Франсуаза Саган

Приблуда

Françoise Sagan

LE CHIEN COUCHANT

© Editions Stock, 2009.

The First edition of this work was published in 1980 by Editions Flammarion

Я хочу поблагодарить Жана Удрона за невольное содействие. Отправную точку всей этой истории: квартирная хозяйка, униженный человек, украденные драгоценности – я нашла в сборнике его превосходных рассказов «Униженные», вышедшем в издательстве «Сток». И хотя впоследствии я полностью изменила и персонажей, и сюжет, я все же благодарна ему за то, что он разбудил мое воображение и направил его по пути, мне не свойственному.

Посвящается Массимо Гарджа

Бухгалтерия была оттеснена на задворки: в небольшое строение красного некогда кирпича – единственное уцелевшее от прежнего завода Самсона. Прямо перед собой Герэ видел в окно плоский-преплоский, насколько хватало глаз, пейзаж, где лишь топорщились там-сям несколько жалких заброшенных шахтерских лачуг, уже наполовину ушедших в землю и все же не столь плачевных, как три воткнутых среди них дерева, медленно агонизировавших в пыли, не в силах даже простереться ветвями до положения распятия. Террикон, самый высокий из всех и ближайший к Герэ, всякий раз на закате вставал между ним и солнцем, и оттого солнцу всякий вечер приходилось вытягивать его тень по лысой земле до самой заводской ограды. И каждый вечер Герэ казалось, что тень вот-вот перевалит через стену и дотянется до окна, из которого он за ней наблюдал; зрительная ошибка порождала угрозу, поскольку дорога домой неминуемо пролегала мимо того террикона и еще двух за ним, и потому тоскливые зимние месяцы Герэ предпочитал всем другим: зима избавляла его от этих зловещих теней.

– Вы закончили счета на поставки в Турень?.. Нет?.. Ах, извините… ведь уже без десяти шесть: месье Герэ торопится…

Мошан вошел, как обычно, на цыпочках и с ходу напустился на Герэ, отчего тот, как всегда, вздрогнул. Ненависть Мошана удручала Герэ вовсе не из-за возможных последствий: он понимал, что такого заурядного, добросовестного и незаметного работника, как он, и уволить-то немыслимо. Его задевала скорее совершенная немотивированность придирок. Они не проистекали из снисходительного раздражения главного бухгалтера подчиненным. Нет, тут было что-то иное. И никто – ни Герэ, ни, вероятно, сам Мошан – не знал, как и почему ненависть эта приобрела столь вопиющие и, в общем-то, недопустимые формы.

– Но я их закончил, сударь, – ответил Герэ, вставая и машинально шаря на столе, хотя все бумаги были разложены перед ним аккуратными маленькими стопками.

Руки его сделались влажными, лоб залился краской, он в отчаянии искал счета, подготовленные три часа назад, а когда нашел и протянул их Мошану, то сам рассердился на себя за испытанное облегчение.

– Вот… – начал он не в меру громко и запнулся. – Вот… именно сюда…

Но Мошан уже ушел, и Герэ, оставшийся стоять со счетами в руках, пожал плечами. По двору раскатился вой сирены – уже, так скоро, следовательно, Мошан солгал: когда он поднял крик, было не без десяти, а без двух шесть. Герэ нацепил плащ, помучившись над рукавом с оторванной подкладкой – он вот уже неделю все собирался ее зашить.

На улице он, несмотря на теплый воздух, поднял воротник, прошел несколько шагов до ближайшего кафе, непонятно почему называвшегося «Три корабля», и прильнул к стеклу. Внутри были все те же, что и вчера, и позавчера, что будут завтра: четверо служащих Самсона, усевшихся за карты, два юнца под кайфом, пьяный консьерж у стойки, влюбленная парочка в углу и угрюмый патрон Жан-Пьер, придирчиво следивший за недавно нанятой косоглазой подавальщицей.

Николь тоже была здесь с непременной своей подругой Мюрьель, обе смотрели на дверь. Герэ стоял в нерешительности. Ему показалось, что они его заметили, и он непроизвольно отпрянул. Затем едва заметно покачал головой, как бы говоря неизвестно к кому обращенное «нет», и с преувеличенной поспешностью удалился в сторону терриконов.

Недавно прошел дождь, на мокром солнце пейзаж поблескивал сталью и кирпичом, Герэ шагал энергичной походкой, представлявшейся ему походкой «делового человека». На самом деле быстрая ходьба избавляла его от необходимости обдумывать свои движения, девать куда-то руки, она спасала от ужасающей его свободы праздношатания, облегчала груз его собственного большого бестолкового тела – по крайней мере таким он его ощущал со времени полового созревания.

Собака вышла из дома в обычное время, как по часам, и потрусила за ним, подстроившись под его шаг. Эта собака неизвестно почему провожала его каждый вечер: она не то чтобы выбегала ему навстречу, но каким-то образом приноравливалась делать так, что пути их пересекались, она шла за ним следом метров пятьсот и останавливалась, немного не доходя пансиона, смотрела, как он заходит в дом и скрывается за дверью, а затем возвращалась восвояси ковыляющей задумчивой рысцой.

Выйдя из тени первого террикона, Герэ остановился покурить. Ветер, вечерний ветер, дохнувший на него запахом травы и полей, задул одну, потом другую, потом третью спичку. Четвертая обожгла ему пальцы, и он от неожиданности выронил коробок. Первая спичка, упав на землю, разумеется, разгорелась; Герэ машинально взглянул на нее и замер: что-то поблескивало среди черного угля; он шагнул по направлению к таинственному предмету: из-под кусков угля выступала сверкающая цепочка. Нагнувшись, он разглядел часики тонкой работы, опутанные еще одной цепочкой. Герэ присел, разгреб уголь и увидел под ним песочного цвета, но черный от пыли кожаный мешочек. Мешочек был туго набитый, увесистый, он открыл его дрожащими от волнения руками, словно знал заранее, что увидит в нем ослепительные рубины, кольца, ожерелья, старинные оправы – словом, фантастические драгоценности, подлинность которых он инстинктивно угадывал. Он настолько был в этом уверен, что, быстро прикрыв сокровище камнями, стал воровато и стыдливо озираться. Но подглядывать за ним было некому, кроме собаки, она подошла поближе, виляла хвостом и постанывала от волнения, радуясь его находке.

– Пошла прочь! – сказал Герэ тихо. – Прочь пошла!

На мгновение ему показалось, что собака хочет отнять у него то, что он уже считал своим добром. Он угрожающе замахнулся – в этом взмахе соединились страх и радость, подавляемая злоба и трепет перед Мошаном. Собака попятилась, прижав уши. Герэ раздвинул камни и сунул найденное в карман. Сердце его стучало, он разогнулся, утер лоб. Он был весь мокрый, мокрый от пота и дрожал; но, взглянув на неподвижно распластавшийся городишко, городишко, не подозревавший о его находке, как и о самом его существовании, он вдруг испытал торжество, прилив восторга, от которого распрямился и совершенно не свойственным ему движением блаженно потянулся на солнце. Он богат! Он, Герэ, богатый человек! В порыве запоздалого раскаяния он позвал собаку и, протянув к ней руку, впервые хотел погладить ее по голове. Собака была уже напугана, в ее глазах светился укор, она подалась назад и убежала, поджав хвост. На секунду Герэ усмотрел в этом дурное предзнаменование, но когда он широкими шагами двинулся дальше, походка его отличалась от прежней, он шел, высоко подняв голову, засунув руки в карманы, и галстук его развевался на ветру.

Его семейный пансион носил название «Глициния», надо полагать, из-за того, что входную дверь обрамлял побег глицинии, нисколько, заметим, не удушенной копотью, как весь дом, а, напротив, сверкающей на солнце, блестящей и зеленой, что Герэ обнаружил только теперь. Однако он никоим образом, ни на минуту не мог представить себе квартирную хозяйку, мадам Бирон, отряхающей с нее пыль. То есть это прямо-таки последнее, в чем можно было ее заподозрить. Герэ открыл дверь, вытер ноги, но вместо того, чтобы снять плащ и повесить на деревянную вешалку в унылом коридоре, еще плотнее запахнул его. Дверь в кухню была, как обычно, отворена, он остановился на пороге и невыразительным голосом пробормотал: «Добрый вечер». Кухня была просторной, чистой и выглядела бы вполне приветливо, когда б не очевидно враждебная спина царствующей в ней особы, худая крепкая спина женщины с черными блестящими волосами, которая, обернувшись, обнаружила безжизненное, лишенное выражения лицо, должно быть, навидавшееся всякого за свои пятьдесят-шестьдесят лет и виденным тяготившееся, лицо скрытное, на котором выделялись лишь умные, въедливые глаза, плохо сочетавшиеся с черным фартуком, грубыми башмаками и всем обликом простой деревенской бабы, какой она старалась казаться. И так же, как впервые, Герэ разглядел зелень глицинии, он в первый раз заметил что-то наигранное в нарочитой бесполости своей хозяйки.

Метнув в его сторону усталый презрительный взгляд, она отрывисто буркнула: «Добрый вечер». Он на цыпочках поднялся по лестнице и ушел к себе. В узкой длинной комнате стояли комод, кровать и крашеный деревянный стул; салфетка ручной вязки на столе, такое же покрывало и статуэтка Пресвятой Девы под стеклом на камине составляли единственную роскошь убранства. Окно и здесь выходило на пустырь, Герэ открыл его, облокотился на подоконник и заговорщически посмотрел на свой террикон. В лучах солнца террикон показался ему золотым, а опустив глаза, он обнаружил внизу под окном обнесенные решеткой посадки салата и картофеля, а кроме того, три герани – сад мадам Бирон. Герэ закрыл окно, запер дверь на ключ, снял плащ и высыпал на кровать содержимое мешочка. Неуместное в своей роскоши, оно засверкало на вязаном покрывале. Герэ сидел в изножье и глядел на сокровища, как смотрят на недосягаемую женщину; он даже наклонился и приложился щекой к холодным камням. С очистившегося неба порозовевшее солнце глядело в комнату, удваивая блеск драгоценностей.

На другой день дребезжащий трамвай доставил Герэ в центр города; на Герэ был выходной вельветовый костюм, обуживавший его крупную фигуру, и ювелир, к которому он вошел, поглядел на него без воодушевления. Но когда он увидел камень, – между прочим, самый маленький из всех, – который принес и с непринужденным видом показал ему посетитель, выражение его лица изменилось.

– Это единственная драгоценность, оставшаяся мне от матери, – пробормотал Герэ смущенной скороговоркой, – а поскольку у нас сейчас трудности с деньгами…

– Вы могли бы получить за него десять миллионов, – сказал ювелир, – не меньше десяти миллионов. Камень великолепный, очень чистый…

В голосе его звучал вопрос, и Герэ невольно стал оправдываться:

– Он у нас уже сто лет… Моя бабушка…

Закрывая за собой дверь, он еще продолжал что-то лепетать.

Выйдя от ювелира, Герэ пересек площадь и остановился перед магазином фотоаппаратов, затем чуть подальше – перед магазином дорожных принадлежностей, а пройдя еще немного – перед красочной афишей туристического агентства. Лицо его выражало заинтересованность, в которой удивление преобладало над вожделением.

Возвратившись домой, он первым делом засунул руки в резиновые сапоги, где, завернутые в «клинексы», дремали его сокровища. Герэ оставил их там, где они были, и вытянулся на постели. Он достал из кармана сверкающий камень и долго вертел его на ладони, потом развернул взятый в туристическом агентстве проспект и склонился над фотографиями пляжей, пальм и залитых солнцем отелей.

Обыкновенно Герэ ужинал на первом этаже в смежной с кухней комнатенке за одним столом с молчаливым Дютиё, железнодорожным служащим и вдовцом, на отсутствие которого и обратил внимание мадам Бирон, когда она ставила перед ним суп. Она напомнила ему, что Дютиё в первую субботу каждого месяца ездит навещать свою дочь в Бетюн. Удовлетворенный таким ответом, Герэ раскрыл газету и принялся за суп. Мадам Бирон подавала, как обычно, молча. А сам он даже не поднял головы, когда полчаса спустя она поставила на стол десерт. «Яблочный компот», – отметил он про себя, сворачивая газету, только на этот раз рядом с компотом на столе стояла бутылка шампанского.

Герэ залился краской, приподнялся и позвал хрипло: «Мадам Бирон». Она появилась в дверях, неизменно спокойная, в ее глазах он не прочел ничего. Но почему-то вдруг на него напал страх.

– Что это? Зачем шампанское? – набросился он на нее с раздражением.

Он чуть было не вспылил, не обвинил ее в том, что она рылась в его комнате, не вышел из себя, но она улыбнулась чарующей незнакомой улыбкой, – впрочем, прежде она ему никогда не улыбалась – и произнесла:

– У меня сегодня хорошие новости, месье Герэ. Мне бы хотелось выпить с вами.

Он сел, руки его дрожали, откупоривать бутылку пришлось ей. Она продолжала улыбаться, как ему казалось, свысока, они распили шампанское, едва ли обменявшись несколькими словами, вдвоем в тесной столовой, и Герэ был совершенно сбит с толку. Пробормотав «спасибо» и «спокойной ночи», он поднялся в комнату, вынул драгоценности из резиновых сапог и стал затравленно озираться в поисках более надежного тайника. В конце концов он сунул кожаный мешочек под подушку и заснул на нем, словно сторожевая собака.

Воскресенье прошло как обычно. Он посмотрел новости спорта по телевизору, сходил с Николь в кино, потом поужинал с ней у нее дома. Она не поняла, почему он не остался заниматься любовью, как всегда по воскресеньям, но была этим скорее заинтригована, нежели оскорблена. Герэ и тут исполнял свои обязанности с исключительной добросовестностью.

В понедельник стояла прекрасная погода, и Герэ в приподнятом настроении то и дело весело поглядывал на свой террикон, которого прежде понапрасну опасался. В шесть часов без одной минуты, охваченный внезапным желанием поскорее увидеть драгоценности, Герэ поднялся из-за стола, но тут в комнату с рыком ворвался Мошан.

– Хорошо отдохнули в выходные, Герэ? Не переутомились? Надеюсь, в рабочей форме?.. А?

Но Герэ потянулся за курткой за спиной Мошана, даже не взглянув на него; Мошан подался назад, толкнул Герэ и сам же завопил: «Нельзя ли поосторожней!» – но тут застыл как вкопанный.

Герэ повернулся к нему с перекошенным от ярости лицом и, свирепо сжав зубы, процедил:

– Оставите вы меня в покое, Мошан, или нет! Оставите вы меня в покое наконец! – причем интонация отнюдь не содержала вопроса, и, попятившись с перепугу, Мошан освободил проход.

В итоге ему осталось только с изумлением проследить в окно, как Герэ широкими шагами удаляется в направлении террикона. Ярость и стыд исказили лицо Мошана, на него было страшно смотреть, зато присутствовавший при сцене юный помощник бухгалтера улыбался от счастья, уткнувшись носом в счета. Мошан вышел, громко хлопнув дверью.

Герэ играл с собакой возле террикона. Он кидал палку, а собака ее приносила, и сам он тоже прыгал и резвился как юнец – да он и вправду был совсем еще молод. Он смеялся, звал собаку то Плутоном, то Милу; он даже прихватил пачку печенья, которую они съели вдвоем, присев под терриконом.

В дом он вошел, насвистывая, остановившись в дверях кухни, весело крикнул: «Добрый вечер», – но кухня была пуста, и он, сам не зная отчего, испытал досаду. Он поднялся в свою комнату и замер: убогие стены были увешаны пестрыми афишами туристического агентства, с которых купальщицы в бикини глядели на вязаные салфеточки. Комната совершенно изменила свой облик. Он помялся, открыл печь и запустил руку в глубину, нисколько, впрочем, не сомневаясь в том, что он там обнаружит: действительно, драгоценности были на месте, и он чуть ли не разочарованно запихнул их назад в тайник. Потом присел на кровать, но вдруг вскочил и сбежал вниз: в кухне по-прежнему никого не было.

Он бежал всю дорогу и в кафе «Три корабля» вошел, с трудом переводя дух. Николь сидела с Мюрьель, на столике перед ними лежала газета. Выделявшийся крупными буквами заголовок: «СМЕРТЬ В КАРВЕНЕ. УБИЙСТВО МАКЛЕРА» – поначалу не привлек внимание Герэ, видимо, из-за того, что термин «маклер» ассоциировался для него исключительно с биржей. Только место действия – Карвен – побудило его рассеянно продолжить чтение: «Жертвой стал некий Грюде, житель Бельгии… сомнительные занятия… замечен на границе…» И тут вдруг ему бросилось в глаза слово «драгоценности»: «Накануне жертва, добиваясь отсрочки, предъявила кредитору драгоценности: ювелирные изделия на сумму восемь миллионов новых франков, по оценке кредитора…» Герэ обернулся к Николь, хихикавшей с подружкой:

– Вы видели?

Он показал им газету, девицы по-бабьи завизжали. Герэ с каменным лицом слушал их причитания.

– Семнадцать ножевых ран… Какой ужас… – бормотала Николь. – Бедняга был еще жив, когда этот сбросил его в воду.

– Этот? – машинально переспросил Герэ.

– Ну, убийца. Неизвестно даже, кто он. Ясно одно: драгоценности он забрал.

– Неплохо, а?! – вставила Мюрьель. – Восемь тысяч кусков…

Мюрьель была циничнее, а потому привлекательнее подруги. Николь возмущалась, Мюрьель над ней посмеивалась:

– А что… ты б отказалась, если б тебе подарили эти украшения? Представь себе, твой ухажер преподносит тебе такую вещицу…

Она кивнула на Герэ, а Николь покраснела от смущения.

– Я ничего от него не требую, – ответила она с достоинством, но ее ответ почему-то вывел Герэ из себя.

– Неправда, – огрызнулся он. – Требуешь! Требуешь, чтоб я всю жизнь просидел здесь, у Самсона. Ты с детьми дома на пособии, а я – в бухгалтерии на Мошана ишачь. Вот чего ты требуешь!..

Голос его дрожал, к горлу подступил комок, он ощущал себя жертвой чудовищной несправедливости. Девушки ошеломленно смотрели, как он встал, вышел из кафе и удалился в сторону большого террикона.

Подойдя к пансиону и увидев мадам Бирон на пороге, он сначала обрадовался, потом удивился. Вроде бы она смотрела на него, но на всякий случай он дважды обернулся, проверить, нет ли кого еще позади. Герэ впервые видел ее в дверях. Он остановился и произнес: «Добрый вечер», – с подчеркнуто вопросительной интонацией, но хозяйка продолжала глядеть на него молча, а лицо ее источало непонятное радушие. Она преграждала ему дорогу. Затем церемонно отстранилась со словами: «Добрый вечер, месье Герэ», причину столь почтительного обращения он не понял даже тогда, когда увидел в кухне развернутую газету.

Вдовец Дютиё вернулся из поездки к дочери. На столе в столовой он разложил фотографии внука.

– Посмотрите, – сказал он, повернув к Герэ счастливое, багрового цвета, лицо, – это мой внучек. Ему неделя. Прелесть, правда?

– Да, да, – смущенно поддакнул Герэ. – А это ваша дочь?

– Это мама, да. Ничего дочка у старика Дютиё?

Старик уже хватил немного лишнего. Он то всхлипывал, то хохотал, а мадам Бирон взглядом показала Герэ на бутылку Бирра. Она заговорщически улыбалась, и Герэ поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.

– Выпейте же Бирра, месье Герэ, – сказала она. – Дютиё угощает.

– Да, да… Дедушка угощает, – заплетающимся языком поддакнул тот. – Когда у вас будут свои, господин Герэ, вы поймете, что за чудо эти крошки… Сами голову потеряете, бьюсь об заклад. А, мадам Бирон? Хорошим будет папой наш Герэ?

Поскольку она не отвечала и не смотрела в его сторону, он повторил:

– А? Хорошим будет Герэ папой?

– Нет, – ответила хозяйка, по-прежнему стоя к нему спиной. – По лицу не скажешь. По лицу не скажешь также, что он преступник! У него вполне славное лицо!..

– Вот видите, молодой человек, – заключил старик, склоняясь над супом.

Герэ обомлел, до него вдруг дошло: эта женщина считает его убийцей. Ясное дело, она считала его убийцей, ведь драгоценности-то оказались у него! Но тогда почему она не вызвала полицию? Почему встречала его в дверях с материнской улыбкой? Он пристально глядел на нее, пока она несла суп. Она поставила перед ним тарелку и тоже взглянула ему в лицо. Он растерялся, покраснел, показал на себя, потом на газету, покачал пальцем: дескать, нет, – словом, разыграл целую немую сцену. Она и бровью не повела, не подала виду, что поняла его пантомиму, но и не удивилась. Может, она его боялась? Делала вид, что ничего не знает? Ждала, пока он заснет, чтобы вызвать полицию? Непременно нужно было с ней поговорить, как только этот старый хрыч уляжется. Но подгулявший дед и не собирался их покидать.

– Вы читали про случай в Карвене? – спросил он, потрясая газетой. – Что за времена! Убить человека из-за камней…

– Из-за красивых камней, – уточнила мадам Бирон. – Может, даже чересчур красивых…

– Почему чересчур? – поинтересовался Дютиё.

– Такие камни легко узнать, – отвечала она. – Этого парня сцапают, как только он попытается их продать. Кому он их сбывать станет? Тут надобно людей знать, чтоб взяли у него все сразу.

Она беспокоится из-за драгоценностей – смекнул Герэ. Наверно, думает, он их в городе показывает, предупреждает его, а, стало быть, выдавать не собирается. Он испытал смешанное чувство облегчения и разочарования: получалось, нет в ней ничего загадочного, в этой мадам Бирон, просто хочет свою долю – и все тут. Ему вздумалось покуражиться.

– Тогда ему пришлось бы делиться, – сказал он. – А он, может, вовсе не намерен.

– У него нет другого выхода, – отрезала она. – После такого убийства, с легавыми на хвосте…

– Нет, вы подумайте, – приговаривал старик, углубившись в газету. – Это же садист какой-то! Семнадцать ножевых ударов… Ненормальный…

– Как знать… Дюжий мужик, если его разозлить, на все способен…

Голос мадам Бирон звучал задумчиво и, более того, – Герэ не верил своим ушам – восхищенно. Она считала его дюжим мужиком… Вообще-то, она права. Он вытянул руку, сжал кулак, увидел, как напряглись мускулы под тонкой тканью рукава, и испытал неведомое ему до сих пор удовольствие. Но, подняв глаза, поймал взгляд хозяйки и покраснел. Она смотрела на него, на его играющие мускулы и сжатый кулак с каким-то чувственным почтением. Он медленно разжал пальцы, расслабил руку и почему-то ощутил себя обессиленным и опустошенным. У него пропало желание разговаривать с ней и что-то ей доказывать, в то же время он сознавал, что жутковатое восхищение в ее взгляде ему милей обычного презрения.

– Пойду спать, – сказал старик, нетвердо вставая на ноги.

– Поддержите его, Герэ, – неприязненно буркнула хозяйка. – А то упадет.

Она заговорила «прежним» тоном, и Герэ вскочил, как по команде, как от голоса Мошана, но тотчас воспротивился такому обращению, решительно опустился на стул, набычился.

– Не беспокойтесь, месье Герэ, кровать-то уж я как-нибудь найду…

Старик хорохорился, но уже в следующую минуту зацепился за стул и, падая, замахал руками, а едва успевший подхватить его Герэ устыдился своего упрямства.

– Позвольте, – сказал он, – я вас сейчас уложу.

Он втащил Дютиё наверх, усадил на постель и уже начал стягивать с него ботинки, посмеиваясь над старческим вздором, но тут вдруг услышал, как внизу сняли телефонную трубку. Он на секунду замер, затем оттолкнул ногу незадачливого дедушки, отчего тот навзничь повалился на кровать, и бросился к лестнице. Перегнувшись через перила, он увидел на линолеуме удлиненную тень хозяйки. Она стояла возле телефона и насвистывала совершенно неуместную в ее доме беззаботную джазовую мелодию. Герэ, пригнувшись, бесшумно спустился по лестнице. Мадам Бирон стояла к нему спиной, но он услышал, как она говорит спокойным голосом: «Жду… Да, жду, мадемуазель… Да, Бирон… Равнинная дорога, двадцать пять… Да, срочно…» Сейчас она вызовет полицию, и его осудят ни за что ни про что, а то и вовсе казнят… Он шагнул к ней, впился ей в плечо, моля о пощаде; она обернулась и поглядела на него в упор, удивленно, однако безо всякого смущения. Она говорила в трубку властным тоном:

– Нет… Б-И-Р-О-Н… А, здравствуйте… Я семена заказывала, вы что, забыли? Когда я, по-вашему, настурции сажать буду?.. В четверг? Это точно? Значит, я могу рассчитывать?.. До свидания.

