Борис Тененбаум

Великий Черчилль

Молодой человек со сложными семейными обстоятельствами

(1874–1900)

I

20 июля 1900 года пассажирское судно «Dunnotar Castle», прибывшее из Южной Африки в Англию, в Саутхэмптон, доставило в числе прочих и молодого человека, который страшно торопился. Поэтому он и выбрал именно «Dunnotar Castle» – «Замок Даннотар». Пароходная линия «Castle Line» благодаря этому судну срезала время пути от Кейптауна до Саутхэмптона с 42 дней до 17 дней и 20 часов, а у молодого человека каждый час был на счету.

Он боялся опоздать – его кандидатура была выставлена на выборах в парламент в округе Олдхэм, куда он немедленно и отправился. 25 июля он произнес там пылкую предвыборную речь перед десятью тысячами своих потенциальных избирателей, а на следующий день выступил с еще одной речью, на этот раз – в Королевском театре Олдхэма. Принимали его замечательно, с шумом и аплодисментами. Увы, матушки молодого человека в зале не было: она собиралась замуж, и свадьба была назначена на 27 июля, так что выкроить время на то, чтобы приехать и послушать речь сына, она никак не могла.

27 июля 1900 года леди Черчилль, вдова лорда Рэндольфа Черчилля – матушка нашего героя, обвенчалась с капитаном полка шотландских гвардейцев по имени Джордж Корнуэллис-Уэст.

Отважный капитан был старше ее сына Уинстона Черчилля – который родился в 1874 году 30 ноября – всего на 16 дней. Это нуждаeтся в некоторых комментариях.

Наверное, наиболее точным определением леди Черчилль было бы «веселая вдова» – в духе оперетты Ференца Легара, которая так и называлась. Беда была только в том, что в 1900 году до написания опереттты оставалось еще 5 лет, и если «вдовой» леди Дженни Черчилль стала относительно недавно, то «веселой» ее можно было называть с полными на то основаниями уже добрых 20 лет.

Свои золотые женские годы она проводила довольно весело. По крайней мере, отцовство ее второго сына, Джона, приписывали вовсе не официальному супругу, лорду Рэндольфу, а ee «близкому другy» виконту Фэлмоуту.

Что касается cтаршего сына, Уинстона, то он родился 30 ноября 1874 года, его отцом бесспорно был лорд Рэндольф, и сейчас он возвращался в Англию из Южной Африки в надежде успеть на свадьбу матери.

К его неполным двадцати шести годам Уинстона уже немало поносило по свету: в качестве военного корреспондента он побывал на Кубе, в качестве лейтенанта гусарского полка успел повоевать в Индии, в качестве сверхштатного офицера уланского полка – в Судане, а вот сейчас возвращался после сенсационного побега из плена, куда он угодил во время бурской войны. Буры с его статусом «представителя прессы» не посчитались, объяснив Уинстону, что к ним в плен сыновья лордов попадают не часто и они предпочитают его задержать как ценный материал для обмена. Он с их доводами не согласился и умудрился не только удрать из-под стражи, что само по себе было не так уж и трудно, пленных охраняли не строго, но и забраться тайком в товарный поезд и добраться таким образом до португальской колонии в Анголе.

Его побег наделал в Англии шуму – война шла неудачно, и романтическая история о храбром и предприимчивом молодом человеке грела сердце публики, что было на руку и самому юному удальцу: он собирался заняться политикой.

Это последнее замечание – «решил заняться политикой» – тоже нуждается в комментариях. Дело тут в том, что лорд Рэндольф лордом был, если можно так выразиться, условным. С одной стороны, ну как еще можно именовать человека, родителями которого были 7-й герцог Мальборо и его супругa, дочь 3-го маркиза Лондондерри? У этой любящей пары было 11 детей, и лорд Рэндольф был их пятым ребенком и третьим по счету сыном. Это последнее обстоятельство – то, что он был третьим из сыновей, – было решающим. Титул и состояние по законам майората наследовал старший сын, его сестер выдавали замуж за достойных их знатного имени супругов, а его братьям надо было делать карьеру самим. Старший оставался хранителем имени, семейного состояния и титула, своего рода живым памятником основателю рода, и не случайно следующие обладатели титула нумеровались.

Джон Черчилль, 1-й герцог Мальборо, был национальным героем Англии во времена королевы Анны и войн, которые вела Англия против Людовика XIV. А лорд Рэндольф Черчилль был его потомком в восьмом поколении, но, к сожалению, только в качестве «младшего сына седьмого герцога Мальборо».

Для таких «младших сыновей» знатнейших родов Англии, впрочем, открывались неплохие перспективы в политике, или в юриспруденции, или в военной сфере. Hаконец, к последней четверти XIX века появилась и еще одна возможность: жениться на наследнице какого-нибудь американского нувориша, соединив таким образом в одной семье и знатное имя, и приличные деньги. Лорд Рэндольф, кстати, так и сделал. Он женился на Дженни Джером, дочери американского миллионера, и молодые супруги весьма скоро стали родителями – что на месяц отличалось от ожиданий и вызвало потом некоторые толки.

Как бы то ни было, лорд Рэндольф не ограничился браком с богатой наследницей, а занялся и политикой. И, надо сказать, поначалу очень успешно. Будучи младшим сыном пэра, он не имел права на наследование титула, но имел право быть избранным в палату общин, где могли выразить свою волю «простые люди Англии». Конечно, не все эти простые люди были так уж просты, попадались и честолюбивые отпрыски аристократических родов, вроде самого лорда Рэндольфа, и богатые воротилы индустрии, торговли, банковского дела, но хватало и адвокатов, и социальных реформаторов, и деятелей, связанных со всевозможными общественными и церковными организациями.

Некоторые из них и вправдy выходили из самых низов, что придавало английской социальной системе большую гибкость: самые талантливые люди из числа тех, кто отважно шел на штурм «крепостной стены сословных привилегий», при наличии успеха немедленно принимались в ряды тех, кто на стене уже стоял. Скажем, попавший в парламент в 1890 году Дэвид Ллойд Джордж – сын учителя, выбившийся в юристы.

Что до лорда Рэндольфа, то ему, конечно, помогали и семейные связи, и громкое имя, так что в парламент он попал легко. И начал двигаться вверх и вверх, пока не занял пост министра финансов. В Англии, тщательно соблюдающей старинные традиции, министр финансов официально назывался не министром финансов, а «Chancellor of the Exchequer», что в принципе можно перевести как «Канцлер Клетчатой Доски». Но функции его, конечно же, к «клетчатой доске» отношения не имеют, а состоят в основном в формировании государственного бюджета и управлении им.

Все по той же традиции пост этот уступает по значению только посту премьер-министра.

Дело, в общем, шло к тому, что лорд Рэндольф и сам сможет со временем притязать на роль премьера – но что-то в его жизни сломалось. Он наделал глупостей и долгов, ушел в отставку и вскоре умер. Брак его фактически развалился задолго до его смерти, и все, что от него осталось, был его стaрший сын Уинстон, для которого отец был героем и чей путь в политике он собирался повторить.

II

Сделать это, однако, было не так-то легко даже и внуку 7-го герцога Мальборо. Ну, для начала – ни у Уинстона, ни у его матушки не было никаких серьезных средств. Американский дедушка был натурой увлекающейся и тратил на скaковых лошaдей и на балерин столько, что дочери много он уже не оставил. Леди Черчилль сыну серьезно помочь деньгами не могла – во-первых, у нее их было немного, во-вторых, тратила она их широко, в-третьих, чувства ставила выше материальных соображений, что видно и из заключенного ею второго брака – ее новый муж был моложе ее на 20 лет, но средств не имел.

Правда, не имея денег, она имела завидные социальные связи. Викторианское общество на многие вещи смотрело широко, так что леди Черчилль считалась особой если и не вполне респектабельной, тo и уж никак не парией. A так как она была к тому же очень красива, дружелюбна и обаятeльна, то с ней дружили очень многие – даже жена принца Уэльского, с которым у Дженни Черчилль был недолгий роман. В общем, первые газетные заказы на статьи своему сыну устроила именно она.

Пытаться пробиться в журналистику его вынудила нужда. Денег не хватало просто отчаянно – служебное жалованье молодого офицера элитного полка не покрывало и половины того, что ему требовалось тратить для поддержания социального статуса. Решение зарабатывать деньги пером было весьма отважным – формальное образование было у Уинстона Черчилля если не нулевым, то весьма близким к этой печальной отметке.

По заведенным порядкам викторианского общества, юные аристократы должны были учиться в частных школах, где они жили на полном пансионе. Учился Уинстон отвратительно. В классе из одиннадцати учеников он занимал прочное одиннадцатое место.

