорите… А вот ваш, так сказать, оппонент думает по-другому. Он утверждает, что вы на него набросились, а он только защищался.

– Я?.. Ничего себе приколы. Сначала какой-то придурок лезет на меня с ножом, а потом оказывается, я во всем виноват. Вы этому верите?

– Видите ли, юноша, дело не в том, верю ли вам я. Дело в том, что свидетелей вашего рыцарского поведения нет. А это значит, что виноват будет тот, у кого плохой адвокат. Так уж устроена наша судебная система. Да и не только наша. Ваш неприятель уже накатал заявление в прокуратуру, в котором обвиняет вас в нанесении ему побоев и требует примерно вас наказать. К тому же вам сильно не повезло. У него есть кое-какие связи в милиции – по-моему, родственник работает. А это по нашим временам очень серьезное обстоятельство, – вдохновенно лгал Шкиль.

Паренек смотрел на него уже задумчиво. Что-то до него стало доходить.

– Может, у вас есть какой-нибудь родственник в прокуратуре? – осторожно задал свой самый важный вопрос Шкиль.

– Может, и есть, только мне об этом ничего не известно, – грустно пошутил паренек.

«Так-так, про Туза он, видимо, ничего не знает, – заключил Шкиль. – Но что-то ему про отца все-таки известно. Что именно?»

– Только я сразу предупреждаю: с деньгами вы пролетите, – с вызовом сказал парнишка. – На мне не заработаешь.

– Об этом я сразу догадался, – засмеялся Шкиль. – Стоило только взглянуть на ваш наряд.

– А что наряд? Наряд молодежный. Не хуже других. В таких штанах и дети миллионеров ходят.

– Ага, – согласился Шкиль. – В кино. Вы, наверное, кино любите?.. Только давно уже пора понять, что между кино и жизнью есть принципиальная разница. В кино иногда бывает как в жизни. Но в жизни никогда не бывает так, как в кино. А теперь, может быть, вы представитесь, юноша?

– Ну, Перепелица… – не очень охотно сказал сын прокурора.

– Может, еще и Максим? – тонко улыбнулся Шкиль.

– Нет, Иван Иванович.

– Ого!

«Ну, конечно, – подумал Шкиль, – сентиментальная мамочка придумала сыночку фактически то же имечко, что у отца. Иван Иванович – он же Жан Жанович на французский манер. Женская логика!»

– Так вот, Иван Иванович, чтобы тебя успешно защищать, мне надо досконально знать – кто ты и что? Кстати, мне тут сказали, что ты вырос без отца…

Ваня хмуро кивнул.

– Да ты не журись, я ведь тоже в некотором роде сирота. Отец бросил нас с мамой, когда мне и года не было. Так что я знаю, что это такое…

Изложив этот вариант собственной судьбы, Шкиль мысленно извинился перед папой Сигизмундом, который в сыне души не чаял и до своих последних дней мечтал, чтобы он все-таки стал дантистом.

Однако, судя по всему, его «сиротский вариант» сыграл свою роль, и он услышал в ответ довольно обычную историю о том, как благородная мать-одиночка, надрываясь, растила сына, но не раскрывала ему свою страшную военную тайну.

До каких-то лет Ваня Перепелица почти не интересовался, как так случилось, что у него нет отца. Нет и нет. Мать все разговоры на эту тему ласково, но твердо пресекала. Она никогда не говорила, что отец погиб, Ваня сам придумал его героическую смерть то ли в небесах, то ли в море. Интерес к фигуре отца появился у него в школе, когда вдруг выяснилось, что дело даже не в самом факте существования отца, а в том, что есть отцы, которые могут дать своим детям такое, что другим и не снилось.

Его одноклассники вдруг вместе со страной стремительно разделились на бедных и богатых, и пропасть между ними с каждым годом становилась все глубже. Ваня в негласном соревновании – что может мой отец и чего не может твой? – по понятной причине не участвовал, но несправедливость происходящего переживал остро. Именно несправедливость. За что одним пацанам все? Чем они лучше него? А ведь он умнее и сильнее большинства из них!

Наблюдательный и умеющий сопоставлять факты, Ваня, вступив в непредсказуемый подростковый возраст, вдруг в какой-то момент – по некоторым проговоркам матери, по задумчивости, которая регулярно нападала на нее, – ясно понял, что его отец жив. Покопавшись однажды в отсутствие матери в ее бумагах, он обнаружил несколько припрятанных фотографий, на которых мать была снята рядом с мужчиной, на него, Ваню, очень похожим… К вдруг обнаружившемуся отцу он в зависимости от настроения испытывал разные чувства, но чем взрослее он становился, тем жестче и суровее они становились. И к таким оценкам склоняла его жизнь – беспощадная к неудачникам и слабым. Да и к тому же Ваня, как выяснилось, не унаследовал от матери способность всех прощать и понимать. Видимо, многие черты характера достались ему от отца, а тот, судя по ним, был мужик тот еще…

В общем, мучить расспросами мать Ваня не стал, а отправился в город Лихоманск, где, согласно некоторым его заключениям, и проживал его непутевый отец, к которому у него накопилось немало чисто конкретных вопросов… Именно конкретных. Потому как душеспасительные беседы о грехах и заблуждениях молодости Ваню не интересовали. Папашу надо было найти, одновременно выяснить его возможности, а потом предъявить конкретные требования – мне надо то и то… Но опять же сделать это надо было с умом. Ссориться и заниматься шантажом Ваня не собирался. Ну разве что если папаша окажется совсем упертой сволочью и мерзавцем.

Кто же мог представить, что в первые же часы его пребывания в городе к нему привяжется невменяемый громила и он окажется в милиции!

Шкиль сразу понял, что его «сиротский» вариант сработал – Ванюша проникся к нему доверием и, кажется, готов к сотрудничеству. Надо предложить ему этакую мужскую солидарность, мол, будем действовать сообща. Ведь если у них с Василисой все сложится, они с этим Иван Иванычем станут чуть ли не братьями! Ничего себе поворот сюжета! Но сначала надо было выяснить, что Ванюша знает о своем папаше.

– И что же ты собирался предпринять? Идти прямо к отцу?

– Я бы пошел прямо, но я даже фамилию не знаю. Хотел сначала походить людей поспрашивать – в школе, где мама работала, в доме, где она жила. Может, кто-то что-то бы и вспомнил…

– Ну, что ж, план оперативно-розыскных мероприятий составлен грамотно. Но суровая реальность внесла свои безжалостные коррективы. Для начала тебе надо покинуть стены этого негостеприимного узилища. Давай так, я договорюсь с милиционерами, что ты пока будешь находиться у меня, – напористо сказал Шкиль. – Только давай по-честному – никаких попыток к бегству в неизвестном направлении. Вот, давай подпиши мне бумагу, что ты согласен…

Шкиль подсунул ошеломленному его напором Ване первый попавшийся чистый лист бумаги, который тот беспрекословно подписал.

– Ну вот и отлично. Поживешь пока в моем охотничьем домике – это недалеко, на машине минут пятнадцать от города по шоссе.

– А у вас какая машина? – замирающим голосом пацана, бредящего автомобилями и обвешивающего стены плакатами с «Феррари» и «Порше», спросил Ваня.

– У меня? – нарочито рассеянно переспросил Шкиль, прекрасно понимая, что своим ответом может сразу и навсегда подняться в глазах этого симпатичного юноши на недосягаемую высоту. – У меня их три.

Ваня сглотнул комок, вдруг застрявший в горле.

– Три… – едва слышно выдохнул он волшебное слово.

– Но поедем мы на одной, нам кавалькады не нужны, – усмехнулся Шкиль. – Джип «Лендкрузер» тебя устроит? Для начала? А там и на других прокатимся…

Ваня опять мучительно сглотнул. Он смотрел на Шкиля совершенно влюбленными глазами.

А в джипе, куда он погрузился с трепетом и восторгом, он был совершенно по-настоящему счастлив. Новая жизнь, о которой он грезил всю свою бедную и трудную юность, вдруг открылась перед ним.

Глава 20. Мотя, Федя и Модест

Я камни в него не бросал и настаиваю на том, что он сам бросал камни в себя. Может быть, камни сами в него летели?

Из объяснений задержанного

Мотю Блудакова заколдобило. Всерьез и по-настоящему. Он, прошедший высшую школу в агентстве ученой сучки, последователь и партнер непревзойденного адвоката Шкиля, раз за разом оказывается в полном дерьме, когда сталкивается с провинциальным херувимом Гонсо! И дело не только в неудаче с глупой сестрицей Алинушкой из парикмахерской, не только в нескольких проигранных в суде процессах, которые Мотя готовил для Шкиля. Гонсо действительно стал его идейным врагом, отступить перед которым означало признаться в своем непонимании законов нынешней жизни. А Мотя был уверен, что он их просекает, и достаточно четко. И он привык жить с этим сознанием. Появление Гонсо с его идиотскими романтическими представлениями о людях и тех законах, которые ими движут, разрушало всю составленную Мотей картину житейского моря, по которому доселе он плыл весьма уверенно. Такие персонажи, как Гонсо, должны были в этом море либо тут же тонуть, как слепые щенки, либо, получив несколько раз хорошенько по башке, усвоить, что не им здесь устанавливать законы и пожинать лавры. А этот мало того что выиграл у них со Шкилем несколько дел, так еще теперь мог запросто стать прокурором, что уже ни в какие ворота!..

Остановить херувима! Эта задача вдруг стала делом чести для Моти, хотя его представления о чести имели мало отношения к тому, что в это понятие вкладывали всякие там рыцари и поэты. Просто Мотя был абсолютно уверен в правоте некоторых немудреных правил, которые воспринимались им как истины в последней инстанции. Таких, как «Своя рубашка ближе к телу», «Всяк сверчок знай свой шесток», «Мое – мое, а о твоем поговорим»… И именно их немудреность свидетельствовала об их верности.

Как писал один философ, которого цитировала ученая сучка, – фамилию Мотя, естественно, забыл, а мысли запомнил, – существует универсальный закон распределения и перераспределения жизненных благ. Согласно этому закону каждый член общества урывает для себя столько жизненных благ, сколько ему позволяет его социальное положение. То есть, утверждает философ, люди биологически предрасположены к тому, чтобы больше взять, но меньше дать, предпочитают иметь меньше ответственности и больше почета, больше выгоды и меньше риска… Им не нужно объяснять, что своя рубашка ближе к телу, что нельзя не порадеть родному человечку. Такова природа человека – он эти премудрости усваивает моментально, без всякого напряжения и прежде всех остальных истин. Может быть, даже не с рождения, а еще в утробе матери…

И наблюдения во время работы в агентстве над угрюмыми, внезапно разбогатевшими мужиками, у которых в качестве одной мечты в жизни нарисовалось желание поработать гинекологами или массажистами над пожилыми тетками с жирными спинами, которым подай живой секс, раз за него уплачено, только утверждали его в этой истине.

Получив благодаря шальным деньгам возможность без стеснения и ограничений удовлетворять свои желания, смирные и скромные под молотом советской власти, люди принялись откалывать такие штуки, что порой даже Моте, организатору этих оргий, становилось не по себе. Оказалось, ухмыляющийся, злобно плюющий под ноги в любом помещении тип, с маниакальным блеском в глазах озирающийся вокруг и желающий только подтверждения, что ему теперь все дозволено, это и есть тот свободный человек, о котором столько пели певцы свободы. Он чего-то хочет. Сегодня секса, завтра крови, послезавтра пыток… И что характерно – никакого раскаяния или сожаления потом. Потому что просто не знает, в чем раскаиваться, о чем сожалеть.

Ну что ж, решил Мотя, против закона жизни не попрешь, тем более что он и сам давно подозревал нечто подобное. Если и не в утробе матери, то весьма скоро после появления из нее на свет. А вот заработать на этом деле можно. И это он, а вовсе не Шкиль, как подозревал Туз, организовал в Лихоманске ту самую тайную контору, которая ласково, но твердо доила преуспевающих граждан города. Контора работала как часы, чисто и красиво, однако этот чертов херувим вдруг стал ревниво и целеустремленно копать под его бизнес.

Но не тут-то было. Мотя знал, куда бить и как бить. В некоторых разбогатевших особях еще оставалась животная, на уровне инстинктов привязанность к своим детям. На уровне – он мой, как нога, как мозоль, и потому ему тоже можно все. Вот на этом инстинкте и работал Мотя. Так как он сам принадлежал к одному из самых известных городских кланов, он всегда знал, что в каком семействе происходит. К тому же как последователь ученой сучки и адвоката Шкиля не ленился и проводил большую предварительную работу.

Сюжет дела был таков. Получив информацию, что в такой-то преуспевшей в молотилке реформ семье есть горячо любимое чадо, достигшее половой и правовой зрелости, Мотя начинал работу. Выяснялись финансовые возможности предков и составлялся душевный и моральный портрет чада – что любит, к чему склонен, какие пережил любовные неудачи. Если вырисовывались перспективы – из Москвы, используя старые связи, вызывался подходящий агент. Для чада-девицы – красавец-студент, для чада-отрока – девушка нездешней красоты. Им устраивалась как бы случайная встреча, а потом агент увлекал объект на заранее подготовленные позиции – в специально оборудованный номер в небольшом частном отеле, которым владели старинные друзья Моти.

В номере было волшебное зеркало. Оно скрывало небольшое помещение. Там находился проверенный человек с фотокамерой, который запечатлевал все, что в нем происходило. А происходило там обычно соитие молодых, распаленных страстью и алкоголем тел. Мотя иногда, если не был занят, и сам устраивался за зеркалом с аппаратом. После любовного сеанса агент моментально исчезал из города навсегда.

Затем, естественно, снимки предъявлялись родителям. Взамен надо было перевести вполне подъемную сумму на конкретный счет банка в Ташкенте, где жил бывший коллега Моти по московской деятельности. Все делалось крайне доброжелательно и спокойно. Никакого насилия, никакого ужаса! Боже упаси! Только точное знание предмета. Если деньги не будут переведены в срок, фотографии уйдут по заранее выясненному адресу. Это мог быть влюбленный жених или трепетная невеста, заграничный колледж или солидная фирма, в которых трудились или учились согрешившие отроки или отроковицы.

Итак, система работала как часы. Мотя не жадничал, не брался за сомнительные объекты, не заламывал несусветные суммы, партнерам платил аккуратно. На него работали и новые нравы. Юноши и девушки, на которых падал выбор, к событиям в комнате с волшебным зеркалом относились по-современному легко, как к удачному приключению. К тому же клиентов для них Мотя выписывал первосортных, каковых в Лихоманске днем с огнем не сыщешь. Моте даже пришла однажды в голову весьма озорная мысль – а неплохо было бы устроить сеанс в комнате с волшебным зеркалом для дочери прокурора Туза Василисы… Правда, мысль тут же скукожилась и пропала. Во-первых, что было с Туза требовать? А во-вторых, еще и Шкиль со своей неземной страстью к дочке прокурора! Разбирайся потом с ним! Еще удавит – у него от нее крыша совсем улетела. Так что все эти мысли о сеансе для Василисы были только ненаучной фантазией, так – брызги шампанского. Мотя прекрасно это понимал. Хотя посидеть за зеркалом с камерой, когда там пребывает Василиса, он был, конечно, не прочь…

И вот херувим Гонсо, как стало мерещиться Моте, стал нащупывать пути к его шикарному бизнесу. Но так просто Мотя сдаваться не собирался. Он пододвинул телефон поближе и набрал код Москвы, столицы нашей необъятной родины. Того самого непостижимого города, главная беда которого состояла в том, что он со всех сторон окружен Россией, совсем другой страной.

Для оперативной поддержки при проведении операции «Дантист» капитан Мурлатов, разумеется, прислал не кого иного, как Федю Абрикосова. Выслушав наставления Гонсо, Федя немедленно поинтересовался:

– А вы мое участие в рапорте отразите? Нам это нужно для хорошего распределения.

– Смотря каким оно будет, твое участие. И если мы с тобой его не упустим.

– Эх, чего за ним, гадом, следить! – сплюнул Федя. – Подошвы только протирать. Взять, а потом колоть как дрова.

И глаз Феди опять нехорошо блеснул.

Гонсо строго сказал, что если Федя просто попробует кого-то «колоть как дрова», он ему такое в рапорте напишет, что в милиции ему больше не служить.

Федя шмыгнул носом, отвернулся, но взгляды свои на оперативную работу явно не переменил.

Видимо, кто-то там на небесах решил, что хватит Герарду Гавриловичу терний и шипов, пора и посочувствовать немного. И потому все у него вдруг пошло как по маслу. И даже того пуще.

Клиент появился ровно в назначенный час. Правда, был он без бородки, о которой рассказывал староста, но Гонсо пребывал уже в некоем состоянии, когда в мозгу его, словно молнии, рождались озарения, содержавшие ответ на все вопросы. Нет бородки? Так сбрил, для маскировки! Наверняка и протезы так срочно ставит, чтобы по укусу нельзя было установить! Да, но следы возле храма указывают на верзилу двухметрового роста? А клиент выглядит гражданином вполне заурядным? Ну и что? Если он догадался перчатки надеть, чтобы следов не оставить, почему он не мог предусмотрительно надеть ботинки большего размера, чтобы его по следам не вычислили?