Мадам Бирон не спеша повесила трубку. Все это время она не спускала глаз с Герэ, а тот стоял, прислонившись к стене, и с трудом переводил дыхание. Хозяйка смотрела на него с насмешливым недоумением.

– Я думал… я думал… – пролепетал он.

– Это торговец семенами из Бетюна, – объяснила она. – Он должен был привезти мне их уже десять дней назад…

– Я думал, вы хотите позвать… (слово «полиция» не выговаривалось, как он ни старался). Понимаете, – зашептал он вдруг быстро-быстро, – понимаете, это не я… не я… я не тот, кто…

Правой рукой он машинально имитировал удары кинжалом, а она, опустив глаза, внимательно наблюдала за его движениями. Проследив за ее взглядом, он с ужасом обнаружил, что держит в руке рожок для обуви старика Дютиё. Он разжал пальцы, точно обжегшись.

– Мне до этого дела нет, – проговорила она успокаивающим тоном. – Меня не интересует, что там в газетах болтают.

Герэ глядел на нее ошеломленно, между тем ему все-таки необычайно льстил ее почтительный тон.

– Тогда чего же вы хотите? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Я? Ничего. Зато я знаю, чего я не хочу: кончить жизнь в этом сарае. (И она обвела взглядом узкий коридор, мрачную кухню, плохо освещенную лестницу с замызганными обоями.) Я хотела бы умереть в красивом месте, – продолжала она, – таком месте, которое было бы мне по душе. А для начала пожить там немного. Понимаете?

Глаза у нее блестели, как у кошки. Взгляд был требовательный и опасный. Герэ попятился. Он ее боялся… Да, да, боялся. Этого еще не хватало!

– Вы понимаете меня, месье Герэ? – повторила она. – Разве вам не хочется того же?

– Да, конечно! – ответил он. – Лично мне хотелось бы жить там, где много-много солнца и море вокруг…

Произнося эти слова, он представлял себе кокосовые пальмы, кромку пены на пляже и себя, одиноко бредущего по песку. Да, получалось, что одиноко…

– На солнце мне плевать, – пробурчала она сквозь зубы. – Солнце, его не купишь, оно для всех. А я хочу чего-нибудь такого, чтоб нравилось мне и принадлежало мне одной. Мне и только мне. А там уж, дождь ли, солнце… все равно…

– Да неужели вы б остались в Карвене, если б сюда поместить это ваше райское место? – возмутился Герэ. – Неужели вы б остались жить среди всего этого?

И он обвел рукой уже скрытый сумерками угрюмый, ненавистный пейзаж, воспринимавшийся им теперь, когда появилась возможность уехать, как личное оскорбление.

– Богатый человек держит окна и двери на замке, – ответила она строго. – И при желании дальше пальцев своих ног ничего не видит. Можно даже и пальцы ног не видеть, а нанять кого-нибудь, и он тебе будет их за деньги массировать… (Голос ее изменился, и она подняла к нему внезапно помолодевшее лицо.) А все остальное время можно выращивать цветы. Пойдемте покажу…

И она увлекла Герэ в темноту, к двери, а затем в крошечный садик, где он то и дело спотыкался. Темная масса террикона наблюдала за ним издали, выделяясь на светлом, неправдоподобно светлом ночном небе…

– Смотрите, – сказала она, наклоняясь. – Возьмите зажигалку. Вот, видите, пионы… Я их шесть лет назад посадила. Поначалу они были почти серые. Понадобилось шесть лет, чтоб сделать их красными. А теперь, видите, как хороши?..

Цвет, разумеется, разглядеть было невозможно, но она продолжала:

– Понятно, им нужна теплица. Огромная теплица с фонтанами и постоянным отоплением. Не одни же только орхидеи…

Она замолчала. Она стояла рядом с ним. Глядя на профиль хозяйки на фоне пустыря и террикона, он впервые заметил на ее лице мечтательное выражение. Подул легкий ночной ветерок, Герэ, вышедший в одной рубашке, вздрогнул, она же, очнувшись, обернулась к нему.

– Ну и ну! – произнесла она хрипло, весело и яростно одновременно. – Простудишься чего доброго.

Она сняла шаль и накинула ему на плечи, прежде чем он успел отреагировать на ее «ты» и на заботу; при этом она как-то снисходительно посмеивалась. Герэ вскипел: «Так все-таки считает ли она его убийцей? Да или нет? Что, преступники все так подвержены простуде?» Он скинул шаль на землю.

– Не нужно мне вашей шали!.. И теплицы вашей не нужно, понятно? Эти глупости жуть сколько стоят! И вообще, раз так, почему бы вам не забрать все?..

– Почему бы и нет… – Она отрывисто хихикнула.

Затем неторопливо подняла шаль с земли, почистила ее рукой. Шаль вывалялась в грязи, и Герэ захотелось извиниться, попросить прощения за вспыльчивость, как ребенку. Но поздно!

– Если вы предпочитаете войну, – сказала она, уже повернувшись к нему спиной, – вы ее получите…

Перед тем как войти в дом, она оглянулась.

– Не валяйте дурака, слышите, Герэ? – Голос звучал жестко. – Если со мной что случится, у меня есть друзья, которым все станет известно…

Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и расхохотаться мужским презрительным смехом, пусть через силу, зато он испытывал незнакомую доселе радость – радость бунта.

Он поднялся по лестнице тяжелыми, размашистыми шагами и хлопнул дверью. Некоторое время он с хладнокровным видом смотрел на себя в зеркало, затем сунул руку в карман. В кармане он сжал пальцами воображаемый пистолет, достал его и, бормоча страстным шепотом какие-то угрозы и ругательства, нацелил на свое отражение; отражение же, устав от борьбы, очень скоро обрело обычный подавленный и смущенный вид с оттенком недоверчивости по отношению к совсем неубедительному гангстеру.

Герэ подошел к зеркалу ближе и принялся разглядывать себя с интересом, уже безо всяких гримас. Левой рукой он провел по волосам, опустил их на лоб, придал лицу серьезное выражение. И нашел себя чуть ли не красивым, впервые за… да что там, просто впервые…

На другое утро, сопровождаемый уже по-летнему ярким солнцем, в заводские ворота вошел знаменитый гангстер Герэ. Служащие, будто кто их предупредил, все оборачивались на него и провожали глазами. Он расстегнул ворот рубашки, ослабил галстук, его большое тело двигалось уверенно, не ощущая тяжести и неловкости. Женщинам на заводе Герэ впервые показался красивым.

Он пихнул дверь бухгалтерии, прошел к себе за стол, а вместо ответов на вялые приветствия коллег лишь помахал рукой «жестом поп-певца на телевидении», как подметил Иона, юный помощник бухгалтера. Усевшись, Герэ, удивленно подняв брови, отодвинул кресло от стола, будто только сейчас обнаружил тесноту отведенного ему пространства, затем решительно выдвинул стол на метр вперед, вторгаясь на территорию второго бухгалтера – Промёра. Оторванный от вычислений звуком передвигаемой мебели, тот вздрогнул и уставился на Герэ сперва недоуменно, потом возмущенно.

– Послушайте, месье Герэ, вы понимаете, где находитесь?

Двое мелких служащих оторвали головы от бумаг в восторге от нового развлечения, а Герэ между тем, ничего не отвечая, выравнивал ножки стола на захваченной территории. Затем подошел к окну и распахнул обе створки, впуская в комнату поток солнечного света и вихрь, взметнувший бумаги на столах.

– Да он с ума сошел! – вопил Промёр, ловя сорвавшиеся листы. – Господин Мошан будет поставлен в известность, можете не сомневаться…

Но распоясавшегося Герэ даже и имя Мошана не смутило; глядя на ползающих на четвереньках коллег, он только смеялся, а сам, присев на край стола, закурил сигарету, прищурив левый глаз «в манере Хэмфри Богарта», как снова отметил юный клерк. Порядок был восстановлен, но окно осталось открытым, и в комнате на целый час воцарилось молчание, прерываемое лишь вздохами да негодующим бурчанием старика Промёра, судя по всему, ожидавшего подмоги.

Мошан вошел в заведенное время, с грохотом пихнув дверь локтем. Он остановился против раскрытого окна, и лицо его сделалось чуть багровее обычного.

– Это что еще такое? – прошипел он.

Мошан злобно покосился на Герэ, хранившего полнейшее бесстрастие, но вопрос адресовал Промёру, как старшему и ответственному, ожидая разоблачения, которое не заставило себя ждать.

– Это он! – взвизгнул Промёр.

И мстительно тыкал пальцем в сторону Герэ, но тот, нисколько не оробев, продолжал невозмутимо улыбаться.

– Это что еще такое? – взвыл Мошан, уверенный в своей правоте, коль скоро виновность Герэ подтвердилась. – Что это такое?

Он обратил к провинившемуся оскаленное лицо. Но тот, поплотнее усевшись в кресле и вытянув ноги, рявкнул в ответ так же громко, как сам Мошан:

– Это воздух, месье Мошан! Кислород! Закон запрещает удушать служащих несвежим воздухом, месье Мошан. Запрещает несвежий воздух и крик! Вы не знали?

Мошан, из багрового сделавшийся фиолетовым, шагнул было к нему, но тут все увидели (о ужас!), как застенчивый Герэ поднялся и, крепко ухватив за руку повыше локтя, выставил за дверь начальника, которого он, кстати, превышал на целую голову.

А в полдень посетители «Трех кораблей» стали свидетелями того, как Герэ угощал все кафе по случаю якобы выигранного пари. Все слышали, как он заливается звонким смехом, а Николь так даже заметила, как он ущипнул Мюрьель за талию с развязностью, какой она у него прежде не наблюдала. И далее на протяжении целого дня все видели, как Герэ, ослабив узел галстука, размашистыми шагами разгуливает по заводу в своем бежевом шерстяном пиджачке и насвистывает с видом свободного человека. Герэ и в самом деле ощущал себя свободным, юным и торжествующим. Он сам не отдавал себе отчета в том, что в этот памятный день самое большое удовольствие ему доставило не восхищение клерков, не отмщенное унижение, не взгляды нескольких женщин, а выражение ужаса и отчаянной трусости, которое он перехватил в глазах Мошана, когда поднялся, чтобы выпроводить его за дверь.

По дороге к террикону он повстречал собаку – та бросилась к нему с лаем, виляя хвостом вне себя от счастья, и впервые не отстранилась, когда Герэ поймал ее за ошейник и погладил. Собака, похоже, чувствует, подумалось Герэ, что он перестал бояться. Словно бы раньше она чуяла исходящий от него запах страха и потому шарахалась от его руки. Он разделил с ней сандвич, присев в тени одного чахлого деревца, чудесным образом выросшего на этой золистой почве. Позднее именно эта незатейливая картина вставала перед глазами Герэ воплощением самого глубокого и реального счастья: собака, черная тень террикона на залитом солнцем поле, запах хлеба и горчицы, и ослепительное дружественное солнце, навевавшее мысли о загаре на южных пляжах, какие он видел в журналах у Николь и на афишах туристического агентства. В тот день в обычном месте собака рассталась со счастливым человеком, и в пансион «Глициния» вошел счастливый человек.

Хозяйка, однако, находилась в состоянии войны. Захмелевший от успехов и позабывший об объявленной войне жилец на самом деле только оттого так вольготно рассиживался в кафе и в поле, что ожидал встретить в своем убогом пансионе тот самый взгляд, в котором накануне и родился на свет преображенный Герэ. Этот взгляд был основанием и истоком его сегодняшнего персонажа, и он рассчитывал получить в нем подтверждение своего нового бытия и почерпнуть сил. Но в глазах мадам Бирон не существовало больше ничего – ни опасного бандита, ни даже жалкого постояльца: она не смотрела на него вовсе, она его не замечала.

На столе стоял холодный суп, ветчина с картофельным салатом и треть рисовой лепешки; другую же заканчивал старик Дютиё, удрученный тяжким похмельем. В столовой царила тишина. В ответ на звонкое приветствие запоздалого постояльца послышалось нечленораздельное ворчание; Герэ посмеялся над собственным опозданием и начал было рассказывать о веселом застолье в кафе, как вдруг заметил, что никто его не слушает. Он сначала обиделся, а потом рассердился, как школьник, принесший домой образцовый дневник с хорошими отметками и натолкнувшийся на безразличный прием родителей.

– Я послал куда подальше поганую свинью Мошана, – не сдержался все-таки и заявил он с гордостью.

Хозяйка бросила на него взгляд, в котором он прочитал иронию и полнейшее презрение, и мгновенно от этого взгляда протрезвел. «Невелика заслуга, – осадил он сам себя, – заткнуть рот жирному унтеру в метр шестьдесят ростом… Это следовало сделать десять лет назад, подумаешь, подвиг, нашел чем гордиться. Хорошенький подвиг для мнимого убийцы, семнадцать раз пырнувшего ножом несчастного бельгийца и сбросившего его живьем в канал…» В эту минуту Герэ впервые почувствовал, как за ним захлопывается западня.

Он вдруг испугался, что она заподозрит обман. И понял, что особенно сейчас, после дня торжества, более всего, даже более возможного ареста он боится, что она перестанет считать его преступником, что в ее ясных хищных глазах сотрется образ Герэ-головореза, образ, позволивший ему целый день прожить человеком. А что, если найдут убийцу? Настоящего. Если она узнает, что дерзкое преступление совершил не он? Если догадается, что вовсе не злость «дюжего мужика», как ей представлялось, а простая случайность сделала его обладателем драгоценностей?..

Он смутно чувствовал, что такое открытие коренным образом все бы изменило и деньги, которых она так откровенно желала, обесценились бы для нее на три четверти. Что банкноты, не будь они вымазаны густой кровью жертвы, сделались бы в ее глазах «грязными». Это ощущение пронзило его, и он на секунду замер с поднятой вилкой и опущенной головой, лишившись разом аппетита и мыслей. Старик Дютиё не произносил ни слова, она подавала бесшумно, даже без тех редких отрывистых комментариев, какими удостаивала своих постояльцев прежде. И новый Герэ начинал постепенно распадаться: он застегнул ворот рубашки, затянул галстук, уронил вилку, смутился. Ему казалось, что он жует слишком шумно, что рука его одрябла, а мускулы сдулись.

Когда Дютиё поднялся, угрюмо буркнув: «Спокойной ночи», – ему захотелось его удержать, сыграть с ним в карты и даже завести разговор о войне 40-го и плене – излюбленной теме старика, давно набившей всем оскомину. Но дедулю мутило после вчерашнего, и задерживаться он был не расположен, так что вскоре Герэ остался за столом один; он сидел, положив руки по бокам от тарелки, подавленный, скованный, переходя от стыда к отчаянию и от отчаяния – к желанию позвать на помощь… но кого? Эта женщина казалась бесстрастнее гранита. Как несбыточный сон, вспоминались ему те несколько минут, когда она смеялась, говорила об орхидеях, о солнце, о том, как ей будут массировать большие пальцы на ногах; те несколько незабываемых минут, когда лицо ее озарилось светом очарования, молодости и поразительной красоты.

«Она мне нравится», – говорил он себе с изумлением, но сильнее изумления было сожаление о том, что она больше не старалась его обольстить. Между тем ее бесформенный на первый взгляд силуэт, подобранные волосы, скрытное, отмеченное печатью времени и горечи лицо казались ему отныне отражением его собственной судьбы. Несуразные мысли одолевали его затуманившийся разум: побежать наверх, взять кожаный мешочек, высыпать все драгоценности на кухонную клеенку, отдать их ей, умолять ее, если понадобится, их принять. В затмении своем он даже мечтал броситься к ногам печальной и мрачной домохозяйки, предложить ей свою жизнь, кровь, сокровища – все, что угодно, лишь бы только она еще раз взглянула на него с тем загадочным уважением и желанием… Речь, понятно, не о том, чтоб она его полюбила, думал он, вернее, силился так думать, нет, просто ему хотелось, чтоб она обратила на него внимание, чтоб восхищалась им как мужчиной и как героем. Потому что новый для него образ героя и мужчины, в котором она ему сегодня отказывала, не имел ничего общего с тем, который отражался в глазах Николь: последний был слишком примитивным, однозначным, лишенным притягательности.

Хозяйка мыла посуду размеренными привычными движениями; и вдруг он не выдержал, ударил кулаком по столу, да с такой силой, что тарелка подскочила и разбилась о кафельный пол. Мадам Бирон, хотя и стояла к нему спиной, даже не вздрогнула, лишь обернулась через плечо.

– Боже мой! – закричал Герэ. – Боже мой! Вы что, мне слова сказать не можете? Что я такого сделал? За шаль извиняюсь, я не нарочно…

Ничего не отвечая, она тяжело наклонилась и метелкой собрала осколки на совок, «явно преувеличивая усилие», – подумалось Герэ. Она намеренно старалась казаться старее и утомленнее, чем была на самом деле. Она не стремилась больше ему понравиться, она его отталкивала. Да что ему за дело, в конце-то концов, уговаривал он себя. Какое ему дело до того, что эта взбалмошная, грубая и жадная особа к нему охладела? Он отдаст ей часть добычи, треть, половину, если она захочет, а на остальное уедет в Сенегал или еще куда-нибудь и станет жить там припеваючи. Так чего ей еще надо? Так твердил он про себя безо всякой логики, потому что откуда ей было знать, что он уже сдался и оставил ей отступного.

– С вас три пятьдесят за разбитую тарелку, месье Герэ, – сказала она. – Я запишу на ваш счет.

– Да плевал я на три пятьдесят! – гаркнул он и в подтверждение своих слов еще сильнее хлопнул по столу, желая, чтоб стол сломался, чтоб все полетело на пол и разбилось и чтоб нанесенный урон пробудил в ее потухшем взоре искорку интереса.

Ничего подобного не произошло, а он только отбил себе ладонь. Не сознавая, что ведет себя как маленький, он поднес ушибленную руку к губам.

– Больно, – буркнул он с обидой, словно бы мог рассчитывать хоть на толику жалости с ее стороны.

Тем временем она повесила на место тряпку, расшевелила золу в печи, сняла фартук, сложила – и все это не глядя на Герэ, будто бы его здесь не было. Сейчас она уйдет спать, а он останется – в пух и прах побежденный победитель на жалком, выложенном плиткой поле боя. Тем не менее он не посмел шевельнуться, когда она выходила, и еще добрых пять минут после ее ухода просидел неподвижно в изнеможении и отчаянии, положив обе руки на скатерть, слушая тиканье настенных часов. Затем поднялся к себе, не заперев двери, подошел к печи, протянул руку за мешочком, но брать не стал. Не раздеваясь, он повалился на кровать и до самого рассвета курил сигарету за сигаретой, глядя, как при электрическом свете, тускнеющем от посмеивающихся над ним первых лучей дневного, становятся гротескными и пугающими приклеенные на стене фотографии средиземноморских пляжей и соблазнительные красотки на них.

На другой день шел дождь и на третий – тоже. Завод Самсона вновь обрел своего незаметного и молчаливого младшего счетовода, а собака снова начала от него шарахаться; на третий день, когда Герэ поднял камень, чтоб вспугнуть не в меру расщебетавшегося на верхушке дерева дрозда, собака приняла угрозу на свой счет, взвыла и, поджав хвост, бросилась наутек. Оставшись один, Герэ вдруг припустился к дому, готовый на все и ни на что конкретно. Влетел в коридор, заорал, как безумный: «Мадам Бирон! Мадам Бирон!» – голосом, полным отчаяния и паники; заглянул в пустую кухню и маленький кабинет; без стука ворвался к Дютиё, пустая спальня которого означала, что старик, как обычно, уехал на выходные; забежал к себе, но даже не взглянул на печь с ее сокровищами и тем же решительным шагом переступил порог комнаты хозяйки.

Накинув халат, она сидела в закутке, служившем ей ванной. Одно плечо у нее было оголено, волосы распущены, в ней чувствовалась обезоруженность женщины за туалетом; Герэ не увидел торжествующего и лукавого взгляда, который она бросила на себя в зеркало, когда он накинулся на нее, обнял, как опьяненный страстью юнец, уткнувшись лицом в ее затылок и все еще округлое плечо, такое плотское, такое для него желанное, которое она подставляла ему со спины, как его единственную и последнюю надежду.

На рассвете он сидел на ее постели с обнаженным торсом и сквозь открытое окно смотрел на зарождающийся серый суровый день, на бледную землю пустыря, по которому дождь стучал умиротворенно и чуть ли не ласково.

Она лежала у него за спиной, натянув простыню до самого подбородка, наполовину скрытая подушкой, и властной, красивой, таинственно выступающей из темноты рукой мечтательно гладила его по спине, спокойно, как гладят лошадь. Поскольку он не реагировал, она больно ущипнула его, но он и тут не обернулся, а только чуть наклонил к ней голову, улыбаясь смущенно и умиротворенно. Он не мог видеть ее на еще окутанной полумраком кровати, но отчетливо слышал ее голос, близкий, теплый голос удовлетворенной женщины. «Красивый парень, – говорил этот голос, – ты красивый парень…» Она похлопывала его по бокам, точно барышник лошадь, а он польщенно улыбался. Он непринужденно закурил, она требовательно застучала ему по спине; протянув сигарету ей, он сам взял другую.

– Очень мило с твоей стороны раскуривать сигареты для старушки матери, – проговорил насмешливый голос у него за спиной. – Ты знаешь, что я тебе в матери гожусь? А? Негодник ты эдакий?

Он чуть сдвинул брови, нахмурился, а голос, успокаивающий и в то же время беспощадный, продолжал:

– Добрый юноша раскуривает сигареты старухе матери – своей старой шлюхе-любовнице… Добрый юноша вежлив с главным бухгалтером Мошаном… Добрый юноша всаживает ночью семнадцать ударов ножом какому-то бедолаге… Ты странный тип, знаешь…

Она расхохоталась. Герэ только на секунду зажмурился и продолжил глядеть в окно, затягиваясь дымом. Он ощущал полнейшую беззаботность, словно прибыл в пункт назначения, в надежное место, в убежище, гарантированное ему звуком ироничного, немного вульгарного голоса ничего о том не подозревающей женщины за его спиной. Он даже усмехнулся про себя украдкой, но сразу замер, когда голос, сделавшийся вдруг низким, настойчивым, зашептал:

– Расскажи, как ты это сделал?.. Ну, первые три удара – я понимаю, а после? Как ты смог? Расскажи.

– Нет, – отвечал Герэ. – Только не это.

Он швырнул сигарету в окно, повернулся к лежащей на постели, но невидимой ему женщине и набросился на нее с исступлением, очень походившим на страсть.

– Грубиян… Животное… – сказал еще голос и замолчал.

В следующее воскресенье в карвенской церкви звонил колокол. Светило солнце, хозяйка пансиона Бирон, одетая по обыкновению в черное, поливала цветы, а жилец, Герэ, в одной майке и брюках, босой сидел на пороге и наблюдал за ней, рядом с ним стояла чашка кофе, у ног его лежала чья-то приблудившаяся собака.

«Счастливая семейка», – злословили по-воскресному разодетые соседки и, проходя мимо пансиона на Равнинной дороге, ускоряли шаг – то ли потому, что спешили на зов колокола, то ли чтоб не видеть этой безобидной, но непристойной картины.

– Тебе не кажется, что цветам уже достаточно воды? – спросил Герэ. – Десять дней, как идет дождь… С тех самых пор, как мы с тобой встречали зарю, – добавил он с намеком.

Но хозяйка продолжала возиться с цветами и только пожала плечами в ответ.

– Ну, правда же, – не унимался Герэ. – В тот вечер дождь не прекращался. Лил всю ночь. Всю ночь мы его слышали, помнишь?

Женщина взглянула на него чуть брезгливо, но улыбнулась.

– Ты только об этом и думаешь, да? – полюбопытствовала она. – Мужики – чудной народ: они либо ни о чем не думают, а если думают, то об этом.

– А ты думаешь об этом слишком мало, – ответил он с ласковой укоризной.

– Я, дружочек, слишком много занималась этим со слишком многими и слишком часто. Я, знаешь, постарше тебя.

Он что-то еще пробурчал и смирился.

– Думаешь, получим письмо завтра?

Она уже обошла весь свой малюсенький садик, поставила лейку и теперь стояла над ним, смотря на него сверху властным, удовлетворенным и в то же время отстраненным взглядом. Он снизу лукаво ей улыбался.

– Может, и не завтра, – отвечала она, вытирая руки фартуком.

Он взял ее за руку, она не отреагировала, будто он взял посторонний предмет, и посмотрела на равнину и террикон – в ту сторону, откуда должен был появиться почтальон, – потом продолжила:

– Но послезавтра наверняка. Жильбер в таких случаях действует быстро. Ему нужно связаться с людьми в Марселе, вот и все. Они там скорые.