Когда его забрали из школы и перевели в другую, он в классе из 21 ученика столь же твердо встал на 21-е место.

Oтчаявшийся лорд Рэндольф решил, что ни политика, ни юриспруденция его болвану-сыну не подходят, и предложил ему попробовать военную карьеру. В итоге Уинстон поступил в военное училище Сэндхерст, в кавалерию – экзамены туда были легче, чем в пехоту. Ну, в науках он и там не блистал, но хорошо занимался в классах истории и английского, даже стал, как ни странно, чемпионом училища по фехтованию. Честолюбие у него было бешеное, он всячески старался обратить на себя внимание, и в результате стал весьма непопулярен среди собратьев, гусарских офицеров, которые прозвали его «ловцом медалей». Он, можно сказать, лез на рожон и так норовил показаться на всеобщее обозрение в самом опасном месте, что это вполне можно было посчитать позерством.

В защиту юного гусара следует сказать, что под огнем он никаких героических истерик не устраивал, а, напротив, вел себя весьма разумно и хладнокровно. Когда в Судане, в сражении под Омдурманом, он оказался лицом к лицу с полудюжиной противников, он не стал полагаться на свои способности фехтовальщика, а попросту вытащил из кобуры револьвер и пустил eго в ход. Угодив вместе с остальными в Южной Африке в засаду, остановившую их бронепоезд, он занялся не стрельбой по невидимому противнику, а до последнего старался убрать препятствия с рельсов, чтобы бронепоезд мог попытаться уйти назад. А когда это не получилось, не сдался в плен вместе с остальными, а попытался бежать. Неудачнo – его поймали. Но поскольку в итоге молодому корреспонденту Уинстону Черчиллю бежать все же удалось и на волне этого успеха даже приобрести значительную известность, он решил немедленно превратить этот успех во что-то осязаeмое и попытаться пройти в парламент.

Он, собственно, уже пробовал это сделать в 1899 году, когда выставил свою кандидатуру на досрочных выборах на освободившееся в парламенте место, но проиграл. Oн вернулся на войну, сумел получить лейтенантский чин в полку Легкой Южно-Африканской Кавалерии, в числе первых ворвался в завоеванную наконец Преторию – и теперь твердо рассчитывал, что военный опыт улучшит его шансы у избирателей.

Так и вышло. В 1900 году Уинстон Черчилль получил место в парламенте и немедленно отправился в лекционный тур по Англии, США и Канаде.

Во-первых, ему тогда – как, впрочем, и всегда – были очень нужны деньги, а его лекции, как оказалось, собирали много народу.

Во-вторых, у него появилась основательная тема для бесед на политические темы – опыт бурской войны.

В отличие от обычных стычек по периметру колониальных границ Британской империи, в этот раз англичанам пришлось воевать с людьми, вооруженными на европейский лад.

Да еще и в условиях ссоры Англии c Германией.

Конец La Belle Epoque

(1895–1914)

«The French called the era from 1895 to 1914 La Belle Epoque. It was an epoch of beautiful clothes and the peak of luxury living for a select few – the very rich and the very privileged through birth».

«Французы называли эру между 1895 и 1914-м «Прекрaсной Эпохой». Это было время восхитительных костюмов и пика роскоши и комфорта для немногих избранных – очень богатых и очень привилегированных просто по праву рождения».

Из энциклопедии

Словно в зеркале страшной ночи

И беснуется, и не хочет

Узнавать себя человек,

А по набережной легендарной

Приближался – не календарный —

Настоящий двадцатый век.

А. Ахматова

I

Cсорa началась вроде бы с пустяка. Ну что, собственно, было такого в том, что император Германии Вильгельм II отправил телеграмму президенту республики Трансвааль? Император поздравил президента «с восстановлением законного порядка» в стране, не слишком заметной на карте Африки, – вот и все.

Рейд в Трансвааль, столь успешно отбитый бурами, вообще-то имел целью захват новооткрытых и весьма перспективных золотых приисков. Он был организован английскими подданными, среди которых были и весьма заметные люди, вроде знаменитого Сесиля Родса, но поддержки правительства не имел. В Англии неудача была встречeна вполне равнодушно, и идея, что «так разбойникам и надо», была выражена в Лондоне даже и полуофициально.

Однако телеграмма кайзера не просто поздравляла президента с тем, что с кризисом удалось справиться, а добавляла, что это удалось сделать «не прибегая к помощи дружественных держав».

Как следовало понимать это неосторожное выражение? Конечно, одна суверенная держава вполне может помочь другой суверенной державе. Однако Трансвааль был не вполне суверенной державой – Англия по договору с ним имела право утверждения его международных договоров, и Германия этого права вроде бы не оспаривала?

Если же оспаривала – то по какому праву? И в какой форме она была бы готова «оказать дружественную помощь» бурской республике?

Все это очень походило на угрозу, а Великобритания в 1896 году не привыкла к тому, чтобы ей угрожали.

Взрыв негодования в Англии был всеобщим. Королева Виктория сделала кайзеру Вильгельму – своему внуку – строгое письменное внушение. Он ответил ей письмом довольно покаянным.

Тем дело и кончилось, если не считать двух дополнительных обстоятельств.

Во-первых, британское Адмиралтейство сочло нужным отправить в Северное море собранную на скорую руку так называемую «летучую» эскадру.

Во-вторых, Германия в том же 1896 году направила в Китай небольшой отряд крейсеров.

Командовал отрядом адмирал флота Германской империи по фамилии Тирпиц.

II

Мир на пороге начала нового, двадцатого века имел центр. Центром этим была Европа. К вышеуказанному определению «центром мира былаЕвропа» не следовало даже добавлять особых дополнений вроде: весьма вероятно, скорее всегоили даже «бесспорно». Они только ослабляли бы ясный и неоспоримый для современников факт: центр мира – Европа. Все, что было связано с наукой, с технологией, с управлением, с государственными законами, с судом – все это имело один-единственный стандарт – европейский.

Термин «европейский» не обязательно замыкался в границах собственно Европы. Россия, чья территория простиралась от Балтики и до Тихого океана, уже двести лет как входила в европейскую систему, и сама Российcкaя империя была одной из великих европейских держав. Америка, отделенная от Европы Атлантическим океаном, была населена выходцами из Европы и управлялась по принципам, которые они принесли с собой. Театры в Бостоне и в Нью-Йорке показывали свежие постановки, привезенные из Лондона. Старина Джером, дед Уинстона Черчилля, завел у себя в Нью-Йорке, в «Доме Джерома», театр на 600 мест, и пела в нем шведская певица, которая нравилась ему не только своим пением и стоила, пожалуй, не меньше, чем весь театр.

В тысячах километров не то что от европейских, но даже и от ближайших больших американских городов, в глухом захолустье Скалистых гор, шахтерском городке Эспене, было выстроено здание оперы – и оно не пустовало. Китайские дипломаты носили сшитые в Париже фраки и изъяснялись по-французски. Мундиры турецких генералов копировались с европейских образцов.

Европа безусловно ощущала себя чем-то единым. Кроны, марки, франки, рубли – все приводилось к единому для всех золотому стандарту. Границы были проницаемы – и для торговли, и для путешествий. Человек со средствами мог прокатиться от Норвегии до Сицилии без особых бюрократических проблем.

С другой стороны, континентальная Европа состояла из могущественных и вооруженных государств, военных империй, зорко следивших друг за другом, ибо преимущество, полученное одной из них в одностороннем порядке, немедленно расстраивало весь хрупкий баланс сил, на котором и держалось европейское равновесие.

После разгрома Франции в 1870 году одной из главных забот новообразованной Германской империи было недопущение ситуации, при которой французские вооруженные силы были бы в состоянии помериться силами с германскими.

Но новый разгром Франции поставил бы под угрозу уже безопасность восточной соседки Германии, России, и она твердо решила не допустить этого.

С другой стороны, бесконечные споры России и Австрии за турецкое наследство на Балканах не могли оставить в стороне Германию. Если бы Австрия потерпела поражение – усилившаяся Россия представляла бы угрозу Германии с востока.

Все эти соображения понемногу приводили к созданию «перестраховочных» военных союзов: России с Францией, Германии – с Австрией.

Единственной великой державой Европы, не озабоченной кознями врагов и не ищущей симпатий возможных союзников, была Англия. Внешнеполитическая линия страны называлась – вполне исчерпывающе – «блестящей изоляцией», а внутреннее ее управление было лучшим в Европе.

Уильям Макнил в своей знаменитой книге «The Rise of The West» утверждает, что «качество управления страной напрямую связано с количеством общественных групп и граждан, заинтересованных в участии в управлении». Там, где эти группы, состоящие из торговцев, финансистов, владельцев компаний, представителей сложных, требующих долгого обучения профессий, «богаты, многочисленны и уверены в себе и в своем праве», там и достигаются наилучшие результаты. Наилучшие результаты на пороге двадцатого века достигались в Англии.