Герард Гаврилович, со стороны лично наблюдавший за возможным подозреваемым, ощущал такую ледовитую ясность в мозгу, что его даже знобило.

Проводив после стоматолога аккуратно клиента до дома, Федя позвонил и доложил ему, что живет этот тип рядом с ним, на окраине, в частном одноэтажном домике, окруженном запущенным садком. Гонсо приказал Феде и дальше следить, чтобы клиент не ушел, а сам тут же позвонил участковому милиционеру. Как оказалось, Замотаев Модест Владиленович, 1960 года рождения, холостой, около года уже снимает в этом доме комнату у одинокой старухи Маслобоевой. Постоянно нигде не работает, занимается частным предпринимательством. Каким, неизвестно. Платит исправно, живет тихо, иногда уезжает на несколько дней по делам, видимо, предпринимательским. На днях старуха Маслобоева жаловалась, что квартирант съезжает не сегодня завтра и где ей другого такого смирного да обходительного искать, она не знает.

Итак, картина становилась все яснее! Вот только времени оставалось в обрез, потому как Замотаев явно решил смотаться из города. Может, все-таки нагрянуть с обыском? Нет, рано, все с той же ледяной рассудительностью постановил Герард Гаврилович, надо искать другие методы. Причем Гонсо совершенно ясно понимал – Замотаев от него не уйдет. Он чувствовал, что он правильно взял след и добычу уже не отпустит…

Федю он нашел на лавочке метрах в двадцати от дома Мослобоевой. Тот лузгал семечки с самым скучающим видом.

– Ну? – спросил он Федю. – Не выходил?

– Не-а, – лениво ответил Федя. – Спит он, отдыхает после зубного.

– А ты откуда знаешь, что спит? – удивился Гонсо.

– А я в окно видел.

– В окно? Ты что – в сад лазил?

– Ага, – шмыгнул носом Федя. – Я же живу тут недалеко. Мы к Маслобоихе всегда в сад лазили за черешней.

– А если бы он тебя засек? – строго спросил Гонсо.

– Так не засек же, – философски ответил Федя. И нахально прибавил: – Ну и засек бы… Я же не в форме. Придумал бы что-нибудь, отвертелся. Я врать наученный.

Было ясно, что читать мораль и проповеди этому маленькому подобию кровавого сталинского наркома абсолютно бессмысленно, он перевоспитанию уже не подлежал.

– Это все? – поинтересовался Гонсо. – Все твои подвиги?

Федя задумчиво помолчал, явно прикидывая, стоит ли говорить что-либо еще, а потом нехотя сказал:

– Я только в сарай еще заглянул на всякий случай – вдруг что интересное лежит. Только там ничего интересного нет. Сапоги болотные стоят, чуть ли не с меня ростом, а в углу ботинки на дядю Степу…

И опять будто молнии сверкнули в мозгу Герарда Гавриловича, разом осветив все детали картины, скрытые доселе во тьме. Зачем в летнее пекло в их степном крае этому типу могут понадобиться болотные сапоги? Куда он в них мог лезть? Зачем? Зачем – ясно. Чтобы спрятать украденное там, где его никто искать не будет. А куда – тоже ясно. Только в речке Лихоманке, к которой из-за пахучих стоков пищевкусовой фабрики, именуемой в народе Пугачевкой, давно уже никто близко не подходит. Картина была ясна абсолютно. Но на всякий случай Гонсо спросил:

– А сапоги эти не грязные случайно?

– А вы откуда знаете? – вскинулся Федя. – В том-то и дело, что грязные, причем грязь еще даже не совсем засохла. Свежая совсем. Я еще удивился, где у нас летом грязь найдешь выше колена? Только в Лихоманке, а чего туда лезть, если там и рыбы уже сколько лет нету?

– Значит, надо, Федя, очень надо! – засмеялся Гонсо.

– Там только прятать что-то хорошо, – вдруг задумчиво сказал Федя. – Сунул в воду – и с концами. Потому что близко никто не подойдет – так в нос шибает.

Гонсо с изумлением посмотрел на этого загадочного двойника наркома Ежова. В нем и впрямь была какая-то тайна. Потому как он непостижимым образом говорил о том, о чем сам Гонсо едва успевал подумать.

– А ведь я с этих сапог отпечаток снял, – вдруг сообщил Федя, почесывая нос. – И с ботинок тоже. На всякий случай – вдруг пригодятся.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, с обеих сторон которого красовались четкие следы от обуви. Странно, подумал Герард Гаврилович, почему провидение выбрало своим адептом этого лузгающего семечки и мечтающего «колоть людей как дрова» подростка. Но ведь явно выбрало! И через него подбрасывает следы и улики.

– Ну, что теперь будем делать? – неожиданно для самого себя спросил Гонсо.

И Федя ответил:

– Айда на речку!

Лихоманка действительно сильно шибала в нос. Герард Гаврилович от нетерпения чуть в воду не полез, но Федя его остановил. И благоразумно предложил погулять для начала по бережку, поглядеть, нет ли где нужных им следов. Между прочим, по дороге Федя забежал к каким-то знакомым и позаимствовал у них грабли – не руками же по дну шарить – и резиновые сапоги.

И следы нашлись – около старых полусгнивших мостков, которыми давно уже никто не пользовался. Ступить на них было действительно страшно. Герард Гаврилович мигом разулся, влез в сапоги, взял в руки грабли. Войдя в воду насколько можно дальше, он принялся старательно шарить по дну граблями. Федя сидел на берегу, жевал травинку и следил за ним с чуть заметной улыбкой взрослого человека, наблюдающего возню маленьких детей.

Через полчаса безуспешных поисков, когда вспотевший от натуги Гонсо уже начал подумывать о том, что придется вызывать какую-то технику на подмогу, Федя крикнул:

– Вы под корягой, под корягой пограбьте!

Гонсо завел грабли как можно дальше под корягу и вдруг понял, что они что-то зацепили…

Об успехе следствия по делу об ограблении церкви Туз рассказывал всем с нескрываемым удовольствием, порой даже перебарщивая с похвалами в адрес Герарда Гавриловича. В результате тот же Драмоедов стал смотреть на Гонсо с нескрываемой завистью и злобой, хотя на поздравления тоже не скупился.

Но Герарду Гавриловичу было не до поздравлений. Во-первых, он был занят экспертизами. Делал все так, чтобы комар носа в деле не подточил. Во-вторых, проводил обыски, очные ставки и прочие следственные действия. А в-третьих, размышлял о задержанном Модесте Владиленовиче Замотаеве.

Замотаев, улыбчивый, приятный мужчина лет сорока, с ласковыми глазами, тихим приятным голосом, манерами воспитанного человека, вел себя странно. И при задержании, и потом как бы наблюдал за всем происходящим со стороны. Следствию не помогал, но на все вопросы отвечал, правда подчеркнуто лаконично. О чем-то он все время размышлял, и Герарду Гавриловичу стало казаться, что очень важно узнать, о чем Замотаев все время думает с тихой улыбкой, глядя куда-то вдаль своими голубыми глазами. Мысль эта не давала ему покоя. И он поведал о ней Тузу, но тот только рукой махнул: давай-давай, заканчивай дело, куй, пока горячо! Тем более что обыск у Замотаева ничего не дал и больше ничего подозрительного у него не нашли.

И вдруг известие – Замотаев сам просится на допрос, ибо намерен сообщить нечто важное для следствия. Герард Гаврилович распорядился немедленно доставить его к себе.

– Ну, Модест Владиленович, слушаю вас внимательно, – с нетерпением сказал он, когда Замотаев был доставлен.

– Вот интересно, что вы хотите от меня услышать? – печально улыбнулся обвиняемый. – Есть вещи, которые я не понимаю: логики политиков, теории относительности Эйнштейна, затеянной приватизации… Не понимаю еще – почему те, кто вошли от народа во власть, возвращаются к нему только по приговору суда. Видимо, не понимаю еще и хода мысли следователя моего.

– А вы собираетесь говорить только то, что я хочу услышать? Ну, что ж, я вам скажу, что я хочу от вас услышать. Видите ли, Модест Владиленович, я подозреваю, что кража в церкви не единственное ваше преступление. Более того, уверен, что вы совершали и другие правонарушения.

– Вот как, – вяло удивился Замотаев. – И почему же вы так решили?

– Ну, хотя бы потому, что человек, который так тщательно готовит свое преступление, вряд ли делает это в первый раз…

– Ну, тоже мне подготовка, – улыбнулся Замотаев. – Всего-то побрил голову, отрастил бородку, надел перчатки и чужие башмаки.

– Эх, Модест Владиленович, кого вы хотели этим обмануть?! Недооцениваете вы развитие науки. Человека сегодня можно идентифицировать по отпечаткам не только уха, но и носа, щеки, подбородка, лба, губ. Его можно обнаружить по запаху, по голосу…

– Что вы говорите!

– А отпечатки пальцев теперь снимают даже с мокрых поверхностей. Я уже не говорю про молекулярно-генетическую экспертизу. Степень вероятности ошибки ДНК-анализа – один к десяти миллиардам! Вы представляете?

– Честно? Не представляю. Но пусть все так. Все так, но… Скажите, что, из-за этого люди стали меньше красть? Ведь нет. Что за странная картина – ваши методы все изощреннее, а люди крадут не меньше, хотя когда еще было им сказано: не укради. Ах, Герард Гаврилович, об одном мы все время забываем.

– О чем же это?

– Забываем, человек – существо трагическое. А смысл трагичности не только в неизбежности его гибели и прекращения жизни, а в неразрешимости противоречий, которые составляют суть человека…

Герард Гаврилович в философский диспут втягиваться не собирался, но видел, что Замотаеву надо поговорить, и не стал ему мешать. Но в какой-то момент не выдержал и прервал его:

– Вы лучше мне объясните, Модест Владиленович, почему вы с чаши даже отпечатков пальцев не стерли? Ведь не было бы их там – и доказать вашу причастность было бы сложнее… Нет, мы бы, конечно, все равно доказали… Но почему вы проявили вдруг такую беспечность? Не понимаю.

– Герард Гаврилович, я вам скажу, но поверите ли вы мне? Тут речь о материях тонких, психологических… Ну, извольте. Отпечатки я не уничтожил потому, что решил проверить судьбу. Всего-навсего. Ведь я понимал, какой грех совершил, утащив панагиар из святого храма. И потому решил: если Господь меня решил покарать, то штуковину эту все равно найдут, и меня вместе с ней. А от кары небесной разве можно укрыться, следы заметая?

– Раз вы понимали, какое преступление замыслили, зачем же вы вообще на это пошли?

– Я ведь шел и не знал – украду или не украду? Честное слово, не знал! И если бы этот остолоп староста не оставил меня одного, я бы точно ничего не взял. Но когда он ушел, я уже не мог остановиться. Вот видите, от какой мелочи зависит судьба человека? Был бы староста рядом со мной – остался бы я чист перед законом и Господом.

– Значит, без сторожа под боком мы не можем? Ответственность на себя возложить не способны?

– Ну почему же, не всегда. Но ведь сказано: погибели предшествует гордость и падению надменность. Вбил себе в голову, что могу все сделать так, что меня не найдут. И думал, что все рассчитал. Я ведь намеревался все сделать так, чтобы староста ничего не заметил. А когда хватятся, думал, то поздно будет. И потом, служители культа не любят мусор из церквей выносить. Там у них столько тайн хранится, что посторонним делать нечего. Они только совсем в крайних случаях к милиции обращаются. Зачем им вопросы: откуда это у вас да кому принадлежало?

– Ну, вы от жизни отстали! Это в советские времена они опасались, а сейчас…

– Наверное, вы правы, хотя… Увы, они – люди, всего лишь люди. И потому тоже вожделеют и жаждут. И страшатся.

– Модест Владиленович, а вы сами, часом, в семинарии не обучались?

– Нет, Герард Гаврилович, я другие университеты кончал. Хотите, расскажу?

Уж очень хотелось Замотаеву поведать о своей жизни, и это видел Гонсо, потому останавливать его не стал.

Оказалось, вырос Модест Замотаев в семье сильно пьющего учителя пения, отсюда и нелепое имя, из-за которого он претерпел в детские годы много насмешек и унижений. Однажды темной и холодной осенью мальчик Модест, старавшийся появляться дома как можно реже, оказался у церкви, где его приметил и пригрел священник – отец Василий. Он проявил к Модесту такое искреннее участие, что мальчик проводил в церкви все свободное от школы время, постигая заодно таинства службы и библейских текстов. Отец Василий был человеком необъятной доброты и необыкновенного обаяния. Но через несколько лет в храме его сменил отец Антоний, и Модест увидел своими глазами, что священник может быть и сластолюбцем. В душе и мыслях Модеста, где отец Василий без устали сеял доброе и светлое, отец Антоний совершил страшный погром и поистине вверг его душу в сомнения. С тех пор Модест, встречаясь со служителями церкви, всегда первым делом постановлял для себя, кто перед ним – отец Василий или отец Антоний. И хотя таких Антониев он больше никогда не встречал, тем не менее сей образ часто бередил его память.

Гонсо вдруг ясно понял, что вот тут где-то рядом та тайна Замотаева, которую он пытался разгадать все последние дни.

– И что дальше, Модест Владиленович? – осторожно спросил он. – Что значит – поступал с ними соответствующе?

– Ах, Герард Гаврилович, не разочаровывайте вы меня, – ушел от ответа Замотаев. – Я думал, вас ис тория мытарства молодой души взволнует! Потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его. А вам все преступления мерещатся! Я призвал тебя проклясть врагов моих, а ты благословляешь их!

– Никого я не благословляю, – пожал плечами Гонсо. – Только учтите, если вы хотите сообщить следствию о каких-то новых обстоятельствах, времени у вас осталось немного. На днях я заканчиваю расследование, а там…

– Понимаете, вот вам лично про новые обстоятельства я поведать готов, а вот следствию… Вы-то, я вижу, человек хороший, а следствие – это в моем представлении просто зверь какой-то. А сказано нам: не предай зверю душу горлицы…

– Ладно-ладно, Модест Владиленович, про горлицу-то тоже, знаете, перебор. Вам до горлицы!

– Увы, действительно, душа моя не голубица, у которой крылья покрыты серебром, – согласно поник головой Замотаев. – Но на большие откровения я сегодня не способен, Герард Гаврилович. Не готов. Дайте мне пару дней, чтобы я мог разобраться с сердцем своим.

– Только не забывайте, что лукаво сердце человеческое более всего и испорчено…

Слова эти Герард Гаврилович как-то услышал от Василисы и потому запомнил. И сейчас они пришлись настолько кстати, что он не мог их не вставить.

– Ого! – насмешливо восхитился Замотаев. – Книгу пророка Иеремии цитируете… А дальше что там, помните?

Герард Гаврилович покраснел. На кой, спрашивается, ляпнул? Чего хотел показать? Разумеется, ничего он больше не помнил.

– А дальше там говорится, что только Господь узнает его и проникнет его. То есть это самое лукавое сердце человеческое… Кстати, Герард Гаврилович, там дальше замечательное место идет. Запомните, оно просто как в помощь следственным органам произнесено. «Куропатка садится на яйца, которые не несла; таков приобретающий богатство неправдою: он оставит его на половине дней своих и глупцом останется при конце своем». Вот интересно, если неправедное богатство оставить на половине дней добровольно, то при конце останешься все равно глупцом или превратишься в мудреца? Вопрос. А у вас что, Библия есть?

– Есть, – покраснел Гонсо. Библия у него и вправду была, только вот заглядывал он в нее лишь по великим праздникам.

Замотаева увели. И только тогда Герард Гаврилович ясно понял, что сказать ему есть что. Какие-то очень серьезные вещи он скрывает. Но скажет или нет, зависит от того, кто возьмет в нем верх – отец Василий или отец Антоний, разодравшие его сознание надвое.

А еще, деловито подумал Гонсо, рассчитывать только на совесть Модеста Владиленовича вряд ли стоит. Она у него гибкая да послушная. Поэтому надо поинтересоваться, не проходила ли в сводках информация о нераскрытых хищениях в церквях и среди священников…

Глава 21. Охота на херувима

Она добровольно согласилась, чтобы я ее изнасиловал, поэтому не вижу, в чем моя вина.

Из выступления подсудимого

Позвонил дежурный милиционер.

– Герард Гаврилович, вас тут гражданка спрашивает, – сообщил он. И, чуть помедлив, добавил: – Молодая…

– А по какому делу? – строго осведомился Гонсо.

При слове «молодая» он сразу вспомнил все, что произошло в парикмахерской, девушку Алину и последовавшие за этим неприятности и скандалы. Нет, больше его на такие шутки не купишь!

– Говорит, по личному, – доложил милиционер.