– Скучаешь по Марселю, да?

– Ага (лицо ее сделалось непроницаемым). Если б не это дрянцо, никогда б оттуда не уехала. В Марселе, знаешь, солнце. В Марселе краски, и потом у людей в жилах кровь, а не водица. Марсель – это город.

– Почему ты не вернулась?

Герэ внимательно разглядывал безжизненную руку, лежавшую у него на ладони. Он подумал, что руки у них одного возраста, и прижался лбом к крепким ногам свой любовницы.

– Потому что я там погорела, – ответила она резко. – Что ты жмешься ко мне, как маленький? В детство впал, Аль Капоне?

Он пожал плечами, но не шевельнулся.

– Мне тепло, – пробормотал он, уткнувшись в фартук. – Мне хорошо…

– Только не рассказывай, что мать тебя бросила в колыбели! – сказала она без тени юмора. – Меня воротит, когда сутенеры или убийцы жалуются на несчастливое детство…

И она изобразила красноречивый жест в подтверждение своих слов.

– Мать у меня славная была женщина. – Он говорил с ленцой, не торопясь. – С годами, правда, сделалась скаредной и сварливой, как старая сорока, но я не был несчастлив.

– Вот и хорошо, – отвечала она.

И тряхнула бедрами, будто хотела что-то сбросить, и голова Герэ качнулась назад.

– Ну как, нашел ты себе остров? – спросила она, направляясь к двери. – Или все-таки предпочитаешь Дакар?

– Нет, – ответил он, – нет, поедем все-таки в Конго. Там золото руками гребут, и чего только нет… Публика там, конечно, разная, но как-нибудь разберусь.

Он самодовольно усмехнулся, но усмешка слетела с его губ, как только она зашла в дом. Тогда он обернулся с опаской, по звуку включившегося радио понял, что она в кухне, наклонился, прижал к себе собачью морду, обхватил пса за шею обеими руками и, обезумев от нежности, долго и ласково целовал грязную черную шерсть и блестящий нос разомлевшей дворняги.

– Тебе помидоры или огурцы? – донесся голос из дома.

Герэ мягко, но решительно оттолкнул собаку, крикнул: «Без разницы», – и закурил, сощурив глаз в манере Хэмфри Богарта.

Неделю спустя Герэ разгуливал по городскому спортивному магазину «Аронда» и не замечал, как толкают его суетящиеся продавцы, полагая, что такой клиент не представляет интереса. Рядом с собой в зеркале он видел мадам Бирон, ставшую для него теперь просто Марией, в видавшем виды черном пальто с выдровым воротником. Возбужденные взгляды Герэ вызывали у нее улыбку, и она тоже не сразу заметила пренебрежительную мину молодого продавца с напомаженными волосами.

– Ну что, нашел свое счастье? – говорила она. – Вот уж подфартило так подфартило.

– Да, да, – задумчиво отвечал Герэ, – но прежде погляди, какой монстр…

И он указал на огромную сверкающую «Ямаху», чем только раззадорил продавца, которому вдобавок не терпелось уйти, ведь время было уже почти обеденное.

– Вы ошиблись секцией, – произнес он громогласно. – Полагаю, месье, вам больше подойдет отдел велосипедов, – продолжал он с недоброжелательной ухмылкой.

Он сам пришел в восторг от своей проницательности, и покупатели вокруг тоже заулыбались, глядя на разряженную чопорную парочку. Мария уловила насмешку на минуту раньше, чем Герэ, и, высвободившись, обернула к продавцу белое от ярости лицо; юнец невольно попятился от ее взгляда, но было уже поздно.

– Возможно, месье и подойдет отдел велосипедов, – отчеканила она звонко, – но мне лично подходят только те отделы, где продавцы воспитанны. Желательно даже вежливы. Надо полагать, это не здесь.

Ухватив растерявшегося Герэ под руку, она увлекла его прочь, а переменчивые в своих симпатиях покупатели уже уставились на посрамленного продавца. Мария вывела Герэ на улицу и остановилась. Она была бледна, говорила сквозь зубы, не глядя на него.

– Какой негодяй, – шипела она, – какое ничтожество… Ты сейчас вернешься и купишь этот мотоцикл. Да, большой, японский.

– На какие деньги?

Герэ смотрел изумленно, не понимая ее гнева. Сам он давно привык к тому, что его вечно толкают и оскорбляют… Но тут он вдруг возненавидел в себе эту униженность, выпрямился и прошептал: «Я ему еще покажу», – одновременно сопротивляясь и напору с ее стороны.

– Во-первых, на какие деньги? И потом, ты представляешь, как я на нем на завод приеду? Ты с ума сошла… И вообще, тридцать кусков! Они у тебя есть?

Она словно очнулась, взглянула на него, попыталась улыбнуться.

– Пожалуй, нет. Но немного денег у меня есть в банке… Извини меня, – продолжила она, – не знаю, что это на меня нашло. А ты можешь выносить такой тон? Ты слышал, как этот тип разговаривал?

На этот раз Герэ сумел сохранить хладнокровие. С каменным лицом он медленно покачал головой: он припомнил подобный жест у Эдварда Робинсона в каком-то старом фильме.

– Нет, – ответил он сухо, – я его не видел. Я таких людей не замечаю.

Не слушая ответа, она уже шагала по улице. Она шла очень быстро, и Герэ, несмотря на высокий рост, едва за ней поспевал; когда они вошли в ближайшее кафе и сели, он уже совсем запыхался.

– Коньяк, – рявкнула она повелительно.

Как и в магазине, ее категоричный тон подействовал магически: официант вернулся мигом с рюмкой в руке. Она выпила коньяк залпом, не глядя на Герэ, в то время как он заказывал вторую рюмку для себя, и, надо сказать, с неохотой, поскольку не привык пить по утрам. Мария дышала ровнее, к ней вернулись краски, она осушила рюмку до дна, поставила ее на стол, проговорила: «Очень помогает», – и только потом посмотрела на него взглядом, какого он не видал у нее прежде: нерешительным и чуть ли не виноватым.

– Не знаю, что это на меня нашло, – повторила она. – Не сердись на меня, это (она неопределенно повела рукой), это нутро мое вылезает… сущность характера. Понимаешь? Такое вот невезение, – продолжила она более уверенным тоном, – мне всю жизнь приходилось проявлять гордость… (При слове «гордость» в голосе ее зазвенели металлические нотки.) Я гордая и вспыльчивая, – прибавила она, взглянув на него с вызовом.

Герэ только блаженно улыбался. Он был доволен происшедшим, доволен тем, с какой легкостью досталась победа, и тем, как ловко его возлюбленная умела всех поставить на место. Он не замечал любопытных, подозрительных и двусмысленных взглядов, которыми люди вокруг одаряли их сомнительную пару. Он смотрел на Марию с восхищением, а она, польщенная его взглядом, расправила плечи и приосанилась.

– Между прочим, – сказала она весело, – ты посмотри на нас, как мы одеты… Немудрено, что эти мизеры в своей лавчонке принимают нас за пустопорожних зевак… Мы с тобой похожи на деревенщину. От нас пахнет деревней, углем, сеном, дерьмом…

Она на секунду замолчала и одним только взглядом заказала официанту еще коньяк.

– Я хотела пообедать с тобой в «Трех колосьях», – продолжила она, распаляясь снова. – Говорят, это лучшая забегаловка в городе, кнелями славится… Но как мы будет есть эти их кнели в таком виде? Представляешь, как на нас метрдотели глазеть станут? Мария из Марселя и неизвестный из Карвена…

Последнюю фразу она произнесла тихо, но все же Герэ с беспокойством огляделся.

– Пойдем, – сказала она, кладя на стол десятифранковую купюру, – пойдем, старик, я тебя одену.

Они пошли к Эсдеру, потом в Галереи, потом в Прентен, выбирала и решала Мария, – казалось, она в точности знает, что ей нужно. Герэ хмурился. Деньги он ей, понятно, вернет. Тут не о чем беспокоиться: на самый маленький из его камней можно было приобрести весь магазин. Его смущало, что им так откровенно командует женщина.

В последнем магазине, примеряя синий костюм, он чуть не вышел из себя, когда девушка-продавщица восторженно сказала Марии: «Вашему сыну удивительно идет синий цвет», – глаза Марии засветились лукавством, и она тотчас вошла в роль:

– Видите, какой вымахал, – отвечала она продавщице. – Что же дальше-то будет… Вы не поверите, ему скоро тридцать, а он все еще растет. С его семи лет только и делаю, что подшивки отпускаю…

Девушка восхищенно поддакивала, а Мария не унималась:

– Это еще что, знали бы вы, милочка, его отца… То-то красавец был!

Она давилась от смеха, а Герэ смотрел на отражавшегося в подсвеченном неоном зеркале смешного перестарка. Ну, конечно же, смешного. И тут он сам расхохотался, да как! Он давно так не смеялся! Собственно, он не припоминал, чтоб когда-либо в жизни так смеялся, даже в армии.

Около часу дня они пришли обедать в «Три колоса», метрдотель и официанты и в самом деле засуетились вокруг них с почтительной предупредительностью, сраженные, правда, не столько элегантностью посетителей, сколько их ликующим видом. Они смотрели победоносно, их лица излучали торжество, а перед победителями склоняются люди любого ранга. Мария заказала для сыночка хорошо прожаренные телячьи отбивные, чуточку вина, опять же для сыночка, а далее в присутствии индифферентного метрдотеля погрузилась в воспоминания о его детстве, издевательски, беспощадно скучные, но почему-то вызывавшие на обычно недоверчивом лице Герэ гримасы неудержимого смеха. Они ели с жадностью, и только за кофе, насытившись и раскрасневшись, она одарила его взглядом чуть более плотоядным и чуть менее материнским.

– Почему тебя так смешит предположение, что я твоя мать?

– Знала бы ты мою мать! – ответил он, прыская. – Она была малюсенькая, худая, мышка такая…

И он снова захихикал, машинально кладя в рот, хотя уже не был голоден, кусочек золотистого хлеба, лежавшего на краю тарелки.

– Оставь, – сказала она, хлопнув его по пальцам, – растолстеешь.

И продолжила тем же тоном:

– А ты бы хотел, чтоб я была твоей матерью?

– Еще бы! – отвечал Герэ с похотливой улыбкой. – Я б от тебя ни на миллиметр не отходил.

Он залился сытым пьяным смехом, раздражившим Марию.

– Я серьезно спрашиваю, – сказала она. – И, между прочим, я б тебе задавала хорошенькие порки…

– Это почему? – заинтересовался вдруг Герэ. – Почему бы ты стала меня пороть? Ты бы меня наказывала за то, что я рос бандитом или за то, что первым учеником? Метил бы, к примеру, в политехническое? Кем бы ты хотела, чтоб я стал?

Она задумалась на минуту. Ресторан опустел. Они остались одни, их новые темные костюмы блестели на фоне покрытых белыми скатертями пустых столов. Она раскраснелась сильнее, чем он. Седоватые волосы контрастировали с краской лица. Они смотрели друг на друга, склонив головы, заговорщически перешептывались, не то враждебно, не то влюбленно. В них поражала вовсе не разница в возрасте, а, напротив, неизъяснимая общность. В этом изысканном по провинциальным меркам ресторане они если и не походили на мать с сыном, то все же обладали очевидным родством, делавшим их непохожими на всех остальных.

– Знаешь, – сказала она, потягиваясь без особой грациозности (и тут же глухо чертыхнулась, потому что от движения лопнул рукав новой блузки). – Знаешь, шлюхи, когда заводят детей, становятся очень нравственными, ты не замечал? И чем распутней шлюха, тем сильней ей хочется вырастить кюре. Это непреложно… Нет, я бы сделала тебя богатым.

– Каким образом? – спросил он. – Через учение или без оного?

Она рассмеялась.

– Ты когда-нибудь слышал, чтоб человек, выросший в нищете, разбогател благодаря учению? Ты шутишь… Беднякам никто не дает уроков, как стать богатыми; этому не научишь. Им только показывают, что иначе не вылезешь из дерьма. Рецептов тут не существует, каждый сам импровизирует.

Герэ внимательно смотрел на нее. Он думал, что эта женщина умна, умнее даже его самого, и удивлялся, что допускает это с такой легкостью. Он чувствовал себя хорошо и свободно в этом слишком чопорном и жарком ресторане, откуда при любых других обстоятельствах он поспешил бы уйти. Время от времени ему снова становилось смешно при мысли о том, что ее приняли за его мать.

– Ну и что бы я стал делать? – спросил он лениво, растягивая минуты глубочайшего покоя.

Но уже в следующую секунду ему пришлось взять себя в руки и придать лицу жесткость, потому что Мария посмотрела ему в глаза и без всяких шуток тихо сказала:

– Но ведь додумался же ты, а?.. Своим умом дошел…

При этом она неторопливо передвинула нож, отчего у Герэ внутри все похолодело.

По вечерам, когда старик Дютиё наконец укладывался (а они его всячески торопили: зевали, нарочно вставали и выходили), они устраивались у огня за крепким кофе, а Герэ поднимался в комнату и приносил сокровища. Они вместе раскрывали замызганный мешочек и рассыпали на клеенке бриллианты в изысканных оправах. Иногда Мария задумчивым движением надевала серьгу и забывала о ней, и Герэ с улыбкой ее снимал. Огонь печи освещал их лица, благоговеющие перед ворованными драгоценностями, и они оба предавались болезненному созерцанию.

В конце недели она заявила недовольным голосом, что невозможно больше держать их новые вещи в ее шкафах: дескать, их там моль съест и они ей комнату загромождают.

– Подумаешь, – отвечал он беззаботно.

Она его тут же осадила. Жильбер пока еще не нашел подходящего перекупщика. На это может уйти много времени, так что им, вероятно, стоит найти третьего жильца. Правда, возможно, Жильберу удастся продать маленький солитер, который она ему передала на пробу, и тогда…

– И тогда, я знаю, что делать, – сказала она. – Если мы получим деньги до конца зимы, обещаю тебе, старик, мы хорошо проведем время.

На его расспросы, однако, отвечать отказалась.

По утрам Герэ теперь ездил на завод на тряском мотоцикле. Это был уже не безропотный, утомленный, сломленный человек, гнувший спину перед подлецом Мошаном, а рыцарь, гарцующий на боевом механическом коне, и не всякий рискнул бы поднять его перчатку. Застенчивая Николь, однако, осмелилась первой.

Стоял прекрасный вечер, Герэ возвращался домой на мотоцикле, присвистывая, и ему вздумалось поупражняться в кроссе на некогда унылом пустыре, где собака теперь с радостным лаем сопровождала его маневры. Герэ глубоко вдыхал насыщенный гарью воздух, глядел на раскинувшуюся перед ним, так угнетавшую его прежде равнину и теперь, когда ему предстояло с ней расстаться, находил в ней даже некоторое очарование. Нельзя сказать, чтоб его делали счастливым драгоценности, предстоящее богатство, новое отношение к нему женщин или неожиданное уважение мужчин – нет, однако же он был счастлив. И, между прочим, он похорошел: видя себя иной раз в зеркале, он удивлялся своему загорелому открытому лицу, расправленным плечам и думал, что Марии, в сущности, повезло.

Вот и в тот вечер он был доволен собой, ощущал себя словно бы драгоценным подарком. В «Глицинию» он возвратился с вполне конкретными любовными намерениями, тем более что была пятница, и старикашка уже отбыл нянчиться со своим молокососом.

Марию он не застал в кухне, минуты три искал и наконец обнаружил в саду: она стояла в своем черном фартуке и платке и жестким взглядом окидывала чахлые плантации. Герэ смотрел на нее, удивляясь и недоумевая, отчего ему так желанна женщина, столь мало озабоченная любовью. Он подошел к ней на цыпочках и неожиданно обнял за плечи. Она вздрогнула и повернулась с невероятной быстротой, сжимая в руке садовый нож. Какую-то долю секунды она стояла, занеся нож над ним, прежде чем узнала его, и Герэ в смущении и испуге попятился.

– Не делай так больше, – сказала она, – никогда не делай. Терпеть не могу, когда меня пугают.

– Но это же я, – пробормотал он сокрушенно, – ты же не боишься меня?

Она рассмеялась.

– С чего бы мне тебя бояться? Такой милый юноша, нападающий только на старых ювелиров.

Герэ нахмурился. Временами ему хотелось сказать ей правду, признаться, что убил не он. Теперь, когда они спали в одной постели и вместе строили планы на будущее, когда они вместе смеялись и сносили наглость продавцов и чопорность метрдотелей, у него сложилось впечатление – нет, впечатления не сложилось, но здравый смысл подсказывал, – что их связывает нечто более глубокое и теплое, нежели сообщничество в преступлении. По логике вещей признание должно бы было ее успокоить: пристроив драгоценности, они в любом случае станут богаты – вместе или порознь; ей не пришлось бы больше опасаться, что однажды на рассвете его придут арестовывать, ведь, даже если она и не любила его по-настоящему, о чем не упускала случая ему напомнить, должна же она была все-таки питать к нему хоть какую-то симпатию.

Герэ был воспитан в нравственных понятиях и внутренне ощущал абсурдность и фальшь в том, что он любим за дурной поступок. И тем не менее всякий раз, когда он решал во всем ей признаться, какое-то предчувствие удерживало его. Лучше было открыться ей позднее, когда они окажутся в Сенегале или каком другом месте, вдвоем в незнакомой стране, и одиночество вынудит их держаться вместе. Сам он теперь не мыслил своей судьбы без нее. Одна из причин его влечения к ней заключалась в том, что он желал приручить ее физически. Другая причина была проще: он привык иметь дело с работницами завода и еще с проститутками, когда служил в армии, но никогда прежде не знавал плотской любви, и его собственная чувственность открылась ему только благодаря этой женщине, которая была старше его, женщине, утомленной любовью, в движениях которой чувствовался такой опыт сладострастия, что Герэ сам себе казался девственником. Он обнял ее, но она оттолкнула его перемазанными землей руками.

– Чего это с тобой? – спросила она. – Что-то ты больно возбужден… Читаем порнографические журнальчики в бухгалтерии?

Его покоробило. Герэ все твердил себе, что он привлекательный мужчина, а она уже далеко не красотка и страдать от недостатка любви надлежало скорее ей. Его желание должно было бы льстить ей, думал он в простоте душевной, не желая поверить в то, что она не уставала повторять ему с самого начала: любовь ее больше не интересует. Такое безразличие никак не вязалось с ее поведением в постели, а мало сведущий в любви Герэ не мог допустить, что один лишь только опыт управлял ее телом в эти минуты и вызывал вздохи удовлетворения.

– Так что, – не отставал он, – ты идешь? Или ты не хочешь?

Она внимательно смотрела на него, в ее взгляде было раздражение, хотя и смешанное с удовлетворенным тщеславием.

– Послушайте, Герэ, – отвечала она с насмешкой, – вы, может, ко всему прочему еще и извращенец? Вы находите меня до такой степени соблазнительной?.. (При этом она показывала свои руки, свое морщинистое лицо, бесформенную фигуру, седые волосы.) Вы не думаете, что вам следовало бы поискать девушек вашего возраста, посвежей моего немного?.. Ты что, близорукий, что ли?

– Ты мне нравишься такая, как есть, – сказал он с ударением на слове «ты», обхватив ее за плечи крепко, по-мужски, что, как он знал, действует на женщин, по крайней мере в кино.

Мария, однако, не шутила, она оттолкнула его и направилась в дом.

– Но, в конце-то концов… – бормотал он, следуя за ней. – В конце-то концов, я твой любовник или нет? Я все-таки имею право…

– Ни на что ты не имеешь права, – отрезала она. – Я тебе уже говорила: меня это больше не интересует. Я люблю спать одна в постели, чтоб свободно было, чтоб можно было лечь хоть поперек. Мужики для меня больше не существуют – ни те, которые храпят рядом, ни те, которые силятся доказать тебе, что они мужчины. Ты же себя к этому принуждаешь.

– Я?.. – Герэ только рот раскрыл. – Да вовсе нет. Зачем ты так говоришь?

– Мужчинам, им непременно нужно свое мужское начало как-нибудь выказывать, – сказала она, – на работе ли, с бабами, на скачках, в футболе – все равно где, лишь бы выказывать. Но тебе для этого бабы не нужны…

– Где ж мне его еще проявлять? – спросил он недовольно, но в то же время и заинтригованно: как-никак она говорила о нем, о его характере. Впервые в жизни кто-то интересовался им самим как таковым, а не в качестве бухгалтера или будущего мужа. Она обращала больше внимания на его сущность, нежели на поступки, и Герэ это завораживало.

– Ты уже доказал свое мужское начало иным способом – в преступлении. Остальное всегда будет для тебя второстепенным. Настоящие «мастера» – я знавала иных в Марселе – мало занимаются женщинами, уж во всяком случае после всего остального.

– Никакой я не «мастер», – отвечал он раздраженно, – я просто мужчина двадцати семи лет, которому охота переспать с женщиной: с тобой.

– Ну, так мне неохота.

Стоя к нему спиной, она зажигала плиту, в голосе ее не чувствовалось ни малейшей бравады. Она и в самом деле не хотела его, и оттого так понравившееся ему утром собственное отражение в зеркале показалось теперь смешным и фальшивым.

– Значит, между нами все кончено?

И, к своему удивлению, он почувствовал, что голос у него дрожит, точно у какого-нибудь жалкого телевизионного героя-любовника.

– Не кончено, – сказала она тем же усталым тоном, – а просто не начиналось. Иногда – хорошо, если хочешь, но только не сегодня. Может, через год я сама буду тебя об этом умолять, – добавила она, видя его расстроенное лицо.

Он даже не улыбнулся, и оттого она вдруг взвилась.

– Иди к своей подружке Николь и оставь меня сегодня в покое! Я не только хочу спать одна, я хочу поужинать одна и, вообще, хочу хоть раз побыть одной в этой халупе, понял?

Он понял. Понял, что никогда не надо ничего просить, надо брать или уходить. Ну, что ж, он уйдет, она еще увидит…

– Отлично, я пойду к Николь, – сказал он с деланным оживлением. – Она вечерами не копается в саду, и она, между прочим, находит, что я недурен собой, вообрази. И секретарша патрона, кстати, тоже. Так что, не хочешь, тем хуже или тем лучше.

Он поднял воротник и умчался на мотоцикле под насмешливый хохот, которым Мария ответила на его последнюю фразу.

Чуть позже, ночью, он лежал в разобранной постели Николь, а сама она в соседней туалетной комнате напевала модную песенку с дурацкими словами, окончательно повергшую Герэ в уныние. Она возвратилась в спальню в пошлом «конфетно-розовом», подумалось ему, пеньюаре, вытянулась на постели и посмотрела на него с улыбкой.

– Сколько времени прошло, – сказала она. – Я думала, ты меня забыл. Мы две недели не виделись, ты это знаешь?

Он серьезно кивнул, продолжая ее разглядывать. Она была свеженькой, розовой, у нее было красивое, гибкое, мягкое тело, тело современной девушки, она любила заниматься любовью, она только что кричала как резаная, и он не мог понять, почему час, проведенный с ней, показался ему таким бесцветным. Она взяла на тумбочке зеркало, поставила его перед ними, прикинула, хорошо ли они смотрятся вместе, и проговорила, мечтательно прижимаясь к нему головой:

– Мы чертовски милы, ты не находишь?

– Да, – закивал он, – да, да, очень милы. Прелестная парочка, – добавил он с насмешкой, словно бы впервые видя кретоновые шторы в цветочек, большую фотографию Роберта Редфорда на ложном камине, туалетный столик красного дерева, или «под красное», и мягкое махровое кресло перед ним. «Изысканная комната, – думал Герэ, – на удивление изысканная для работницы с ее зарплатой. К тому же чистотой сверкает. Обстановка для Николь – лучше не придумаешь, если б еще убрать глупую куклу в длинном платье, наискось сидящую в кресле». И вдруг ему представилась темная холодная комната Марии, грязноватые серые стены, скособоченный столик, куда он сваливал одежду, или потрепанное плетеное садовое кресло, слишком старое для того, чтобы выставлять его летом на улицу, и совершенно неуместное в комнате, где царила вечная зима. Не комната, а скорее сарай для инструментов: здесь были свалены в углу грабли, секаторы, пакетики с семенами… Некрасивая, убогая, необжитая комната, которая ночами раскрывалась, кружилась и делалась в глазах Герэ то крошечной, то огромной. Комната, становившаяся для него единственным пристанищем и одновременно гибельным омутом, когда гробовое молчание или хриплый шепот Марии наполняли ее сладострастием и эротикой. Как видно, воспоминания эти отразились на его лице, потому что Николь обернулась к нему и нахмурилась.

– Что случилось? Тебе здесь не нравится? Разонравилось?