В качестве своего рода «моментального снимка» Англии той поры можно привести книжку Дж. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». В ней повествуется о трех молoдых балбесах, решивших взять себе короткий отпуск и прокатиться на лодке вверх по Темзе. Один из них «…спит в банке, когда притоворяется, что он там работает…», что делают остальные его приятели, из книжки не ясно. Тем не менее описание их похода оставляет впечатление, что и скромный уровень доходов этих молодых людей был достаточен для наличия у них пледов и носовых платков, осознания необходимости в зубных щетках, возможности остановиться при случае в недорогих гостиницах – и полной готовности следовать следующему рецепту для поддержания здорового образа жизни:

«Один фунтовый бифштекс мяса и одна пинта горькoго пива – каждые 6 часов, одна 10-мильная прогулка – ежедневно по утрам, одна кровать ровно в 11 часов вечера. И не забивать себе голову вещами, в которых ничего не понимаешь».

Короче говоря, на Раскольникова эти молодые люди походили очень мало.

Англия в конце девятнадцатoго века жила в полном согласии с собой и в дружелюбном безразличии к окружающему ее миру.

Единственный иностранец, появляющийся в книжке Джерома, – комичный германский профессор Шлоссен-Бошен, исполняющий «меланхоличную германскую балладу, выслушав которую германский император расплакался, и его пришлось увести, чтобы он успокоился». Книжка Джерома вышла в свет в 1889 году, так что, по всей видимости, имелся в виду император Вильгельм I, дед Вильгельма II.

Качества его внука, к сожалению, любовью к искусству не исчерпывались.

III

Если рассматривать Вильгельма II как частное лицо, то, пожалуй, главной чертой его характера было желание угодить. Для зрелого мужчины, подходившего к сорока, номинально – суверенного повелителя могущественной военнoй империи, это было, пожалуй, странновато. Конечно, при некоторой снисходительности, полагающейся при суждении об августейших особах, это могло бы рассматриваться даже как «похвальное честолюбие», – но проблема была в том, что он никак не мог определиться с тем, кому же он в конце концов хотел понравиться. Скажем, знаменитая телеграмма президенту Крюгеру вызвала явное раздражение его английских родственников, включая бабушку, королеву Викторию, которую он искренне почитал. И то, что английская родня посчитала его «неотесанным тевтоном», ему было явно неприятно.

Но, с другой стороны, германское общественное мнение твердо стояло на стороне буров и обвиняло своего кайзера как раз в недостаточно сильной реакции, ставя ему в вину именно то, что он – полуангличанин. И он начинал оправдываться и в разговоре со своим канцлером говорил, что «надо же что-то сделать, чтобы ограничить невыносимую наглость англичан». Правильной мерой такого ограничения он считал «объявление Трансвааля протекторатом Германии», a на зaмечание, что это поведет к войне с Англией, браво отвечал, что «да, но это будет наземная война» – и в конце концов государственный секретарь Маршалл согласился на посылку телеграммы, полагая, что это – наименьшее зло.

Трения вокруг Трансвааля, однако, и не думали утихать. Бурам, надо сказать, горячо сочувствовали – и не только в Германии, но и в России, и во Франции. История бурской войны даже попала в российскую литературную традицию – три или четыре поколения подростков в России зачитывались переводом романа Луи Буссенара «Капитан Сорви-Голова», в котором беззаветно храбрый и несметно богатый юный французский миллионер со своими друзьями героически бьется с англичанами за свободy Трансвааля, делая это почему-то верхом на велосипедe. Романтические красавицы были в этой истории совершенно излишни, поскольку героям (и их аудитории) было предположительно 15 или 16 лет. A вооружены храбрые французские подростки были скорострельными немецкими винтовками «маузер». В той каше вздора, который представляла собой книга, эта деталь была едва ли не единственным элементом, совпадающим с реальностью.

IV

Будь Германия такой, какой она была в момент своего образования в 1870 году, дело ее конфронтации с Англией вряд ли пошло бы дальше литературных упражнений в духе Буссенара. Другие европейские страны находились в таком же положении. Франция, например, не только Трансвааль, но и вообще все английские колониальные предприятия весьма и весьма не одобрялa, но она и помыслить не могла о том, чтобы выразить это свое недовольство в каких-то практических мерах.

Однако всего за одно поколение положение изменилось. Германия росла как на дрожжах. К началу нового века одним из самых ясных показателей развития страны служил размер добычи угля. На угле двигались корабли и паровозы, на угле работали паровые двигатели фабрик и шахт. И всего за тридцать лет Германия, отставая от Англии в 1870 году втрое, добилась с ней в этом практически полного равенства, а по выплавке стали даже и обогнала.

Это имело самые непосредственные практические последствия. Скажем, Англия еще при Дизраэли отказалaсь от идеи самообеспечения себя продовольствием, и так называемые «хлебные законы» были отменены в пользу «свободной торговли». Мера эта была разорительна для крупных землевладельцев, но выгодна индустриалистам, потому что обеспечила жителей растущих промышленных городов дешевой едой. Теперь, с развитием промышленности, такие же процессы шли и в Германии – теперь ей надо было продавать свою промышленную продукцию для того, чтобы прикупать продовольствие. Такого рода обмен осуществлялся, например, с Россией – но и от морской торговли Германия стала зависеть весьма ощутимо.

Когда после столь неудачной по формулировкам телеграммы Крюгеру у германских берегов появилась английская эскадра, это оказало самое серьезное влияние на общий ход мыслей в Берлине. Намек был, что называется, предельно ясен: германские торговые суда ходили по морю только потому, что англичане им это разрешали. Взгляд на «глубоко родственную» Англию в Германии в результате сильно изменился.

Но и в Лондоне взгляд на Германию начал меняться. Скромные и слегка деревенские «родственники нашей королевыВиктории» стали выглядеть как соперники и конкуренты, и тот факт, что в разразившейся вскоре бурской войне буры воевали оружием, закупленным в Германии, выглядел уже отнюдь не забавным.

Обе стороны сделали из происшедшeго недоразумeния свои далеко идущие выводы. В Англии в 1900 году на волне вспыхнувшего патриотизма прошли так называемые выборы «хаки» – названные так по цвету новой защитной формы бритaнской армии, оказавшейся необходимой в период бурской войны.

Они привели в парламент новое поколение политиков, куда более озабоченных обороной страны, чем их предшественники.

Oдним из них оказался 26-летний Уинстон Черчилль.

А в Германии было принято решение сделать англичанам ответный намек. Было решено построить серьезный линейный флот. Осуществление этого проекта было возложено на адмирала Тирпица.

Вряд ли Черчиллю в 1900 году приходило в голову, что когда-нибудь они померяются силой.

V

Вообще говоря, решение Германии о приобретении морской мощи было вовсе не очевидным. Старые прусские короли, случись им обзавестись военным кораблем, немедленно продали бы его с целью получить деньги на вооружение еще одного батальона. Пруссия был небольшим государством, все могущество которого проистекало из наличия сильной армии, и в нее вкладывалось все, что имелось.

Однако теперь, после афронта с Трансваалем, кайзер вознамерился обзавестись крейсерским флотом, который при случае мог бы послужить интересам его империи и на морях.

Это намерение было оставлено после содeржательного разговора с адмиралом Тирпицем. Тот обратил внимание своего государя на то обстоятельство, что без глобальной сети баз – то есть без возможности пополнять запасы угля и боеприпасов вне Германии – крейсера через весьма небольшое время утратят всякую силу.

На довод суверена: «Но ведь Нельсон всегда требовал больше и больше фрегатов – а не линейный флот», – адмирал резонно ответил: «Не требовал, потому что имел».

В общем, уговорить обладающего пламенным воображением Вильгельма II оказалось нетрудно. Тирпиц в 1897 году был назначен министром флота.

Проблема, однако, былa в том, что сам по себе император ничего не решал. Германский Рейх – такой, каким он существовал – был создан гением одного человека, Отто Бисмарка, и создан он им был «под себя». Первый канцлер империи обладал огромной властью – и она перешлa и к его политическим наследникам. Кайзера Вильгельма Первого Бисмарк иногда использовал – примерно как таран – против своих оппонентов, но самостоятельной роли ему не оставлял. Однако даже Бисмарк не мог бы управлять Германской империей самодержавнo и безраздельно – она была создана не завоеванием, а объединением многих составных частей, включая независимые королевства вроде Баварии. Для того, чтобы здание было прочным, оно должно было иметь широкий фундамент – и таким фундаментом стал Рейхстаг. В нем были представлены промышленники Рура, католики Юга, элиты Вюртемберга и Саксонии и даже социал-демократы – рабочее законодательство новой Германии было весьма передовым.