– По личному? Ладно, скажите, пусть подождет, я сейчас спущусь.

Никаких гражданок, особенно молодых, Гонсо не ждал, но время было обеденное, и он все равно собирался сходить куда-нибудь перекусить.

Девушка была прехорошенькая – загорелая, светловолосая, в коротеньком платьице. У нее было совсем еще детское застенчивое лицо.

– Я – Гонсо, – хмуро представился Герард Гаврилович. – Чем обязан?

Девушка смущенно улыбнулась.

– А вы действительно прокурор?

– Работник прокуратуры. А вы?

– А я Маша. Маша Казаркина, – уточнила она. – Вам это ничего не говорит?

– Погодите!

Герард Гаврилович сразу вспомнил – Миша Казаркин, его однокурсник, серьезный, основательный, круглый отличник, занесенный судьбой в далекий город Томск…

– Так вы…

– Я его двоюродная сестра. Когда Миша узнал, что я буду в Лихоманске, он сказал, чтобы я обязательно зашла к вам и передала привет.

– Спасибо. А вы к нам какими судьбами?

Тут Герард Гаврилович заметил игриво-заинтересованный взгляд дежурного милиционера, явно изо всех сил прислушивающегося к разговору, и понял, что лучше покинуть прокуратуру. А то опять пойдут разговоры.

– Что ж мы тут толчемся, в темноте да духоте, давайте-ка лучше пройдемся по бульвару, – галантно сказал он.

– Ой, конечно, – простодушно обрадовалась Маша. И тихо шепнула: – А то я чувствую себя как на допросе. Даже страшно! Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! – прыснула девушка.

На улице она почувствовала себя куда свободнее. И сразу выложила, что она студентка экономического факультета Томского университета, а в Лихоманск ее пригласила на каникулы подруга – Светка Гильченко. Она легкомысленно не договорилась с ней точно и вот теперь оказалась в совершенно нелепом положении – подруга уехала отдыхать в Турцию.

О семействе Гильченко и их дочери-студентке Герард Гаврилович слышал как-то от Туза, и смутная настороженность, овладевшая было им при виде девушки Маши, окончательно пропала.

Никаких других знакомых у нее тут нет, беспечно щебетала Маша. Кроме, получается, Герарда Гавриловича. А еще она умирает от голода. Только боится одна заходить в ресторан, потому что зашла в один, и к ней там сразу стали приставать какие-то кавказцы, пришлось убежать голодной, даже заказ не успела сделать…

– А у вас тут мило – настоящий южный город. Жалко только, моря нет, а я так море люблю! – доверчиво сообщила Маша. – Вот возьму и поеду прямо сегодня куда-нибудь. В Крым! Или в Сочи! Или еще куда-нибудь. Лучше, конечно, в Хорватию или Италию, но для этого надо сначала денег заработать.

Девушка была действительно славная. Весела, как котенок у печки. И еще какая-то неправдоподобно доверчивая, беззащитная.

– А не страшно вот так одной ездить? – спросил Герард Гаврилович.

– Бывает и страшно, – призналась Маша. – Иногда такие попадаются… Б-р-р! Но что же теперь, дома сидеть? Никуда нос не высовывать? – рассудительно сказала она. – Ой, а я, когда к вам шла, такой ресторанчик симпатичный видела, вот тут за углом. Давайте пообедаем, я приглашаю! – храбро сообщила она.

Отказаться от ее милой, полудетской в своей откровенности просьбы не было никакой возможности, к тому же Герард Гаврилович вдруг почувствовал, что и сам порядком проголодался.

Ресторанчик занимал первый этаж небольшой частной гостиницы и был полон – ни одного свободного столика. Герард Гаврилович уже собрался уходить несолоно хлебавши, когда официант предложил им пообедать в отдельном кабинете на втором этаже.

– Ой, никогда не была в отдельном кабинете! – весело захлопала в ладоши Маша. А потом вдруг лукаво посмотрела на Гонсо: – А вам можно, Герард Гаврилович? Или… Я вас не очень компрометирую?

Герард Гаврилович только снисходительно улыбнулся.

По лестнице они поднялись прямо из зала на второй этаж и оказались в небольшой уютной комнате с огромным зеркалом, вмонтированным в одну из стен. Посреди комнаты стоял сервированный стол, в центре которого красовалась бутылка шампанского в металлическом ведерке.

– Ой, шампанское! – зачарованно воскликнула Маша. – А знаете, я раньше, в детстве, думала, что его пьют только на Новый год и никогда больше. Но вам, наверное, нельзя? – опять опасливо покосилась она на Гонсо.

– Ну, прямо уж и нельзя! Немного можно, – засмеялся Гонсо, с которого окончательно спало напряжение.

Что за славная девчушка! Какая естественность в каждом слове, в каждом движении!

Под восторженные причитания Маши они уселись за стол, сделали заказ, и Герард Гаврилович мастерски, практически бесшумно открыл шампанское, вызвав бурные восторги Маши, которая была уверена, что сейчас «стрельнет», и даже уши заткнула.

Шампанское привело ее в окончательный восторг, она почувствовала себя настоящей леди, движения ее стали вольными и величественными одновременно. Герард Гаврилович с умилением смотрел на разрумянившуюся девушку, ему уже хотелось выглядеть в ее глазах красивым и неотразимым. Он удачно шутил, рассказывал всякие нелепые истории из своей практики. Кстати подвернулся и Шламбаум со своими выражениями вроде: «Мы рождены, чтоб сказку портить былью», «высшая мера приказания» или «действовать с украдкой».

Маша благодарно хохотала в ответ. А когда Герард Гаврилович вспомнил «глас выпивающего в пустыне», она закатилась так, что бретелька ее легкого платья соскользнула с плеча, и перед Герардом Гавриловичем открылась целиком персиковая округлость ее груди и вишневая окружность соска…

Но девушка, даже не заметив этого происшествия, продолжала смеяться. Герард Гаврилович, чтобы не выглядеть сопляком, который подглядывает в женской бане, резко повернулся к окну… И в этот момент мокрая, скользкая бутылка с холодной минералкой выскользнула из его рук и полетела прямо в зеркало.

Оно со звоном посыпалось на пол, а в открывшемся за ним пространстве обозначился оторопевший Мотя Блудаков с фотокамерой в руках.

Вот тут в мозгу Герарда Гавриловича все сразу, как от вспышки молнии, и сложилось в цельную картину. Неместная девушка… Знакомство… Компрометирующее поведение под фотокамерой в специально оборудованном для этого помещении… Дело о шантаже…

Мотя, надо отдать ему должное, пришел в себя первым. Пока Гонсо представлял в своем мозгу огненные письмена с отчетом о раскрытии гнусного преступления, Мотя кинулся к двери и принялся дрожащими руками поворачивать непослушный ключ.

Тут и Герард Гаврилович пришел в себя. Шантажиста надо было задерживать прямо тут, на месте преступления, вместе с фотоаппаратом!

– Блудаков, я вас узнал! – вскричал он и бросился к черной дыре, оставшейся от разбитого зеркала.

Мотя, не оборачиваясь, в ужасе боролся с непослушным ключом.

Гонсо хотел единым махом перемахнуть через барьер стены, отделявший его от Моти, но не тут-то было. Из рамы зеркала торчало несколько острых обломков стекла, и Герард Гаврилович порезал себе руку и ободрал щеку.

Когда он со второй попытки проник в соседнее помещение, Блудакова там уже не было. Ему удалось не только открыть дверь и выкатиться из комнаты, но и запереть ее снаружи.

Пока Герард Гаврилович, весь в крови, в разодранной рубахе, безуспешно бился всем телом о запертую дверь, Маша, так и не встав из-за стола, с любопытством наблюдала за ним. И только когда обессиленный Гонсо, поняв бесполезность своих попыток высадить дверь, наконец обратил свой пылающий праведным гневом взор на нее, Маша встала, закинула сумочку на плечо, отсалютовала Герарду Гавриловичу бокалом с шампанским, издевательски неторопливо допила вино, безмятежно произнесла: «Чао, господин прокурорский работник!» – и каблучки ее весело застучали по ступеням лестницы.

Ошеломленный всем происшедшим, Гонсо перелез обратно в комнату, подошел к окну и увидел, как Маша летящей стремительной походкой пересекает улицу, садится в поджидающий ее автомобиль и исчезает из виду.

Тяжело дыша, путаясь в обрывках мыслей, Герард Гаврилович опустился на стул, и в этот момент по лестнице загрохотали чьи-то шаги, и его затуманившемуся взору предстала голова веселого капитана Мурлатова, внимательно оглядывавшая разгромленное помещение. Прямо как голова Ромы Незабудько из рассказа Туза, вдруг вспомнил ни к селу ни к городу Гонсо. Только в фуражке.

Убедившись, что ничего угрожающего там не происходит, капитан Мурлатов переместился в кабинет уже окончательно. Вслед за ним появился насупленный Шламбаум.

– Никак Герард Гаврилович! – игриво воскликнул капитан. – Вот уж не ожидал! В такой обстановке, в таком виде…

Вид у Герарда Гавриловича был, что и говорить, героический – порезы на лице, на руках, распоротая рубашка…

– Вот интересно, чем вы тут занимались? – продолжал балагурить капитан, цепкими и холодными глазами осматривая помещение. Шламбаум, все это время внимательно изучавший богатый стол, вдруг удовлетворенно констатировал:

– Днем с вином!

– А вы как тут оказались, капитан? – с угрюмой подозрительностью осведомился Гонсо.

Появление Мурлатова сразу насторожило его. Капитан все время, как в истории с дедом Кресало, появлялся нежданно-негаданно, а потом на голову Гонсо сыпались неприятности.

– А мы с лейтенантом Кардупой мимо проезжали после завершения одной серьезной операции по пресечению преступных действий преступных элементов, – радостно рассказал капитан, мотнув головой в сторону Шламбаума. – Титыч, подтверди!

Шламбаум, который не мог оторвать глаз от уставленного закусками стола, посмотрел на Гонсо отсутствующим взором.

– Взяли гадов, – наконец сказал он. – От нас спасения никому нет. И не может быть, – вдруг добавил он, подозрительно уставившись на Гонсо.

– Так что едем мы с операции, – продолжил свою историю капитан, – смотрю – у меня сигареты кончились. Дай, думаю, заскочу в бар – куплю. Я ведь, Герард Гаврилович, важный теперь стал – курю только «Винстон», а его в городе не всегда найдешь. А здесь в баре он всегда есть.

Тут капитан достал из кармана пачку сигарет и показал ее Гонсо. Это был действительно «Винстон».

– А лейтенант со мной зашел, – продолжал свой доклад Мурлатов, хотя поведением Шламбаума Гонсо никак не интересовался. – Ему захотелось холодной кока-колы попить. Любит он почему-то эту гадость. Я вот в рот не беру, мне она мылом пахнет, а он, представьте себе, может несколько бутылок сразу выпить. Ну чистый ребенок!.. Так что заправляемся мы табачком да провизией, и вдруг сверху грохот, стекла битые звенят, топот! А потом слетает по лестнице прелестная девица, пробегает мимо нас с криком: «Там дерутся, убивают!» И тут же скрывается от наших изумленных взоров. Ну, служба есть служба, и мы рванули наверх. И натыкаемся на вас! А вы в таком виде…

– Капитан, – несколько придя в себя, прервал Гонсо говорливого Мурлатова. – Мне надо поговорить с вами наедине. Тут серьезное дело.

– Ну, понятно, просто так вы же среди рабочего дня шампанское пить с девицами не будете! – сколотил серьезную рожу капитан. И махнул рукой Шламбауму: – Титыч, ты подожди нас в машине. Я думаю, мы товарища прокурора в таком положении не бросим, доставим по назначению…

– Доставим по предназначению, как голубя, – пробурчал Шламбаум, с трудом отводя глаза от соблазнительных блюд. А потом махнул рукой и, ни на кого не глядя, стал запихивать в рот куски ветчины.

– Ну, дитя, дитя! – бессильно развел руками капитан.

– А чего добру пропадать, – с трудом проговорил набитым ртом Шламбаум. – И в чужом пиру – веселье.

И тут на него напала оглушительная икота. Он икал так, что становилось страшно. Пытаясь сдержать икоту, Шламбаум намертво сцепил зубы, и лицо его стало напоминать лицо каменного идола, только из глаз катились слезы. Капитан вздохнул, налил полный фужер шампанского и протянул его Шламбауму. Тот принялся гулко хлебать.

– Не сердитесь, Герард Гаврилович, – извиняющимся голосом произнес капитан, в глазах которого явно бегали чертики. – Но что с ним сделаешь? Ну, вот уродился!

Шламбаум наконец остановился, глубоко вздохнул, вытер мокрые глаза и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

Оставшись с глазу на глаз с капитаном Мурлатовым, Герард Гаврилович решил не тянуть кота за хвост.

– Капитан, вы, конечно, в курсе того, что в городе действует шайка шантажистов, вымогающая деньги у состоятельных людей, заманивая их детей в компрометирующие ситуации!

– Ну, слухов-то, конечно, много разных ходит, – уклончиво сказал капитан. – Только вы тут при чем, Герард Гаврилович? Вас-то зачем им компрометировать? Детей у вас вроде нет. Сильно состоятельным человеком вас, извините великодушно, не назовешь… Или припрятаны где-то и дети, и капиталы, а?

Капитан игриво подмигнул, а Герард Гаврилович сразу почувствовал всю резонность его вопросов.

– Значит, я им дорогу перешел. Или даже вышел на след! – вскричал он.

– Ну, допустим… – милостиво согласился капитан. – И что же тут произошло? Неужели стоило из-за этого зеркала бить?

– Зеркало я разбил случайно. Просто неловко дернул рукой!

– Ага, прямо как в парикмахерской, – безжалостно напомнил Мурлатов.

Герард Гаврилович стиснул зубы. Но все-таки продолжил:

– Благодаря этому я обнаружил в комнате, которая скрывалась за зеркалом, человека с камерой!

– И?

– Я знаю этого человека. Это – Блудаков, помощник адвоката Шкиля.

– Ага, – задумчиво сказал капитан. – Мотя Блудаков… Вернее, человек, похожий на Блудакова. Ведь задержать его вам не удалось, и потому нельзя утверждать однозначно, что это был именно Мотя…

– Зато теперь можно смело утверждать, что именно здесь происходили съемки, которые потом использовались для шантажа. Вы понимаете?

– Ну, что ж, кое-что я теперь понимаю… Но не все, Герард Гаврилович, не все. Например, я не понимаю, что же этот человек, похожий на Блудакова, своим фотоаппаратом снимал? Уж позвольте полюбопытствовать? И кстати, кто эта прельстительная девица, вылетевшая отсюда? Вы ее тоже знаете?

И тут Герард Гаврилович замялся. Лепетать что-то про Машу Казаркину из Томска, двоюродную сестру его студенческого приятеля, про то, что она приехала к своей подруге Светке Гильченко, которая уехала в Турцию… Он представил себе, как будет улыбаться капитан в ответ на этот лепет. Неужели не ясно, что никакая это не Маша, никакая не Казаркина… И какой там к черту Томск! И можно представить себе, в какое изумление впадет Светлана Гильченко, если спросить ее про подругу Машу!

– Понимаю, – протянул капитан. – Объяснить трудновато… Так что же мне делать прикажете, Герард Гаврилович? Вы встаньте на мое место. Я захожу случайно в ресторан купить сигареты. И вдруг по лестнице со второго этажа вылетает страшно испуганная на вид девушка и проносится мимо меня с криком «Караул! Убивают!». Я поднимаюсь на место происшествия и нахожу тут вас в растерзанном виде, по полу кровь, зеркало разбито… В комнате, дыру в которую закрывало зеркало, никого нет… Печальная, согласитесь, картина, маловразумительная. А потом вы говорите мне, что разоблачили шайку шантажистов с участием помощника известного в городе адвоката! При этом что за девушка, с которой вы тут пили шампанское, как ее зовут и где ее искать, вы сказать не можете, так?

Герард Гаврилович обреченно кивнул.

– Помощника адвоката Блудакова, которого вы хотите изобличить, здесь не наблюдается. И если я даже разыщу его, он скажет, что был в это время совершенно в другом месте, и представит кучу свидетелей. Думаю, у вас на сей счет сомнений нет?

Герард Гаврилович пристыженно молчал. До него все больше и больше доходил ужас его положения.

– А ведь на моем месте можно сделать совсем иные выводы, – ласково сказал капитан Мурлатов. – И они будут куда лучше соответствовать перечисленным мной фактам. Вот послушайте, Герард Гаврилович! Почему бы мне не предположить, что все было гораздо проще и понятнее. Вы снимаете где-то девочку, приводите ее в ресторан, выпиваете, а потом начинаете к ней приставать… Как мужчина я вас понимаю, девица и впрямь прельстительная! А дальше… Она сопротивляется, начинается какая-то борьба, в пылу которой вы разбиваете зеркало… Девушку вы выпускаете, потому что довольно сильно порезались, и она убегает. А когда приходит милиция, быстро сочиняете историю про разоблачение банды каких-то шантажистов. Уверяю вас, лейтенант Кардупа, то есть наш милый Шламбаум, воспринял все именно так.