– Ну почему, – отвечал он вяло, – нравится… нравится, иначе я б здесь не сидел… Кстати, мне пора идти, – добавил он, не замечая противоречия в своих словах, и решительно опустил ноги на пол.

Ему захотелось бежать. Ему вдруг сделались невыносимы и эта молодая женщина, и ее веселенькая спальня, дурацкая кукла и нелепые любовные признания. Вот уже два часа она досаждала ему, заигрывая с ним, как девочка. Ей все-таки двадцать два, а не шестнадцать, а в эту минуту она выглядела еще старше. Она сидела на кровати, лицо ее, впервые на его памяти, ожесточилось, но он заметил это с таким отвлеченным рассеянным любопытством, что ему самому сделалось неловко.

– Куда ты идешь? – спросила она. – Тебе скучно, да? Или, может, у тебя еще свидание?

– У меня?.. – Герэ попытался презрительно усмехнуться. – У меня? Ты полагаешь, у меня остается время на девушек?

– Нет. – Николь мгновенно вспыхнула. – Нет, я полагаю, что на девушек у тебя времени не остается.

Он посмотрел на нее с удивлением: гнев был ей очень к лицу… Ее халат раскрылся, обнажив маленькую грудь и бледно-розовую кожу… Как мог он предпочитать Марию этой красивой молодой девушке? Мария права: наверное, он и в самом деле извращенец. На секунду он устыдился, но и стыд тоже был слабый, отстраненный… Он чуть ли не принуждал себя стыдиться.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он, воюя со шнурками ботинок, десятки раз рвавшимися и завязанными узлами, так что в дырки не пролезали. (Надо все-таки купить шнурки… Иметь двух женщин и покупать шнурки самому! Правда, если одна из них и позаботится о его шнурках, это будет Николь. Тут нечего и сомневаться, потому что другая…)

Герэ встал: сейчас он сядет на мотоцикл, остановится, не доезжая дома, чтоб его не слышно было, на цыпочках поднимется к Марии, и, когда он на нее ляжет, пусть попробует от него отделаться. Даже если она не захочет… Что там Николь говорит?

– Я хочу сказать, что тебя, похоже, интересуют не девушки. Похоже, тебе чем старше, тем лучше.

– О чем ты?

Он, разумеется, уже понял. Ему подобало бы возмутиться, начать отрицать, волноваться, но вместо этого он торопился одеться и сбежать до того, как она задаст вопрос напрямую и наговорит что-нибудь ужасное про Марию. Однако Николь его опередила, хотя и продолжала спокойно сидеть на постели, по-судейски сложив руки.

– О хозяйке твоей, мадам Бирон. Правда, что у вас дела идут полным ходом? Поверить не могу.

– Чего? Кто тебе сказал? – Он изобразил изумление, но и сам почувствовал, что голос звучит фальшиво. – Это бред…

– Да, бред, но все так говорят, стало быть, бредят все. Я сначала не верила: представить тебя с этой дрянной старухой – воображения не хватало. Мюрьель так и говорила… Да не станет он с ней, говорила. Старая спившаяся марсельская шлюха…

Слово «спившаяся» задело Герэ сильнее, чем «старая». Мария и сама постоянно твердила, что она старая, и на людях в шутку изображала заботливую мать; но разница в возрасте не имела для Герэ никакого значения, особенно в том, что касалось эротики. Нет, его шокировало, что Николь говорила о Марии, об этой властной и рассудительной женщине, как о ничтожестве, о жалкой портовой алкоголичке. Возмущение Николь звучало так искренне, что защищать свою любовницу он мог, только признавшись во всем. А Мария в этом отношении была категорична: он должен отрицать их связь, не поддаваться на провокации, смеяться над шутками, – словом, отрекаться от нее, и все тут. Когда она высказала такое требование, он нашел его благородным и чуть ли не героическим. Теперь он задумался: а правда ли, что она оберегала таким образом его репутацию, а не свою собственную. Может быть, она его стыдилась… Получалось, что так: она отказала ему, – стало быть, не считала их отношения лестными для себя. Разумеется, он был намного моложе, и в этом заключалось его преимущество, однако такое преимущество теряло всякий смысл, если его не существовало в глазах Марии. «Но боже мой, – повторял себе Герэ, – возраст и внешность – это ж как-никак существенно». Николь очень даже недурна собой, но если ему с ней скучно и сейчас она молчит, это еще не значит, что не правы все: журналы, кинофильмы, опросы всякие и советы. А они твердят в один голос: в нашем обществе любят тех, кто молод, красив, весел, загорел, богат – такие люди всегда в выигрыше и живут в свое удовольствие. Они составляют сливки общества, а никак не эта дурно одетая молчаливая, суровая женщина на шестом десятке. Есть только одно «но» – ему плевать на опросы, и эта простая очевидность как громом поразила Герэ. Что ему за дело до общественного одобрения? Никакая статистика не может помешать тому, что ему, Герэ, весело только с Марией и только она ему желанна.

– Чем тебе плоха мадам Бирон? – пробурчал он.

Он наконец сладил со шнурками и уже потянулся за пиджаком, чтобы затем выскочить вон.

– Твоя мадам Бирон, она, между прочим, в Карвене раньше твоего появилась. С ней многие на заводе были знакомы, и не только на заводе, и «мадам» они ее не величали. Она уже тогда потасканный вид имела… Только теперь даже и те, кто с ней знался, привередливее сделались: предпочитают ей кого помоложе. Я про нормальных людей говорю…

Герэ взорвал наступившее молчание неожиданным выкриком, исполненным непонятной ярости.

– Далась тебе эта молодость, черт побери!

От неожиданного вопля Николь обалдела и даже испугалась. Черты его исказились, лицо побелело. Он был вне себя. Он чувствовал, что если бы получил удовлетворение в постели с Марией, то мог бы изобразить развязность, говорить о ней дурно, отречься от нее. Но сейчас, когда она его отвергла, он был всецело на ее стороне.

– Что такого особенного в молодости? – продолжил он чуть тише, застегивая пиджак дрожащими пальцами. – Что мне с того, что ты молода? Меня это не возбуждает. Молодое тело возбуждает только стариков! Ты не знала?

Она продолжала смотреть на него с открытым ртом, и он уловил в ней что-то птичье, но тотчас позабыл об этом. Он ее уже не видел. У него возникла непреодолимая потребность немедленно удостовериться в правильности внезапно озарившего его представления о Марии, о себе самом, о мире вообще. Проверить, в самом ли деле ей до такой степени безразличны и неинтересны мораль нашего времени, мода, все современные критерии, правила и все такое прочее… Проверить, правда ли ей на все это наплевать. И вот он решился, резко поднялся, схватил Николь за запястье и толкнул к одежде.

– Ты сейчас убедишься, что мадам Бирон меня нисколько не волнует. Эту ночь мы проведем для разнообразия у меня. Завтра воскресенье, и я скажу старушке, чтоб она подала нам завтрак в постель. Устроит тебя такое доказательство?

Он уже сбегал по лестнице, а Николь одевалась второпях, хотя постепенно ее движения стали замедляться. Он победоносно оседлал мотоцикл, она ухватилась за его спину, пригнувшись в какой-то умоляющей и испуганной позе, выражавшей суть ее натуры, но сидящий спереди Герэ этого видеть не мог. Ночь была светлая, они петляли при луне между терриконами, как при ясном солнце. Не доезжая пансиона, Герэ непроизвольно сбавил газ, а потом вдруг бросил машину вперед, так что у Николь чуть все внутренности не вытрясло. Войдя в дом, он хлопнул дверью и, подталкивая Николь на лестницу, старался говорить как можно громче.

– Иди прямо, – чуть ли не кричал он с натужной веселостью, – первая дверь направо. Тебе здесь нравится, красавица моя? – продолжал он якобы фривольно, но настолько фальшиво, что Николь, войдя в комнату, остановилась, скривив ноги, не зная, куда себя девать от смущения. Увидев на стенах фотографии Карибских островов, она робко прошептала:

– Зачем это? Ты что, хочешь туда уехать?

– Мечтаю, – шепотом ответил Герэ и тут же продолжил громко и лживо, голосом плохого актера в мелодраматическом фильме: – О да, мечтаю. Если хочешь, возьму тебя с собой. В солнечные края…

Страхи Николь развеялись, она улыбалась, поддавшись игре.

– Прекрасная мысль, дорогой! – не сказала, а выкрикнула она визгливым голосом молоденькой актрисульки. – Нам там будет хорошо… Будем заниматься любовью, а еще чем? – Она кивнула на афишу и придала голосу интонацию, которую, вероятно, считала сладострастной, но Герэ она показалась гротескной. Гротескной потому, что Николь стояла на цыпочках и говорила, не глядя на него, лицом к стене, а вид этой стены повергал его в дурное настроение, волнение и неловкость.

– Ну что, ложимся? – продолжал он все тем же ненатуральным голосом. – Иди ко мне.

Она машинально повиновалась и села на кровать рядом с Герэ, а тот глядел на нее и не знал, что делать. Как взять в руки эту скучную, злобную куклу? Она будет стонать, а Мария в двух метрах, за стенкой, станет их слушать… Нет, она, конечно, слушать не станет, но наверняка услышит, а ему такое даже страшно было себе представить.

Николь смотрела на него покорно, униженно и испуганно. «Он смешон, – подумала она злорадно. – Старая шлюха делает его импотентом! Этого еще недоставало…»

– Мне раздеться? – спросила она.

Герэ взглянул на нее так, будто она произнесла непристойность, Николь покраснела. Он взял себя в руки.

– Да, конечно! Обожаю, когда ты голая, – старался он из последних сил. – Поцелуй меня…

Интонации получались у него до такой степени неестественные, что Николь сперва не шелохнулась; но, выждав немного, опять же как в плохом фильме, вдруг испустила карикатурный стон.

– Ах… дорогой… – начала она без вдохновения… – Но…

Но тут дверь распахнулась, ударила в стену, и на пороге возникла показавшаяся им огромной растрепанная Мария в мятом халате, смотревшая на них тусклым, хмурым взглядом.

Николь инстинктивно поднялась, нагнула голову, прошептала: «Здравствуйте», – неуместным елейным голоском и подалась назад. Но Мария разом пресекла любезности.

– Здесь, по-вашему, бордель? – сухо обратилась она к Герэ. – Забавляться, деточки, идите на пустырь. Там места предостаточно, а я смогу спокойно спать. А ну, вон!

– Но, – лепетал Герэ, – это моя комната, я…

– Вот уж нет, – парировала Мария, – это, – и она стукнула каблуком по полу, – моя комната! Я ее сдаю. Недорого, между прочим, и сдаю исключительно холостякам. А вот на улице – совершенно бесплатно. Даю вам три минуты на то, чтобы собраться и выкатиться отсюда. Я хочу спать!

И она закрыла за собой дверь, даже не хлопнув ею, что довершило унижение Герэ.

– Нет… но за кого она себя принимает? За кого? – Он стоял бледный и повторял эту фразу, шатаясь, словно от ударов.

Николь тянула его за рукав, уговаривала: «Пойдем». Они сели на мотоцикл и тронулись в обратный путь под бесстрастной и совершенно прозрачной, будто вот-вот растает, луной. Когда подъехали к дому, Николь даже не стала выслушивать путаные оправдания Герэ. Она дрожала от холода и, возможно, от запоздалого страха. Она втянула голову в плечи, и, когда повернулась к двери, Герэ увидел ее спину: эта спина выражала нечто такое, чего никогда бы не смогла выразить спина Марии и что неоднократно отражала его собственная – унижение.

– Ну, что, видела? – спросил он. – Видела, а?

– Да, видела, – отвечала она.

– Так ты все еще считаешь, что она моя любовница? – крикнул он ей вслед.

Но она не ответила, даже не обернулась. И Герэ снова помчался к Марии, на этот раз один. Он воображал, как накинется на нее с оскорблениями, изобьет, изнасилует. Пусть узнает, голубушка, что такое мужчина в гневе… Он отколесил несколько километров на полной скорости, распаляя себя ревом мотора.

Когда он вернулся, уже встало солнце, встала и Мария, более того, дом был пуст. Одно мгновение Герэ ликовал от безумной мысли, что она ревнует, но радость быстро уступила место мучительному беспокойству, что Мария может не вернуться.

Она отсутствовала три дня, и Герэ на эти три дня возвратился к своему прежнему жалкому состоянию: он замедлил шаг, понурил голову, понизил голос, затянул узел на галстуке и перестал здороваться с собакой. Николь его не замечала, Мошан, почувствовав его слабость, сделался злобнее прежнего, Герэ ходил бочком.

Только на второй день он вспомнил о драгоценностях, проверил: они лежали на месте, и он нервически расхохотался, поняв, до какой степени они ему безразличны.

Для поддержки духа он прибегнул к лекарствам слабого человека: старательно поливал вместо Марии цветы и овощи, хотя спал все равно плохо. А вот физически распустился, если не считать туго, чуть ли не до удушья затянутого галстука: три дня не менял рубашки, носил одни и те же брюки и один с каждым днем все более мятый пиджак.

На третий день, часа в четыре, упивающийся местью Мошан поставил ему на вид небрежность одежды, а подавленный Герэ, ничего не отвечая, отсутствующим взглядом смотрел на терриконы.

– Послушайте, Герэ, – и Мошан повторил слова Марии, – здесь что, по-вашему, бордель? (Поистине, думал Герэ, его, надо полагать, считают завсегдатаем упомянутого заведения, хотя он и был там всего один раз в жизни.) Не могли бы вы хоть немного следить за собой. Здесь не свинарник. Возможно, у вас нет другого пиджака, месье Герэ. Ваш гардероб…

Мошан запнулся. Что-то насторожило его в позе Герэ. Этот наглец, ничтожество выпрямился, напрягся, лицо его окаменело, точно завороженное терриконами. Мошан тоже невольно взглянул на пустырь, но не увидел там ничего, кроме белого дымка над крышей в дальнем левом углу. Ему так и осталось непонятным, почему Герэ вдруг поднялся и с просиявшим лицом, властно отпихнув рукой Мошана, точно вещь, попавшуюся на пути, устремился к двери.

– Герэ! – вопил Мошан. – Герэ, вернитесь!

– Оставьте меня в покое! Понятно? – рявкнул Герэ, не оборачиваясь даже к своему снова сделавшемуся бессильным палачу.

И когда Мошан высунулся в окно с бранью в адрес Герэ, тот уже летел на мотоцикле в сторону белесого дымка.

Мария сделала прическу, купила себе новое пальто, подкрасилась, но все это Герэ заметил позже: подъехав к дому, он бросил драгоценный мотоцикл, вбежал в кухню и обнял Марию, не глядя на нее, но с такой решимостью, что она не посмела сопротивляться. Он стоял неподвижно, прижавшись щекой к ее волосам, и слушал, как стучит его сердце рядом с сердцем этой мерзавки, лишившей его сна и неотступно преследовавшей его три дня и три ночи. У него и в мыслях не было ругать ее и тем более бить, он не задавал ей никаких вопросов: она вернулась, она не противилась ему, значит, все хорошо. Сердце его понемногу успокаивалось, он с облегчением вздохнул.

– Как я испугался, – сказал он.

Она чуть трепыхнулась, не поднимая головы, и осталась стоять неподвижно и покорно.

– Испугался чего?

Пиджак Герэ заглушил ее голос, он держал ее так крепко, что она не могла видеть его лица. И потому он смог без смеха произнести, а она без смеха выслушать ответ:

– Как чего? Испугался, что ты меня выдашь, – сказал он и улыбнулся.

В следующую субботу они отправились на автобусе в Лилль, и в течение всего пути Мария отказывалась отвечать на вопросы Герэ. Она сидела, скрестив руки на сумочке, в потрепанном черном пальто и походила на селянку, собравшуюся в город со взрослым сыном. Выйдя из автобуса, она остановила такси – неожиданная роскошь – да таким привычным жестом, что Герэ только рот раскрыл.

– Улица Онгруа, 23, – сказала она, откидываясь на спинку сиденья.

– Что там на этой Онгруа? – прошептал Герэ.

– Увидишь.

Она устало закрыла глаза, но не смогла спрятать улыбки.

Номер 23 по улице Онгруа оказался расположенным в богатом районе Лилля старинным каменным домом с пышным порталом, гербом на фронтоне, мощеным двором, в который выходила небольшая дверь. Мария открыла дверь, зажгла свет при входе, прошла через комнату и распахнула окно. Герэ очутился в богатой гостиной, обставленной безвкусно и кричаще, в стиле полуколониальном-полудекоративном: черный кожаный диван, лампы «модерн», или бывшие некогда таковыми, большие зеркала, два марокканских пуфа; все в целом было претенциозно и некрасиво, но Герэ, как и Марии, комната показалась роскошной. Она обернулась, и беспокойство в ее взгляде быстро сменилось торжеством, когда она увидела ошеломленное лицо Герэ.

– Ну как? Это теперь наша квартира.

И она потрясла ключом.

– Послушай, это слишком шикарно… – отвечал Герэ, стоя на бордовом ковре и не двигаясь с места.

– Тогда садись. Это русская кожа, но тем не менее это сделано для того, чтобы сидеть. – И она указала на диван.

Герэ осторожно присел, а потом вдруг вытянул ноги, положил их на русскую кожу и, непринужденно покуривая, бросил на Марию взгляд искушенного человека.

– У вас тут недурно, милочка, – произнес он заносчиво. – Не найдется ли у вас глоточка портвейна и чипсов?

Мария, обычно никак не откликавшаяся на шутки Герэ, на этот раз подхватила и ответила с легким реверансом:

– Будет исполнено, сударь.

Она вышла из комнаты, послышался стук дверей, а затем она появилась со стаканом в руке.

– Держи, – сказала она, – это мартини, портвейн будет в следующую субботу.

– В следующую субботу? Ты что, сняла это надолго?

– На полгода, пока Жильбер не сбудет остальное. Но ты еще не все видел… Идем.

Герэ пошел за ней к малюсенькому свежевскопанному садику, затем – в уже приготовленную спальню. Огромная кровать была застелена черным атласным покрывалом, расшитым золотыми нитями, на тумбочках розового дерева стояли две подвижные настольные лампы, в хромированном зеркале туалетного столика отражалась сверкающая ванная комната. Герэ только изумленно озирался.

– Вторую спальню посмотришь после, – сказала она, – а сначала примерь вот это.

Она открыла шкаф, вытащила оттуда что-то темное и бросила ему в руки.

– Это смокинг, – пояснила она. – Себе я тоже купила платье. Мы, помнится, собирались кутить? Так вот, сегодня вечером и отправимся, потом заночуем в нашей новой квартире, утром отоспимся и вечером вернемся в «Глицинию». Идет?

Она говорила тихо и неторопливо, но глаза светились радостью и гордостью. Неожиданно в ней появилось что-то детское.

– Еще бы! – с воодушевлением воскликнул Герэ.

Он держал смокинг перед собой и гляделся в зеркало, задрав подбородок и выпятив грудь.

– Еще бы!.. А потом пусть Мошан всю неделю орет сколько влезет, – я буду думать только об улице Онгруа.

Мария сдвинула брови. Состязание Мошан – Герэ выводило ее из себя: она всякий раз удивлялась, почему Герэ до сих пор не пристукнул начальника где-нибудь в темном углу. Желая сменить тему, Герэ снял пиджак и надел смокинг.

– Ох, погуляем! – воскликнул он. – Все в Лилле ходуном ходить будет…

Несколько часов спустя все действительно ходило ходуном в заведении, выдержанном в том же стиле, что и их пристанище. Мария с растрепанными волосами исполняла «Меланхолию» – песню сороковых годов, а Герэ, хмельной и веселый, обнимал здешнюю танцовщицу. Выступление Марии было встречено наполовину насмешливыми, наполовину растроганными «браво». Герэ аплодировал так, что чуть ладоши не отшиб, а после попытался вытащить ее танцевать, но она отка-залась; она уже подружилась с пианистом – руководителем оркестра, они вспоминали послевоенные годы и неизвестные Герэ мелодии: «Цыганочку», «Сентиментальное путешествие», «Звездную пыль», а Герэ снова оказался в объятиях танцовщицы.

– Певица эта, она тебе мать или кто? – спросила девица.

– Тетка, – пробурчал он, несколько отступая от указаний Марии: слово «тетка» казалось ему все-таки романтичнее, чем «мать».

– Сколько тебе лет, что ты с теткой гуляешь?

Герэ пожал плечами.

– У нее много достоинств…

– Какие же именно? Или сказать неприлично?

Девица была язвительной и агрессивной, она порядочно выпила и хихиканьем своим раздражала Герэ.

– Так что же ты находишь в этой своей тетушке? Как ее, кстати?

– Мария, – вырвалось у него. – Точнее, Марианна, – поправился он.

Они решили называть себя на людях вымышленными именами без особой, впрочем, необходимости: при их замкнутой жизни, кто мог их узнать в этом городе, интересовавшемся только собственными знаменитостями, тем более в этом кабаке, напоминавшем более всего заведения на площади Пигаль? Мария потребовала, чтоб он представлялся Раулем, ему же это не нравилось. Он бы предпочел имя поромантичней: Франсуа-Ксавье или Себастьяна. Но Мария настаивала, чтобы инициалы были сохранены, и он из Роже превратился в Рауля. Впрочем, его уже двадцать лет, с тех пор как умерла его мать, никто не называл Роже. Все звали его Герэ, кроме Николь, называвшей его дорогушей, лапочкой, киской и прочими дурацкими обращениями, и Марии, которая вообще никак не называла.

– Ну так что?.. (Девица перестала танцевать, от нее разило спиртным.) Разродишься ты наконец? Что в ней такого занятного, в тетушке Марианне? Какие у нее достоинства? Может, мне самой у нее спросить?

– Нет, нет, – забеспокоился он. – Я тебе сказал: занятная она, мне с ней весело – и все тут.

Девица недоверчиво на него посмотрела. Потом ни с того ни с сего заулыбалась и понесла какую-то чушь, все более и более распаляясь, так что танцующие остановились и столпились вокруг них.

– Ах, тебе с ней весело? Вот оно что! От песенок ее меланхолических, слащавых и платьев из тафты, весело, значит, с тетушкой Марианной? А, может, ты ее кот, тетушки своей распрекрасной? А?

В довершение всего музыка в эту минуту смолкла, и Герэ остался стоять посреди зала в окружении саркастических юнцов. Он поискал Марию глазами, но не нашел. Его охватила паника. Чтоб выглядеть непринужденней, он попытался было засунуть руки в карманы, но смокинг оказался для этого слишком узок, и тогда он убрал их за спину. А девица продолжала истерически кричать:

– Вы посмотрите на него, до чего потешный! Он по ночам с собой тетушку Марианну таскает, певицу нашу меланхоличную. Вот как нынче в деревнях: после тридцати с тетушками развлекаемся. Клево, а?

Герэ стоял пунцовый. Отыскав наконец Марию, он ей кивнул, но девица заметила.

– Ага!.. – не унималась она. – Деревня наша раскраснелась-то как!.. Какие мы чувствительные, тонкие! Нашел тетушку-то?

– Я здесь, – сказала Мария спокойно и, раздвигая насмешливые парочки, двинулась к девице, отчего та едва заметно попятилась.

– Я ж вам говорила, она рядом…

– Тебе это не нравится?

Мария говорила тихо, но каким-то страшным, шипящим голосом, и девица смолкла. Она, возможно, отстала бы вовсе, если бы сзади к ним не подошел загорелый тип в черных очках, а с ним амбал в ярко-зеленую клеточку.

– Тебя обижают, лапочка? – спросил тот, что в очках.

Он обнял девицу за шею и сделал вид, что не замечает Герэ, который наконец обрел дар речи и попытался уладить дело миром.

– Ошибка вышла, – сказал он, – мадемуазель хотела пошутить, ее не поняли. Ничего страшного.

Он силился улыбаться, но на душе у него было неспокойно: эти двое производили неприятное впечатление, с такими влипнешь в историю; дело принимало дурной оборот, от выпитого у него путались мысли, и он не знал, как себя вести – здесь ведь не то, что в «Трех кораблях».

– Пошли отсюда, – сказал он Марии, – уже поздно.

Она не отвечала и все глядела на типа в очках.

– Извиниться бы надо перед уходом, – сказал тот и выдохнул сигаретный дым в глаза Герэ, который только дернул головой.

За спиной у них хихикнули, Мария сделала шаг по направлению к выскочке, и тот в свою очередь невольно попятился. Смех в толпе стих, сарказм сменился любопытством.