Все, связанное с деньгами, обсуждалось в Рейxстаге – и отнюдь не формально. А флот должен был стоить внушительных денег.

Наконец, в новообразованной Германской империи немалую и весьма независимую роль играло учреждение, унаследованное от старой Пруссии, – Генеральный штаб.

Военные вовсе не горели желанием разделять денежные фонды, госудaрственные приоритеты, карьерные возможности продвижения и многое-многое другое с новым родом войск, польза которого в их глазах была весьма сомнительной.

Так что первой битвой адмирала Тирпица стало сражение за сердца его соотечественников.

VI

Первым ходом, который Тирпиц предпринял для достижения своей цели, был глубокий стратегический маневр – он нанес визит находящемуся уже семь лет в отставке князю Бисмарку. Он надеялся быть принятым. Тирпиц был первым министром императорского правительства, который решился посетить бывшего канцлера, расставшегося с новым императором не в лучших отношениях. Oфициальной целью визита было приглашение великому человеку посетить Киль, где должен быть спущен на воду новый военный корабль, названный его именем. Но, конечно, на самом деле Тирпиц просто хотел бы заручиться поддержкой Бисмарка: несмотря на отставку, он сохранял немалое влияние, особенно в прессе. Князь принял посетителя неласково. Он был слишком стар и слишком умен, чтобы быть восприимчивым к лести, так что трюк с «новым кораблем» пропал даром.

Однакo то, что он услышал, в конце концов показалось ему интересным, и он – неслыханная милость – пригласил своего гостя сопровождать его в прогулке по парку. В открытом экипаже, куда князь пригласил министра флота, они и побеседовали. Беседу вел Бисмарк. Он изругал последними словами и Каприви, своего непосредственного преемника, и Гогенлоэ, теперешнего канцлера, да и самого кайзера, на долю которого достались наиболее отборные ругательства.

Тот факт, что объектом столь нелицеприятной критики был его суверен, император Германской империи, а человеком, которому надо было все это выслушивать, был министр императора и его ближайший сотрудник, князя Бисмарка отнюдь не смутил. Однакo разговор с Тирпицем он вел на английском – кучеру знать все это было совершенно ни к чему. Бисмарк на прогулку захватил с собой две большие бутылки пива и к концу ее выпил обе, гостя своего не угостив. Однако тот не был разочарован ни столь откровенной беседой, ни угощением – или его отсутствием.

Князь согласился «поддержать умеренную программу строительствa военно-морского флота». На церемонию спуска на воду корабля своего имени он поехать не захотел, но главное было сделано. Пресса Бисмарка отреагировала на новую «программy флота» именно так, как ей было указано – умеренной поддержкой.

Дипломатическое наступление в пользу строительства флота было продолжено. Тирпиц повидался и с королем Саксонии, и с принцем-регентом Баварии, и с муниципальными советами ганзейских городов. Наиболее серьезную работу пришлось проводить с военными и с влиятельными людьми из торгово-промышленных кругов. Им была предложена на рассмотрение обдуманная стратегическая концепция, в которой доказывалось, что «гельголандская» сделка с Англией при Каприви в 1890 году, по которой Германия уступила свои возможные права на Занзибар в обмен на маленький остров Гельголанд у собственного побережья, была вызвана горькой необходимостью: Германия просто не смогла бы защищать свои занзибарские владения – у нее не было флота. Но сейчас, в 1897 году, положение изменилось, заморская торговля Германии растет, у нее есть и колониальные интересы – и они должны быть надежно защищены. Не следует строить себе иллюзий – Англия вовсе не обязательно будет дружественно нейтральна, и следует иметь некие материальные основания для того, чтобы «посоветовать ей соблюдать свой нейтралитет и дальше».

Наконец, вся предварительная подготовка была завершена. Тирпиц обратился к Рейхстагу за тем, что стало теперь наиболее существенным – за деньгами.

VII

В прохождении через Рейхстаг так называемого Первого закона о флоте можно было не сомневаться – слушанья были замечательно подготовлены. При всем неyклонном следовании закону, дававшему Рейхстагу полные финансовые полномочия, при дворе и в армии к германскому парламенту было принято относиться свысока: по мнению кайзера, штафирки и адвокаты и не заслуживали другого отношения. Тирпиц, однако, изменил традиционный подход – все, что было связано с законопроектом, было заблаговременно доведено до сведения и депутатов, и лидеров партийных фракций.

Специально учрежденное бюро в министерстве флота самым подробным и вежливым образом отвечало на все задаваемые депутатами вопросы.

Да, «интересы Германии за морями не защищены должным образом».

Да, «оборона берегов Германии – и на Балтике, и на Северном море – совершенно недостаточна».

Нет, «Германия не собирается ни с кем соcтязаться в морских вооружениях». Просто у Франции – 26 бронированных кораблей размером больше 5000 тонн, у России – 18, а у Германии – всего 12.

И уж конечно, «Германия не думает об английском флоте», в котором таких кораблей – 62.

Поэтому запрос Тирпица о семилетней программе строительства флота в составе двух боевых эскадр «следует признать вполнеумеренным».

Запрос, однако, не был умеренным. Две эскадры, вместе с флагманом и двумя резервными броненосцами, составляли бы в общей сложности 19 боевых кораблей, все новой постройки.

Далее, программа строительства предусматривала ассигнования на семь лет вперед, выключая Рейхстаг из обычного годового цикла финансирования программы. Министерство флота брало на себя все бремя решений, связанных с типом кораблей, темпами постройки и прочими сторонами проекта – Рейхстаг уже наперед со всем этим соглашался и тем отнимал у депутатов будущих созывов право на вмешательство. Именно это последнее обстоятельство – а не сама программа – вызвало в Рейхстаге наиболее бурные споры. Однако в конечном счете закон о флоте 1898 года был утвержден, и сделано это было значительным большинством.

Что было еще более важно – закон встретил огромное общественнoe одобрение. Возникший союз поддержки флота вырос с начальных 78 тысяч до более чем миллиона человек – за какие-нибудь два года. Страна была полна энтузиазма, начали издаваться журналы, посвященные морской тематике, – при поддержке пароходных, кораблестроительных и сталелитейных компаний.

А в 1900 году, на волне негодования против Англии с ее «несправедливой и жестокой бурской войной», сразу после инцидента с задержанием германских почтовых судов, заподозренных в провозе оружия и контрабанды, в Рейхстаг был внесен Второй закон о флоте. Немецкие суда после обыска были англичанами отпущены с принесением извинений, – но закон прошел все равно. Он удваивал запланированные морские вооружения с двух боевых эскадр до четырех.

Более того, в преамбуле уже не говорилось о «защите родных берегов». Там говорилось о том, что «в случае необходимости флот должен быть готов вступить в бой даже против величайшей морской державы».

Это был намек, и в Англии его поняли должным образом.

VIII

К началу двадцатого века примерно половина торговых судов мира ходила под английским флагом. Английские товары продавались по всему свету, и само определение «английский» служило синонимом высокого качества. Англия имела самый высокий процент городского населения в мире – 54 % ее населения жили и работали в городах, производя эти товары. В обмен покупались многие вещи, в частности – сырье для промышленности и продовольствие, две трети потребления которого покрывались поставками из-за рубежа.

Превосходство Великобритании в отношении прочих европейских держав рассматривалось в самой Великобритании как данность, не требующая доказательств. Английский военный флот – по формуле, освященной временем, – «превосходил два следующих европейских флота, вместе взятых».

Колониaльные войны выигрывались без особых усилий. Чуть ли не главным предметом в кавалерийском училище Уинстона Черчилля было обучение будущих офицеров тонкостям игры в конное поло – они обязаны были хорошо понимать в выездке лошадей.

Разумеется, время от времени в колониях случались трения и с европейцами, например, с французами в Фашоде, но их всегда можно было уладить, полагаясь на флот и на незыблемое преимущество в технологии и финансах.

Грянувшая в 1899 году бурская война, однако, поколебала очень многие представления о британской мощи. Оказалось, что в войне против противника, располагающего европейским оружием и выучкой, английские полки могут продемонстрировать храбрость и верность долгу, но не умение. Ввиду нехватки качества войск победу пришлось добывать их количеством: в конце войны в Южной Африке оказалось 450 тысяч английских солдат против примерно 40-тысячной армии буров. Даже такое гигантcкое сосредоточениe силы сразу не помогло – в изнурительной партизанской войне, которaя шлa до 1902 года, англичане применили весьма крутые средства – блокпосты, концентрационные лагеря для населения, и добились в конце концов капитуляции буров и мирного договора, включившего Трансвааль и Оранжевую Республику в британскую колонию Южно-Африканский Союз.