– А зачем они там за зеркалом скрывали комнату, из которой все видно и слышно? – убитым голосом спросил Герард Гаврилович.

– Эту, что ли? – Капитан подошел к оставшейся от зеркала пустой раме, с любопытством заглянул в темную комнату, в которой Герард Гаврилович так явственно видел Блудакова с аппаратом.

Закончив осмотр, капитан повернулся и с улыбкой предложил:

– Хотите, я сейчас вызову директора, и он объяснит нам, что комната эта существует со времен строительства здания и используется как чулан, в котором уборщицы хранят швабры и ведра. Хотите?

Герард Гаврилович затравленно мотнул головой.

– В общем, – ласково, как воспитательница в детском саду, сказал капитан, – суетиться по горячим следам нам не стоит. Сначала самим надо во всем разобраться, а уж потом поднимать шум и задавать вопросы посторонним людям. Посторонние они и есть посторонние.

– Вы правы, – понуро согласился Гонсо.

А сам подумал, что он влип по уши!

– Эх, Герард Гаврилович, дорогой, не понимаете вы, как вам повезло, когда я решил заскочить сюда за сигаретами. Если бы тут оказался только наш любитель лакомиться кока-колой, представляете, какой рапорт он бы накатал?

– А что же накатаете вы, капитан? – криво усмехнулся Гонсо.

Надо было сохранять достоинство! Во что бы то ни стало! Пусть обстоятельства против него, но он прав! Он вывел на чистую воду преступников.

– Я? А никакой протокол я составлять не буду. Не вижу смысла. Я понимаю, что тут какая-то ерунда произошла, но…

– Никаких «но», капитан. Об этой «ерунде» все равно придется доложить прокурору, – непреклонно, как киношный молодогвардеец, сказал Гонсо.

– Ну да… Правда, это уже на ваше усмотрение, как доложить. Доложить можно по-разному… Вы идите, Герард Гаврилович, в машину, а я сейчас перекинусь парой слов с директором, чтобы стабилизировать обстановку, и вас догоню.

Пока Герард Гаврилович с опущенной головой, придерживая рукой разорванную рубаху, пробирался к машине, капитан Мурлатов и впрямь отправился к директору. И дал ему несколько советов, похожих на указания, как вести себя сейчас и позже, если вдруг к нему обратятся из прокуратуры.

Дело в том, что капитан давно уже знал о промысле Моти Блудакова – осведомителей у него было достаточно. Поначалу Мурлатов только присматривался к блудаковскому бизнесу. Ничего принципиально он против него не имел. Выходец из пролетарской семьи, где заветы Ильича воспринимались как пересмотру не подлежащие, он считал, что доить богатых и толстых не только можно, но и должно. Единственное условие – делать это надо с умом. Как убедился капитан, работал Мотя именно так, не впадая в крайности и грубость. После этого Мурлатов встретился с Мотей и поведал ему о том, что ему все известно. А потом предложил ежемесячно отчислять в его пользу пристойную сумму за услуги, именуемые голодными журналистами некрасивым словом «крышевание». Мотя принял предложение с восторгом и даже сказал, что с самого начала хотел предложить Мурлатову участие в бизнесе. И надо сказать, Мотя ничуть не лукавил. Взаимополезные контакты с органами, пусть и греховные, крайне необходимы – таков был один из первых постулатов ученой сучки, ведь жизнь, по ее канону, – это рай для грешников.

Выйдя из кабинета директора, капитан позвонил по мобильнику и доброжелательно сказал:

– Мотя, а я тебя сейчас от тюрьмы спас. Ты знаешь, сколько это стоит?

– Догадываюсь, кэп, – радостно засмеялся Мотя.

– А как он тебя просек? Как он догадался, что ты за зеркалом? Ты сопел, что ли, слишком громко там от натуги?

– Да никак он меня не просек! В том-то и дело. Девочка, как договорились, ему случайно грудь показала, так он от волнения стал руками махать, а в руке бутылка! От этого херувима никогда не знаешь чего ждать! Жуткий тип. Но все, что нужно, я снять успел. Видишь, а ты не хотел подъезжать…

– Догадливый ты, Мотя. Ведь как он не умеет жить, так никто не умеет! – честно признал капитан. – Как будто чувствовал, что что-то должно случиться.

– Когда с этим Гонсо связываешься, лучше быть готовым ко всему!

Накануне капитан Мурлатов действительно не хотел тащиться в гостиницу, где у Моти был подготовлен сеанс с Гонсо. На кой черт ему там светиться?! Но Мотя настоял, упросил. Капитан вспомнил конфузию с дедом Кресало и согласился.

Он на самом деле знал все, капитан милиции Мурлатов. Разве что был не в курсе того, что хорошенькая девочка Маша имеет в определенных столичных кругах кличку Гаденыш. За то, что подводила людей под монастырь не по нужде и принуждению, а с упоением и вдохновением, что делало ее совершенно неотразимой.

Глава 22. Судебные перспективы

Вину свою я признал полностью и в ходе следствия, и в суде, в чем глубоко и искренне сейчас раскаиваюсь.

Из прошения о помиловании

Благополучно покинув поле брани с разбушевавшимся херувимом и тем самым счастливо избежав грубого мордобоя, Мотя тут же отправился к Шкилю, дабы самому поведать тому о происшедшем, пока другие не дали иные показания. В ненужном свете и ракурсе. Шкиль второй день торчал в «охотничьем домике», как он называл свою симпатичную дачку, и Мотя, пока ехал, лихорадочно обдумывал создавшееся положение. Дело в том, что Шкиль не был в курсе его бизнеса с отпрысками состоятельных людей. Мотя не стал его посвящать в эти вопросы по разным причинам. Во-первых, он был самолюбив и вовсе не считал, что обязан отчитываться перед Шкилем во всех своих делах. Во-вторых, помощь Шкиля ему была не нужна, он сам справлялся со всеми трудностями и, что скрывать, весьма гордился этим обстоятельством. Он вовсе не собирался ходить под Шкилем слишком долго. За учебу спасибо, но дальше мы уже поплывем на собственном плоту. А в-третьих, Мотя сразу понял, что атаман в таком бизнесе будет не помощником, а помехой. Шкиль с некоторых пор весьма поумерил свой пыл демократизатора и возмутителя спокойствия и теперь, как видел Мотя, все больше старался вписаться в высшее городское общество и потому всячески пытался уклониться от конфликтов с его верхушкой. Мотя же принадлежал к этому обществу от рождения и потому не стеснялся и не боялся работать именно с его представителями. Правда, жить так, как все, ему, Блудакову, его бывшая в употреблении совесть не позволяла. Но после сегодняшнего происшествия обращения к Шкилю было не избежать. А как все прекрасно шло! Гаденыш, легенду для которой разработали самым тщательным образом – Мотя даже раскопал для нее несколько эпизодов из студенческой жизни Гонсо! – действовала виртуозно. Никто, кроме Моти, не мог бы заметить, что грудь она обнажила вовсе не случайно, а нарочно, как договаривались. И платьишко было подобрано специально для этого дела. Мотя предупреждал ее, что с херувимом главное не переборщить. Никаких гнусностей и разнузданности – сразу спугнешь. Да и не нужны они. После истории в парикмахерской вполне достаточно романтического свидания с шампанским и обнаженной грудью. И Гаденыш, умная и вдохновенная злыдня, все усвоила с лёта. Но этот чертов херувим испортил всю обедню!

Мотя от души выругался. Объясняйся теперь со Шкилем! Унизительно. Противно было не потому, что Мотя его боялся, а потому, что надо признаваться в промахе, в том, что ты напортачил. А ученая сучка всегда говорила, что каждая неудача – пятно на репутации, понижение в классе, удар по самолюбию, синяк, который может помешать дальнейшему профессиональному росту и движению вперед. Шкиль последнее время из-за этой дочки прокурора стал совсем нервным. Он мог начать разоряться слишком неумеренно, а Мотя, при всей его наружной толстокожести, терпеть не мог, когда его в чем-то упрекали, да еще справедливо. На самом-то деле он обожал похвалы и восторги в свой адрес. Они укрепляли его веру в собственные силы и достоинства…

Во дворе «охотничьего домика» у джипа Шкиля возился какой-то крепкий парень в джинсах и кроссовках. Он мыл машину с таким видом и чувством, будто мыл голую телку. И естественно, Мотя подумал: а не сменил ли атаман из-за неразберихи с Василисой свою ориентацию? Конечно, парень со Шкилем монтировался плохо, но от голубых можно ждать чего угодно. Моте в столице такие дуэты встречались! Зона повышенного риска, одно слово.

Шкиль сидел за громадным письменным столом и изучал какие-то бумаги. Мотя, которого сбил с панталыку парень у джипа, не подготовил первую фразу, как его учили, и начал совсем неудачно:

– Атаман, я подзалетел!

Он сообщил это трагическое известие и лишь потом понял, что сморозил.

Шкиль, разумеется, ядовито улыбнулся:

– Мотя, тебе что – адрес гинеколога дать? А я-то думал, что ты у нас по другому делу.

– Тьфу, черт, совсем уже зарапортовался, – выругался Мотя, изображая раскаяние и удрученность одновременно. – У меня с Гонсо история вышла…

– Ну как же, как же, столкновение антител, спонтанный выброс энергии! Все в ужасе разбегаются по норам!

– Ничего спонтанного, атаман, все было продумано в лучших традициях и согласно уставу караульной службы, но ведь от этого придурка не знаешь чего ждать… Не человек, а ходячая неожиданность! Всегда выкинет такое, что предусмотреть невозможно!

– Так, Мотя, о твоих чувствах к гражданину Гонсо я наслышан. Что он может любой номер выкинуть, тоже знаю. Поэтому давай без сентиментальных предисловий. Что ты меня заранее разжалобить пытаешься! Случилось-то что? Давай колись без предисловий…

По мере Мотиного рассказа лицо Шкиля приобретало все более озадаченное выражение. Наконец он не выдержал:

– Погоди, Мотя, ты хочешь сказать, что загадочный детский шантажист, о котором столько слухов и разговоров, это… ты?

– Выходит, – скромно пожал плечами Мотя.

– Ну, Мотя! – Шкиль даже вскочил из-за стола и пробежался по кабинету. – Я знал, что от тебя всего после уроков ученой сучки можно ожидать, но такого!.. Подожди, но ведь среди тех, кого шантажировали, были друзья вашей семьи? Знаменитой семьи Блудаковых… И даже родственники твои!

– А что, родственники – не люди? – удивился Мотя. – С ними работать – одно удовольствие. Очень удобно. Во-первых, нужная информация сама в руки плывет. А во-вторых, на тебя подумать никто не смеет. Стесняются! – засмеялся Мотя.

Шкиль помолчал, пытаясь осознать услышанное.

– Мотя, а может, ты не человек? – наконец осторожно спросил он.

– Да ладно вам, атаман! Сразу – не человек. Знали бы вы про этих родственников то, что я знаю! Еще неизвестно, кто из нас не человек!

Шкиль задумался.

– А может быть, вы все – не человеки?

– Не надо обобщать, атаман. А то получится, что у нас только один человек на свете!

– Может, ты и прав…

– Атаман, я пойду горло промочу? А то после всех этих приключений даже сердечко постукивает.

– Иди, милый друг, иди, – неожиданно мягко согласился Шкиль.

Мотя, насвистывая, отправился на кухню. Похоже, он окончательно пришел в себя. Счастливый человек, все ему как с гуся вода, подумал Шкиль. А впрочем, чего ему бояться? Если разразится большой скандал, отдуваться придется не ему, а Шкилю. Потому что никто не поверит, что Мотя делал свой бизнес без ведома и участия Шкиля… И Мотю в результате простят, потому как он свой, несмышленыш молодой, глупый, еще исправится, а вот Шкиля накажут. Не юридически, нет. Накажут презрением, сделают изгоем, отверженным. Все его планы стать своим во вновь сложившейся верхушке города пойдут к черту…

Так что Моте ничего не угрожает, кроме каких-то упреков от родственников, на которые он чихал. В опасности на самом деле он, адвокат Шкиль, его планы и надежды, в которые вложено столько сил. Если скандал разразится, то и на его отношениях с Василисой можно смело ставить крест. Она, конечно, девушка прогрессивная, но… Грязи будет слишком много. Слишком!

Итак, что делать? Сначала четко оценить масштабы скандала. Насколько пошли круги по воде? А потом, имея точную информацию, любыми способами гасить, глушить, топить, не давая разгораться! И надо спешить!

Шкиль поднялся и пошел на кухню, где Мотя хлестал виски. На лице его уже была обычная блудливая усмешка. Вот ведь паршивец, подумал Шкиль, наворотил мерзостей и в ус не дует. Знает, что отдуваться за него другим придется.

– Ну, и чем все-таки закончилось твое сегодняшнее оперативное мероприятие? Скандалом? Прибытием милиции и составлением протокола? Завтра все будет в газетах?

– Атаман, ты плохо думаешь про Мотю, – икнул Блудаков. – Чья школа? Я заранее предупредил Мурлатова, чтобы он был там, на всякий случай…

– Мурлатов там был?!

– Наш дорогой и незаменимый капитан-разбойник произвел полную зачистку местности. Все выглядит так, как будто наш херувим напился с какой-то шлюшкой и, приставая к ней, произвел бой посуды и зеркал. Правда, за это наш доблестный капитан заломил такие деньги! Но делать нечего, цены растут, как чужие дети, – быстро и незаметно.

– Погоди, так что – Мурлатов у тебя в доле? – ошарашенно вскричал Шкиль.

Час от часу не легче! И самое позорное, что он ничего не знал. Где были ваши глаза, господин адвокат?! Совсем нюх потерял, влюбленный пингвин!

– Атаман, а кто учил, что первое дело в бизнесе – обеспечить силовое прикрытие, – невинно напомнил Мотя. – Мы свое дело знаем.

– Ну что ж, это несколько меняет дело…

– Атаман, да сделаем мы этого херувима! Пусть он докажет, что это я там был! Я свидетелей приведу целый полк, которые покажут, что я был с ними… У-у, святоша проклятый! Попадешься ты мне!

Надо действовать, пока не поздно, одернул себя Шкиль. И первое, что надо сделать, – избавиться от Моти. Он должен исчезнуть немедленно, до того, как успеет намолотить еще больше глупостей! Достаточно уже его бравых похождений!

– Пойду облегчусь, атаман, – с пьяным высокомерием объявил Мотя, уже окончательно забывший о своих несчастиях и обидах. – А этот, херувим-то, пусть только попробует!.. Я его с дерьмом смешаю. А потом ноги об него вытру! – пригрозил он высоко поднятым кулаком и запел: – Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!.. А вместо хера пламенный мотор!..

Когда дверь туалета за Мотей захлопнулась, Шкиль достал с верхней полки кухонного шкафа темный флакончик с какими-то пилюлями. Отсчитал три, потом, подумав, добавил еще одну и растворил их в стакане виски, куда он добавил еще и холодной минералки…

Мотя наконец выбрался из туалета, по-прежнему монотонно бормоча проклятия и угрозы в адрес гнусной твари, которой нечего делать на этом свете. Он был уже в таком состоянии, что Шкиль даже не стал предлагать ему выпить. Он просто сунул Моте стакан с растворенными пилюлями в руки, и тот послушно осушил его, а потом уставился на Шкиля бессмысленными глазами идиота. Шкиль развернул его и, подталкивая в спину, повел по коридору.

Мотю мотало от стены к стене, как сосну, раскачиваемую ветром, но идти, к счастью, было недалеко. Шкиль втолкнул его в темный чулан у входной двери. Мотя постоял секунду уже с закрытыми глазами, а потом рухнул на низенький топчан у стены. Оглядев поверженное тело, Шкиль закрыл дверь на ключ и поднялся в кабинет.

Нужно было срочно поговорить с капитаном Мурлатовым и получить самую точную информацию о том, чем закончился незабываемый сеанс, организованный Мотей Блудаковым для господина Гонсо.

Но тут ему попалась на глаза кожаная сумка, которую Мотя забыл на кресле. Шкиль порылся в ней и быстро нашел то, что искал, – дорогой цифровой фотоаппарат. Он уселся за стол, подключил аппарат к ноутбуку и, откинувшись на спинку своего роскошного кожаного кресла, не торопясь принялся постукивать указательным пальцем по клавиатуре. На экране появились Гаденыш и херувим. Девица была что надо – трогательная и игривая одновременно. Херувим выглядел напряженным и скованным. Потом шло шампанское, а потом у девицы обнажилась грудь… Тут Мотя, судя по всему, принялся колотить по кнопке «пуск», как заяц по барабану.

Капитан Мурлатов был, как всегда, благодушен и безмятежен.

– Артур Сигизмундович, дорогой, а я как раз собирался вам звонить!