– Слушай ты, гангстер провинциальный, – проговорила Мария все тем же приглушенным голосом, – ты оставишь нас в покое или нет? Опереточные головорезы меня на привлекают. Я, видишь ли, в Марселе настоящих знавала, крутые ребята были… Серьезные люди… Они, во-первых, клиентов не трогают; во-вторых, вежливо обращаются с женщинами; в-третьих, у них не бывает грязных рубашек, черных ногтей и педерастических кудряшек… Все понял? Тогда отойди-подвинься. Мы с племянником через несколько лет зайдем – посмотрим, как ты развился… Но торопись, а? Тебе ж, старик, не пятнадцать, чай…

Тип пытался ее перебить, но напрасно, и теперь стоял белый от злости. Насмешки обратились на него, он непроизвольно отступил перед Марией и ее орлиным взором, но, как только она повернулась к выходу, прицепился за ее спиной к замешкавшемуся Герэ.

– Так, значит, весело тебе?

С этими словами он ударил его ногой в колени и кулаком в живот. Не ожидавший такого поворота Герэ согнулся пополам, получил еще один удар ботинком по ребрам и повалился на пол. Тут уж тип дал себе волю. Он всаживал ему удар за ударом, подталкивая к двери, а Герэ, ослепленный, окровавленный, только неловко защищался. Так он оказался в дверях, а сутенер с помощью портье выкинул его наружу и захлопнул за ним дверь. Герэ упал к ногам Марии.

Занималась заря, стоя на лиловой мостовой, Мария смотрела на него сверху и, казалось, менее всего была склонна к состраданию. Он чувствовал боль в ребрах, у него шла кровь носом, его тошнило. Он прислонился спиной к двери, попробовал приподняться.

– Ну? – спросила она.

Герэ осел, поднес руку к лицу, посмотрел на окровавленные пальцы, вытер их о брюки. Потом откинул голову назад и глубоко вздохнул с закрытыми глазами.

– Хороший воздух, – сказал он вдруг, – прямо деревенский.

– Тебя не смущает, что тебя избили?

Мария стояла над ним неподвижно, как судья. Но мысли Герэ витали далеко от нее, от драки, ото всего.

– Нет, – ответил он спокойно, – нет, это не важно…

– Что же, по-твоему, важно?

Мария не спрашивала, Мария негодовала.

– Важно, что сейчас нам хорошо, – отвечал Герэ. – Музыка хорошая… Пустынная улица красива… Сейчас мы вернемся в наш красивый дом, ляжем вместе спать – вот что важно.

Он говорил тихим, мужским, уверенным голосом, и ей пришлось чуть ли не на колени встать, чтобы заглянуть ему в лицо; внутри у нее все кипело.

– Ничего не могу с собой поделать, – сказала она. – Мне нужен мужчина, которого бы я уважала. Свободный мужчина, который может всех послать куда подальше – и хамов, и порядочных людей, и гангстеров, – мужчина, которого уважают, понятно?

– Тебе бы было легче, если б я его убил? – мягко спросил Герэ. – Ты оскорблена?

– Да, мне стыдно.

Герэ уронил голову набок, прядь волос упала ему на глаза, он не смотрел на Марию, на его лице читалось безразличие тяжело раненного человека. «Он красив», – подумала она впервые.

– Я не тот мужчина, которого уважают, – произнес он медленно, – и никогда таким не был, ни в школе, ни дома, ни на заводе. Люди обходились со мной плохо и продолжают это делать.

Пока он говорил, Мария наклонилась над ним, взяла его за подбородок, стараясь заглянуть в лицо, но он отводил глаза.

– Да, но однажды ты все-таки взбунтовался. Послал все подальше: завод, терриконы, закон… ты убил человека… Однажды ты все-таки это сделал…

– Ты полагаешь?

Он задумался, а она разогнулась, тяжело дыша. У него создалось впечатление, что они сказали друг другу что-то такое, чего не следовало говорить; ей же казалось, что последнее слово все-таки осталось не за ней. Презрение, гнев, ярость сменились в ней каким-то неясным чувством, не похожим на все, что она испытывала до сих пор.

– Ты идешь? – Жесткостью голоса она старалась успокоить сама себя.

Герэ поднялся и принялся старательно чистить рукав.

– Надо же! Пятно!

Запачканный смокинг, судя по всему, волновал его больше, чем то, что его избили на глазах у любовницы, и в ней снова закипел гнев.

– Идешь ты или нет? Прихорашиваться потом будешь!

Он взглянул на нее, улыбнулся и проговорил:

– Нет, конечно, должен же я с ними разобраться…

Он повернулся к двери, открыл ее и исчез, прежде чем она успела что-либо сказать.

Мария осталась одна, ее тянуло войти следом за ним, но она удержалась и прислонилась к черному дверному косяку, чуть посеревшему в утреннем свете. Глубоко вздохнув, чтоб успокоить непонятное внутреннее волнение, она с удивлением заметила, что воздух и в самом деле пахнет хорошо…

Герэ постоял немного в полумраке, вдали от бара, ноги у него были ватные. Никто не видел, как он вошел, зато он слышал у стойки злобные голоса своих противников. Коренастый, в клеточку, язвил, а садист-псевдогангстер явно нервничал.

– Не стоило его ногами пинать, – говорил клетчатый. – Ты ж видел, что он драться не умеет… Ты, голубчик, я смотрю, на подлости готов, если тебя задеть.

– Это кто ж меня задел?

Голос типа, которого Герэ называл опереточным гангстером, звучал теперь очень высоко. Может, Мария и не ошиблась, когда говорила о педерастических кудряшках… «Умеет она выражения подбирать», – подумал Герэ и затрясся в беззвучном смехе. И вообще, до чего же все смешно. Уморительная история получалась…

Зачем он стоит здесь с заложенным запекшейся кровью носом и болью в ребрах, а типы в баре говорят о нем, будто у них нет других занятий в этот час? «Оказался в центре внимания…» – сострил он про себя; его вдруг охватило совершенно нелепое для человека, подвергшегося избиению, чувство превосходства. Сейчас ему снова набьют морду, и от этой мысли он втянул живот, где до сих пор ощущалась боль. Впервые он не задавался вопросом, что он будет делать, почему и что скажут люди; просто он намеревался поступить сообразно своему желанию и внутренней потребности. И оттого чувствовал себя свободным, ощущение было сильным и пьянящим, эдакой спокойной экзальтацией, которая и была чувством свободы – он узнал его, хотя никогда не испытывал прежде. Чудно, конечно, когда свобода заключается в том, чтобы получать удары ногами, думал он, выходя из темноты.

Паршивая девица увидела его первой и завизжала так, что все обернулись. Посетители за столиками не видели их, у стойки на табуретах сидели только вышибала, коренастый, садист и девица, и Герэ вздохнул с облегчением. Во время этой глупой драки на него нагоняли страх не столько трое его противников, сколько перепуганные лица неизвестных клиентов.

– Ну и ну, – сказал портье, – он что, еще захотел?

Он слез с табурета, и тот, что изображал из себя крутого, – тоже. Клетчатый же остался сидеть, он повернул голову и посмотрел на Герэ, как тому показалось, с симпатией.

– Что ты здесь делаешь, приятель? – спросил он. – Тебя уже так отделали, что лучше бы тебе отлежаться…

Герэ остановился в метре от них и смотрел на них с видом, который они приняли за нерешительность, так что садист, поначалу растерявшийся, снова принялся язвить.

– Оставь его. Коли он мазохист, я ему помогу. Не возражаешь? Только костюм марать не хочу…

Он снял пиджак и нервозным движением кинул девице, а та его, то ли по рассеянности, то ли завороженная Герэ, уронила. Пижон уже раскрыл рот, чтоб изрыгнуть какое-нибудь ругательство, но потом, решив не терять времени, принял боксерскую стойку, выставив левый кулак вперед, а правый – перед лицом. «Как в кино», – подумалось Герэ, который стоял, опустив руки, и легонько покачивался. Он был в тысяче миль отсюда и ощущал только беспредельную лень…

– Проведешь показательное избиение сам, – сказал коренастый. – Предупреждаю тебя, Стефан, на этот раз разбираешься без меня.

– И без меня, – добавил портье.

Они смотрели отстраненно, чуть брезгливо, а тот, кого они назвали Стефаном, поглядел на них сперва недоверчиво, а после яростно.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи, – сказал он. – Ну, иди сюда, деревня. Что, решился?

– Да, – отвечал Герэ покорно.

Он сделал два шага, получил удар правой в левый бок и левой в скулу, но это его не остановило, и он вцепился пижону в горло. Он держал в руках что-то ерзающее под шелковистой тканью… «Грязная рубашка», – вспомнилось ему смутно, и он закрыл глаза. Удары сыпались на него градом, повсюду, но к удивлению своему он не чувствовал боли. Прикосновение чувствовал, а боль – нет; к тому же он находился так близко от противника, так плотно в него вцепившись, что удары делались все мягче, неуверенней, все слабей и слабей. Он сжимал руки нерешительно, неспешно, ровно настолько, чтобы эта трепыхающаяся и оттого отвратительная вещь не ускользнула. Драка – дело долгое… конца не видно. Ему даже скучно сделалось, особенно теперь, когда удары прекратились и он слышал вокруг себя пронзительные голоса; другие двое тоже вмешались, несмотря на обещания, они оттаскивали его, пытались вырвать у него противника, девица выла, его яростно трясли, клетчатый рукав коренастого мелькал у него перед глазами, чьи-то грубые руки впивались в его пальцы, отдирали их один за другим, выворачивали, отрывали от грязной рубашки.

Он сопротивлялся, он мог бы сопротивляться еще долго, если бы вещь, которую он так крепко держал, не обмякла и не отяжелела, сделавшись в своей беспомощности еще более мерзкой, чем была в неистовстве. До сих пор он все время утыкался лицом во что-то черное, блестящее, пахнущее брильянтином, – в голову пижона. Когда тот упал, в глаза Герэ ударил свет, он заморгал и только теперь услышал шум и вопли, разносившиеся по бару, они показались ему шаржированными, опереточными. Его кто-то толкнул, он прильнул к стойке, из носа снова шла кровь; он видел, как люди суетятся над чем-то, лежащим на полу, этим чем-то оказался пижон, Герэ узнал его по остроносым, чересчур блестящим ботинкам – ботинкам, бившим его, когда он лежал у двери. Коренастый, только что зверски выкручивавший ему пальцы, вроде бы не сердился больше на него и тянул его к двери. Им пришлось посторониться и уступить дорогу двум неизвестным с перепуганными лицами, они тащили за руки и за ноги его противника, голова у того была безжизненно запрокинута. Герэ увидел его горло, пересеченное отвратительным красным следом. «Может, я его убил?» – подумал Герэ рассеянно и даже не испытал смущения.

Дверь распахнулась, утренний воздух Герэ вдохнул, как ему показалось, во сне, столь же неправдоподобном, как и вся эта ночь.

Он услышал голос Марии: «Что, дуба дал?» В вопросе не прозвучало ни страха, ни ра-дости. Еще он услышал, как коренастый сказал: «Сматывайся». Герэ потер себе пальцы, не понимая, отчего они так закоченели. Он давеча не ошибся: в самом деле пахло деревней… Он поделился своим ощущением с Марией, которую в утреннем свете видел совсем отчетливо: усталое лицо, гладкий лоб, чуть брюзгливое выражение – и Мария в кои-то веки признала, что он прав, а поскольку он не отставал, согласилась даже, что пахнет сеном…

Он лег на вышитую постель и мгновенно заснул, даже не почувствовал, как Мария расшнуровала ему ботинки и сняла смокинг. Проснулся в одиннадцать с пересохшим ртом и не сразу понял, где находится. Сквозь металлические жалюзи образца 1930 года проникал свет, и первое, что он увидел, был смокинг на плечиках, зацепленных за шпингалет, смокинг медленно поворачивался, будто человек.

Платье Марии лежало на полу, на темной ткани выступали бурые пятна запекшейся крови. Герэ лежал полуобнаженный, подложив руки под голову, и с любопытством оглядывал незнакомые стены и разбросанную перепачканную одежду, носившую следы ночного происшествия. Впрочем, он помнил немногое, а потому повернулся к темной массе на другом краю постели, чтобы расспросить ее; однако то, что он принял за спящую Марию, оказалось лишь грудой одеял, сваленных в темном углу. Герэ забеспокоился, сел, прислушался и различил наконец тихие звуки радио за стенкой. Приободрившись, он встал на ноги, но слишком резко, потому что тотчас испустил стон: видать, накануне ему таки переломали кости. Он увидел себя в зеркале, в большом зеркале шкафа, и передернулся от отвращения: Мария оставила на нем на ночь длинные трусы, но торс и ляжки были покрыты жуткими черными синяками, нос покраснел и распух справа, верхняя губа тоже.

«Чудная какая-то драка», – подумал он и самодовольно улыбнулся. Затем заглянул в гостиную и на пороге остановился. Мария неподвижно сидела на диване из русской кожи лицом к стеклянной двери, раскрытой в пустующий садик, она курила, положив руку на радиоприемник, чуть сощурив глаза. Герэ представилась редкая возможность понаблюдать за ней, пока она его не видит, редкая возможность увидеть ее естественной, хотя она никогда не бывала ни деланной, ни фальшивой. И ему подумалось, что он подглядел тайну, потому что при нем у нее было совсем иное выражение лица. Сейчас она выглядела грустнее, задумчивее, неопределеннее… Герэ взял с кровати рубашку и накинул ее на спину; Мария частенько посмеивалась над его глупой целомудренностью.

Покашляв, радио заиграло музыку, которая показалась ему торжественной и сентиментальной одновременно, его появление босиком под эту воскресную музыку выглядело смешным; Мария и в самом деле вздрогнула, опустила ноги на пол, выпрямилась, словно не ожидала его увидеть.

Они посмотрели друг на друга, вежливо друг другу улыбнулись. Он почему-то чувствовал себя смущенным, и она, казалось, тоже. Но отчего?

– Проснулся? – спросила она. – Ну и хорош же ты… Ну-ка покажись…

Герэ стоял перед ней, как на медосмотре. Она раскрыла ему рубашку и ощупывала ребра, мышцы ног, лопатку опытной бесстрастной рукой. Иногда она присвистывала, разглядывая какой-нибудь особенно черный синяк, и спрашивала: «Здесь больно? А здесь?» Он благодушно подставлял свое тело для осмотра. И был в восторге от ее внимания. Трудно было определить, вкладывала ли она в свои движения чувства матери или барышника, но он, безусловно, ощущал прикосновения женщины, ухаживающей за своим мужчиной после драки. И когда она его отпустила, бесцеремонно похлопав по боку, он вздохнул с огорчением.

– Кофе на огне, – сказала она, – захвати и мне чашечку.

В сверкающем никелем закутке, именуемом кухней, Герэ налил две чашки дрожащими руками. Он обратил внимание на свои распухшие суставы, как школьник, пососал пальцы и только потом вспомнил, отчего они распухли. И тут руки у него задрожали с такой силой, что чашки пришлось спешно поставить. Герэ в ужасе прислонился к стене. Он сжимал и разжимал пальцы, будто видел их впервые, и никак не мог вспомнить, правда ли, что накануне он сжал кого-то за горло и удушил. Парня у него вырвали, он видел, как его уносили за руки и за ноги с черной полосой на шее… Он умер? Герэ не помнил. Он мало что помнил, спросить можно было только у Марии, но он не решался. Человеку, наживы ради всадившему семнадцать ножевых ударов парню, который ему ничего не сделал, не подобает терять голову, оттого что он – не важно, наполовину или совсем, – задушил гада, который сам же и напросился. Неправдоподобно получалось… Герэ вернулся в комнату на подкашивающихся ногах, поставил перед Марией чашку и, не желая встречаться с ней взглядом, вышел в так называемый садик, а на деле просто клочок земли. Свежевскопанный участок занимал площадь приблизительно три на два метра. Что-то кольнуло его: «В точности размер могилы», – подумал он и громко обратился к Марии:

– Хочешь и здесь плантации развести? Что сажать будешь? Может, душистый горошек? Я люблю душистый горошек…

Ответ донесся до него словно издалека, она рассказывала о том, когда здесь бывает солнце, о гумусе, удобрениях, рассаде, а Герэ, скрытый ставнями, разглядывал свои руки и рубашку, рукава, будто искал в них подтверждение своего преступления. Неожиданно голос Марии зазвучал совершенно отчетливо, перекрывая музыку.

– Я утром слушала местное радио, ты слышишь меня? Вообрази, добропорядочные горожане спали сегодня спокойно. Если не считать ограбления аптеки и пожара в бакалее, ночь в Лилле прошла без происшествий. Ты слышишь? Ответь мне…

У Герэ отлегло от сердца, он закрыл глаза, секунду помолчал, ответил рассеянно: «Да, да, слышу, в Лилле все спокойно», – а заходя в комнату, продолжил уже совсем уверенно:

– Да, я думаю, душистый горошек очень подойдет…

Он прошел через всю комнату под пристальным взглядом Марии.

– Пойду обмокну синяки в розовой ванне, – сказал он бодро и сам рассмеялся над своей остротой сильнее, чем она того заслуживала.

Мария по-прежнему смотрела ему вслед с какой-то непонятной для нее самой тревогой.

Самсон-старший потребовал от своего сына Френсиса – известного более всего тем, что ездил в открытой машине и, отправляясь на работу, повязывал под рубашку шарфик, – чтобы тот больше времени проводил на заводе и меньше – в парижских борделях.

В тот день, проходя по двору в полдень, юный денди повстречал Герэ и огорошил его дружеским: «Ну что, как дела?» Морис, мальчишка из бухгалтерии, тот самый, что радовался приступам ярости Герэ, рассмеялся при виде ошеломленной физиономии бухгалтера.

– А знаете, месье Герэ, почему Самсон-младший к вам так расположен? Это из-за Мошана…

– Из-за Мошана?

Поистине Герэ ничего не понимал. Разумеется, сам он вел последние недели весьма странный образ жизни, однако завод оставался в его глазах неприступной твердыней и воплощал собой Государство.

– Ну да, из-за Мошана. Тот на вас, понятно, нажаловался, да только Самсону-младшему, и рассказал ему о… (клерк покраснел, опустил глаза) о вашей хозяйке… – выговорил он наконец тихо. – Он сказал, что эта женщина старше вас и… что вы, стало быть, ненормальный. А у Самсона-младшего любовница сорока пяти лет… вот Мошан и влип. А еще метил на место Лё Идё – тот на пенсию собирается…

История эта позабавила Герэ, но он и не подумал рассказать ее Марии. Все, что было связано с заводом, наводило на нее скуку. Зато садик…

Вечерами он обычно мчался домой и помогал ей рыхлить землю, но в тот день он застал Марию уже в саду. Заметив его и собаку, она только помахала рукой, а он с одного беглого взгляда понял, что лучше ее не трогать. Он копал уже минут десять, когда она его окликнула.

– Послушай, я тебе не сказала, у меня письмо от Жильбера. Парень из Марселя с деньгами будет здесь через месяц.

– Ах, вот оно что… – протянул Герэ, выпрямляясь и потирая спину. – Стало быть, через месяц? Получается, – добавил он, смеясь, – тебе недолго придется наслаждаться цветами… (И он указал на торчащие там-сям из земли росточки.) Недельку полюбуешься – и все тут!

Она не отвечала и, казалось, думала о чем-то другом.

– Так, может, хватит? – сказал он, ободренный ее молчанием. – Бесполезное занятие. Цветочки эти мы с собой не возьмем…

– А я как раз только то и люблю, что бесполезно, – отрезала она сухо. – Не нравится – не копай, никто тебя не заставляет.

Она вонзила лопату в землю, а Герэ, пожав плечами, собирался последовать ее примеру, но тут она снова обернулась к нему:

– Впрочем, ты прав. Цветы, они все чувствуют. Они понимают, когда их не любят. Ты их еще чего доброго погубишь. Съезди-ка лучше к Геррье за вином. Я забыла взять.

Герэ с облегчением вздохнул, отложил лопату, но для виду немного поспорил.

– Не знаю, чем это я могу погубить твои цветы, по-моему, они ко мне хорошо относятся.

– Вот как? Это с чего бы? – хмыкнула она.

Но он уже вскочил на мотоцикл и вылетел на дорогу. На повороте он чуть не сшиб мадам Руссо на мопеде – единственную из соседок, с кем Мария приветливо здоровалась. Бедняжка пронзительно завопила, тормозя и бешено нажимая на клаксон, затем выскочила на обочину и остановилась уже возле Марии, а Герэ между тем преспокойно умчался прочь.

– Ох, знаете, – сказала соседка, опуская ногу на землю, – ну и напугал же меня ваш жилец! До сих пор ноги трясутся…

– Дикий он, – коротко ответила Мария.

Утерев пот со лба, толстушка мадам Руссо мужественно стала усаживаться на седло.

– Дикий-то дикий, но славный паренек, – поправила она соседку. – Как он тут за вашими цветами ухаживал по утрам и вечерам, когда вы уезжали две недели назад. Я видела, как он поливал. Нет, не скажите, жилец неплохой. Ну, всего…

Она уехала, а Мария с лопатой в руке осталась стоять в полном изумлении. Она смотрела то на дорогу, по которой укатила одна и откуда должен был появиться другой, то на плащ Герэ, висевший на двери, то на цветы. Затем она неторопливо вытащила ноги из тяжелых деревянных сабо, в которых работала в саду, сняла с головы черный платок и вошла в дом.

Развязав на ходу фартук, она повесила его на угол камина, затем открыла буфет, достала бутылку белого сухого мартини – свой излюбленный аперитив, налила стакан, потом, в задумчивости, – другой. Со стаканом в руке подошла к плите, не глядя, как бы с неохотой, помешала деревянной ложкой содержимое кастрюли. Подняла глаза вверх по стене до висевшего на гвозде зеркала из дешевого магазина «Призюник» и встретила в нем свой собственный взгляд. Она глядела на себя сосре-доточенно, холодно, чуть враждебно. Затем выпустила ложку, поднесла руку к лицу, к волосам, приподняла их, слегка распушила, но все это небрежно и без видимого интереса. Лицо в зеркале оставалось неподвижным и отрешенным воплощением скуки и безразличия. А потому в пристальных светлых глазах под гордо вздернутыми бровями отразилось неподдельное удивление, а не страдание, когда из них брызнули одна за другой быстрые, круглые, тяжелые слезы без того, чтобы на лице дрогнула хоть одна черта. Она смотрела, как они текут, и тут послышался рев мотоцикла.

Герэ появился с ящиком в руках, и собака с ним, он увидел, как обычно, спину Марии над плитой, поставил ящик на пол и окликнул собаку. Вход на кухню был ей воспрещен, и она, уже перенеся через порог три лапы, застыла на краю обители соблазнов, настороженно обратив уши к Марии.

– Стой тут, псина, – сказал Герэ.

Собака смотрела на Марию в ожидании, что та крикнет: «Вон!» – и махнет рукой, после чего мужчина возьмет ее за ошейник и выставит из рая. Но Мария молчала, не производила обычных звуков и даже не оборачивалась, и тогда, не в силах противиться искушению, псина подвинула вперед одну лапу, затем другую и на полусогнутых, почти ползком пересекла кухню и улеглась у ног Марии, прижав уши и на всякий случай виляя хвостом. Все также не оборачиваясь, Мария впервые, как с восхищением отметил Герэ, заговорила с собакой:

– Ну и ну! Еще месяц назад ты был на улице, неделю назад – в саду, третьего дня – в коридоре, а сегодня уже на кухне! Ты малый не промах!

Собака поскуливала и счастливо махала хвостом. Мария нагнулась, похлопала ее по морде. Потом присела, и псина лизнула ее в лицо.

– А ты, однако, потолстел, и шерсть хорошая, и вид довольный. Удачно выбрал себе хозяина…

– И я тоже… – робко вставил Герэ.

Мария не ответила.

Чуть погодя они сидели за столом под голой лампой, болтающейся на проводе, и Герэ говорил, тыкая пальцем в расстеленную перед ними карту Африки:

– Понимаешь, с десятком работоспособных мужиков я построю здесь такую деревообрабатывающую фабрику, о какой только можно мечтать. Сперва собью цены и дальше – оп!..

– А я открою огромный бордель, – весело подхватила Мария. – Спереди полным-полно белых девиц, а сзади – оранжерея и полным-полно экзотических цветов…

– По вечерам я буду приходить с мужиками любоваться на цветы и на женщин, – улыбнулся Герэ. – То есть сам я буду любоваться только одной…

Они застыли над картой и, казалось, впервые пришли к полному единодушию, а собака, уловив дух согласия, положила голову Марии на колени и тоже замерла. Выходившее в жалкий садик окно было закрыто. На улице пахло летом, несмотря на терриконы. Герэ сидел в одной рубашке; подглядев в окно, их можно было бы принять за счастливую буржуазную чету, мечтающую об отдыхе на Средиземном море.