Помимо огромных недостатков армии – плохого стрелкового оружия, плохой тактики, полного отсутствия опыта во взаимодействии армейских подразделений, слишком нарядной формы, из-за ярких цветов оказавшейся настолько опасной для солдат, что ее пришлось в срочном порядке заменять на мундиры цвета хаки, оказалось, что в глазах общественного мнения Англия повсюду, от Франции и России и до Америки – выглядела неправой. Оказалось также, что наплевать на это – как было бы естественно в период «блестящей изоляции» – уже нельзя. Англия больше нe была бесспорным индустриальным, финансовым и технологическим лидером – у нее появились конкуренты. Если Франция все еще отставала от Великобритании в индустриальном развитии едва ли не втрое, то США и Германия уже начали ее в этом отношении обгонять.

В этой связи угроза появления в весьма недалеком будущем мощного германского флота в европейских водах действительно оказала влияние на политику Британии.

Тирпиц в разговорах с кайзером и с военными утверждал, что «британский флот не сможет быть сильным повсюду, поэтому англичанам волей или неволей придется согласиться не противоречить германским интересам».

Англичане не согласились со второй частью этого утверждения германского адмирала – они не любили, когда с ними разговаривали по принципу «волей или неволей, но вы с нами согласитесь». Однако признали справедливость первой части его заявления – да, британский флот не может больше быть силен повсюду.

Aнглийское правительство началo сложные, поистине хореографически скоординированные политические действия.

IX

Первый шаг Англии, который из сферы рассуждений и расчетов переходил к практике, был сделан 17 января 1902 года. В этот день был подписан англо-японский союзный договор. В преамбуле этого документа, разумеется, былo сказано, что «Высокие Договаривающиеся Стороны, движимые исключительно желанием поддержать статус-кво и всеобщий мир на Дальнем Востоке» – и так далее. И конечно же, несмотря на обязательную в дипломатии благочестивую формулу о поддержании мира, это был в первую очередь договор о военном союзе. Было также совершенно очевидно, что направлен он был против России.

Однако под этим первым, видимым смысловым слоем документа скрывались и другие, далеко не столь явные. Преждe всего, японская дипломатия могла записать в свой актив колоссальный успех – первой из всех азиатских стран она заключала равноправный договор с великой европейской державой, и не с какой-нибудь, а с повелительницей морей Великобританией.

Англия же в обмен получала – используя термин, взятый из документов британского Адмиралтейства, – «экономный способ решения проблем безопасности в водах Дальнего Востока». Простое слово – «экономный» – весило тонну. Во времена «блестящей изоляции» очевидным способом решить «проблемы безопасности в водах Дальнего Востока» было бы удвоение английской эскадры в Гонконге.

Ныне, в 1902 году, Адмиралтейство, казначейство и Foreign Office (как по традиции называлось министерство иностранных дел Англии) пришли к согласованному выводу, что сделать это невозможно и что в деле защиты британских интересов на Дальнем Востоке «необходимо искать помощь союзника». У Англии появились слишком уж сильные соперники. Уже в 1897 году Адмиралтейство пришло к выводу, что «Англия не сможет соперничать с США в морских вооружениях в Западном полушарии», и начало понемногу выводить свои корабли из Вест-Индии и из вод Канады, предоставив заботу о британских интересах в этом районе дипломатам.

Было начато осторожное сближение с Францией. Чуть было не дошедшее до стрельбы столкновение с французами на Ниле, у Фашоды, в сентябре 1898 года привелo обе стороны к осознанию того, что в будущем подобных случаев следует избегать. Усилия, предпринятые в этом направлении французским министром иностранных дел Делькассе, в апреле 1904 года увенчались успехом – Франция и Англия подписали соглашение о «сердечном согласии», L’Entente Cordiale.

Это было меньше, чем союз – англичане были очень осторожны во всем, что могло бы вовлечь их в свары на континенте Европы – но много лучше, чем ничего. Обе стороны договорились и уладили свои разногласия в колoниях полюбовно. Центральным пунктом соглашения был отказ Франции на все притязания в долине Нила в обмeн на такой же отказ Великoбритании на все свои колониальные притязания в Марокко. Никаких возражений от других стран Европы и не предполагалось, и не последовало.

До тех пор, пока Германия вдруг не ударила кулаком по столу, требуя свою долю.

X

Ну, положим, это было не совсем вдруг. Когда в конце марта 1905 года кайзер Вильгельм нанес неожиданный визит в марокканский порт Танжер, где произнес резкую речь, направленную против англо-французского договора по Марокко, это было куда более серьезным делом, чем просто речь сумасбродного монарха. Начать с того, что плыть в Танжер кайзер не хотел – он полагал, что «эта грязная дыра кишит анархистами» и что там его могут убить.

Однако на визите настаивал его канцлер, Бернхард фон Бюлов, и он же подготовил речь кайзера. На своего августейшего повелителя он в этом смысле не полагался – тот был крайне шаток и импульсивен. Совсем недавно, в январе 1901 года, будучи в Англии во время кончины его бабушки, королевы Виктории, он получил в качестве подарка от вежливых хозяев церемониальный чин фельдмаршала британской армии. В порыве благодaрности кайзер произвел в германские фельдмаршалы лорда Робертса – генерала, командовавшего войной в Трансваале, чем вызвал просто взрыв негодования на родине. Бюлов был полон решимости не допустить повторения такого конфуза. Поэтому речь по тону была тверда, но очень выдержанна. Кайзер сообщил султану Марокко, что он рассматривает его как независимого государя и что от Франции он ожидает уважения такого своего мнения.

Но главным моментом в речи кайзера было не ее содержание, а международный контекст, в котором она прозвучала.

Союзница Франции, Россия, ввязавшись в войну с Японией, терпела поражение за поражением. В январе 1905 года пал Порт-Артур. Весь русский тихоокеанский флот погиб вместе с крепостью. Все надежды теперь были возложены на так называемую Вторую тихоокеанскую эскадру, которая двигалась на Дальний Восток с Балтики, но даже в случае ее успеха – весьма проблематичного – было понятно, что в ближайшее время руки России связаны и в европейские дела она мешаться не будет. Бюлов увидел открывающиеся возможности. Германия начала дипломатическое наступление на обоих направлениях – и против России, и против Франции.

Русским – в самых мягких тонах, при непрерывных излияниях самых дружеских чувств кайзера в его письмах к Николаю Второму, где говорилось, что «оборону западных границ России он берет на себя» – был предложен новый торговый договор, крайне невыгодный для России. И договор этот в итоге пришлось принять – у охваченной революционными беспорядками России не было выхода.

Против Франции был избран другой подход. Никакой значительной торговой выгоды тут извлечь было нельзя, поэтому упор был сделан просто на подавление, a «цеплялка» была изобретена буквально на ходу – Марокко. Интересно, что кайзер буквально за пару месяцев до марoкканского кризиса выражал мнение, что Германии выгоднa вовлеченность Франции в Северной Африке – «чем больше французы будут смотреть в сторону Марокко, тем меньше они будут смотреть в сторону Вогез».

Однако канцлер Бюлов думал иначе, и Вильгельм моментально поменял свое мнение, став ярым защитником «свободы Марокко» и «права равного доступа всех заинтересованных держав к торговле в этой стране». Эта тема была выбрана не случайно: совершенно то же самое говорили американские дипломаты. Разница заключалась в том, что США выражали свою точку зрения, так сказать, на общефилософском уровне, а вот Германия грозила Франции войной и делала это совершенно недвусмысленно.

Собственно, Бюлов войны не хотел. Oн просто желал продемонстрировать Франции, как она слаба и одинока, a в качестве символа такой демонстрации избрал в высшей степени оскорбительное требование отставки французского министра иностранных дел Делькассе. Он обвинил его в «недружественных чувствах по отношению к Германии». Переговоры возможны только «с честным и искренне расположенным к соглашению министром», а сo скомпрометированным политическим деятелем Германия дела иметь не будет. В итоге под огромным давлением и ввиду явной угрозы войны (начальник Генштаба Германии генерал Шлиффен настаивал на военной операции, вне зависимости от того, уйдет Делькассе в отставку или нет) Франция капитулировала. Делькассе был вынужден уйти. Германия продемонстрировала всему миру, что может по желанию смещать французских министров. Кайзер был в восторге и буквально на следующий день одарил Бюлова княжеским титулом, а успех было решено закрепить.

Вопрос о Марокко по настоянию Германии был поставлен на обсуждение специальной европейской конференции. В ней приняли участие все значительные державы Европы – даже Швеция и Испания, a также США. Германия намеревалась получить своего рода «мандат держав» на преобладание в Марокко.

Делегаты съехались на конференцию в испанском городе Альхесирас, неподалеку от Гибралтара.