– А я жду не дождусь! Не ожидал от вас, капитан, не ожидал! Могли бы и просветить меня насчет ваших делишек с Блудаковым, все-таки он мой сотрудник. Да и мы с вами партнеры давние. А вы тайком, втихаря, такими делами занимаетесь.

– Артур Сигизмундович, дорогой, – ничуть не смутился Мурлатов, – откуда же мне знать, что вы не в деле? Мотя о вас ничего не говорит, вы меня ни о чем не спрашиваете… Ну, а мне чего лезть с разговорами? А вы что, действительно ничего не знали?

– Ни сном ни духом!

– Ну, Мотя, ну, молоток! Такое дело сам раскрутил! Далеко пойдет мальчик… Артур Сигизмундович, я был уверен, что за ним ваш гений скрывается – так чисто, грамотно, без жлобства работал! Просто прелесть. Деньги было не стыдно получать, честное слово!

– Ну да, грамотно и чисто! Особенно сегодня.

– Так я же Мотю предупреждал: плюнь ты на этого Гонсо, это же инопланетянин какой-то, у него все не как у людей! Но Мотя уперся, и я, грешным делом, решил, что это по вашему заданию. Ну, там, дочь прокурора, благородный красавец из преступного мира, трали-вали, любовь-морковь, если друг оказался вдруг…

Нет, капитан Мурлатов непробиваем и неуязвим, вздохнул Шкиль, с ним можно идти только в контрразведку или не связываться вообще, или сотрудничать, но ясно понимая, что продаст он в любой момент…

– Так что мы имеем на данный момент, капитан? Какие у нас перспективы? – жестко, деловым тоном спросил он.

– Судебные? – хохотнул капитан. – Нулевые. Доказать ничего нельзя. Прельстительная девица пропала в неизвестном направлении. Кого он там видел с фотоаппаратом – Мотю или Сашу с Уралмаша? Доказать конкретно ничего невозможно. Свидетелей нет. Чулан за зеркалом? Так он там со времен строительства…

Шкиль задумчиво посмотрел на экран ноутбука, где херувим Гонсо в потрясении уставился на смеющуюся девушку с обнаженной грудью…

– А что у нас с рапортом по поводу происшедшего?

– С рапортом? Да никто не знает, есть он или нет. Все от прокурора зависит. Начнет он права качать и требовать начать расследование – сделаем хоть рапорт, хоть протокол. На любой вкус. Я лично сделаю, как участник трагических событий. А не будет прокурор давить – так ни рапорта, ни протокола не будет.

– В общем, дело само по себе дохлое, – скорее констатировал, чем спрашивал Шкиль.

– Да нет никакого дела, Артур Сигизмундович! А если и есть, то очередное недоразумение сотрудника прокуратуры Гонсо Г.Г. Но…

– Но что?

– Артур Сигизмундович, вы же понимаете, если Туз не утихомирит Гонсо и начнутся всякие там проверки, расспросы свидетелей, поднимется шум. Дела нет, а шум есть. И вы окажетесь в эпицентре…

– А почему же я, если вы меня с Мотей даже в известность не поставили? – спросил Шкиль, прекрасно зная, что услышит в ответ.

– Потому что тут как на Западе – машинист заснул, поезд сошел с рельсов, а министр транспорта уходит в отставку. Артур Сигизмундович, ну кто поверит, что за Мотей не стояли вы? Да даже если не будет никаких доказательств, вас все равно назовут главарем шайки вымогателей. Из зависти, из ненависти.

– Так как будем действовать, капитан?

– Я уже сделал все, что мог. Ваша очередь. Убедите Туза про эту историю забыть. И все затихнет. Кстати, сынок его как?

– Хороший парень.

– Гордость и радость отца? – хохотнул капитан. – Но ведь бывают и другие дети, которые для родителей хуже всякого наказания! Брошенный на произвол судьбы ребенок, разбитые судьбы, угрызения совести… Тут судебные перспективы есть.

– Какой тут суд, капитан? О чем вы?

– Какой? Помнится, меня в школе учили, что есть и божий суд, наперсники разврата! И он ждет. И к тому же недоступен звону злата… Представляете себе? Мало того, и мысли, и дела он знает наперед!.. А еще есть суд совести! А еще есть суд толпы! А еще есть суд начальства, которое должно блюсти чистоту рядов работников прокуратуры и следить за их высоким моральным обликом… Продолжать? Артур Сигизмундович, готов поспорить, что в школе вы учились гораздо лучше меня. Спорим?

– С вами, капитан, спорить… У вас всегда другой протокол в запасе есть! Прямо противоположного содержания.

– Так ведь потому и живы пока, и нос в табаке. В общем, ситуация простая. Если Туз не дергается сам и не дергает других, все спускается на тормозах. Если он подымает шум, я в стороне, Мотя в говне, но ему это без разницы. Вы превращаетесь в объект грязных слухов и сплетен со всеми вытекающими последствиями. Так что ваш выход, маэстро! Кстати, Мотю я услал бы куда-нибудь подальше, чтобы он тут не возбуждал толпу одним своим видом.

– Он уже в пути, капитан.

– Нет, правильно говорят, что лучше с умным потерять, чем с дураком найти, – с почтением сообщил капитан. – Но еще лучше найти с умным!

Шкиль выглянул из окна кабинета во двор и какое-то время наблюдал, как Ваня Перепелица предается красивой жизни.

Ваня с утра вымыл до блеска джип, а теперь разложил рядом с сияющей машиной шезлонг, разделся по пояс, налил себе стакан сока, заткнул уши наушниками, повесил на пояс плеер, водрузил на свой веснушчатый нос темные очки и тихо балдел от шика происходящего. Видимо, сбывались его самые смелые мечты.

Накануне вечером Шкиль долго и занудно выяснял, что Ваня знает о своем отце, какими доказательствами его наличия располагает, как настроен и чего ждет от предполагаемой встречи.

Кое-какая информация у Вани была. Во-первых, фотография, на которой рядом с мамой Перепелицей, тихой женщиной с глазами, в которых читалось неверие в свое счастье, красовался лично прокурор Туз в расцвете сил и желаний. Он был в цивильном, рукава белой рубашки по-курортному закатаны. Снимок был сделан, судя по всему, еще до рождения Ванюши. А еще Ваня продемонстрировал несколько квитанций о денежных переводах из города Лихоманска, которые мама Перепелица получала после рождения сына. Суммы по нынешним временам были копеечные, но Шкиль этому не удивился. Откуда у прокурора тогда, если он не участвует в сомнительных историях, нормальные деньги? Зарплата смешная. Остаются гонорары за разные статейки, брошюрки и лекции по линии общества «Знание». А дома Василиса подрастает, и расходы на нее с каждым годом все больше…

Но Шкиля интересовали не столько доказательства отцовства прокурора Туза, потому что благодаря информации капитана Мурлатова он располагал куда более весомыми доказательствами этого, чем Ванюша. Куда больше его интересовали планы Вани и отношение к неведомому отцу. Как выяснилось, планы у Вани были по-детски расплывчивые и неконкретные. Потому что он хотел справедливости. Только и всего. Вековечная мечта всякого русского человека – чтобы все было по справедливости. Всего-навсего. Никаких особых чувств к отцу он не питал. И бросаться ему на шею не собирался. Так что встреча с сыном не сулила прокурору Тузу легкой жизни.

Облегчить и смягчить ее мог на нынешнем этапе только один человек – адвокат Шкиль. Потому что Ваня, как всякий единственный ребенок, мечтал о встрече с сильным другом, который и поможет, и не предаст, и откроет какие-то новые возможности в жизни. И на сегодняшний день такой друг ему явился.

Так что в неминуемом столкновении с Тузом у Шкиля будут аргументы весьма впечатляющие. И это еще не все. Потому что есть Василиса. Как-никак старшая сестра Ванюши. И если она будет на стороне Шкиля, Туз не устоит.

Звонок телефона прервал размышления Шкиля на весьма оптимистической ноте. Звонила Василиса. Хороший знак.

– Артур, что происходит? Отец в ярости, он вас с Мотькой Блудаковым чуть ли не матом несет. Что вы там натворили?

– Я – ничего. Натворил Мотя. А я пал жертвой клеветы и наветов.

– Точно клеветы? Смотри, как бы тебе не стать жертвой по-настоящему… Я его давно не видела в таком состоянии. Ему хочется крови. Причем твоей, Артур.

– Надеюсь, тебе меня хоть немного жаль?

– Все зависит от того, что ты натворил. Я девушка прогрессивная, но и мне пределы положены.

– Вась, я просто совершил благородный поступок. И даже не один. А это всегда наказуемо. За такое всегда приходится расплачиваться.

– Звучит интригующе. Даже слишком.

– А ты приезжай ко мне прямо сейчас. И я предъявлю такие доказательства, что устыдишься своих сомнений и подозрений. Ты на машине?

– Разумеется.

– Василиса, дело действительно очень серьезное и на самом деле касается и твоего отца, и тебя…

– Ого! Это угроза?

– При чем здесь угрозы?! Приезжай, ведь ехать тебе минут пятнадцать.

– Ну да, приходите в полночь к амбару – не пожалеете… Знаем мы эти загородные нравы!

– Насчет амбара я тоже не возражаю. Но, поверь, речь идет о крайне серьезных вещах. И вас с отцом это касается напрямую.

– У тебя что, и на меня компромат приготовлен? Расписки в получении крупных валютных сумм? Фотографии срамного содержания?

– Так ты приедешь?

– Ты не оставил мне иного выхода, – вздохнула Василиса.

Так, значит, Туз поспешил ввести дочку в курс дела в надежде выручить своего херувима, догадался Шкиль. Ход легко угадываемый, а потому слабый. Мы к нему давно готовы. А вот вам, дорогой товарищ прокурор, о наших ходах и сюрпризах ничего не известно. Вы о них даже не догадываетесь. Так что они произведут хорошее впечатление, ошеломляющее.

Шкиль еще раз взглянул на фотографии из ресторана. И подумал, что нельзя не отдать должное Моте. Сработано мастерски.

Примерно в то же время, когда Шкиль разбирался с Мотей Блудаковым, прокурор Туз хмуро слушал рассказ Гонсо, физиономию которого теперь украшали не только поджившие царапины, приобретенные в борьбе с пацюками, но и свежие ссадины, о происшествии в ресторане.

Он чувствовал и понимал, что все, о чем рассказывает Гонсо, правда, что все так и было. Но что из того? Они не в исповедальне, а в кабинете прокурора, и потому оба понимают, что именно сейчас никаких прямых действий против Моти Блудакова они предпринять не могут. Ничего не докажешь, свидетелей пока нет. Надо работать и работать, чтобы раскрутить дело. А связываться с кланом Блудаковых, у которых свои люди и в городской власти, и в администрации губернатора области, без серьезных аргументов и железобетонных доказательств нельзя.

– Эх, Гаврилыч… Так, как ты не умеешь жить, так, по-моему, никто не умеет, – вздохнул Туз. – Я-то тебе верю, потому что чувствую, так все оно и было, интуиция мне подсказывает, но… Сам знаешь, над любым начальником другой начальник бдит. Поэтому, когда эта история до наших областных кадровиков докатится, писать объяснения и мне, и тебе придется. Такова уж наша доля.

– Я понимаю, – понурился Гонсо.

– Как же тебя на девку-то купили? Неужели не почувствовал, что это профессиональная шалашовка? Их же всегда видно, даже невооруженным глазом!

– Жан Силович, поверьте! Ну ни сном ни духом! Девочка-школьница, застенчивая, еще угловатая вся, ребенок! Про Мишку Казаркина рассказывает. Знает, что у нас с ним одно время одни джинсы парадные были на двоих…

– Ну да, коллективные пасхальные штаны, – буркнул Туз. И не сдержался: – Ну, Шкиль! Адвокат херов! Его почерк, он так работает – с психологическими выкрутасами… Мало ему гонораров, которые он лущит с новых русских! Он еще шайку шантажистов-вымогателей у нас под носом развел!

– Жан Силович, а вы думаете, что он?..

– А ты думаешь, что Мотя Блудаков без него мог все это придумать и организовать? У них же все до мелочей продумано. Тебе же не проститутку, у которой это на лбу написано и которую по двум-трем словам вычислить можно, подставили. Нет, нашли такую, которая тебя на раз сделала. А такие, знаешь, серьезных денег стоят. А потом, ее надо было к нам доставить, потом тут же отправить… Нет, тут рука Шкиля чувствуется, его стиль. Это он всегда работает по полной программе и деньги вкладывать не боится…

– Жан Силович, а я-то им на что понадобился? – вдруг вспомнил Гонсо замечание капитана Мурлатова. – Какие у меня деньги? И потом, с прокуратурой связываться – это же риск?

– Ну ты, Гаврилыч, даешь! Зачем? Да обнаглели от безнаказанности. У преступников всегда так – голова кругом, сам черт не брат, если все идет по-ихнему. Ну, тебя почему на крючок не взять? На всякий случай. Вдруг пригодишься. Меня-то уже на такие крючки вроде поздно сажать, а ты… У них же есть информация, что я тебя на свое место готовлю. Я давно чувствую, кто-то у нас в прокуратуре на них работает! И даже примерно догадываюсь, кто и почему…

Туз пошевелил губами, прикидывая, стоит ли посвящать Гонсо в свои тайные расклады. Решил – не стоит и с неожиданным раздражением продолжил:

– И потом, друг мой ситный, ты что, совсем в небесах обосновался? Не знаешь, что Шкиль вокруг Василисы ужом вьется? Вот если у них карточки получились, где ты с девкой голой шампанским угощаешься в отдельном кабинете, доставят они их Василисе… Ты хоть представляешь, куда она тебя пошлет? В какие дали? Да еще после парикмахерской!

– Представляю.

– Да нет, не представляешь! – все более раздражаясь, рявкнул Туз. – Ты ее не знаешь! А она…

Тут Туз замолчал, потому что, честно говоря, сам не знал, как бы Василиса отреагировала на появление таких фотодокументов. Может, оскорбилась бы. А может, только посмеялась бы: молодец херувим, раньше я за ним таких талантов не замечала! Она в последнее время почему-то стала звать Гонсо не иначе как херувимом. Тузу это страшно не нравилось, потому что знак был плохой. Но что он мог? Запретить?

– Ладно, Гаврилыч, ты иди домой и лечи свои боевые раны. И думай, думай, что нам делать! Иначе за тебя этот самый адвокат все придумает! И будем мы по его команде туда-сюда прыгать, как медведи в цирке! Да, и что ты там с этим Замотаевым тянешь? Завершай расследование и готовь дело к направлению в суд. Нам с тобой сейчас такой успех стратегически очень нужен, понимаешь ты это?

– Жан Силович, мне надо его еще раз допросить.

– Это еще зачем?

– Чувствую я, что за ним другие дела есть. Мало того, он готов про них рассказать…

– Готов? А что же не рассказывает?

– Его подвести надо к такому разговору. Он человек непростой, верченый, зато если его удастся на откровенность уговорить, многое рассказать может.

– Ох, Гаврилыч, ты и так уже весь, как Щорс, израненный, след кровавый стелется по сырой траве… А все туда же! Ты не боишься, что это он тобой крутит, этот самый Замотаев, а не ты им?

– Да пусть думает, что крутит, мне не жалко. Главное, чтобы раскололся.

– Ишь ты какой! Даю тебе несколько дней, и заканчивай. Только, Гаврилыч, давай договоримся – на сей раз без скандалов, драк, пожаров и прочих стихийных бедствий. И никаких баб! Бабы тебе противопоказаны.

Гонсо ушел, а Туз подумал, что Василиса была права, когда сомневалась, что между ними что-нибудь сложится… Какой-то он и впрямь неудачник, все у него по-дурацки складывается. Даже дед Туз сказал: парень хороший, но какой-то несуразный, всякую беду как магнитом притягивает… Ну, да с этим мы разберемся. А сейчас надо скандал утрясать и Шкиля на место ставить. Он не на Гонсо руку поднял, а на его, Туза, прокуратуру. Такое прощать нельзя. И если ему сейчас по рукам не дать, поздно будет. Туз уже решил, что делать. Двум медведям в одной берлоге не ужиться, а уж медведю и шакалу и вовсе.

Глава 23. Маэстро, на выход!

Письменное указание было дано мною следователю в устной форме. Его согласия не требовалось.

Из объяснения прокурора

Раздался шум подъезжающего автомобиля, Шкиль подошел к окну и увидел въехавшую во двор скромную «десятку» Василисы. Василиса вынырнула из машины и пошла к дому, несколько озадаченно взглянув на млеющего под солнцем рядом с джипом Ваню. Тот, увидев шикарную даму, вскочил, содрал с головы наушники, уронил на землю очки и вытянулся по стойке «смирно». Видимо, этим произвел на Василису благоприятное впечатление. Потому что она остановилась и с любопытством оглядела Ванюшу. Интересно, подумал Шкиль, шевельнется ли что-нибудь у них в душах, почувствуют ли они хоть какой-то, пусть и невнятный, зов крови? Брат и сестра как-никак. Василиса весело рассмеялась и пошла к дому. Ваня с раскрытым ртом смотрел ей вслед.