Так, идиллически, пролетела целая неделя. В следующий выходной Герэ стоял в гостиной на улице Онгруа, снова элегантный, снова в смокинге, только рукава были по-прежнему чуть коротки. Он переминался с ноги на ногу и мучился с накрахмаленным воротничком, ожидая Марию, вопреки обыкновению застрявшую в ванной, точно какая-нибудь кокетка. Герэ посмотрел на себя в зеркало, затянул галстук-«бабочку» и нашел, что выглядит неплохо. Но понемногу настроение у него упало, и когда дверь ванной отворилась, он уже сдерживал зевок.

– Знаешь, – сказала Мария, входя в гостиную с левой туфлей в руке, – надоели мне эти вечеринки. Башмаки проклятые всю жизнь отравляют… Извини…

Она села, сняла вторую туфлю и в платье из черной тафты принялась, неожиданно развеселившись, яростно массировать ноги.

– Иди поразвлекайся, детка, – сказала она. – Иди один, я не хочу. У меня тут телевизор, «Маленькие иллюстрации». (В книжном шкафу под красное дерево кипами лежали довоенные журналы.) Возьми деньги и иди кути. Это тебе полезно.

– Вот здорово-то! – воскликнул Герэ и рывком сорвал бабочку вместе с верхней пуговицей рубашки. – А мне сегодня так не хотелось никуда идти…

– Разумеется, – отвечала Мария сардонически и высокопарно, – гулянка в субботу, что завод по понедельникам: когда все известно заранее, становится скучно. Нет, ты подумай! – возмутилась она. – Мы б сейчас пошли травить себе душу в кабаках только потому, что делали так в прошлую субботу, и в позапрошлую, и собираемся делать в следующую… Почему ты ничего не говорил, если тебе не хотелось идти?

– Я думал, тебе нравится, – ответил Герэ смущенно.

– И что с того? – возразила Мария. – Если тебе неохота, надо так и сказать. Я б сама пошла. Я ж тебе сказала, что мне надоело…

Она нервничала и злилась, оттого что столкнулась с чем-то совершенно ей незнакомым, мягким и опасным.

– Так то же ты, – сказал Герэ устало, – ты умней меня…

Она согласилась с бесцеремонной чистосердечностью и добавила: «К счастью…» – положив ноги на кресло напротив и с облегчением вздохнув оттого, что не пришлось докапываться до истины, до единственного правдоподобного объяснения: Герэ мог заставить себя выйти с ней, чтобы доставить ей удовольствие, – она же на такого рода усилия никогда не была способна.

Чуть позднее в гнездышке, смешивающем стиль модерн с мавританским, они, на сей раз в халатах, склонились над излюбленными бумагами; табачного цвета ковер устилали нарисованные Марией диковинные, ядовитые и на удивление живописные при всей незатейливости исполнения цветы; они соседствовали со сложными вычислениями Герэ относительно тропического леса и стоимости перевозок (он делал их на бумаге в клеточку при помощи трех карандашей – красного, желтого, синего – и линейки), безупречными вычислениями аккуратного счетовода, на которые любо было посмотреть и за которыми, судя по нахмуренным бровям Марии, куда труднее было уследить. Впервые они занимались чем-то сообща, дружески, на равных. Под конец Мария насмешила его, изобразив прямоугольный домик, какие рисуют школьницы, с проститутками в окнах, речкой и пальмами. Под лампой образца 1930 года на хромированном латунном штативе, установленной на столике а-ля Левитан, столь несхожие между собой и трудолюбивые возлюбленные до зари предавались нескончаемым мечтам о роскошной счастливой жизни.

Наступил первый день лета. «Все одно к одному», – подумал Герэ, проходя через сад, где неожиданно за одно утро распустились Мариины цветы; картина, которую он застал в комнате, подтвердила его ощущения: Мария лежала на его постели, а подле нее – собака.

– Пес добился-таки своего, – заметил Герэ, смеясь, и торжественно достал бутылку шампанского, купленного по дорогой цене в «Трех кораблях».

– Это еще что? – спросила Мария, не шевельнувшись.

– Я назначен главным бухгалтером, – провозгласил Герэ, растягивая слова, чтобы насладиться впечатлением. – Место Лё Идё должен был занять, как тебе известно, Мошан. Так вот, он стукнул одного парня, и его уволили! И в результате – оп! – назначили меня, Герэ, начальником всей бухгалтерии!.. В двадцать семь лет!

Против света он не видел лица Марии и ничего не заподозрил, когда она ответила ему своим обычным тоном:

– Ну что ж! Такое, в самом деле, нужно обмыть. Спускайся, я сейчас.

Собака вскочила с постели, побежала за Герэ и, ликуя, принялась вместе с ним ожидать Марию. Им обоим показалось, что она собирается очень долго. Мария и в самом деле, встав после их ухода, недоверчиво оглядела афиши с пляжами, кокосами и тропиками на стенах и даже оглянулась на печку, где хранились ворованные драгоценности. Но когда она спустилась и села перед бокалом шампанского, приготовленным Герэ, она выглядела совершенно спокойной.

– Ты представляешь? – не унимался он. – Я разом поднялся на две ступени… Со следующего месяца я буду получать не 3500, а 4300. Я…

– Если я правильно поняла, ты согласился, – произнесла Мария бесстрастным голосом.

Герэ застыл в изумлении. Да как же она не понимает!

– Разумеется, согласился! Ты шутишь?.. Я сижу у Самсона уже четыре года, четыре года я жду повышения… Разумеется, я согласился, ты шутишь! – возмущался он.

– Но ты сказал им, – продолжала Мария, словно бы в задумчивости, – что пробудешь главным бухгалтером совсем недолго, что собираешься открыть дело в Сенегале? Надо же их все-таки предупредить, а?

Герэ раскрыл рот, поглядел на нее и брякнул как раз то, чего не следовало говорить:

– Хм, забавно, а я и не подумал…

Посмотрев на него, Мария поняла, что он и вправду «не подумал», и такой вроде бы пустяк привел ее в ярость.

– И ты, конечно же, не подумал сказать им, – прошипела она, – что их новый главный бухгалтер, Герэ, месяц назад убил старичка пятнадцатью ударами… ах, нет, семнадцатью, извините, господин главный бухгалтер! Ты не подумал сказать им, что на вырученные убийством деньги намерен купить фабрику в колонии? Ты не подумал сказать им, что главный бухгалтер завода Самсона – вор и убийца? Так о чем же ты думал, мой мальчик?

Она глядела на него с ненавистью и брезгливостью, как в тот день, когда объявила ему войну. Из Марии, с которой они душа в душу строили планы на будущее на улице Онгруа, она превратилась в его врага и судью. Ее презрение было настолько очевидным, что он поднялся, словно защищаясь от удара.

– Не знаю… что со мной было, – лепетал он, – провал какой-то… Я, разумеется, скажу… Между прочим, побыв два месяца главным, я б мог научиться кое-чему полезному для нашей фабрики… я б мог…

Он совершенно растерялся, а она от его растерянности даже облегчение какое-то испытала. Герэ – подозрительный и опасный, Герэ – убийца и драчун, тот Герэ, которым она восхищалась, которого почти любила, исчез, уступив место добропорядочному гражданину и добросовестному бухгалтеру с четырехлетним стажем и мизерными устремлениями, появление которого лишний раз подтверждало, хотя она в том и не нуждалась, тщетность и безумие затеплившейся было любви.

– Да я им завтра же скажу, – горячился Герэ. – Скажу, что не могу, уезжаю. Это же правда, я не могу… Тем более завтра, – тут он совсем потерял голову, – поздравлять будут, чествовать…

– Ах, чествовать! – Мария расхохоталась. – Я тебя буду чествовать! В Лилле! Я тебе шампанского поставлю, погуляем разок в будни…

Она подошла к телефону, сняла трубку: «Месье Боннэ?.. Это мадам Бирон, соседка… Мне нужно в Лилль, срочно, вы по-прежнему таксистом?.. Хорошо, жду». Затем повернулась к Герэ: «Возьми денег наверху, в моем шкафу. Бери все, сегодняшний вечер тебе дорого обойдется…» Она особенно выделила слово «тебе».

Подъехало такси, шофер не решился спросить у своей обычно скромной соседки причину столь безумного расточительства. Она подтолкнула Герэ к передней двери и сказала: «Садись вперед, ты нездоров», – потом добавила: «Я слишком много курю, мне лучше сидеть одной». Она устроилась на заднем сиденье в том самом облачении, в каком работала в саду, еще менее подходящем для выхода, нежели будничный помятый костюм Герэ. Герэ время от времени беспокойно оглядывался, но видел только жесткий профиль Марии, обращенный к окну и тополям, уносящимся назад и там опрокидывающимся навзничь, словно испугавшись одного ее мимолетного взгляда.

Она остановила машину в ста метрах от «их» дома и вышла, оставив Герэ расплачиваться и что-то путано объяснять водителю; он увидел ее снова только через час, когда она появилась в гостиной в черном вечернем платье. Он ждал ее в смокинге и исходил потом, хотя в комнате было прохладно.

– Десять часов, – сказала она. – Вызови такси. Мы едем в «Батаклан».

«Батакланом» называлось то самое заведение, где они провели свой первый и так плачевно закончившийся вечер. С тех пор они там не бывали. Герэ передернуло.

– Почему в «Батаклан»? Ты что, забыла?

– Там было веселее всего, – отрезала она. – Им тоже будет приятно узнать новость.

– Не лучше ли поискать другое место? – робко противился Герэ.

Она не отвечала, и он пошел дальше:

– И вообще, я не понимаю, что мы здесь делаем. Я не стал объясняться при таксисте, но коль скоро я отказываюсь… коль скоро я обещал, что не буду главным бухгалтером, к чему тогда все это… Я в «Батаклан» не пойду.

– Я желаю отметить твое повышение. И вместе с тобой. – Мария улыбнулась. – Послушай меня, Герэ. (Он замер, как всякий раз, когда она называла его по фамилии, – это означало, что дело принимает серьезный оборот.) Послушай хорошенько: если ты немедленно не пойдешь со мной, ты меня больше не увидишь, ноги твоей не будет ни здесь, ни у меня в доме – никогда, слышишь? Никогда!

Вместо ответа он покачал головой.

Народу, по счастью, в этот час было мало – рано еще: только оркестр, влюбленная парочка, парочка постарше, две танцорки – незнакомые – и приятель пижона, тот, который еще хотел пощадить Герэ перед второй дракой. Который расцеплял его пальцы. Он-то и узнал их первым.

– Однако… Вы опять здесь?.. – воскликнул он изумленно, но не враждебно.

Девицы и трое клиентов обернулись и посмотрели на них уважительно, хотя и немного встревоженно. Мария величественно прошествовала к бару и положила на стойку свою большую черную сумку.

– Паршивца этого нет, приятеля твоего? – спросила она. – Ему же хуже. Не везет Аль Капоне… Какое угощение пропустит. Сегодня я угощаю! Шампанского на всех! – обратилась она к бармену, открыв сумку и выложив на стойку две пятисотфранковые банкноты. – Мой сын назначен главным бухгалтером завода Самсона.

Зал недоуменно притих, Мария прошла за столик, следом за ней – Герэ, красный как рак. Одна из девиц хихикнула, другая пихнула ее локтем, чтоб замолчала, и публика, смущенно улыбаясь, потянулась за бокалами, поверив, что шампанское и в самом деле будет литься рекой, и произнося благодарные тосты в адрес Марии. В ответ она поднимала бокал, выпивала, наливала снова, осушала – и все без единого слова, а Герэ только остолбенело на нее смотрел. И так она пила более часа подряд, лишь кивком головы указывая бармену на опустевшее ведро на том или другом столе.

Оркестр, понятно, играл ее любимые мелодии – старомодные песни военных лет; посетителей, опоздавших к началу застолья, бармен посвящал в курс дела, а Мария приглашала взглядом или кивком головы, и они, смакуя нежданное шампанское, с любопытством поглядывали на странную парочку. Герэ и Мария не разговаривали между собой. Постепенно к их столу, словно завороженные Марией, стали подсаживаться здешние завсегдатаи: сперва пианист, потом приятель пижона, наконец Лола – не пользующаяся успехом танцорка с изможденным, болезненным, плаксивым лицом, какие встречаются в любом заведении такого рода.

Все они, как зачарованные, смотрели на Марию, а Мария пила и ничего не видела. Возможно, она бы просто напилась и вечер завершился бы без эксцессов, не появись к полуночи та вздорная подвыпившая девица, из-за которой все началось в первый вечер; она пошушукалась с портье и прямиком направилась к их столику.

– Кого я вижу! – сказала она жеманно, обращаясь к Марии, которая на нее не смотрела и ее не видела, и к Герэ, всячески старавшемуся ее не видеть.

Но она была уже тут как тут, теребила его за рукав.

– Ну что, лапуля, ты больше не танцуешь? Что-то ты сегодня невесел… Пойдем потанцуем!

Герэ поднялся исключительно для того, чтобы пресечь ее болтовню; он неловко водил ее по танцплощадке, а она засыпала его вопросами, которых он не слышал, поскольку неотрывно следил за Марией, чей отстраненный затуманенный взгляд скользил иногда по ним, словно бы их не замечая; они уже собирались сесть, когда в конце пластинки прогремел ее грубый голос:

– Что, красотка, – произнесла Мария, и в зале установилась тишина, – нашла суженого? Довольна? Не ожидала, чай?

Герэ и девица подошли к столу и хотели сесть, но Мария жестом остановила их.

– А ну, постойте, я на вас погляжу! Отличная парочка, черт побери… Но главные бухгалтеры на шлюхах не женятся… Не судьба, крошка…

Девица хотела было огрызнуться, но что-то в голосе Марии отчетливо давало понять, что слово «шлюха» в данном случае не содержит ничего для нее оскорбительного, и она промолчала.

– Тебе разве не сказали? Ты не знала? – продолжала Мария, обращаясь к изумленной девице. – Мой сын, мой Герэ, проработав четыре года у Самсона… на заводе, то есть, знаешь, в Карвене… Так вот, он назначен главным бухгалтером… Представляешь? Поразительно, да? – говорила она девице, а та, видя, что разомлевшая от шампанского публика перед Марией благоговеет, не смела перечить; она переминалась с ноги на ногу и поглядывала на своего остолбеневшего и бледного как полотно кавалера.

– Ты мне не сказал, что это твоя мать, – буркнула она укоризненно. – Ты сказал, что она твоя тетка!

Голос у нее был пронзительный, и десять пар возмущенных глаз уставились на Герэ, тем более что Мария подхватила на этот раз снисходительно:

– Конечно… Мальчик стесняется своей мамы! И, между прочим, так было всегда. – Она обращалась к плаксивой танцорке, а та в порыве сострадания взяла ее за руку. – А теперь, когда он вместо 3500 будет получать 4300 или, может, 4500 вместо 3300, поди разберись, – добавила она с сардоническим смешком, – теперь еще хуже станет: я его совсем видеть не буду…

– Ну что вы…

Коренастый, расчувствовавшись от шампанского, снова смотрел на Герэ со злобой.

– Он обязательно будет маму навещать, да? Если что, мы ему напомним, – заверил он чуть ли не плачущую публику.

– Велика сумма, подумаешь тоже, ха! 4500 франков! – вставила девица, но ропот растроганных гуляк за соседними столиками заглушил ее слова: «Дети, которые матерей не любят… да они могилы не заслуживают, я б их всех в общую яму», – размышлял вслух предусмотрительный пианист. «Я в этой подлой жизни все допускаю, но чтоб от матери отречься…» – клялась слезливая танцорка; и даже бармен покачивал своей жуликоватой головой. Когда заговорила Мария, аудитория мгновенно смолкла. Свою речь «скорбящей матери» Мария сдобрила саркастическими намеками, однако никто, кроме Герэ, их, казалось, не услышал.

– Заведет себе жену, детей, телевизор, на пенсию в шестьдесят лет пойдет; если повезет, деньжат накопит, домик купит… – говорила она мечтательно. – А я – сиди одна… Но я буду счастлива за него! Я сделала все, что могла, чтоб научить его жизни, честности, добропорядочности… Но любви не научишь… Так устроена жизнь, – продолжала она, перекрывая пьяные всхлипывания окружающих, – так устроена жизнь: птенцы оперяются и улетают из гнезда… Мой мальчик, он высоко взлетел, ничего не скажешь… (И она вперила в Герэ острый, насмешливый и жестокий взгляд.)

Как и в первый раз, Герэ сделался мишенью всего «Батаклана». Как и в первый раз, он стал объектом злобных издевок, но теперь над ним куражился не загорелый гангстеришка в солнечных очках, а сама Мария потехи ради распинала его на глазах у всех.

– Перестань, – сказал он, наклоняясь к ней. – Прекрати это. Пойдем отсюда, хватит…

Но Мария продолжала свою нечестную игру: она поднесла руку к лицу, словно защищаясь от удара; ропот пробежал по столикам, а коренастый поднялся и встал перед Марией в позе героя лубочной картинки – лучше не придумаешь для воздействия на чувствительность провинциалов и не только провинциалов. «Он не злой, но до чего же, знаете ли, грубый…» – сказала Мария мягко и жалобно, но Герэ-то понимал, что в душе она покатывается со смеху. Тогда он круто развернулся, рассек толпу ошарашенных посетителей, сбежал по ступенькам и вышел, хлопнув дверью. Оказавшись на улице, прислонился к дверному косяку и долго еще переводил дух. У него болела голова, в ушах звучал еще грохот оркестра и беспощадный презрительный голос Марии. Он шел, вслух разговаривая с самим собой и чертыхаясь на каждом шагу, и в конце концов прибрел на улицу Онгруа, совершив таким образом очередную нелепость, поскольку ключ был только у Марии. Пришлось ему зайти в ближайшее кафе, непонятно почему открытое в этот час, и сесть ждать. Он ждал Марию, потому что ему ровным счетом ничего другого не оставалось, и молил небо, чтоб она простила ему тот кошмар, который он пережил по ее милости.

Просидеть в кафе, которое по неизвестным причинам держал открытым дремлющий североафриканец, Герэ пришлось долго. В конце концов он и сам задремал: казалось бы, только на минуту сомкнул глаза, но именно в это время Мария успела подъехать на такси, высадиться и скрыться в парадном. Когда Герэ расплатился и бросился вдогонку, она уже захлопнула дверь. Он постучал раза два потихоньку, чтобы не разбудить соседей, затем разволновался и застучал сильнее, но все напрасно.

Мария сидела в гостиной, поставив туфли рядом с собой на диван, держа в руке бутылку виски, мертвецки пьяная и не утратившая ясности ума. Она слышала, как Герэ стучит в дверь, как зовет ее: «Мария! Мария!» – но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она не шевельнулась и тогда, когда он перелез через стенку во все еще незасаженный садик и присел на корточки перед полуприкрытыми жалюзи. Он не видел ее, но знал, что она здесь, рядом, в нескольких метрах всего, и он шептал ей неистово, надрывно: «Открой, Мария, открой, это я. Мария… Мне надо с тобой поговорить… Я не стану главным бухгалтером… Мы поедем в Конго, когда ты пожелаешь, обязательно, но только поговори со мной, Мария… Открой».

Мария сидела неподвижно под белесым светом круглой люстры из граненого стекла. Двигалась только ее рука, наполнявшая стакан; она, казалось, даже не слышала, как уже на рассвете Герэ умолял ее юным, почти детским голосом: «Открой, Мария… Не оставляй меня тут!.. Я не знаю, что со мной будет, если я не смогу тебя видеть… С кем мне тогда говорить? Кто будет меня слушать? Мария, умоляю, я не хочу больше оставаться один. Открой…» И так до утра.

А утром поднявшееся над Лиллем солнце вступило в единоборство с лампой, освещавшей гостиную в стиле 30-х годов. Мария сидела с закрытыми глазами, Герэ спал на земле перед закрытой дверью.

Просочившееся сквозь жалюзи ревнивое желтое солнце ударило в изможденное лицо Марии, коснулось ее ресниц. Она открыла глаза, осмотрелась и устремила взгляд на стеклянную дверь, ведущую в садик. На минуту она снова закрыла глаза, потом тяжело встала, босиком подошла к двери, к которой снаружи прильнул Герэ, и резко дернула ее на себя – голова Герэ стукнулась о порог. Он открыл глаза и увидел Марию. Они смотрели друг на друга, оба бледные, помятые, одинокие. Мария склонилась над вялым и безжизненным лицом лежащего мужчины и спросила:

– Может, это мне приснилось?.. Ты ему всадил семнадцать ударов в живот или нет? Семнадцать!

Он не ответил.

– А ну, посторонись, ты, отказник!

Герэ попятился третий раз подряд и пропустил очередного коллегу. Проходить в дверь раньше него, захлопывать ее перед самым его носом, присвистывать вместо ответа, когда он задавал вопрос, – это стало новым развлечением на заводе. «Отказниками» называют обычно тех, кто в силу своих убеждений отказывается от военной службы; никто не знал, как появилось это слово на заводе, но оно сразу прижилось. Отказником был Герэ, отказавшийся воевать с хозяевами, воевать за родину, за народ, за хлеб насущный, Герэ, по неизвестным причинам – но, совершенно очевидно, причинам постыдным и неприемлемым для окружающих – «отказавшийся от повышения». Так продолжалось уже десять дней, в результате Герэ даже затосковал о злобном и несправедливом Мошане. Ничего не могло быть хуже насмешливого презрения коллег в течение целого дня, ничего – кроме мрачного презрения Марии по вечерам.

Она его почти не замечала и не разговаривала с ним. За все это время он ни разу не решился достать планы и карты, вечерами сидел за столом с бьющимся сердцем, собираясь с духом, чтобы подняться и вынуть их из ящика, но всякий раз в ту самую минуту, когда он уже готов был встать, какой-нибудь жест Марии или взгляд, исполненный безразличия, пригвождал его к месту.

Собака перестала встречать его у заводских ворот, не радовалась больше его приходу, она лежала у ног Марии, будто тоже презирала его, предпочитая удары метлой его ласкам. Герэ читал где-то, что страх имеет запах: может, и вправду собака чует его на нем? Раздеваясь вечерами в своей унылой комнатенке, Герэ подозрительно обнюхивал себе руки и плечи. Но если и чувствовал запах, то не страха, а стыда: в течение всего дня он стыдился того, что отказался от этого проклятого назначения, а весь вечер – того, что хотел было на него согласиться. Впрочем, стыд, вероятно, не только имел запах, но и откладывал отпечаток на внешности, поскольку даже Николь, когда он заговорил с ней однажды, послала его к черту.

– Месье Герэ изволит разговаривать с мелкими служащими… – ухмыльнулась она. – Месье Герэ, как видно, богат, говорят, он ожидает наследства…

Она смотрела на него с ненавистью, и изумленный Герэ тщетно пытался отыскать в этой нахохлившейся от глупости и злости курице черты неловкой и нежной, в общем-то, девушки, которую знал прежде.

А погода, как назло, стояла великолепная. Ужасающе великолепная. И когда через неделю после «чествования» Мария с загадочным видом на два дня куда-то уехала, Герэ почувствовал облегчение: мысль о том, чтобы оказаться снова в Лилле в такую жару, да еще в этой квартире, которую он теперь возненавидел, повергала его в содрогание. Всю субботу и воскресенье он загорал, расположившись перед дверью на соломенном стуле. Он сидел в одной майке и время от времени, отрываясь от газеты «Экип» или одной из книг по Сенегалу, которые купил еще до катастрофы, принимался высвистывать неведомо куда запропастившуюся собаку. Окрестные жители, сдавалось, все до одного уехали на море, в этой грязной дыре остался только он один – сидел, как дурак, на стуле, позволяя солнцу изукрашивать тело неказистыми узорами и высвистывая неоткликавшуюся собаку. Герэ с наслаждением погружался в свое несчастье, смаковал его.

В воскресенье к вечеру, однако, ему стало совсем скверно. Часов с восьми он начал поджидать Марию. Он смотрел телевизор, выключал его, включал снова, то и дело прислушиваясь к звукам на дороге. В час ночи, когда программы передач кончились, он испугался, что она рассердится, найдя его внизу, и поднялся к себе и лег, не закрывая ставен. До рассвета он пролежал с открытыми глазами. А на рассвете она подъехала на машине в сопровождении какого-то типа со странным акцентом. Герэ не стал подходить к окну, чтоб она его не заметила и не обнаружила наблюдения, даже не наблюдения, а – как он стыдливо себе признался – ревности.

С утра Герэ, петляя, ехал на своем драндулете и вдруг увидел собаку: она весело бежала ему навстречу с обрывком веревки на ошейнике. Герэ хотел остановиться и поприветствовать старого друга, но наткнулся на камень и отлетел в сторону. Очнувшись, увидел, что лежит в пыли, рукав зажат погнутым колесом, а глупый пес прыгает вокруг. Он обругал собаку и пошел дальше пешком, бросив мотоцикл. Кому он понадобится в таком состоянии! Подумать только – лишился единственной игрушки!..