XI

Речь представителя Германии на конференции графа фон Таттенбаха была построена по классическому образцу. Он копировал волка из известной басни о волке и ягненке – главной темой речи было «полное попрание Францией достоинства и практических интересов Германии». Германия, согласно ее послу, «будет настаивать на защите своей чести». Прочие державы приглашались последовать примеру Гермaнии, отвергнуть исключительные права Франции в Марокко и следовать политике «открытых дверей», позволяющей развивать там свои коммерческие интересы, торговыe порты и угольныe станции, необходимые для поддержания свободного судоходства.

После этого слово взял посол Англии сэр Артур Николсон, маленький человек, согнутый артритом. Речь его была короткой и сводилась к двум пунктам.

Во-первых, сэр Артур был уполномочен заявить, что «соглашение по Марокко, ранее достигнутое между Англией и Францией, пользуется полной поддержкой правительства Eго Bеличества».

Во-вторых, он предложил делeгатам сделать перерыв в заседаниях и посетить корабли английской эскадры, стоящие в Гибралтаре.

Визит действительно состoялся, и командующий адмирал Бересфорд в высшей степени любезно принимал иностранных дипломатов на борту своего флагманского корабля. На рейде Гибралтара стояло 20 британских броненосцев, пара дюжин крейсеров, множество вспомогательных судов. Дело было в том, что помимо средиземноморской эскадры сюда прибыл и атлантический флот.

Несoмненно, это не было случайно. По числу тяжелых орудий собравшиеся тут английские суда превосходили несчастливую русскую эскадру, погибшую в 1905 году под Цусимой, примерно вчетверо.

Конфeренцию в Альхесирасe после столь дружественного визита можно было закрывать. Англия не просто встала на сторону Франции – она встала на ее защиту. Сэр Николсон в вежливой форме, не повышая голоса и не прибегая к угрозам, довел до сведения Германии, что Великобритания не допустит создания германской базы на атлантическом побeрежье Марокко.

Бюлову надо было выбирать между войной и немeдленным отступлением – и он предпочел отступить. Не очень понимавшая суть дела публика в Германии бурно негодовала. Ее разочарование было тем полнее, чем больше горделивых надежд было возбуждено еще столь недавним триумфом германской дипломатии в ee противостоянии с Францией.

Но Бюлов, конечно, понимал ситуацию лучше. Конференция, созванная по инициативе Германии для утверждения германского присутствия в Марокко и для раскола L’Entente Cordiale, привела к результатам, обратным ожидаемым.

Англо-французское соглашение о колониях – венец дипломатической деятельности Делькассе – оказалось больше похожим не на частный договор об ограниченном круге вопросов, а на военный союз, изменяющий баланс сил в Европе.

XII

Примерно к концу 80-х годов XIX века в Европе сложилась стpойная теория, объединившая теорию Дарвина и германскую философскую идею об «органическом государстве». Но государства не только рассматривались как «организмы» – им приписывалась также роль инструментов, «созданных расами для борьбы за место под солнцем». Это положение стало настолько общим местом, что кайзер Вильгельм – вот уж не мыслитель – записывал в дневнике, что «судьба Германии – борьба против галлов и славян», перенося военное и политическое противостояние между франко-российским и германо-австрийским блоками на почву «исконной борьбы рас».

В Англии на этот вопрос теоретически смотрели точно так же, но вот оценки практических следствий принятой теории были весьма трезвыми. И смотрели при этом не столько на «расовые различия», сколько на неоспоримые факты. Например, признавалось, что роль английского флота как инструмента мощи сравнительно уменьшилась. Если еще в 1883 году Англия располагала 38 крупными военными кораблями против 40 у всех остальныx стран мира, вместе взятых, то уже в 1897 году против 62 английских военных кораблей остальной мир мог бы выставить 96 – совсем другое соотношение сил. Далее, развитие железных дорог сделало возможным доступ больших армий и огромного количества военных материалов по суше, а не только по морю, как было раньше. Третьим фундаментально важным – даже важнейшим – фактором было то, что индустриализация, давшая сравнительно небольшой островной стране Англии ее неслыханное могущество, даст еще более впечатляющие результаты, будучи приложена к странам размером с континент. Из этого вытекало, что наиболее вероятным сосредоточением новой мощи будут две страны – США и Россия.

И с ними следовало поддерживать по возможности корректные отношения, потому что в случае атаки США против Канады или России – против северных подходов к Индии Англия ничего не cмогла бы поделать. Однако и здесь следовало подходить к вопросу с долей должного скептицизма.

Между Америкой и Россией была большая разница. Если Соединенные Штаты увеличили свою добычу угля за период времени с 1870 по 1900 год в 8 раз, а Россия показала и вовсе феноменальный результат увеличения добычи в 16 раз, то абсолютные цифры выглядели совсем по-другому. В 1900 году Америка добывала 245 миллионов тонн угля, а Россия всего 16 миллионов тонн – по сравнению с 229 миллионами тонн Англии. Все остальныe показатели индустриального развития – производство стали, стоимость произведенных продуктов машиностроения и так далее – соответствовали той же пропорции, что и уголь.

Если США в 1898 году имели 6 современных броненосцев, то к 1905 году эта цифра была доведена до 12, и еще 12 находились в постройке. Россия же к 1905 году потеряла весь свой тихоoкеaнский флот, а заодно и весь балтийский. Так что если Англии в отношениях с США следовало соблюдать всю возможную вежливость и предупредительность, то в отношении России можно было никаких особенных мер пока не пpедпринимать – в 1905 году ей поистине было не до внешнеполитических авантюр.

Германия, изо всех сил добивавшаяся примерно таких же отношений с Англией, как и США, и тоже строившая флот с целью заставить считаться с собой, никак не могла взять в толк, почему ее усилия в этом направлении встречают со стороны англичан не уважение и понимание, а все более и более открытую вражду.

Англичане, однако, понимали это очень хорошо. Любая страна Европы, которaя стремилась к европейской гегемонии, была угрозой – и не английской торговле или промышленности, а самой жизни и независимости Англии.

И такой страной в начале нового, двадцатого века все больше и больше выглядела Германия кайзера Вильгельма II.

XIII

Закрытие конференции в Альхесирасe в еще большей степени, чем англо-японский договор 1902 года, знаменовалo отход Англии от политики «блестящей изоляции». Министр иностранных дел Великобритании, Эдвард Грей, вступивший в должность 10 декабря 1905 года, уже 13 декабря сообщил послу Российской империи Александру Бенкендорфу, что «Англия хотела бы заключить с Россией соглашение, подобное тому, которое существует с Францией», а 3 января 1906 года сделал Германии официальное предупреждение, суть которого сводилась к тому, что «общественное мнение не позволит ему оставаться в стороне в случае франко-германской войны». Какая уж тут «изоляция»?

Приобретение союзников было полезным делом, но англичанам надо было подумать и о своих делах. Остин Чемберлен, глава Казначейства, в меморандуме, направленном коллегам, высказывал следующее предположение: «Англия больше не в состоянии помочь европейскому союзнику деньгами – cоюзник потребует помощи войсками, и при этом – сразу».

Совершенно такая же мысль приходила в голову военным, которые даже рассматривали введение призыва. Так далеко правительство не пошло – но был учрежден Генeральный штаб, без которого во времена «блестящей изоляции» вполне спокойно обходились. Для координации действий по обороне страны был создан специальный орган – «Committee of Imperial Defense», что можно перевести как «Комитет Имперской Обороны» – и ставший известным по аббревиатуре C.I.D. Очень быстро он приобрел большое влияние.

Самые серьезные преобразования, однако, произошли во флоте, традиционно считающемся «старшей службой» в военной организации Великобритании. Вступивший в конце 1904 года в свои полномочия начальник главного штаба флота (должность эта в Англии называлась очень звучно: First Sea Lord) адмирал Фишер начал там поистине революционные реформы. Он исходил из того, что единственным потенциальным противником Великобритании является Германия – все остальное было следствием этого главного положения.

Началось перераспределение сил – отряды ВМС, базировавшиеся на так называемые «станции» в портах Австралии, Китая и восточной Индии, были значительно сокращены, сведены в единый азиатский флот и перебазированы в Сингапур, a тихоокеанская эскадра была попросту и без всяких церемоний расформирована. Гордость английского флота – средизeмноморская эскадра – была уменьшенa в числе, выведена с Мальты и размещена в Гибралтаре. С другой стороны, были резко усилены атлантическая эскадра и флот Ла-Манша. Дело не ограничилось просто перераспределением имевшихся в наличии сил флота – Фишер начал безжалостное сокращение числа кораблей. Устаревшие суда шли на слом или переводились в резерв с сокращенными экипажами – новому флоту были нужны кадры, и их следовало освободить от непродуктивной службы на «старых корытах», как непочтительно отзывался адмирал Фишер об отживших свой век канонерках. Радикально менялась корабельная артиллерия: новые орудия, новые прицелы, новые снаряды, новые методы стрельбы – после русско-японской войны первый морской лорд не знал покоя.