Она буквально влетела в кабинет, но тут же устало упала в кресло и немедленно закурила. После нескольких глубоких затяжек спросила:

– Ну? Что все это значит? Чем ты его так достал?

– Если бы ты знала, сколько у меня для тебя сюрпризов! – весело сказал Шкиль.

– Ничего себе! Звучит угрожающе. С чего начнем?

– С кино.

– Прямо какие-то детские радости? А мороженое будет? Как же кино и без мороженого?

– К такому кино не мороженое нужно, а что-нибудь покрепче.

– Даже так? Ты меня совсем запугал.

– Извольте пересесть к компьютеру, мадам.

Василиса не споря перебралась в кресло Шкиля, пододвинула ноутбук поближе. Он встал за ее спиной. Любопытно, какое впечатление произведет на нее последний шедевр Моти Блудакова?

Василиса быстро просмотрела всю съемку, иногда чуть кривя губы в усмешке, потом повернулась к Шкилю.

– Я так понимаю, это тот предмет, из-за которого на вас взбесился отец?

– В какой-то мере. Какие впечатления?

– Девочка очень миленькая. Вся такая трогательная и непорочная. Даже когда грудь выкатила… Гонсо? Никогда раньше не могла его представить в роли коварного соблазнителя. Она ему совсем не идет. Не его амплуа. Впрочем, после парикмахерской…

– Все совершенно не так, Василиса. У непорочной девушки есть кличка – Гаденыш. Потому что она подставляет и обманывает клиентов с каким-то садистским сладострастием. А наш дорогой товарищ Гонсо никакой не соблазнитель – его просто разводят как лоха, пользуясь его туповатым пристрастием к добродетельным поступкам.

– Значит, заманили и подставили?

– Заманили. И подставили.

– А какова твоя роль в сотворении этого шедевра? Организатор и вдохновитель?

– И ты туда же! – вздохнул Шкиль.

– Рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил, – наставительно сказала Василиса. – Так в Библии сказано.

– Да не рыл я ничего! Ну подумай сама, зачем это мне? Ты же все-таки дочь прокурора, должна уметь мыслить логически. Есть версии на сей счет?

– Ну, например, чтобы скомпрометировать Гонсо… – не очень уверенно предположила Василиса.

– Чего ради? Зачем?

– Может быть, он сел на хвост тебе или твоему клиенту?

– Представь себе – не сел. У меня сейчас вообще нет дел, в которых он мог бы мне хоть как-то помешать.

– Ну… Тогда ты вырыл эту яму, чтобы скомпрометировать его в глазах отца, который, как всем известно, видит его своим преемником… Чтобы получить более подходящего для тебя прокурора.

– Неплохо. А главное – какой стремительный переход от моральных проповедей к крайнему цинизму. Но… Согласись, вряд ли из твоего отца выбьешь подобным способом его симпатии к Гонсо. Он принадлежит к людям, которые под давлением только свирепеют и упорствуют. Мне это хорошо известно.

– Тогда… Может быть, ты решил таким образом скомпрометировать его в моих глазах. Ведь он какой-никакой, а соперник. Или я ошибаюсь?

– Ну какой там соперник!

– Ах, вот оно как! Оказывается, товарищ бесом гордыни обуян!

– Какая там гордыня! Но что я – слепой? Не вижу, что у этого господина, будь он трижды херувим, нет никаких шансов? Это не твой герой. И ты это знаешь не хуже меня. А что касается стараний твоего отца случить вас…

– Выбирай выражения, Артур!

– Ну, хорошо – свести вас. Они бесплодны.

– Уверен?

– Абсолютно. Во-первых, как мы уже выяснили, он герой не твоего романа. Во-вторых, у тебя как дочери своего отца эти попытки вызывают только желание поступить наоборот.

– Змей был хитрее всех зверей полевых… – задумчиво сказала Василиса. А потом беспечно махнула рукой: – Обидно, конечно, узнавать, что ты не являешься предметом бешеного соперничества и яблоком раздора вожделеющих тебя самцов! Ну да ладно, будем считать, что следователь из меня не получился, версии мои никуда не годятся. Так просвети меня! Ваше слово, товарищ маузер.

– А мне нечего сказать. Кроме того, что я не имею к этому делу никакого отношения. Ни-ка-кого! Я узнал о нем несколько часов назад, когда все было закончено. И самое трудное – объяснить это твоему отцу.

– И нет никаких доказательств твоей причастности?

– Нет. Потому что их нет в природе. Но он не хочет в это верить, так как считает меня своим врагом. Хотя это тоже неправда. Его отношение ко мне основано на одних предубеждениях и домыслах.

– У него еще есть нечеловеческая интуиция. Чутье зверя. Он на них очень полагается. И они редко его подводят.

– Но ведь и подводят же! Со мной как раз тот случай.

– Может, тебе поговорить с ним, Артур? Объясниться? Честно и откровенно.

– Я пытался… И намерен сделать это еще раз, но сначала я хотел объясниться с тобой. Ты-то мне способна поверить? Несмотря на все чеховские аллюзии? Потому что если ты не можешь поверить мне, зачем мне доверие твоего отца?

Василиса задумалась.

– Честно говоря…

Шкиль замер. Момент был серьезный.

– Да, – сказала Василиса. – Да, я верю. Но…

– Это вечное «но» русской женщины! Но я другому отдана… Смешно!

– Никому я не отдана, что за глупости! Я девушка своевольная. Я хотела сказать, что в отличие от меня отца переубедить не так просто. Ему нужны доказательства и аргументы. У тебя они есть?

– Аргументы?.. Иди сюда.

– Зачем?

– Да не бойся, приставать к тебе я не собираюсь. Не в парикмахерской. И не в ресторане.

– Надеюсь.

Василиса подошла к Шкилю, который сидел на подоконнике.

– Посмотри во двор.

– И что там?

Ване наскучило париться в шезлонге, и теперь он азартно лупил боксерский мешок, висевший на одной из яблонь. Причем делал это и с душой, и с умением. Струйки пота, катившиеся по его груди и спине, так и сверкали под лучами солнца.

– Экое сильное животное, – невольно воскликнула Василиса. – Кстати, что это за вьюнош? Неужели ты…

– Господи, и ты туда же! Да не стал я голубым, не стал! Ты посмотри на него повнимательнее… Ничего не находишь?

Запыхавшийся Ваня решил в это время передохнуть и стоял теперь неподвижно, тяжело и ритмично дыша. Он показался Шкилю в этот момент настолько похожим на старого Туза, что он не выдержал и еще раз спросил Василису:

– Неужели ты ничего не видишь?

– Он на кого-то ужасно похож, – тихо и задумчиво призналась она.

– Голос крови брата твоего вопиет… – монотонно, голосом усталого проповедника сказал Шкиль.

Василиса на секунду замерла. Потом резко повернулась к нему.

– Ты хочешь сказать, что он…

– Твой брат. По отцу.

– Ты уверен?

– Посмотри на него.

Василиса не сразу, но заставила себя разглядывать Ванюшу. А тот, передохнув, принялся осыпать мешок градом ударов, издавая при этом гортанные, свирепые вскрики. Выглядел он весьма устрашающе.

Василиса отошла от окна. Видимо, вид Ванюши действовал на нее угнетающе.

– Где ты его нашел?

– Представь себе – в кутузке.

– Неплохо. И чем же он увлекается – разбоем или рэкетом?

– Зачем же так сразу, – с легкой укоризной сказал Шкиль. – Тем более про брата своего? Он попал туда случайно – драка на улице. Но ситуация неприятная. При желании его можно и засудить… Мне пришлось его вытаскивать оттуда.

– С чего это вдруг? Или с него есть что взять? Ведь адвокат Шкиль по пустякам не работает!

– Если ты почему-то хочешь задеть меня – зря стараешься. А вытащил я его потому, что он твой брат. А значит, судьба его мне небезразлична.

– Ну, допустим, допустим, что ты такой благородный! Но почему ты уверен, что отец…

– Потому что есть доказательства. Потому что в милиции мне рассказали кое-что о той жизни твоего отца, которую он вел, когда ты была маленькой девочкой…

– А мама? Мама была еще жива?

Шкиль чуть помедлил, понимая, как важно ей то, что он скажет. Прокурор Туз даже не подозревал, как многое сейчас решается в его судьбе. Если Василиса узнает, что он изменял ее матери, когда та еще была жива!.. У Шкиля был выбор. В конце концов, он мог сказать, что не знает точно. Но он знал правило: если ты решил играть в доброе дело, не виляй на полпути, толку не будет. И он сказал честно:

– Нет, мне сказали, что это было после ее смерти.

– Интересно, кто она была?

– Кто она?

– Мать этого самого братца.

– Еще более интересно другое – ты ее знаешь.

– Я?

– Помнишь вашу учительницу химии по фамилии Перепелица?

– Перепелица? Оксана Федоровна? Ты хочешь сказать, что отец и Оксаночка… Мы в школе звали ее Оксаночка… Она могла расплакаться на уроке, когда пацаны хулиганили…

Шкиль вышел на кухню, налил в стакан холодной минералки и дал его Василисе. Она благодарно кивнула.

– И что теперь? – спросила она, приложив холодный стакан к щеке. – Зачем он приехал? Чего он хочет? От отца?

– Насколько я могу судить, для начала он хочет узнать точно, кто его отец, а потом посмотреть ему в глаза… И уже потом все остальное. Кстати, о твоем существовании он не знает. То есть он допускает, что у отца могут быть другие дети, но кто и сколько, ему не известно.

– Бедный папа… Зачем он это сделал?

– Из-за тебя.

– Из-за меня?

– Он решил, что если он приведет в ваш дом мачеху, для тебя это будет слишком сильным ударом.

– Господи, но почему?

– Так ему казалось.

– Выходит, это я во всем виновата?

«Ну вот, – подумал Шкиль, – еще не хватало, чтобы она по российской привычке взвалила чужую вину на себя, начала каяться и омывать покаянными слезами ноги Тузу! Нам такие повороты сюжета совсем ни к чему. Нам нужны другие повороты».

– В чем, в чем ты виновата? В том, что любила свою мать? А вот твой отец… Он мог бы вести себя иначе, зная, что у него есть сын!

– А он знал? Он что – точно знал?

– Мне не хочется погружаться в пучины его души, теперь он все сам может тебе объяснить. Но если тебе интересно знать мое мнение… Он боялся узнать все до конца. Он посылал им деньги, но убеждал себя, что просто помогает женщине, которую по-прежнему любит, и только… Вел себя как ребенок, который делает вид, что ничего не произошло и что мамина ваза, которую он разбил, по-прежнему цела, хотя сам собирал и прятал осколки.

– Это ты так думаешь. А я уверена, если бы он знал наверняка, все сложилось бы иначе. Мой бедный папа!

– Прости, но Оксаночке в жизни досталось поболее… Жить на учительские гроши, убеждать сына, что отца у него нет. Видеть, что поддержать сына в этой жизни некому, что он обречен на бедность и прозябание… И знать, что отец его достаточно большой человек и мог бы сделать для него многое.

– Но почему она сама не обратилась к нему?

– Потому что она – Оксаночка! Мало того – Перепелица! Потому что такие, как она, могут только ждать и верить, что когда-нибудь… А еще они могут страдать.

– О Господи, что будет с отцом, когда он узнает!

– Думаю, ничего страшного не произойдет. Больше того, возрадуется душа его, а потом и успокоится на старости лет рядом с вновь обретенным семейством.

– Как у тебя все просто! А ты не думаешь, что мой новоявленный братец предъявит отцу такие счета за прошлое, что…

– Ну, не будем заранее драматизировать ситуацию… Конечно, пылать к твоему отцу любовью Ванюше как бы не с чего, но парень он, по-моему, неплохой, и если его мысли направить в правильном направлении, все обойдется.

– И кто же способен туда их направить?

– Я. И ты. Вместе мы сделаем это… Только нам с тобой придется очень постараться.

– Почему? Ты думаешь, он все-таки…

– Извини, просто он тоже Туз в некотором роде. А значит, себе на уме. Как все вы. Впрочем, тузам это положено.

Василиса подошла к окну, еще раз посмотрела на внезапно обретенного брата.

– Он пока будет у тебя?

– Завтра я обещал ему вместе отправиться в город на поиски отца. Я теперь его доверенное лицо. Он уже усвоил, что без моего ведома – ни слова. Знаешь, ему это чрезвычайно льстит – у него свой адвокат!

Он тщеславный. И ему хочется взять от жизни свое. Это нормальное желание. Просто у него есть эта ваша семейная жажда жизни. И власти…

– И все-таки, почему именно ты попался на его пути? Как?

– Значит, так было надо, – пробормотал Шкиль, обнимая Василису.

– Скажи лучше, как нам теперь быть? – с непривычной послушностью спросила она.

Он с удовлетворением отметил это «нам».

– Думаю, тебе надо подготовить отца. Поговори с ним, и если все подтвердится, приезжайте с утра прямо сюда. А я с твоим родственником поработаю, чтобы не было нежелательных эксцессов. Мне кажется, семейную встречу лучше провести на природе. В кабинете прокурора встречаться с объявившимся сыном как-то глупо. В ресторане, как выясняется, опасно – попадешь под объектив…

Василиса умчалась стремительно. Шкиль видел, как она пролетела по двору к машине, лишь кивнув по дороге Ване, который проводил ее зачарованным взглядом.

«Ну, что ж, дорогой товарищ прокурор, – без всякой злости подумал он, – сегодня вечером вам будет не до адвоката Шкиля. Вам придется основательно покопаться в своем прошлом, а заодно и в собственной совести. Вам придется в раскаянии корчиться под взглядом дочери, которую вы всю жизнь обманывали и сделали виновницей крушения судеб других людей… У вас впереди веселые деньки. И если вы хотите сохранить достоинство, вам не обойтись без адвоката Шкиля, который благодаря блестяще приду манной и безупречно проведенной операции стал-таки практически членом вашей семьи, хотя вы об этом еще и не догадываетесь…»

Нет, блестящая все-таки мысль – сначала задействовать Василису. Теперь она будет перед Тузом его, Шкиля, адвокатом. А перед таким адвокатом, с такими аргументами прокурор Туз не устоит. Дело его проиграно и даже обжалованию не подлежит.

– Артур Сигизмундович, а кто эта женщина?

В дверях стоял Ваня и смущенно теребил в руках мокрое полотенце.

– Какая женщина? – переспросил Шкиль, хотя прекрасно понимал, о ком речь.

– Ну, вот, которая на «десятке» приезжала… Только что.

– А, Василиса! А это, Ваня, для тебя не женщина. Это, брат, твоя сестра родная. По отцу.

– Сестра?

У Вани чуть подбородок не отвалился. Шкиль засмеялся.

– Ничего себе сестра! – то ли с восторгом, то ли с ужасом воскликнул Ваня, немного придя в себя.

– Да, брат, – окончательно развеселился Шкиль. – Сестра у тебя хоть куда! Годится!

Глава 24. Союз четырех

Настоятельно рекомендуем вам не сомневаться в неправильности удержания алиментов.

Из выступления судебного исполнителя

Шкиль как в воду глядел.

Туз, придя домой и едва переодевшись, принялся разоряться по поводу некоторых дружков Василисы, которые уже вконец обнаглели и ведут себя в городе так, будто им все позволено, но они еще не представляют себе, что их ждет, какие кары…

В ответ на эти громыхающие железом и огнем филиппики дочь тихо спросила:

– Пап, а ты помнишь, у меня учительница такая была по химии – Перепелица? Оксана Федоровна. Мы ее еще Оксаночкой звали…

– А что? – спросил враз осевший и осипший Туз.

– Да так. Она, говорили, уехала куда-то… Ты не знаешь, куда?

– Ты к чему это, дочка? – чувствуя, как заломило в висках от ударов пустившегося в галоп сердца, спросил Туз.

– Это правда? – просто спросила Василиса.

– Что? – тихо спросил Туз.

– Ты сам знаешь… Странно как-то, живешь себе, а потом вдруг выясняется, что у тебя есть брат.

И вот тут Туз то ли одеревенел, то ли оледенел. Сознание его и слух вдруг заработали какими-то конвульсиями. Он то слышал голос дочери, то нет. Он то понимал, что она говорит, а то никак не мог сообразить, о чем она толкует… Сын, он ужасно похож на него… Он приехал его искать и чего-то от него хочет… Попал в тюрьму, и если бы не Артур… Почему все эти годы молчал и ничего не говорил?.. Неужели ради нее?..

Кажется, Туз что-то говорил в ответ, что-то объяснял, а потом оказалось, что он лежит на диване и испуганная Василиса пытается влить в него остро пахнущее лекарство. Потом она выключила свет, ушла в свою комнату, но дверь на всякий случай оставила открытой.