Собака поприветствовала Марию, затем бросилась к миске и, найдя ее пустой, пристально на Марию уставилась, пока та не поняла, что от нее требуется. Собака любила Марию за уравновешенность и строгость. Сейчас как раз Мария ей выговаривала: «Ну, бродяга, сколько же ты жрешь… Где ты был эти дни? Сторожил ли великого счетовода или шлялся, как я, а?»

Собака виляла хвостом и слушала ее очень внимательно, потому что знала, что эта речь будет, вероятно, последней за день: она помнила своей собачьей памятью, что Мария разговаривала с ней только раз в сутки. И действительно, четыре часа спустя Мария и думать забыла о собаке, но тут в дверь постучал Фереоль.

Фереоль, а по имени Доминик, был одним из последних остававшихся в здешнем краю фермеров. По его испитому, сухому, изборожденному горькими морщинами лицу невозможно было определить, пятьдесят ему или семьдесят. Мария посмотрела на него презрительно и враждебно. Она помнила, что десять лет назад, только приехав из Марселя, она провела с ним ночь за несколько франков, в которых очень нуждалась. И уж на что она всякого в жизни навидалась, а о Фереоле сохранила самое тяжкое впечатление. «Тяжкое – не то слово», – подумала она, глядя на его улыбку и недобрые масленые глазки.

– Что тебе надо? – спросила она холодно, и ее уравновешенный тон на минуту остудил пыл Фереоля.

Он думал напугать ее, но, коль скоро не вышло, собрался было уходить и тут вспомнил своим затуманенным умом, зачем, собственно, пришел.

– Мне нужен Паша, – сказал он, кивая на собаку.

Собака вжалась под плиту и дрожала, оскалив зубы, хотя и беззвучно; страх ее был так велик, что Мария встревожилась не на шутку. Фереоль это почувствовал.

– Потому что пес этот, эта сволочь, он мой, моя красавица… «красавица»… «красавица» (он хихикнул), была красавицей когда-то… а теперь вернее было бы тебя назвать «моя старуха», старуха такая же, как и я.

– Вернее было бы тебе никак меня не называть, – ответила Мария. – А почему же твоя собака от тебя сбегает?

– Порочная потому что, – сказал Фереоль. – А порочные собаки ищут порочных хозяев.

Он засмеялся, но тут увидел, как на него надвигается рука Марии, рука, сжимающая кухонный нож и словно бы действующая сама по себе, потому что Мария продолжала неподвижно смотреть ему в глаза. Рука двигалась медленно, но точно: она приближалась к его шее, и Фереоль попятился.

– Ты чего… чего это? – залепетал он.

– Так что ты там говорил, подлец? Продолжай.

Фереоль потихоньку отступал в сад.

– Я говорил, разумеется, о твоем жильце, – торопливо оправдывался он. – О психе этом, отказнике… Я ж не про тебя. Я знаю, ты любишь парней покрепче, настоящих, а не порочных…

На расстоянии трех метров от нее он немного осмелел. Он переминался с ноги на ногу, а она смотрела на него с отвращением.

– Скажи ему, – заорал он вдруг, – скажи твоему кретину-жильцу, чтоб мне собаку привел к шести часам. Если в четверть его не будет, я сам приду за собакой и с ружьем… Если не придет, тогда пес у вас навсегда останется, я вам коврик из него сделаю. – Он снова расхохотался. Мария захлопнула дверь у него перед носом и заперла на засов.

Она взглянула на забившуюся под плиту собаку и сказала: «Не бойся, старик, все уладится». И пес, несмотря на испуг, подметил, что она обратилась к нему второй раз за день. Она заговорила с ним еще и в третий, полчаса спустя: «Ты и впрямь удачно пристроился…» – и рассеянно постучала ему пальцами между ушей.

Герэ оторопело смотрел на нее и, казалось, не понимал, что она говорит. «Он глуп! Вот, в чем все дело: он просто глуп, – подумала она в эту минуту. – Только на лицо посмотреть: глуп и жалок…» И от злости она заговорила громче.

– Я повторяю, – произнесла она ледяным тоном, – Фереоль этот пришел забрать Пашу, свою собаку… ну, твою, в общем, собаку. Итак, поскольку он вежливо о том просил, хотя и орал при этом, что в шесть пятнадцать придет сюда с ружьем, ты возьмешь сейчас вот эту веревку, возьмешь собаку на веревку и любезно доставишь все вместе хозяину. Спросишь у него, не хочет ли он немного денег за услуги, которые нам оказывал пес, потом скажешь: «Большое спасибо, месье Фереоль», – и уйдешь, а собаку ему оставишь. Понял, Герэ?

Похоже было, он ничего не понял. Он смотрел на собаку, на Марию, снова на собаку пустыми и словно заспанными глазами, так что даже она удивилась.

– Ты спишь?.. – начала было она.

Но Герэ уже развернулся, переступил порог и решительным шагом, совершенно не похожим на его обычную походку, шел через пустырь по направлению к тополям, зеленевшим метрах в пятистах и скрывавшим ложбину и расположенную в ней ферму Фереоля. Мария с минуту смотрела ему вслед, потом крикнула: «Герэ!.. А собаку?.. Собаку забыл!..» Но он уже был далеко и ее не слышал.

Отнюдь не решимость гнала Герэ по пыльной дороге; он совершенно не представлял, что скажет, кому, кто такой этот зловещий Фереоль. Им вдруг овладело чувство протеста, ощущение несправедливости, которое было куда сильнее, чем гнев. Что ж это такое: он, Герэ, парень как парень, хороший бухгалтер, никому ничего дурного не сделал, и вдруг в одну неделю он теряет приятелей, женщину, мотоцикл, а теперь у него вдобавок ко всему хотят отнять собаку! Это уж слишком!

Он не знал, с кем поделиться своими чувствами, но ему казалось, что существует где-то некая абстрактная справедливость, которой он может пожаловаться. И она с ним согласится: «Ты прав, Герэ, – скажет. – Действительно, это уж слишком». За неимением иного судьи он и направлялся к Фереолю, не зная еще, набьет ли он тому физиономию, или ему самому накостыляют, или, в самом деле, он, как советовала Мария, извинится и предложит деньги, чтобы выкупить собаку. Не то чтобы Паша был очень красив, забавен и ласков (и к тому же откровенно предпочитал Марию, хотя привел его в дом он). Нет, пес был некрасив, не умел охотиться и не представлял для Герэ никакого интереса. «Но ведь это моя собака, – твердил себе Герэ, – и если уж даже собаку!..»

Он дошел до конца тропинки и остановился на залитом солнцем склоне, у подножия которого в ста метрах под ним лежала ферма. Она была расположена буквой L, и он сверху первым заметил слева возле гумна распластанное на земле тело, дергающееся, как он подметил, «в непристойных корчах», и в ту же секунду справа донесся женский вопль. Из кухни во двор выскочила фермерша, а за ней еще три, четыре человека, как по команде; она упала перед дрыгающейся массой на колени, и Герэ только теперь понял, что человек этот корчился на вилах. Он, видать, упал с набитого свежим сеном сарая, который Герэ разглядел, нагнувшись, и упал неудачно.

Герэ показалось, что люди стоят над телом уже целый час, и только тогда один из них вскочил на мопед и помчался к ближайшему телефону. Мотоциклист проехал мимо застывшего на месте Герэ: рыжий с вытаращенными глазами – Герэ никогда его прежде не видел. «Надо вызвать «Скорую», – почему-то крикнул ему парень, будто бы он шел пешком, а Герэ ехал на мотоцикле. – Фереоль засадил себе одни вилы в шею, а другие – в живот! Кровищи…» И, выполнив миссию глашатая, он скрылся за поворотом, в восторге от выпавшей ему роли. Герэ увидел, как он завернул к центру, и вспомнил, что служба «Скорой помощи» расположена неподалеку. Увиденное жуткое зрелище обескуражило его и сбило с толку. Бунт в нем улегся, и он не понимал, что делать дальше. По крайней мере, думал он, Фереоль не придет за собакой ни сегодня, ни потом. Он в госпитале надолго застрянет, судя по чудовищным корчам, которые, между прочим, начинали стихать… Тошнота подступила к горлу, когда Герэ представил себе ощущение холодных вил, вонзающихся в тело, он присел на обочину и закурил. «А «Скорые» работают лучше, чем о них думают…» – сказал он себе, докуривая сигарету, когда мимо него с воем пронесся автомобиль. Он увидел, как из машины выскочили санитары, но не стал смотреть, что они там делают с нанизанным на вилы телом.

Он возвращался, не торопясь, наслаждаясь ласковым вечером, колыханием нивы, матовым блеском усеянных слюдой терриконов. Впервые за последние десять дней он чувствовал себя в форме. У него сложилось впечатление, нелепое, но крепкое, что «где-то» его услышали и справедливость восторжествовала, жестоко, конечно, но восторжествовала. В общем-то, если вдуматься, случай избавил его от крупной неприятности… И кто-то внутри его поднимал голову и расправлял плечи, словно бы сама судьба стала на его защиту.

Увидев в окно его поступь и осанку, Мария замерла. Герэ тоже заметил Марию, но не остановился. Он лишь чуть замедлил шаг, чтобы вытащить из кармана сигарету, закурить и бросить спичку через плечо, «как Хэмфри Богарт», вспомнилось ему. Не остановился он и когда собака, выскочив в окно, побежала ему навстречу и, заливаясь счастливым лаем, принялась хватать его за руки и за штанины. Он ласково отпихнул ее, глубоко затянулся (впервые без помех выдохнув через нос) и подошел к неподвижно стоящей женщине.

– Воздухом дышишь? – сказал он. – Красиво, да?.. Хочешь сигарету?..

Он поднес ей пачку вместо того чтобы, как обычно, достать сигарету; и ей пришлось выцарапывать ее ногтями. Неторопливым усталым движением он дал ей прикурить. При этом он сам молчал и с неподдельным восхищением глядел в поля. И Мария сдалась первой.

– Так что тебе сказал Фереоль насчет собаки? – спросила она. – Ты видел Фереоля?

– Видел, – отвечал Герэ, позевывая. – Он ничего не сказал… И, полагаю, еще долго ничего не скажет. – И тут Герэ не солгал.

«Скорая» трогалась в обратный путь, и вой сирены, пролетев над полями, будто бы нарочно ударил в окно Марииного дома. Она на секунду застыла и посмотрела на профиль Герэ широко раскрытыми и даже нежными глазами.

– Что это? – спросила она. – Ты слышишь?

«У нее девичий голос», – подметил Герэ и, уже повернувшись к лестнице, ответил:

– Это Фереоль в больницу поехал.

Герэ лежал в темноте с открытыми глазами, из черного квадрата окна дул летний ночной ветерок и осушал капли пота у него на лбу и на шее. Мария спала. В эту ночь она долго с ним разговаривала и, возможно, впервые разговаривала как с равным. Герэ, позабыв о том, что равенством этим он был обязан своей предполагаемой жестокости, с интересом и, более того, с возмущением слушал ироничную повесть о ее жизни. В Марселе она любила одного типа, крутого, во всяком случае, игравшего в крутого, он был богатым сутенером и много лет выходил с ней под руку, как с законной женой, но после провала одной кражи со взломом всех заложил, и Марию в том числе. С тех пор ей запретили жить в Марселе. Жильбер, тот самый, что занимался их драгоценностями, был одним из ближайших пособников Рене – теперь Герэ вспомнил: этого Рене она неоднократно ставила ему в пример. Она лгала, – значит, все еще страдала, думал Герэ растроганно, этот тип ее крепко надул, повторял он себе, забывая, что сам оказался здесь тоже благодаря обману. На этом сходство его с Рене заканчивалось. Марии было за пятьдесят, а он не мог без нее обойтись. Познакомься он с ней, когда ей было тридцать, она бы на него и не взглянула, а взглянула бы, так измучила. Вопреки предположениям Марии, Герэ менее всего сожалел о том, что встретил ее в этом возрасте. Теперь, по крайней мере, у нее не было никого, кроме него; так же, как и у него, никого, кроме нее.

Мария вспоминала прошлое с усмешкой и порой с отвращением, а закончив повествование, сказала: «Поздно уже, пора спать, старик. Спокойной ночи». И повернулась к стене. Только через пять минут Герэ с бьющимся сердцем осмелился придвинуться к лежащему рядом телу, зная, что не вызовет в нем ничего, кроме раздражения. Но ему было все равно; это горячее тело, отвернутое в сторону и, может быть, даже возмущенное лицо, голос, отрывистый, усталый, а под конец повелительный, требующий, чтоб он скорее кончал, – этот голос подводил черту под долгими го-дами одиночества, робости, недоверия. Лежа сейчас рядом с этой спящей чужачкой, Герэ ощущал себя наконец избавленным от одиночества. Он понимал, что его признали и что ему еще многое предстоит сделать, чтобы сохранить эту женщину, устроить ее в Сенегале и обеспечить ей счастливую старость. Теперь, когда она снова допустила его до своей постели, он чувствовал себя ответственным за нее. И даже вспоминая о том, как она была с ним жестока последние две недели, как уничтожающе презирала его, он только улыбался, будто бы невинным шалостям балованной девушки.

Он спал мало, а утром бодрым шагом отправился на завод. Его новую походку сразу распознал в окно восхищавшийся Герэ молодой стажер, удрученный событиями последних дней. Глаза его весело сверкнули, и он уткнул нос в бумажки, с интересом ожидая продолжения. Герэ появился в бухгалтерии в восемь часов десять минут, никак не раньше, и Майё, занявший тот пресловутый пост главного, еще только собрался обратить внимание опоздавшего на положение стрелок на часах, как Герэ тем звонким голосом, который у него, казалось, навсегда пропал две недели назад, отчеканил: «Оставьте меня в покое, а? Видите, какая хорошая погода». А в обед, когда Лувье и Фошё попытались было возобновить игру в дверях столовой, Герэ властно отстранил их и прошел первым. Ветер переменился, и теперь его поведение объясняли уже не жалчайшей ничтожностью, а баснословной таинственностью. После работы Герэ отдал в починку мотоцикл и таким образом за сутки обрел снова женщину, собаку, друзей, соратников и транспортное средство. А самое главное – самоуважение.

Лето было в разгаре, и Герэ прожил в это лето счастливейшие дни в своей жизни. Он возвращался домой с сияющими глазами и говорил Марии: «Ты остановилась на том дне, когда Альбер решил ликвидировать корсиканскую банду, а сама ты находилась в Теуле…» Мария нерешительно улыбалась. «Хм, – говорила она, – тебя это интересует? Тебе бы лучше…» Тут она прерывалась и не настаивала больше, чтоб он шел к девушкам своего возраста или к приятелям в кафе; казалось, она смирилась с тем, что он обосновался у нее, покорный, преданный и ласковый, как и его собака. И она продолжала рассказ, разматывала клубок памяти, иные сцены изображала в лицах, смеялась, и казалось, что ей двадцать лет, потом тридцать, и весь марсельский порт повержен к ее ногам. Герэ любовался ею и слушал как завороженный. Ужинали они поздно, уже затемно, и на всей плоской равнине не светилось уже ни одного огонька, когда Герэ нащупывал выключатель в комнатушке с граблями в углу.

В ту газету был завернут салат, газета была вчерашней; Марию привлекло сначала слово «Карвен», потом бросилось в глаза слово «драгоценности». Она расправила газету, разгладила ее рукой и стала читать статью. Когда она дочитала до конца, ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна черта не отразила удивления, и даже пес, исключительно тонко чувствовавший перемены в ее настроении, не догадался, что присутствует при развязке – развязке истории, которая свела их троих: Марию, Герэ и его самого.

«Человек, убивший в Карвене ювелира, продолжает отрицать кражу. До сих пор не обнаружено никаких следов пропавших драгоценностей» и т. д. В статье та банальная история (теперь, спустя два месяца, никого уже не интересовавшая) пересказывалась бегло, сюжет вырисовывался весьма запутанный: не-кто Бодуен, личность подозрительная, выступавшая в данном случае покупателем, повздорил с ювелиром в его автомобиле, да так, что ювелир в испуге бросился бежать через поля по направлению к каналу, местонахождение которого Бодуен не помнил; злоумышленник признался, что догнал его и убил, но в порыве ярости, а не из корыстных побуждений. Ничего из пропавших ценностей не найдено. Тело ювелира зацепилось за якорь баржи, которая проволокла его десять километров до Карвена. Виновный, понятно, по-прежнему отказывался назвать место, где прятал драгоценности.

Если бы не салат, Марии скорее всего никогда бы не попалась на глаза эта статья, она бы ничего не узнала и продолжала бы жить, как раньше; мысль о такой возможности промелькнула у нее в мозгу, и что-то в ней оборвалось. Она тяжело опустилась на стул возле кухонного стола, не столько от изумления, сколько для того, чтобы как-то отреагировать на неожиданное открытие, и скорее ритуально, чем от волнения, выпила один за другим два стакана белого мартини. Она всегда это знала, говорила она себе с горькой усмешкой, она всегда знала, что Герэ слабак. Словно бы превозмогая себя, она поднялась в комнату удостовериться в существовании драгоценностей. Они были ослепительны, но неожиданно совершенно неуместны в ее жалкой лачуге; горделивые камни, лишившись отсвета крови, казались пожухшими и чуть ли не поддельными, хотя без сомнения были настоящими. И Мария, до сих пор прикасавшаяся к ним с инстинктивным благоговением, неожиданно для себя принялась подкидывать их в руке, потом выше, быстрее, дивясь их легкости, потом еще сильнее и наконец со смехом швырнула их в потолок и круто развернулась к двери. За спиной она слышала сухой звук чего-то падающего, подскакивающего на полу и небьющегося, но ее это уже не интересовало.

Она долго стояла на пороге, подставив лицо лучам заходящего солнца – косым, жгучим, бесполезным, а двенадцать пыльных тщедушных цветков, мучительно исторгнутых из этой неблагодарной почвы усилиями ее и Герэ, вытягивали головки в неистребимой жажде пусть мизерного, но наслаждения.

Герэ появился в обычное время, насвистывая, как обычно. Когда он вошел, Мария стояла к нему спиной и что-то мешала в кастрюле. «Вкусно пахнет!» – всегдашним веселым голосом воскликнул он и сел, вытянув ноги, на привычное место. Мария не отозвалась на позывные, и он в задумчивости разглядывал ее так хорошо знакомую спину, от которой исходило успокоение, рыжую еще прядку волос на затылке, точные движения рук. Собака, чуть сощурившись, одобрительно смотрела то на одного, то на другую. Выждав немного, Герэ спросил:

– Что-нибудь случилось? Будем ли мы ужинать?

– Я варю суп из крессона, – ответила Мария, обернув к нему спокойное, словно бы сонное, лицо.

«Ты сом – рыба-кот», – говаривал он, бывало, в шутку, глядя на такое ее лицо, лицо замкнутое (отсутствующее, немое лицо морского животного – существа из иных миров), но притом озаренное и завуалированное бдительным и таинственным взглядом наподобие кошачьего, взглядом, от которого глаза Марии высветлялись. Она тогда делалась безумно похожей на гравюру в книге о животных, которую Герэ читал, будучи учеником начальной школы города Арраса.

Он любил и боялся этого выражения ее лица: оно предшествовало самым неожиданным вещам. А всякое событие, всякое новшество, грозившее разрушить его теперешнее счастье, пугало Герэ. И потому он повторил более резко: «Так что все-таки сегодня произошло?» Звук его голоса, казалось, пробудил Марию, прервав сон, к которому он, Герэ, судя по всему, был непричастен. Маска загадочности слетела, Мария раскрыла рот и, казалось, вот-вот раскричится, расплачется или укусит. Она сдержалась, но посмотрела на него с такой свирепостью и мольбой одновременно, что Герэ, отодвинув стул, поднялся. Он подошел и положил руку ей на плечо, в первый раз позволив себе по отношению к ней покровительственный жест.

– Что-то не так? – спросил он тихо. – Тебя кто-нибудь обидел?

Вместо ответа она дважды покачала головой, потом высвободилась и ушла наверх. Он остался стоять посреди кухни с опущенными руками, растерянный… Поднявшись по ступенькам, она крикнула ему сверху: «Все в порядке! У меня просто голова закружилась, это от жары…»

Герэ сразу успокоился, потому что ему этого очень хотелось, потому что он изо всех сил к этому стремился последние девять недель, с тех пор как нашел сокровища у подножия террикона.

К тому же Мария через пять минут спустилась, бодрая, причесанная, розовая и даже подкрашенная, что он заметил впервые, хотя она пользовалась косметикой уже десять дней. Он давеча испугался ее и сейчас укорял себя за это, ведь Мария была его союзницей, другом, любовницей, а не просто сообщницей. Уже не случайность, не боязнь и не необходимость соединяли их, а привязанность, и привязанность эта медленно перерастала в то, что Герэ любил более всего: в привычку. И действительно, Мария смотрела, как он ест, режет мясо, пьет, с нескрываемым удовлетворением, будто воспитывала его от рождения и теперь радовалась его хорошим манерам. «У нее и вправду материнский взгляд», – подумал он не без легкого раздражения, поскольку отголоски известных ночных эпизодов нет-нет да бередили ему душу…

За десертом, кстати, они, по просьбе Марии, говорили о его детстве, чего никогда не случалось раньше. До сих пор казалось, что все прошлое существование Герэ представляется ей сцеплением мелких, незначительных событий, что все в его короткой и размеренной жизни ей давно известно и уже заранее наскучило: обойденные судьбой, ожесточенные родители, нужда, учеба в школе, неполное среднее образование, неудовлетворенное тщеславие, смерть вышеупомянутых родителей, военная служба, проститутки, первая любовь, школа бухгалтеров, стажировка у Самсона и т. д. Герэ сразу с готовностью смирился с тем, что его собственная жизнь была бесцветным мутным потоком, субстанцией, лишенной притягательности, особенно если сравнить ее с клубившимся в вихре драматических похождений прошлым Марии. Хотя и числилось за ним убийство, романтику приключений воплощала в их паре она.

И вот теперь Мария вдруг спросила задумчиво: «А мальчишкой ты каким был? Ну, лет в пятнадцать? Пай-мальчиком или хулиганом? Расскажи!» Очухавшись от первоначального изумления, Герэ неожиданно для себя с наслаждением принялся описывать бесцветное начало своей блеклой жизни, и еще более неожиданным было то, что она его с увлечением слушала.

Стрелки часов бежали удивительно быстро: уже пробило полночь, а он только заканчивал историю воспитания Пенпена; Пенпен был крошечным, потерявшимся крольчонком, которого он неделями выкармливал из соски, выхаживал, пока тот не вырос, – Пенпен был первой победой тринадцатилетнего Герэ над враждебным окружением, безразличными родителями, насмешливыми и злыми одноклассниками… У Пенпена была мягкая бежевая шкурка диснеевских кроликов… Герэ с горящими глазами рассказывал о чудесном и невероятном спасении Пенпена и вздрогнул от неожиданности, когда, увлекшись, смахнул со стола столовый прибор, который она даже не убрала – вот до чего заслушалась! Наклонившись поднять прибор, Герэ задел указательным пальцем за острие ножа: укол этот точно обжег его, пробудил, вернул к действительности, то есть ко лжи. Он выпрямился с удивленной усмешкой на устах…

– Вот чудно, – сказал он, аккуратно кладя вилку и нож на стол, – и чего только в человеке не намешано? Подумать только, я, не задумываясь, расправился с ювелиром: «Раз, раз, раз», – энергично имитировал он удары, – а в тринадцать лет сюсюкался с крольчонком… Смешно, да?

– Да, – согласилась она, казалось, не за-мечая перемены тона и циничной раскованности после трогательного излияния. – Да, смешно.

Она сидела, опустив глаза, а он смотрел на нее – немного стыдясь, что пустился в воспоминания о Пенпене, но довольный тем, что вовремя приплел ювелира, – и не знал, чем бы еще привлечь ее внимание: никогда она не слушала его так долго и с таким интересом. Он ждал, чтобы теперь она задала тон беседе. Видимо, почувствовав это, Мария на секунду приподняла веки, взглянула на него приветливо и с улыбкой и снова опустила глаза. Она взяла сигарету из его пачки и впервые с женской податливостью подождала, пока он поднесет ей зажигалку, вместо того чтобы нервозно нашаривать спички.

– А насчет места главного бухгалтера? – спросила она вдруг.

Герэ вздрогнул и съежился на стуле. Но она не отставала:

– Что ты сказал у себя на заводе? Ну, директору этому? Как ты объяснил отказ?

– Я сказал, что не чувствую в себе достаточно способностей, – признался Герэ и залился краской. Это был поступок, которого он стыдился больше всего в своей жизни – больше того, что с ним грубо обошелся торговец мотоциклами или что его избили провинциальные уголовники; он готов был сквозь землю провалиться, оттого что сам объявил себя неспособным исполнять свою работу. Но об этом он не мог рассказать Марии, поскольку она как раз эту работу и считала зазорной, и он не стал развивать эту тему.