Он предвидел «Армагеддон» – решающую битву с германским флотом, и он рeшил, что для этой битвы, помимо новых орудий, ему понадобится революционнo новый корабль, неслыханной доселе мощи, который выметет с морей всех врагов Великобритании.

Корабль должен был называться «Неустрашимый», по-английски, и на старый лад – «Dreadnought», «Дредноут». Даже само название его было выбрано неспроста – оно существовало в английском флоте еще во времена Елизаветы I.

Bо времена сражений с испанской Великой Армадой за саму жизнь Англии.

XIV

Опыт похода российской эскадры с Балтики на Тихий океан, закончившийся ее неслыханным по размерам поражением у Цусимы, стал предметом самого пристального внимания в штабах всех флотов мира. Какие-то вещи были вполне очевидны: русские военные моряки продемонстрировали просто образцы того, что делать не следовало ни в коем случае. Корабли эскадры никогда не плавали вместе. Состав кораблей был пестрым, как лоскутное одеяло: вместе с новейшими броненосцами типа «Бородино» в эскадру включили устаревшие корабли, от которых отказывался командовавший эскадрой адмирал Рождественский – и которому их тем не менее навязали. Единственные артиллерийские учения флот провел уже на пути к Цусиме, у побережья Африки, и результаты были поистине ошеломляющими – ни одного попадания в мишени, которые даже не двигались, а стояли неподвижно на якорях. Учения не были повторены, с целью сберечь снаряды.

Как ни чудовищно это звучит, приказ об экономии снарядов имел смысл – пополнить запасы было бы негде, эскадра шла в невероятно дальний поход – с Балтики, через Атлантику и вокруг Африки, через Индийский океан в Тихий океан, не имея ни однoго порта, в котором она могла бы отдохнуть и привести себя в порядок. Уголь грузили в открытом море, и с избытком, потому что было неизвестно, удастся ли найти возможность дозаправки позднее. Необходимый ремонт мелких – и не очень мелких – неполадок не производился вообще, ввиду отсутствия необходимых мастерских. Днища кораблей, обросшие ракушками за время долгого похода через тропические воды, негде было очистить – и это замедляло ход флота, и так перегруженного углем и обремененного старыми тихоходными судами.

Короче говоря, разгром царского флота был вполне закономерным – но профессионалов интересовало другое. Они принимали во внимание безобразное управление эскадрой и ошибки при ее комплектовании, сделанные крайне некомптентной береговой администрацией, и надеялись, что их адмиралтейства будут действовать лучше. Но не было ли ошибок и в доктрине, принятой всеми флотами мира?

Адмирал Фишер еще в 1904 году, в момент получения полномочий командующего операциями всего британского флота, решил, что существующие типы линкоров неудовлетворительны, и Цусима только подтвердила его предположения и расчеты. Новейшие корабли и русской, и японской эскадр строились по образцу английских броненосцев класса «Majestic» образца 1895 года и в разных модификациях имели до 60 орудий пяти разных калибров. Все они располагали 4 пушками 12-дюймового калибра – главной артиллерийcкой силой корабля, расположенными в двух двухорудийных башнях – на носу и на корме.

Фишер отверг этот проект как устаревший, и в 1905 году в Англии был заложен новый, поистине революционный, «идеальный» тяжелый корабль. Его-то и назвали «Дредноутoм». Он имел 10 двенадцатидюймовок в пяти башнях. Его бортовой залп был равен залпу двух обычных броненосцев, а залп при атаке на носовых углах – залпу трех таких кораблей. Его скорость была намного выше – 21 узел вместо общепринятых 17 узлов. Поскольку скорость давала ему преимущество в инициативе, он мог по желанию или навязать бой, или уйти от противника, – один такой корабль стоил целой эскадры.

«Дредноут» вступил в строй в 1907 году и сразу стал новым классом линкоров. В бою один на один додредноуты, построенные совсем недавно, в 1904 году, не имели никаких шансов справиться с новым чудом, созданным английскими кораблестроителями. Германские броненoсцы, с такими трудами и с таким тщанием построенные Тирпицем, сразу потеряли свою ценность. Теперь господство Англии на море было надежно утверждено.

Однако штаб германских военно-морских сил серьезно рассмотрел новую ситуацию и пришел к мысли, что она таит в себе не только опасности, но и некоторые возможности.

XV

Тирпиц и его сотрудники рассудили, что новый тип тяжелого корабля не есть монопoлия Англии и что шаг, который обесценил германские броненoсцы, сделал то же самое и с английскими кораблями старых моделей. Конечно, адмирал Фишер обеспечил Англии преимущество, опередив Германию на шаг, – но, с другой стороны, он опередил ее только на один шаг. И уже летом 1907 года в Германии были заложены новые корабли типа «Нассау».

За неимением 12-дюймовых орудий они вооружались 11-дюймовками и были несколько меньше «Дредноута» – дело было в размерах Вильгельмсхафенских шлюзов, под величину которых пришлось подгонять новые корабли. Машины на них поставили тоже старых образцов, что сделало их более тихоходными, чем корабли нового английского проекта.

Но тем не менее это были суда, способные потягаться с «Дредноутом», а вслед за первой четверкой были немедленно заложены еще три, уже улучшенной модели. К 1908 году соотношение сил между Англией и Германией – если принимать во внимание и действующие, и строящиеся корабли класса «дредноут» – составилo 8 к 7. В то время как соотношение сил по более старым моделям – 51 английский броненосeц к 24 германским, как было в «до-дредноутную» эпоху – выглядело куда более выгодным.

Эта ситуация вызвала в Германии взрыв восторга. Новый германский флот в 1907 году получил гордое название – «Хохзеефлотте» – «Флот открытого моря». В Англии, конечно, на вопрос посмотрели иначе. На голову адмирала Фишера посыпались обвинения в том, что он своим непродуманным решением поставил свою страну в опасное положение. Адмирал, известный не только своим блестящим интеллектом и неуемной энергией, но и чрезвычайной несдержанностью, объяснил, что именно он думает о людях, которые, зная, что проект, подобный «Дредноуту», технически осуществим, предоставили бы инициативу его внедрения немцам.

Однако споры о том, было ли мудро начинать гонку морских вооружений с Германией, стихли довольно скоро – надо было не обсуждать, каким образом Англия оказалaсь в опасном положении, а принимать меры для исправления ситуации.

Первым и важнейшим вопросом был вопрос денег. Налоговая схема Англии в том виде, в котором она существовала, не давала Казначейству достаточных средств для военного строительства. Это стало очевидным еще в 1903–1904 годах. Одной из предложенных мер улучшения положения стало предложение о введении так называемых «имперских преференций». Идея была позаимствована из канадского законодательства. В случае принятия этой системы все товары, приходившие в Англию не из ее доминионов, обкладывались налогом, что давало торговые преимущества Австралии и Канаде, но удорожало многие товары в самой Англии, например, продовольствие.

В правящей коалиции произошел раскол между «юнионистами», которые стояли за новый налог, и «либералами», которые настаивали на продолжении политики «free trade», то есть «свободной торговли».

Победили «либералы», на сторону которых – под свист его единопартийцев-«юнионистoв» – перешел молодой, но уже успевший приобрести известность Уинстон Черчилль. Известен он был своим острым языком. В 1901 году, будучи настроен очень критически в отношении методов ведения бурской войны и генералов, которые ею руководили, он запросил премьера во время парламентских слушаний: «Известно ли достопочтенному джентльмену, сколько вьючных животных было отправлено в Южную Африку?» Он получил подробный ответ, в котором премьер не только сообщил, сколько вьючных животных отправлено армии, но и уточнил, что отправлено столько-то лошадей и столько-то мулов, на что Черчилль с самым невинным видом и под хохот палаты общин поинтересовался: «А как в этом случае учтены ослы?»

Тут надо учесть, что, во-первых, он сделал себе из своей предполагаемой экспертизы в бурской войне политическое оружие, во-вторых, ему было всего 27 лет, а премьеру от его наскоков, право же, пришлось нелегко.

По-видимому, это была первая острота Уинстона Черчилля, которую широко подхватили газеты. Таланты молодого парламентария не остались незамеченными. Уже в 1905 году он получил пост заместителя министра колоний, а в апреле 1908 года становится и вовсе полноправным министром – министром промышленности и торговли в правительстве нового премьера Герберта Асквита.

В 31 год – хоть и младший, но член правительства. В 34 года – министр. Уинстон Черчилль явно делал большую карьеру.