Он лежал в темноте и ясно чувствовал, что тело его налилось такой неподъемной тяжестью, что он уже никогда не сможет встать сам. Он думал, что вот сейчас не выдержит сердце, откажет мозг…

Но как-то сам собой, незаметно ужас миновал, сердце стало биться хоть и чрезмерно сильно, но ровно, мысли разлепились одна от другой, и скоро он уже мог думать в привычном порядке. Ужас сменился печалью и странным умиротворением.

Он в подробностях и деталях вспоминал прошлое, нервный, рваный роман с Оксаной. В памяти всплывали встречи, слова, жесты. Как все это объяснить, рассказать Василисе? Оксана всегда и перед всеми чувствовала себя виноватой и неправой, что иногда даже выводило его из себя. А уж о том, чтобы принести Василисе хоть какие-то страдания и тревоги – а они были неизбежны, если бы они решили жить вместе, – Оксана тогда даже думать не могла, ей становилось плохо. А сын? Знал ли он о нем? Если бы захотел, то догадался бы, но… Не то чтобы он испугался, просто Оксана вдруг проявила совершенно необычную для нее хитрость. Сказала, что есть человек, который ее любит и с которым она обретет нормальную жизнь в другом городе, не надо, чтобы они мешали друг другу… Туз своим прокурорским нюхом, конечно, чувствовал, что она хитрит, недоговаривает, уходит от ответов, но был какой-то неудачный период их отношений… Василиса начала по-девчоночьи дурить, и он с облегчением как бы поверил в эту нелепую историю. Хотя откуда у Оксаны мог взяться мужик, если она никого, кроме Туза, и не видела? Он тогда даже разыграл оскорбленное достоинство – ах, мол, так… И потом всегда успокаивал и обманывал себя тем, что у нее есть муж и нечего лезть в чужую семью… Когда узнал через несколько лет, что Оксана живет одна с сыном и бедствует, успокоил себя тем, что сын, видимо, от того самого мифического мужика, о котором она говорила… Он стал слать ей переводы, опять же не желая признаться самому себе, что шлет их, возможно, матери его ребенка… Время от времени в нем вспыхивало желание прояснить все до конца, но все что-то мешало. А потом Василиса развернулась во всю широту своего характера, началась настоящая катавасия с гнусными фильмами и книжками, подо зрительными компаниями… И работа, бесконечная, не отпускающая от себя ни днем ни ночью…

Как рассказать, объяснить все это, думал Туз. Но зато теперь все иначе, кто-то свыше разрубил этот узел, и ему остается только со смирением принять все открывшиеся радости и тягости, которые почему-то теперь казались совершенно не страшны.

И за все это время он ни разу не вспомнил ни Герарда Гавриловича Гонсо, ни Артура Сигизмундовича Шкиля.

Туз забылся только под утро. Когда вошла хмурая, невыспавшаяся Василиса, он посмотрел на нее с ободряющей улыбкой.

– Мы можем поехать туда прямо сейчас? – спросил он. И удивился, как спокойно прозвучал его голос.

– Можем, – сказала дочь, – мы все можем. Ты лучше скажи, как себя чувствуешь? Может, ехать никуда не надо, а лучше вызвать врача?

– Я в порядке, – бодро возразил Туз. И он действительно чувствовал себя вполне пристойно. – И как он тебе показался?

– Братик, что ли? Братишка? – хмыкнула Василиса. – Здоровый парень, весь в нашу породу. И зовут – Ваня. Можно и Жаном звать – одно и то же.

– Ты не сердишься, дочь? – вдруг спохватился Туз.

– Папа, – сурово произнесла Василиса, которая тоже не спала большую часть ночи и прикидывала все возможные варианты дальнейшего развития событий. – Ты, я вижу, совсем рассиропился, как писали когда-то в книжках. Но я должна предупредить тебя сразу: ему не за что любить нас с тобой. Зато, возможно, есть за что ненавидеть. Да-да, только не смотри на меня глазами праведника. Мы с тобой не праведники. Особенно по отношению к нему и к Оксаночке. И кто знает, какие счета выставит он нам с тобой. У него было достаточно времени, чтобы насчитать по полной программе. Ты не знаешь это поколение, а я их вижу в техникуме каждый день. Папа, это тяжелые ребята. От них не стоит ждать снисхождения.

С лица Туза так и не сходило умильно-покорное выражение, все больше и больше раздражавшее Василису. Неужели это просто ревность к объявившемуся братишке, которого он вдруг возлюбил всеми фибрами души, хотя и не видел еще ни разу, подумала она. И вдруг почувствовала, как ей не хватает насмешливой уверенности Артура, его умения чувствовать себя как рыба в воде в любой ситуации и называть вещи своими именами.

– Я хочу его видеть.

Голос Туза по-прежнему звучал возвышенно-страдальчески. Василиса поняла, что с ним произошло что-то серьезное и он уже никогда не будет тем, каким она его знала всю жизнь и любила. Он будет другим, и неизвестно, что она будет испытывать к этому другому человеку.

В машине они молчали, погруженные каждый в свои мысли. Туз незаметно для себя принялся думать об Оксане, пытаясь представить себе, как она сейчас выглядит и какой будет их встреча, теперь ставшая, по его разумению, неминуемой. А Василиса все ни как не могла успокоиться от того переворота, что произошел в отце, от осознания, что теперь не только она единовластная правительница его сердца, но и какой-то Ваня, от которого еще неизвестно чего надо ждать. И результатом этих горестных недоумений сам собой становился вывод: сейчас никого ближе Артура у нее, как выясняется, нет.

Торжественной встречи не получилось. Шкиль, отворявший им ворота, сказал, что Ваня побежал на пруд купаться. Он вообще очень следит за собой и гордится своим тренированным и ловким телом.

Шкиль был доброжелателен, но без заискивания. Известие Василисы, что они хотят приехать, не было для него неожиданным. Не в прокуратуре же на глазах сотрудников встречаться блудному отцу с благоприобретенным сыном? Заметил он сразу и чрезмерную задумчивость Василисы, и некоторую раздраженность, с которой она обращалась к отцу. Ну и, конечно, поразил его сам Туз – воистину за одну ночь он стал другим человеком.

Они прошли в кабинет, Василиса отправилась на кухню готовить кофе, а Шкиль уже совсем было приготовился завести разговор о прискорбном вчерашнем событии в ресторане, как в кабинет влетела испуганная Василиса.

– Артур, у тебя там в чулане кто-то возится!

Шкиль мысленно выругался. Утром он хотел выпустить из чулана Мотю, которого накануне свалил с помощью лошадиной дозы снотворного, и выпроводить его в город до приезда Туза. Но Мотя спал глухо, мертвецки. Пришлось понадеяться, что он проспит еще долго, но, видимо, действие снотворного все-таки закончилось.

Едва Шкиль открыл дверь чулана, как оттуда выкатился взъерошенный Мотя с выпученными глазами и с криком «Ну, блин, сейчас обоссусь на фиг!» ринулся в туалет. К счастью, туалет был свободен, ибо трудно себе даже представить, что произошло бы, если бы его кто-то занимал.

«А может, это и к лучшему, – подумал Шкиль, – сейчас мы и расставим все точки над i».

Он вернулся в кабинет и успокоил Туза и Василису:

– Ничего страшного, просто один наш общий знакомый вчера перебрал и заснул в чулане. Бывает.

И тут в кабинет вошел завершивший все свои неотложные дела Мотя. Оглядев похмельным взглядом всех присутствующих, он удовлетворенно кивнул. А потом гаркнул:

– Здорово, дядя Жан, а ты чего здесь забыл?

Потом он перевел свой взор на Василису и стал изображать своим непослушным лицом немыслимую радость:

– Вася, и ты здесь! Сколько мы с тобой не виделись?

Василиса только рукой махнула в ответ.

– Вот так забывают друзей детства, – жалостливо заканючил Мотя. – А ведь мы с тобой в одной песочнице куличи лепили. В одном детском саду в день Великой Октябрьской социалистической революции стихи читали. В одной школе целоваться учились. А потом еще…

– Артур, его можно остановить? – раздраженно спросила Василиса.

– Сейчас я его остановлю, – пророкотал Туз голосом того самого легендарного прокурора, которого все в городе знали и опасались, и стал угрожающе подниматься из кресла.

– Что, все на одного? – проницательно прищурился Мотя. – Спелись?

– Мстислав, ты думай, что говоришь! – грохнул кулаком Туз.

– А я, дядя Жан, что думаю, то и говорю, – уперся Мотя. – Я что, не вижу, что тут заговор? Слетелись вороны кровь молодецкую пить!

Василиса невольно прыснула.

– У него, видимо, с перепоя мозги спеклись, надо слегка подлечить, – нашел выход из тупика Шкиль.

Он вышел на кухню и тут же вернулся с банкой холодного пива. Он сам открыл ее и сунул Моте. Тот взял ее двумя руками и после слов: «Пиво враг народа, но наш народ врагов не боится», немедленно опорожнил ее до последней капли, ухая после каждого затяжного глотка, будто филин. По лицу его тут же ручьями потек пот. Он рухнул в пустое кресло и блаженно затих.

– Сейчас он очухается, и мы сможем с ним поговорить. А пока, Жан Силович, я введу вас в курс дела…

И Шкиль коротко и четко, как в суде, рассказал о самостийных подвигах Моти. Тот в это время в своем кресле иногда взбрыкивал по-лошадиному головой и вскрикивал: «Атаман!», однако потом снова растекался по креслу…

– Что, Мстислав, это действительно ты сам снимал? Фотографии эти паскудные? – спросил Туз, когда Шкиль замолчал.

– Снимал, – не стал опровергать Мотя.

– И деньги потом вымогал? С родственников и друзей?

– Вымогал? – оживился Мотя. – Нет, дядя Жан, я предлагал вернуть деньги за предоставленные услуги и полученные удовольствия. И вернуть не мне, а перевести на счет в Ташкенте. А вы знаете, какой это счет?

– И какой? – опешил Туз.

– А может, это счет детского дома, а? Или общества воинов-афганцев? Или жертв землетрясения? Вам какой больше нравится? Может, фонд беженцев? Или соотечественников, оставшихся без родины?

«Ну, Мотя, молодец, – не смог сдержать восхищения Шкиль. – Что значит школа и выучка!»

– И снимал! А что с того? Пусть наши богатеи немного поделятся с ограбленным народом. Они, суки, жируют, развратом занимаются, деликатесы жрут, не знают, чем еще свою утробу ненасытную набить, а люди вокруг – бедствуют! А пенсионеры? А бюджетники?

Мотя окончательно вошел в роль и разорялся теперь не хуже, чем оратор на митинге коммунистов.

– Ну да, и Гонсо ты тоже в олигархи записал? – наконец нашелся поначалу опешивший от Мотиной пропаганды Туз.

– А тут другая история, – взвился поймавший вдохновение Мотя. – Если тебе прокурор имя, имя крепи делами своими!

Василиса невольно фыркнула, вспомнив забытый лозунг советских времен: «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими». Они весело переглянулись со Шкилем.

– Какой это работник прокуратуры, если его первая попавшаяся коза берет за хрен и ведет в кабак, где вытворяет с ним все что хочет? Нужны нам в прокуратуре такие работники? Я считаю, не нужны.

– Прокуратуру не тронь! – не выдержал Туз. – С прокуратурой есть кому разбираться. Ишь, за прокуратуру он обиделся!

– Да, я такой! – не сдавался Мотя. – Мне и за прокуратуру обидно. И за город наш. И за державу. Вот такой я! Не то что некоторые!

– Да, вижу какой! – сказал несколько обалдевший от такого поворота дела Туз.

– Жан Силович! – пошел ему навстречу Шкиль. – Думается, картина, как говорится, ясна. И сейчас мы вряд ли узнаем что-нибудь новое. Давайте-ка отправим Мотю домой, пусть передохнет, приведет мысли в порядок. Давай, Мотя, поднимайся, я тебя провожу.

– Эх, атаман-атаман! – чуть ли не со слезами воскликнул Мотя. – Я думал, ты… А ты! Какой ты мне после этого атаман? Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог… Ждал сострадания, но нет его… Ждал утешителей, но не нахожу… Выхожу один я на дорогу… Ямщик, не гони лошадей… Чуть помедленнее, кони… Нам собраться – только подпоясаться!

– Пошли, Мотя, – уже строго и нетерпеливо сказал Шкиль. – Не доводи до греха.

– Жил отважный атаман, – затянул было Мотя, но тут же поправился и торжественно сообщил: – Был, да весь вышел!

С этими словами он был выведен Шкилем из дома, и какое-то время его причитания еще доносились уже со двора.

Шкиль вернулся через несколько минут.

– Повезло, как раз машина шла в город, я его и погрузил. Очухается – можно будет нормально поговорить.

О том, что, садясь в машину, Мотя подмигнул ему и сказал: «А здорово мы их развели, атаман!» – он, разумеется, сообщать не стал.

– Вот стервец! – не мог успокоиться Туз. – Стыда ни в одном глазу! А ведь я его с колыбели знаю! Надо с ним что-то делать…

– Я думаю, сейчас его надо просто удалить из города, – рассудительно сказал Шкиль. – Чтобы не маячил тут, не смущал людей и не возбуждал ненужные разговоры. А что касается дел с вымогательством и шантажом, то… Мотя не дурак, он все точно рассчитал. Нет заявлений потерпевших – нет дел.

Туз хотел было что-то возразить, но как раз в этот момент в дверях появился Ваня. Волосы у него были мокрыми после купания, от него так и веяло молодой свежестью и силой.

А Гонсо в это время работал. Проведенные экспертизы полностью изобличали Замотаева в совершенном преступлении, и дело можно было смело готовить к направлению в суд, однако интуиция подсказывала Герарду Гавриловичу, что ставить точку еще рано…

Ожидая попросившегося на допрос Замотаева, он с огорчением думал, что никаких фактов, указывавших на его связь с другими преступлениями, обнаружить пока не удалось. Он искал в сводках сообщения о хищениях в церквях или у священников, но фактически ничего не нашел. Заявлений на сей счет не поступало, было лишь два сообщения о волнениях среди верующих двух районов, заподозривших пропажу икон и церковной утвари, о чем ему сообщили коллеги из областной прокуратуры. Но это были лишь невнятные слухи. И вот это смущало больше всего – Замотаев крал, но почему ни одного заявления? Он что – так запугивал своих жертв? На него это не похоже, не его это стиль…

Ну что ж, нет прямых доказательств, нужно искать способы психологического воздействия или установления контакта с преступником. Туз рассказывал, как он несколько лет назад допрашивал одного мошенника по кличке Погремушка, с которым оперативники бились без всякого толка. Они ему вопрос, а он в ответ плачет, какой он несчастный, сколько несправедливостей пережил, сколько обид видал… Опера его, разумеется, перебивают – ты давай по делу, сопли на зоне разматывать будешь. А он опять в плач. В общем, доставили его к Тузу, а тот накануне на свадьбе гулял, да так, что чуть ли не всю ночь по молодому делу куролесили… Сидит Туз, глаза слипаются, в голове шум, язык как рашпиль, а напротив Погремушка гундосит свою песню про несчастную жизнь и плохих людей, которые ему эту жизнь «спортили». Ну, Туз и решил – пускай Погремушка потрындит, а он чуть в себя придет. Погремушка соловьем заливается, а Туз лишь головой сочувственно кивает, водичку попивает да про холодное пиво думает… Так они час просидели, а потом Погремушка говорит: «Хороший вы человек, душевный, не то что некоторые прочие, которые слова не дают сказать человеческого. Давайте бумагу – буду писать чистосердечное признание, потому что для такого человека мне ничего не жалко!»

Туз водичку допил и протянул Погремушке бумагу и ручку. А потом, глазам своим не веря, смотрел, как Погремушка, высунув от усердия язык, пишет признание и подписывается.

Тут и Замотаева ввели.

Модест Владиленович посмотрел на Гонсо сочувственно и сказал:

– Ну и что же нам делать, Герард Гаврилович?

– Я бы вам посоветовал, но… Не знаю, к каким выводам вы сами пришли, Модест Владиленович. На самом деле человек всегда сам принимает решение, даже когда решать ничего не хочет.

– Это все философия, Герард Гаврилович, а у меня ситуация конкретная. Не только вы тут такой умный, оказывается, есть и другие. Меня вчера капитан Мурлатов навещал. И знаете, что он мне сказал?

– Что же? – встревоженно спросил Гонсо.

– То же, что и вы. Мол, не верит он, что за мной других дел нет. Так что, говорит, колись по-хорошему, пока я добрый, а то я с тобой по-своему разберусь…

– Ну, что ж, – пожал плечами Гонсо. – Капитан Мурлатов при исполнении…

– Ну да, – кривая усмешка скользнула по губам Замотаева, – а то мы с вами не знаем, как он исполняет и что…

– Так от меня вы чего хотите? Чтобы я вас спасал от Мурлатова?

– Ну, Герард Гаврилович, зачем вы так? – укоризненно протянул Замотаев. – Вам это не идет. Я, конечно, понимаю, у вас сейчас неприятности…

Гонсо словно холодной водой окатили.

– Откуда вы знаете?