– Понятно… – сказала она («Ничего ей не понятно», – подумал Герэ). – Понятно… Надо полагать, им это не понравилось!.. Ты так боялся, что я пойду и все расскажу? Ты что, правда думал, что я разболтаю об убийстве? Ты боялся, что тебя повесят или что голову отрубят?

– Ну, видишь ли… – промямлил он малодушно, по-дурацки разводя руками и пожимая плечами. – Ты поставь себя на мое место. Я не думаю, чтоб ты так поступила, но ты была в таком гневе!

Она снова метнула на него беглый взгляд, затушила и смяла едва начатую сигарету, глубоко и словно бы удрученно вздохнула. Возможно, она испытывает угрызения совести, оттого что нагнала на него столько страху… мелькнуло в голове у Герэ, но тотчас мысль эта показалась ему до такой степени нелепой, что он рассмеялся.

– Чему ты смеешься? – спросила она, но ответ ее, как видно, не интересовал.

Она встала, подошла к окну и резко распахнула ставни. За окном было темно – темно и прохладно, – и Марии, казалось, стало легче дышать, хотя нельзя сказать, что кухня была сильно задымлена… «Ей, наверное, скучно, – подумал он. – Мои рассказы о детстве и кроликах в сравнении с тем, что пережила она, – это как чай после джина…»

– Если б ты не нашел этих драгоценностей, – продолжала она, глядя в темноту, – ты бы стал главным бухгалтером? Женился бы на Николь, да?

– Ты шутишь… – начал было он.

Она его перебила, хотя и беззлобно:

– Ты бы жил здесь или в Карвене, имел бы детей, машину, дом… И, в сущности, не был бы несчастен…

– К чему? К чему ты это говоришь?

Она снова показалась ему далекой, чужой, жестокой. Да как ей только в голову могло прийти, что он стал бы жить с Николь в Карвене и был бы счастлив! Это теперь, когда он познал приключения и подлинные чувства! Когда пожил полноценной жизнью с ней! Да хоть бы и без нее, как она могла подумать, что подобное жалкое существование – Николь, Самсон, пенсия – могло сделать счастливым такого человека, как он? Она же его знала! Она видела, как он требователен в выборе друзей. Как не общается с кем попало: его надо приручить, удивить, ему надо понравиться, короче, сделать все, что сделала она, и только тогда он будет чувствовать, что живет и счастлив! И он с неподдельным возмущением воскликнул: «Да нет же! Ты прекрасно знаешь! С этим покончено!» – не зная в точности, с чем именно. Мария, видимо, тоже не знала этого в точности (или же они говорили о разных вещах), когда повторила вслед за ним, только без возмущения, а скорее с грустью: «Да, с этим покончено…» – и захлопнула ставни, а затем окно. «Разговору конец», – огорченно заключил Герэ, слыша за спиной щелчок шпингалета.

– Надоел я тебе со своими рассказами! – сказал он, не оборачиваясь. – Кролики – не слишком увлекательная тема?

Он полагал, что она не ответит и уже заранее с этим смирился, когда она подошла и облокотилась о спинку его стула. Затем он с изумлением ощутил, как она провела рукой по его голове и плечу, чуть задержавшись на затылке, – это было похоже на ласку, немыслимую со стороны Марии, нечаянную для Герэ. Он почувствовал, как сердце у него захолонуло, а потом застучало громко-громко, и услышал, как знакомый, печальный, чуть утомленный голос произнес:

– Нет, ты мне не надоел… В иные дни ты даже меня смешил… – добавила она нежно.

Герэ был так потрясен, что даже не сразу последовал за ней. И пока он шел по коридору, а затем по темной, попахивающей затхлым лестнице в комнату Марии, в ушах его звучала чудесная музыка.

Марсельцы имеют привычку читать газеты ежедневно, но тем не менее у Жильбера Ромё, уголовника по специальности, дорога до Карвена заняла сорок восемь часов. Он приехал в приподнятом состоянии духа, весьма довольный сложившимися обстоятельствами, исполненный к тому же тайной радости. Он ненавидел Герэ, еще не будучи с ним знакомым, он даже ревновал одно время – то были последние аккорды его неразделенной страсти к Марии, страсти, заметим, двадцатитрехлетней давности. Он прямо-таки ликовал: и оттого, что его доля увеличивается, и оттого, что Мария влюбилась в жалкого бухгалтеришку. Он знал Марию лучше, возможно, чем она сама себя, и сразу догадался, что не только материальная заинтересованность связывала ее с этим юнцом.

Жильбер был слегка разочарован тем, что Марии уже все известно, но более всего – ее спокойной реакцией. А ведь прежде она не терпела, когда ее надувают. Проглотив аперитив, он взял сидящую напротив него Марию за руку и уже открыл было рот, чтобы поведать ей о своих планах, как она вдруг испуганно отдернула руку, чем вконец его озадачила. Он нисколько не собирался за ней ухаживать, а тут подумал, что Герэ, если не храбр, то, по крайней мере, обладает темпераментом, коль смог возродить чувственность и сопровождающее ее целомудрие в такой усталой от любви женщине, как Мария.

– Ты видела то же, что и я? – спросил он громко.

Мария сразу оборвала его:

– Видела, Жильбер, видела. Ты поэтому приехал?

Жильбер невольно покраснел. Почему-то у него возникло ощущение собственной бестактности. Однако он цинично усмехнулся и замотал головой:

– Нет, красавица, меня интересуют деньги. Полагаю, ты не собираешься с ним делиться? Нас было трое, стало двое, это во всех отношениях приятнее…

Он теперь уже властно взял руку Марии и поцеловал ее. В банде Жильбер всегда считался франтом, в двухцветных ботинках щеголял дольше всех.

– Да, я видела, – продолжала Мария все с тем же спокойствием. – А насчет дележа я что-то не поняла. На что ты намекаешь?

– Но послушай, – Жильбер воспылал праведным гневом, – ты же не собираешься давать тысячу кусков парню, который их вовсе не заслужил?

– Он их нашел, – возразила Мария.

– Да, но на эшафот пойдет за них не он… (Жильбер волновался, словно она поставила под сомнение неопровержимый кодекс ценностей.) Если б он рисковал своей шкурой, мы б ему отдали деньги, то есть отдали бы треть, а так: шиш! Единственное, что он делал, это лгал, чтоб тебе понравиться… Не станем же мы оплачивать эту комедию?

Мария пожала плечами, но, судя по всему, готова была ему уступить.

– Значит, раньше, пока мы полагали, что это он, – сказала она презрительно, – мы б ему отдали его долю? Потому что так положено! А тебе не кажется, что ты собирался отдать ему деньги из страха, а не из чувства справедливости? Убийца – человек опасный. А если он не убивал, а украл, даже не украл, а нашел, так чего с ним считаться?

– Разумеется, именно так, – ответил Жильбер: Мария начинала его удивлять. – Короче, ты собираешься или нет? Ты едешь со мной в Париж или пока останешься здесь?

– Зачем? – сухо отрезала Мария. – Что мне здесь делать? Ты ж видел мой дворец, парк, обстановочку? (Она указывала руками на дом, сад и т. д.) Ты представляешь, чтоб я добровольно осталась и состарилась тут одна или с каким-нибудь ворчливым постояльцем… да еще с этой собакой! – продолжала она, указывая на Пашу. – Причем собака состарится и умрет прежде моего! Ты что, шутишь? Я уезжаю, сматываюсь, бегу.

– От чего же, интересно, ты бежишь? – В голосе Жильбера зазвучали порочные нотки. – Дело сдано в архив…

Она повернулась к нему спиной и подошла к зеркальцу на камине. Поправила прическу, припудрилась, подкрасила губы. Это было ново, а потому подозрительно…

– Если хочешь, – сказал он, – можем этому твоему парню чаевые оставить. Хочешь, я ему даже один процент отстегну. Но остальное, детка, мы заберем себе и заживем припеваючи, честное слово… Я лично предпочитаю жить на Ривьере, чем в угольных копях, а ты?

Вместо ответа она пожала плечами и пошла собирать чемодан. Оставшись один в кухне-столовой, Жильбер стал с любопытством озираться. Во всем царил беспорядок и свойственная Марии небрежность, но, кроме того, и свойственное ей очарование – подумалось ему вдруг. Соломенные стулья, белая вязаная крючком скатерть, чугунные кастрюли, никакой пластмассы, никаких современных кофеварок и тостеров. «Что она будет делать со своими деньгами? – думал он. – Одеваться она не любит, путешествовать не любит… Чтоб содержанта завела при ее-то гордости, сомнительно…» Но тут Мария уже спустилась с одним-единственным чемоданом в руке. Жильбер посмотрел на нее с удивлением:

– Это все? Или ты собираешься заехать еще раз?

– Это все, что у меня есть, – сказала она. – Еще заедем в Лилле в банк, там у меня кое-какие гроши отложены. А Герэ я и в самом деле оставлю чаевые. Он в общем-то молодцом держался, – добавила она с улыбкой, – храбрецом даже в иные дни…

– Только жалкий фраер может выдавать себя за гангстера! – буркнул Жильбер.

– Присядь, – сказала Мария, широким жестом указывая на соломенный стул. – Спешить некуда, он только в шесть выходит из бухгалтерии. А я хочу с ним попрощаться.

Жильбер вытаращил глаза.

– Ты что, спятила? Или садисткой стала? Прижать его к сердцу и при этом стибрить его драгоценности.

– Нет, просто так приличнее. Ты не знаешь, а он вот отказался стать главным бухгалтером из-за меня, ну, из-за драгоценностей, – поправилась она. – Можно все-таки сказать ему «до свидания»…

Жильбер подчинился, сел, закурил и поинтересовался небрежно:

– Что он из себя представляет? Нервный или размазня?

– А что тебе? – спросила Мария. – Ты, может, боишься? Ведь он же не убивал!

– Любопытство, – проворчал Жильбер, недовольный тем, что его заподозрили в трусости. – Что он мне может сделать? Вот, посмотри…

И он достал из кармана великолепный нож со стопором, единственную игрушку, которую сохранил с былых времен. А собака, то ли испугавшись, то ли что-то услышав, подняла голову и посмотрела в окно.

– Собака чего-то боится? – спросил Жильбер и поднялся со стула. Пришлось Марии его успокаивать и усаживать снова. «Бедняга Жильбер уже не тот, что в двадцать пять лет, – подумала она. – Драк не любит. Он не стал бы подставлять себя под удары вышибал в кабаке…» На этом месте она сама себя оборвала. Со вчерашнего дня перед ее глазами проплывали все те обстоятельства и эпизоды, когда Герэ изображал крутого, чтоб ей понравиться. Они открывались ей теперь в новом свете, и сколько бы ни пыталась она вызвать в себе злость, получалась, увы, только улыбка, весьма сходная с умилением. А ведь он нисколько не струсил, думала она, вспоминая сцену в кабаке. Она вспомнила, как он вернулся с завода с победоносным видом и как легко поддался на ее шантаж, хотя ему, собственно, нечего было опасаться. Так зачем же он отказался? Он мог спокойно послать ее к чертовой матери и пусть себе рассказывала бы в полиции, что угодно. Зачем он поливал цветы в ее отсутствие? Зачем спал у нее под дверью? Зачем каждую ночь стремился доказать, что он мужчина и что она ему нравится? Чего он, в сущности, добивался, коль скоро не был убийцей?

Чего бы ни добивался, с этим покончено. Убивал он или не убивал, любит ее или не любит – все равно никакого толку из этого не выйдет. Ему еще тридцати нет, ей намного больше, да еще выглядеть исхитряется старше своих лет. В глубине души она всегда знала, что ни в какой Сенегал не уедет… Она всегда думала о том дне, когда Герэ бросит ее ради какой-нибудь молодой и красивой женщины, а она останется в одиночестве, еще более страшном, чем теперь. Этого она не перенесет. Те несколько кадров, которые выдумали они вдвоем, – помолодевшая Мария на фоне банановых деревьев опирается на руку Герэ, чтобы взойти в пирогу; он и она, оба процветающие предприниматели, в баре с кондиционерами; или еще такой кадр: она показывает очарованному Герэ небывалой красоты орхидею – все эти кадры пора отправить в мусорную корзину вслед за другими из прошлой ее жизни, – слава богу, она уже не помнит, какого они были цвета.

– Надеюсь, ты в него не влюбилась?

Голос Жильбера вывел Марию из задумчивости.

– Я? – засмеялась она. – Чтобы я влюбилась в юнца, да еще мифомана вдобавок? Послушай, Жильбер! Неужели ты думаешь, что в мои годы я могу еще кого-то любить? В моем возрасте, когда желания…

– Что значит возраст… – начал было Жильбер (выпячивая грудь и подкручивая указательным пальцем давно вылезшие усы), но тут собака яростно залаяла и вскочила, готовая броситься к двери. Одновременно оглушительный вой сирены наполнил воздух, и Мария крикнула Жильберу: «Авария на шахте. Не бойся, бомбить нас не станут». Жильбер собирался уже в очередной раз обидеться, поскольку она снова заподозрила его в трусости, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился растрепанный, с возбужденными блестящими глазами Герэ.

«Недурно, – подумала Мария, – мне нечего за него стесняться». Такую же оценку она прочитала в глазах Жильбера, усиленную легким страхом. На мгновение ей захотелось, чтобы Герэ вздул хорошенько ее старинного сообщника; чтоб он взял все дело в свои руки, съездил к перекупщику, обстряпал все сам, проявил смекалку, выиграл! Эта несуразная надежда продержалась в ней три секунды, за которые Герэ успел аккуратно повесить пиджак на вешалку и произнести натужное: «Здравствуйте, месье».

– Я прошу прощения, – начал он, – что ворвался вот так, но случилась авария. Мы свободны до воскресенья, а предупредить я тебя, то есть вас, – поправился он, обращаясь к Марии, – не мог.

От этого «вас» Жильбер почувствовал себя уверенней и рассмеялся.

– Стало быть, здесь разговаривают на «вы»? – сказал он. – Ладно! Я, значит, Жильбер, а вы… Гаро? Герен?.. Что-то в этом роде?

– Герэ, – рассеянно отвечал жалкий Мариин вздыхатель.

В действительности же Герэ, вместо того чтобы обрадоваться, совершенно потерял голову. Человек этот, должно быть, привез деньги, посланец фортуны, так сказать, но Герэ никак не ожидал, что он будет разговаривать с ним так насмешливо и враждебно. В конце-то концов, они ж ему треть оставляли… Мог бы и полюбезнее быть.

– Вы приехали на поезде? – начал он. – Дорога длинная…

– Он приехал на автомобиле, и, вообще, не беспокойся о нем.

Голос Марии звучал презрительно. Она ни разу не взглянула на него с тех пор, как он вошел, и если б не ее рука, гладившая его накануне по голове и по шее, он бы подумал, что она его ненавидит или презирает, как прежде. Жильбер недоуменно поглядывал то на Герэ, то на Марию. Что-то тут складывалось не совсем так, как он предполагал… Возможно, все дело в интонации… Он решил действовать напрямую:

– Ну и каково оно, всадить человеку пятнадцать ударов ножом подряд? – поинтересовался он.

– Семнадцать, – машинально поправил Герэ.

– Ах, извините, семнадцать! И как вам это понравилось? Забавно? Вы без труда справились с таким здоровым мужиком?

Герэ покраснел, растерялся.

– Прекрати, Жильбер, не надо, – вмешалась Мария. – Ты читал газету? – продолжила она, протягивая Герэ роковую страницу, и тот, подняв брови, сел читать за стол напротив Жильбера.

В эту минуту он заметил возле камина чемодан и поднял на Марию вопросительный взгляд, но та повелительным кивком головы велела ему читать. Герэ прочитал статью, молча отложил газету. Он сидел с опущенными глазами, ощущая на себе тяжесть двух взглядов. Молчание продолжалось секунд сорок, первым не выдержал Жильбер:

– Что скажешь, Джек-потрошитель?..

Герэ, казалось, его не видел и не слышал. Он медленно поднял глаза на Марию и выговорил, словно через силу:

– Прости меня, послушай… прости…

– Ты просишь прощения? – спросила она. – За то, что не убил его?

– Нет, – ответил Герэ чуть слышно. – Я прошу прощения за то, что сказал тебе, что убил его.

– Ты мне ничего не говорил, – уточнила Мария. – Я сама так подумала, мне так хотелось. Мне следовало догадаться по твоей физиономии, по всему, что ты не мог этого сделать. Будет мне наука…

– Ты на меня не слишком сердишься? – Герэ начал понемногу оживать. – Сколько раз мне хотелось тебе все сказать… ты не знаешь… Сейчас я даже вроде как облегчение испытываю… чудно, да? – И он застенчиво улыбнулся.

– Насчет облегчения мы тебе поможем… – вмешался Жильбер. – Мы собирались оставить тебе твою долю за работу… но теперь… сам понимаешь, об этом и говорить нечего. Если Мария настаивает, я ей так и сказал: могу с ней разделить чаевые. Самую малость… кусков десять-двадцать… У тебя небось подружка есть… Ну там, родственник или приятель, – поспешно поправился он, по взгляду Герэ поняв, что допустил оплошность.

– Это не важно, – пробормотал тот, – не важно… Мне все равно. Чаевые мне не нужны, я не пью… – И он как-то жалко хихикнул.

– Ну, хорошо, – сказал Жильбер. Он нервно озирался, ему казалось, что разговор сильно затянулся, что пора действовать. – Пошли, Мария? Ты идешь или нет? Машина в ста метрах отсюда, пришлось ее там оставить, до того скользко. Чертова местность, когда дождь, тут вообще не проедешь…

– Я тебе в комнате оставила конверт, – сказала Мария, не глядя на Герэ. – Ты сможешь купить себе много мотоциклов… пребольшущих.

Жильбер уже открыл дверь, и Мария направилась вслед за ним.

Герэ вскочил с места.

– Да нет же, – произнес он глухо, но так, что Жильбер застыл на месте. – Нет же, так не пойдет… Куда ты?

– Слушай, ты, мифоман… – Жильбер обернулся, он почувствовал себя уверенней, оттого что фраер занервничал. – Чего ты под ноги лезешь? Мария тебе там кое-что оставила… Ну и радуйся! А теперь она уезжает в солнечные края.

– Да нет же. – Герэ тряхнул головой. – Так не пойдет…

– Может, ты думаешь, что Мария останется в этой жуткой дыре пирожки тебе печь? Совсем спятил! Мария теперь заживет красиво. Между нами, старик, ты ей уже поднадоел. Такие комики не в ее вкусе, знаешь…

– Не в этом дело… – начал Герэ. – Не в этом дело…

Жильбер понял это на свой лад, и голос его сделался грубым:

– Если ты насчет денег, так тебе тут ничего не светит. Мы с Марией делим пополам. Отваливай, я, знаешь ли, тороплюсь. С фофанами в одной комнате находиться не люблю. А ну, подвинься! – добавил он, потому что Герэ стал в дверях, расставив руки, точно пьяный.

– Отойди, Герэ, – сказала Мария. – Отойди. Все кончено…

– Он денег хочет… – сказал Жильбер. – Что ты думаешь? Погляди на этого кретина, он хочет денег… Но он их не получит, – добавил он и достал из кармана хваленый нож. – А ну, проваливай. – И он покрутил ножом перед носом у Герэ.

– Уезжайте куда хотите и деньги берите, мне на них наплевать, – проговорил Герэ все тем же глухим голосом. – Но оставьте Марию. Мария останется со мной. Она мне сама сказала. Мы поедем в Сенегал… Я даже расписание теплоходов знаю… Мы уже три месяца собираемся, так ведь, Мария? Так что убирайтесь вон!

– Ты хочешь, чтоб я уехал с деньгами и оставил тебе Марию?

Жильбер говорил возмущенно, хотя на самом деле такая мысль пришлась ему весьма по душе. Если Мария согласна, это б просто здорово было… Но Мария нахмурила брови и часто дышала, стало быть, нервничала, а значит, следовало поторопиться.

– Да отойдешь ты или нет? Последний раз говорю… Я уезжаю, и Мария тоже. Понял, ты, пес приблудный?

Мария шагнула к двери. Герэ находился в таком смятении, что, возможно, и пропустил бы ее, если бы Жильбер с неуместной галантностью не пожелал бы открыть ей дверь, оттолкнув Герэ к стене. От его прикосновения Герэ внезапно взбеленился, судорожно бросился на него, схватил за ворот и принялся трясти.

– Марию ты не увезешь! – кричал он в ярости, а Жильбер елозил у него в руках. – Мария останется со мной, с деньгами или без – нам плевать! Она будет с нами: со мной и собакой… Потому что она нам с собакой нужна. Понятно? Я люблю Марию, – орал он. – Мне плевать на Сенегал, на Бетюн… Мне нужна Мария. Мария и собака, больше ничего.

– А ну, пусти…

Жильбер задыхался. Он побледнел, как тот пижон в баре. И, как тогда, Герэ этого не замечал.

– Отпусти его! – резко вмешалась Мария. – Отпусти его, Герэ!

– И Мария нас тоже любит… – не унимался Герэ, глядя, как стукается об стену голова Жильбера. – Она тоже не хочет жить без нас… Понимаешь?

Но Жильбер ничего этого не понял, он понимал одно, что сейчас помрет, если этот здоровый олух его не отпустит; он нащупал нож и медленно, но умело всадил его Герэ в живот, а тот в первую секунду как будто даже и не почувствовал.

– Да отпусти же его! – крикнула не заметившая ножа Мария.

Она подумала, что Герэ просто послушался ее, когда Жильбер, получив освобождение, отступил к ней. И только тут она увидела пятно на брюках Герэ, увидела его удивленное лицо, увидела, как он упал поперек дверного проема. Собака подошла и принялась обнюхивать его с потерянным видом.

– Черт!.. – прошептал Жильбер. – Черт!.. Он меня напугал!

– Вызови «Скорую», – коротко сказала Мария.

Но она видела, откуда идет кровь, и уже знала всю правду.

«Скорая» приехала быстро. Даже слишком, по мнению Герэ, который еще не чувствовал боли и которого вид хлещущей крови не столько пугал, сколько удивлял. Мария подложила ему под голову свое пальто, – значит, она не уезжала, а это главное. У него отлегло от сердца. Он уже пал было духом, но теперь это позади, теперь она все знает, она останется с ним, и они заживут в свое удовольствие, с деньгами или без. Он был любезен с врачом и санитарами и без труда убедил их, что это несчастный случай. «Селезенка…» – сказал врач, чуть побледнел и стал действовать расторопнее.

Носилки укладывали в машину, Герэ видел небо, поля, верхушку террикона, а главное, он видел перед собой лицо Марии и ее устремленный на него взгляд, немного странный, но полный нежности.

– Ты будешь здесь, когда я вернусь? – спросил он.

Он чувствовал, что ему не хватает дыхания, что он бледнеет, что ему холодно. Идиотская драка… Он всегда знал, что драться глупо.

– Да, – отвечала она, – я буду здесь.

Теперь он уже лежал в «Скорой». Врач сидел возле него, он пощупал пульс и посмотрел на вопросительно поднявшую брови Марию. Герэ увидел, как врач, опустив глаза, покачал головой слева направо, но не понял, о чем это они. У Жильбера, видать, поубавилось спеси. Он смывался в сторону своего автомобиля. Санитар закрывал двери «Скорой», небо сужалось на глазах у Герэ, сжималось между двумя цинковыми плоскостями. Он поднял руку, чтоб остановить санитара, и тот задержался из любезности, хотя они очень спешили…

– Ты будешь меня ждать? Это точно? – спросил Герэ непонятно отчего охрипшим голосом. – Ты будешь меня ждать… поклянись, Мария…

Мария заглянула в полумрак «Скорой». Он видел ее лицо неправдоподобно крупным планом. «Лицо, скорое на презрение и такое нежное, когда она ослабляет контроль над собой», – думал он. Боль в боку уже давала о себе знать.

– Я буду ждать тебя всю жизнь, дурачок… – сказала она тихо.

Санитар закрыл дверь, и теперь Герэ видел только эту белую стену, отделявшую его от Марии.

«Скорая» помчалась на полной скорости, включив все сирены, хотя это было уже не нужно. Собака побежала следом, но метров через двести остановилась посреди дороги, поняв тщету своих усилий. Она смотрела в сторону города, потом обернулась: Мария стояла неподвижно на том месте, где Герэ увидел ее однажды, когда она ждала его в своем черном платье. Мария не шевелилась.

Собака помедлила, поглядела еще на дорогу, затем на Марию и побрела бог весть куда.

Content

Франсуаза Саган
Приблуда