Замотаев мягко улыбнулся:

– Во-первых, у вас это на лице написано…

Герард Гаврилович вспомнил про свою физиономию, разукрашенную боевыми ранами.

– А во-вторых, следственный изолятор странное учреждение – там все становится известно еще быстрее, чем на воле… В общем, вашему капитану я говорить ничего не хочу. Потому как он грубиян и хам. К тому же я почему-то совершенно убежден, что если я ему расскажу о том, что его и вас интересует, он использует это лишь в своих сугубо корыстных интересах. Признаться вам – другое дело. Вы и честны, и симпатичны мне… Да к тому же мои признания могут помочь вам одолеть свалившиеся на вас неприятности. За успех люди готовы простить и забыть все.

– Спасибо, конечно, Модест Владиленович, но мне кажется, ваше решение продиктовано не столько благосклонностью ко мне…

Замотаев удивленно поднял брови.

– Ваше решение о признании объясняется, как мне кажется, тем, что отец Василий на сей раз взял в вашей душе верх над отцом Антонием.

– Ну, что ж, я в вас не ошибся, уважаемый Герард Гаврилович. Я и сам не смог бы сформулировать изящнее и точнее причины моего выбора… Во день несчастия – размышляй. Вот я и размыслил…

Оказалось, что к сорока годам Модест Владиленович оказался в положении, досконально описываемом выражением «ни кола ни двора», ибо бесплодная его жена завела себе любовника, молодого и наглого, с которым вместе и выгнала его из квартиры. Мало того, и профессии никакой к этому времени у него не было, потому как в годы рыночных катаклизмов он пытался быть бизнесменом, дилером, менеджером и даже коммивояжером, а в результате к сорока годам оказался вольным художником без средств к существованию.

И судьба погнала его пинками туда, где он спасался, когда папа его Владилен впадал в белую горячку, а именно: в одну из десяти городских церквей, куда он и устроился в лучших традициях советских диссидентов старостой. Надо сказать, что Модест Владиленович пребывал в то время в самом отчаянном расположении духа, близком к болезни. Он доводил себя до изнеможения рассуждениями о том, что он тряпка, ничтожество, бездарность. Его вгоняли в бешенство звучавшие отовсюду откровения новых богатеев, что только полный идиот в наше время не может сделать себе состояния. И мысль, что воруют теперь все, кроме дураков, стала его главной идеей. Потому, увидев однажды в кабинете батюшки открытый сейф с деньгами, он, даже не задумываясь, словно по заранее обдуманному плану, сунул их в карман и был таков.

В тот же день он уехал из Лихоманска в Москву, где, лежа на койке в гостинице и прислушиваясь к безумному нервному напряжению этого города-монстра, обуянного дьявольскими соблазнами, увидел совершенно ясно и точно, чем будет заниматься в дальнейшем…

И пошло-поехало… Он приезжал в какой-нибудь российский город, облачался в припасенную рясу и шел в храм, где представлялся священником православного прихода Эстонии или Литвы. В разговоре упоминал о своих высоких знакомствах в среде высшего духовенства, иногда даже принимал участие в службе – занятие, в котором он был настоящим знатоком с детских лет, а к вечеру просился на ночлег к кому-либо из «коллег». Он никогда не крал в самих церквях, только в кабинетах и жилищах священников. Расчет его был безошибочен. Церковники ни разу не заявили в милицию о пропаже. Одни даже мысли не допускали, что облапошил их «коллега». Другие не хотели заявлять, чтобы не допускать милицию в свои тайники, так как больше всего не хотели какой-либо огласки. А еще он не крал в Лихоманске, потому что тут он предавался отдыху и размышлениям.

Модест Владиленович, давно уже оставивший мысли о собственной ничтожности, завел себе тайник, куда складывал самые ценные вещи, и жил в свое удовольствие, выдавая себя за героя нашего времени – удачливого предпринимателя. Украсть панагиар в лихоманском храме ему предложил один московский коллекционер, с которым он постоянно имел дело. По своим каналам коллекционер узнал, что панагиар этот – очень ценный. До революции хранился в домашней церкви одного знаменитого дворянского рода. А в лихоманскую церковь его определили в свое время безбожники-чекисты, выселявшие чуждый элемент из родового имения…

– Ах, Герард Гаврилович, все говорило мне: не укради! Душа протестовала, ум. Нельзя в своем городе это делать. Нельзя брать слишком известные вещи…

– А что же вы изменили своему стилю? Да и к тому же украли прямо из храма? – поинтересовался Гонсо.

– В общем, что вам сказать? Все мы рода лукавого и прелюбодейного, потому я и решил просто украсть. Был уверен, что первый и последний раз. А потом словно какой-то морок на меня нашел. Понимаю, что с панагиаром этим надо бегом в Москву, а сам сижу тут, хожу по врачам, прячу, как дурак, панагиар от вас в речку… А сам все время думаю: а вот интересно, найдут или нет? И не знаю точно, чего я хочу больше – чтобы нашли или нет? Представляете?

– Видимо, совесть в вас еще жива, Модест Владиленович.

– Наверное, и жива… Думаю, отец Василий свою руку протянул.

А потом Замотаев рассказал про свой главный тайник и принялся перечислять совершенные им бесчисленные «изъятия ценностей». Герард Гаврилович записывал и думал, что работа тут предстоит суровая – ведь придется добывать объективные доказательства краж в самых разных городах, расследовать каждый эпизод в отдельности… Тут месяцы понадобятся! А Модест Владиленович, ласково глядя на него, все говорил и говорил.

Глава 25. Дождался!

У меня было две жены – одна юридическая, другая фактическая. Жил я с обеими – по настроению. Потом появилась третья. Для души.

Из выступления обвиняемого

Разбушевавшиеся было вокруг Гонсо скандалы сами собой улеглись, затихли. Прибывшая из прокуратуры области с проверкой комиссия тоже шум поднимать не стала. И в первых числах октября Герард Гаврилович был уведомлен о том, что его направляют на курсы повышения квалификации в Санкт-Петербург, а дело Замотаева, которое он успешно раскрутил, надлежит передать другому следователю. Направление Герарда Гавриловича почти не удивило, он уже почувствовал, что стал после скандала в ресторане с загадочной девушкой Машей как будто лишним человеком не только в прокуратуре, но и в городе. Прямо как Евгений Онегин или Печорин. Туз его не то чтобы избегал, но был слишком занят свадьбой Василисы, а больше всего переездом Вани с его мамой к нему – он в своей квартире остался один, потому как Василиса перебралась жить к Шкилю. Вроде бы уже скоро Туз должен был стать дедом. Мотя Блудаков пропал, словно его и не было.

Капитан-разбойник Мурлатов после всех событий при каждой встрече поначалу радостно, но явно издевательски ухмылялся и интимно шептал Гонсо на ухо: «Ну, Герард Гаврилович, ничего больше не натворили по женской части?» – и беззаботно хохотал при этом. Но не все даже капитану масленица. Почувствовав себя в полной безопасности, Мурлатов потерял обычную осторожность, зарвался и оказался замешан в историю с недружественным захватом одного предприятия и за порочащие сотрудника органов поступки именно по представлению прокуратуры был из милиции уволен. Но тут же оказался начальником службы безопасности банка «Импортэкспортторгстрой», облачился в костюм от Армани и повел себя так, будто в этой должности и родился. Правда, прокуратуру при этом стал обходить стороной, рассудив, что береженого Бог бережет, а гусей дразнят только дураки… Ну как накопает на него тот же Гонсо материалы, да заказематят чего доброго!

Зато Шламбаум, к всеобщему изумлению, переходить за Мурлатовым в банк намертво отказался, хотя тот и звал его с собой. Шламбаум заявил, что так как он «родной сын трудового народа», то мыть ноги кровососущим «эксприаторам» и всяким там «гоп-стоп-менеджерам» не будет «ни под какими коврижками». И отправился на пенсию по инвалидности.

В Лихоманске наступил полный штиль. Как шутили в прокуратуре, унялся Шкиль – и полный штиль. И у Герарда Гавриловича появилось ощущение, что теперь он тут особенно не нужен, что здесь его теперь ничто не удерживает.

Когда до убытия в командировку оставалась всего пара дней, на бульваре, по которому Гонсо бесцельно брел, загребая ногами уже начавшие опадать листья, его окликнули. Герард Гаврилович обернулся и узнал старика Кресало. Рядом с ним стояла девушка. Солнце било Герарду Гавриловичу в глаза, и потому он не сразу узнал Алину из парикмахерской, в которую как-то столь неудачно зашел.

– Товарищ следователь, не узнаете! – восторженно вскричал Кресало и бросился жать Гонсо руку. – А помните, как мы с вами по березам шастали?

– Такое разве забудется? – расхохотался Гонсо.

– А это внучка моя – Алинушка. Та самая…

– Так она ваша внучка! – поразился Гонсо. – Что же вы раньше не сказали?

Алина стояла молча, глядя куда-то в сторону.

– Я, товарищ следователь, когда это происшествие с вами в парикмахерской произошло, ей сразу сказал: «Завтра пойдем к товарищу Гонсо, и он нам все разъяснит в лучшем виде».

– Что же не пришли?

– Да знаете… – заюлил Кресало. – Приболел я тогда, товарищ следователь, пришлось отложить. А там и вы куда-то уехали… Но зато Эльвиру, ее вот начальницу, которая Алину подбивала на вас донос писать, я приструнил! Я этой баламутке объяснил, что к чему! Да так, что она потом к нам и заходить боялась. И барсука этого толстого, Мотьку Блудакова, который Алину склонял на вас жаловаться, тоже отшил как миленького…

– Погодите, Блудаков, что – предлагал тогда Алине на меня жаловаться? – застыл на месте Герард Гаврилович, пораженный вдруг мелькнувшей догадкой о роли Блудакова в парикмахерской истории. Так вот когда еще все началось! Вот когда под него подкопы повели.

– Он, барсучья его душа, – подтвердил дед Кресало. – Но я Алине сразу сказал: не вздумай, внучка, против Герарда Гавриловича что учудить. Он человек порядочный! Каким и должен быть настоящий работник органов!

– Да ладно, – смутился Гонсо.

– Эх, не раскусил я его тогда сразу! – не слыша его, продолжал куковать разгорячившийся Кресало.

– Кого?

– Да Мотю этого!

– Когда тогда-то?

– А когда он меня к вам с этой взяткой на березе послал… Иди и иди, чуть не силком потащил, барсучье сало!

– Так что, – опешил Гонсо, – выходит, и тогда он вас ко мне направил?

– И тогда, – крякнул Кресало. – Как я не допер, что он вас подставить и опозорить имеет в виду?! – сокрушенно сказал он. – Эх, старый пень!

«Это я пень, – подумал Гонсо. – Молодой, но пень. Не распознал такой простенькой подставы! А Блудаков тогда с дружками наверняка в кустах сидел, а потом и папку с документами стащил! Да, дорогой друг и товарищ Гонсо, сделали тебя как младенца. Полная запендя! Именно так охарактеризовал бы данное открытие незабвенный участковый Желваков».

– Эх, – скрепя сердце выдохнул он, – что теперь локти кусать! Все равно уезжаю я на днях.

– Слопали, гады, – ахнул старик Кресало. – Подвели под монастырь!

– Да нет, – поморщился от стариковской горячности Герард Гаврилович. – В Петербург еду, повышать квалификацию. Судя по всему, это мне не помешает.

– В Петербург… Это в Ленинград, значит, – с пониманием произнес Кресало. – Ну что ж, в Ленинград всякий бы рад, да не всякий рылом вышел.

– Ну а вы как, гражданин Кресало, после наших подвигов живете? Самогон уже не гоните?

– Это почему же? – удивился Кресало. И туманно пояснил: – Одно другому не помеха. Как в Библии сказано? Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками… А так как мы самогон из яблок гоним, получается, что одновременно и подкрепляемся, и освежаемся!

– И с кем же вы теперь… подкрепляетесь?

– Как с кем? С Гвоздюком же и подкрепляемся. Мы люди, испытанные временем, нам экспериментов не нужно.

– А спорите о чем? О чем диспуты ведете? Надеюсь, теперь без мордобоя и увечий?

– О Дэне Брауне и Марии Магдалине, – чуть запнувшись, объявил Кресало.

– О ком?! – даже поперхнулся от неожиданности Гонсо.

– Ну, о писателе этом американском, который написал, что Христос в Марию Магдалину влюбился, а потом на ней женился и у них детишки были…

– Ну, Кресало, вы даете! Вы же с дружком комсомольцами были! Наверное, и церкви громили? Над Богом смеялись?

– Я, Герард Гаврилович, по молодости да по глупости много чего наломал. Но церкви никогда не трогал. Как чувствовал – нельзя. А теперь на меня и вовсе просветление нашло.

– Значит, теперь без мордобоя?

– Пока обходились. А что там дальше будет – кто ж его знает? Ибо сказано: не клянись вовсе!

– Да… – задумался Гонсо. – Чудны дела! И о чем же вы спорите со своим Дэном Брауном?

– Ну, могло такое быть, чтобы Христос влюбился, женился да ребятишками обзавелся, или нет?

– Ну, и каковы позиции?

– Я еще до конца не определился. Мне то так кажется, то этак… А Гвоздюк, он упертый, идейный – ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах! Блаженный! Так он до сих пор верит, что Верка только с ним и гуляла, а не с нами обоими ради смеха…

– Да, интересные вы, я смотрю, люди!

– Эх, Герард Гаврилович, дорогой ты мой человек! – вскинулся Кресало, перейдя в возбуждении на ты. – Жалко-то как, что ты уезжаешь! Ну, бог даст, еще свидимся. Я в поликлинику побежал, а Алину тебе оставляю…

И он шустро засеменил прочь.

Герард Гаврилович и Алина остались вдвоем.

– Погуляем? – предложил Гонсо.

– Погуляем, – согласилась Алина.

Пройдя несколько шагов, она вздохнула:

– Никогда не была в Петербурге! «Полнощных стран краса и диво…»

– А вы приезжайте!

– К кому? Я никого там не знаю.

– Ко мне, – вдруг легко вырвалось у Гонсо. – Я через два дня уезжаю, недельку там осмотрюсь, придумаю, как вас устроить, а потом позвоню, и вы приедете ко мне… Приедете?

Алина неопределенно покачала головой, пожала плечами. И сразу стало ясно – приедет.

Они подошли к переходу через улицу. Гонсо остановился.

– А что вы остановились? – удивилась Алина.

– Красный свет, – показал Герард Гаврилович на светофор.

– Так машин же нет? Смотрите, все идут!

– Есть правила, Алина, – ласково, но твердо сказал Гонсо. – Их надо соблюдать.

– Но ведь другие идут!

– А мы подождем. Они посмотрят на нас и тоже перестанут нарушать. Все так и начинается – кто-то один подает пример. Так что для начала нужен кто-то один. А нас уже двое.

Так они и стояли, дожидаясь, когда загорится зеленый свет. Вдруг Алина, смущаясь, спросила:

– А откуда у вас такая фамилия?

Герард Гаврилович от всей души расхохотался.

– Наконец-то вы меня об этом спросили! А я все жду и жду – когда же? Дождался!

«Прокурору г. Лихоманска

Тузу Ж.С.

От гр. М.А. Грищука,

настоятеля церкви в г. Лихоманске

Благодарность

Глубокочтимый господин прокурор! Прошу Вас передать глубокое чувство благодарности Вашему сотруднику господину Гонсо Г.Г. за его мудрую и прекрасную работу. От души желаю ему доброго здоровья, светлых успехов в его благородной работе на благо честных и порядочных людей, а их врагам и преступникам – на плач, разоблачение, страх и исправление!!!

С уважением, кандидат богословских наук протоиерей Матвей (Грищук)».

Туз дочитал благодарность, улыбнулся по поводу «плача и исправления» – эти заплачут, как же! – и приказал поместить послание на доске информации, чтобы все сотрудники прокуратуры видели. И Герарда Гавриловича Гонсо не забывали.

Content

Александр Звягинцев
Куда смотрит прокурор?

Глава 1. Монгольский космонавт

Глава 2. Туз и другие

Глава 3. Прокурорские страдания

Глава 4. Адвокат берет свое

Глава 5. Дело было…

Глава 6. По заветам ученой сучки

Глава 7. Гений диспозиции

Глава 8. Свой среди ментов

Глава 9. Теплые ботинки и шапка в придачу

Глава 10. Любовь на чердаке

Глава 11. Опыт на себе

Глава 12. Шанс в придачу

Глава 13. Стрижка под ноль

Глава 14. Искушение Василисы

Глава 15. Вынужденное перемирие

Глава 16. Вишневый сад

Глава 17. Сельские впечатления

Глава 18. Кутеж и последствия

Глава 19. А был ли мальчик?

Глава 20. Мотя, Федя и Модест

Глава 21. Охота на херувима

Глава 22. Судебные перспективы

Глава 23. Маэстро, на выход!

Глава 24. Союз четырех

Глава 25. Дождался!