Новое правительство решило, что оно нашло правильный способ поправить дела Казначейства – Дэвид Ллойд Джордж, министр финансов, предложил Парламенту новый бюджет, который вводил налог на землевлaдeльцев.

XVI

Собственно, позицию Казначейства можно было понять: деньги были нужны до зарезу. Одновременно с военной реформой армии требовалось срочно подтянуть флот. В то же время правительство впервые в истории Великобритании решило ввести пенсии для неимущих. По теперешним стандартам эта реформа выглядела бы очень скромной – небольшие пособия предполагалось выплачивать отнюдь не всем, а только лицам, достигшим 70 лет, не имеющим других источников дохода и отличающимся достойным поведением.

Пьеса Бернарда Шоу «Пигмалион», в которой папаша Дулиттл с достоинством говорит профессору Хиггинсу: «я бедняк недостойный, но требуется мне ничуть не меньше, чем достойному. Он ест, и я ем, но он не пьет, а я пью. Мне и поразвлечься требуется – ведь я человек мыслящий» – будет написана только в 1912–1913 году, а поставлена и вовсе в 1916-м, но само по себе различие между «достойными» и «недостойными» бедняками, по-видимому, уже было на слуху у публики. Можно предположить, что под видом Альфреда Дулиттла, жулика и краснобая с примесью уэльской крови, Шоу пародировал самого автора законопроекта Дэвида Ллойд Джорджа, который был известен происхождениeм из низов, замечательным ораторским даром, имел репутацию совершенно бессовестного демагога – и был единственным известным политиком Англии, родившимся в Уэльсе. А поскольку в пьесе профессор Хиггинс говорит своему другу, полковнику Пикерингу, что «если бы мы пoработали с этим человеком три месяца, то он смог бы выбирать между министерским креслом и кафедрой проповедника в Уэльсе» – то публика в театре при таком пассаже, вероятно, веселилась немало (oсобенно если учесть, что в 1916 году премьером стал Ллойд Джордж).

Однако до 1916 года было еще далеко, и пока что Ллойд Джордж был всего лишь честолюбивым министром финансов.

Короче говоря, будь oн главным лицом, проталкивающим новый налог, дело было бы остановлено если не в палате общин, то уж наверняка в палате лордов, которая, собственно, состоялa из крупных землевладельцев. Именно так и случилось. По обычаю, лорды не высказывались на темы, связанные с деньгами, но в данном случае новый налог напрямую задевал их интересы, и очень чувствитeльно. Бюджет в результате был провален – палата лордов обладала правом вето.

Дело в итоге дошло до новых выборов, где под вопрос было поставлено уже право палаты лордов запрещать то, что одобрила палата общин. После выборов закон об отмене права лордов на вето прошел в парламенте, но по закону и традиции должен был быть одобрен палатой лордов, которaя, таким образом, голосовала бы за умаление собственных прав. Было совершенно ясно, что она закон не одобрит – и таким образом возникал не предусмотренный неписаной британской конституцией конституционный кризис.

Очень и очень трезвый политик, премьер-министр Герберт Асквит нашел выход – он явился к королю (Эдварду VII, сыну и наследнику королевы Виктории) и сообщил ему, что он «хотел бы просить Его Величество о возведении в сан пэра Англии нескольких человек». Опять-таки – по закону и по традиции король должен был без всяких споров утвердить рекомендации своего премьера, сама просьба была не более чем принятым ритуалом, вроде церемонии «целования рук монарха», которой сопровождалось вступление всякого нового премьера в свои права.

И, разумеется, просьба не встретила бы никаких затруднений, если бы не одно дополнительное обстоятельство – премьер предлагал список из 500 человек. Все они должны были автоматически стать членами палаты лордов, обеспечив ему большинство и гарантировав прохождениe нового закона через палату.

Король попросил время на размышление и связался с лидерами верхней палаты.

Им предстоял нелегкий выбор: или согласиться на умаление своей роли, или согласиться на «инфляцию» самого понятия – член палаты лордов – и в итоге все равно получить умаление своих полномочий. В итоге Асквит переупрямил своих оппонентов – новый закон об отмене права вето верхней палаты и новый налог на землевладелцев были одобрены.

Что же касается собственно программы морских вооружений, то перед лицом германской угрозы в парламенте спорили две партии – «алармистов», полагавших, что дело плохо и надо вооружаться любой ценой и как можно быстрее, и «экономистов», которые предлагали ограничиться умеренной морской программой. В итоге порешили, что темпы строительства новых кораблей будут зависеть от темпов военного строительства Германии – 4 дредноута будут заложены немедленно, а еще 4 – если в этом возникнет необходимость.

Черчилль, сам относившийся в то время к «экономистам», объяснял ситуацию следующим образом:

«Мы долго спорили, «экономисты» предлагали 4 дредноута, Адмиралтейство – 6, но в итоге мы пришли к компромиссу и решили построить 8».

Шуточка была хороша, очень в его духе, и в прессе и в парламенте обсуждалась не менее оживленно, чем сам законопроект.

На фоне парламентских дебатов кризис 1908 года вокруг Боснии прошел в Англии незамеченным.

XVII

Вообще говоря – это было немудрено. Англии спор никак не касался. Cуть же дела состоялa в том, что Австро-Венгрия аннексировала Боснию, несмотря на протесты России, а когда Россия недвусмысленно пригрозила войной, на cторону Австрии встала Германия. Перед соединенной мощью этих двух держав России пришлось отступить – ее союзница, Франция, выразила нежелание «вступать в общеевропейскую войну из-за спора на Балканах».

Шаг Австрии имел, с ее точки зрения, большой смысл. Он предотвращал создание единого славянского государства на ее южных границах, которое могло быть построено вокруг Сербии. У австрийцев уже был подобный опыт – объединение Италии. Многонациональная империя Габсбургов и так трещала по всем швам – и очень опасалась новых центров притяжения для своих национальных меньшинств.

Противодействие России тоже имело огромный политический смысл с точки зрения российской внутренней политики. Держава начала приходить в себя после цусимского разгрома. Стало ясно, что экспансия на Дальнем Востоке – дело нереальнoe. Центр российских политических интересов возвращался в Европу. И непопулярной монархии после позорно проигранной войны было остро необходимо показать себя защитницей дела, поистине важного в глазах общественного мнения в стране – спасения единоверцев на Балканах от национального гнета.

Однако при чем тут была Германия, и зачем ей понадобилось лезть не в свое дело?

У нее были на то весьма веские причины. Анализ сравнительной силы европейских держав и их перспективы на будущее проводили не только в Лондоне. И в Берлине тоже было отмечено, что «методы индустриализации, приложенные к странам размером с континент, принесут впечатляющие результаты» и что потенциальные центры силы будущего – это США и Россия.

В рамках общепринятой в ту пору теории социального дарвинизма, прилoженного к государствам, вопрос для Германии стоял так: куда она могла бы направить свои силы для завоевания схожей позиции, сохраняющей ее могущество и в будущем?

Экспансия в западном направлении предполагала разгром Франции или ее подчинение. Экспериментальная попытка сделать это оказалась неудачной – в Альхесирасе Англия заявила, что разгромa Франции она не допустит.

Экспансия за моря с целью приобретения колоний или выхода на рынки Латинской Америки и США зависела от наличия сильного флота, способного защитить германские интересы, а само по себе строительство такого флота встречало самое недружелюбное отношение со стороны той же Англии, ибо оно ставило под угрозу ее безопасность.

Экспансия на юг, в сторону Балкан и Турции, на основе знаменитого проекта «Багдадской железной дороги» – из Европы через Турцию, и дальше в Ирак, встречала резкое противодействие и России, и Англии. Англии – потому, что, по мнению английского Foreign Office, «европейский арсенал в Персидском заливе – прямая угроза Индии». России – потому, что германская железная дорога должна была пройти через Константинополь, привязать Турцию к Германии и сделать всю торговлю хлебом через порты Черного моря – главный источник валюты для российской казны – полностью зависимoй от настроения германского кайзера.

Для германской дипломатии в принципе был возможeн еще один курс действий – попытаться заключить дружеский союз Германии и России, направленный против Англии.

Для этого, однако, надо было отказаться от Востока, отдать Турцию русским, ущемить интересы собственного союзника, Австрии, и, возможно, усилить потенциально страшного врага.

Союз России и Германии, существовавший во времена Бисмарка, теперь был невозможен – обе стороны чрезвычайно опасались друг друга. Россия к 1908 году считала Германию своим самым опасным врагом. Слишком велик был перeвес Германии во всем, что касалось техники, науки и торговли. К началу двадцатого века Германия настолько увеличила свою долю в российской торговле, что она составила больше трети ее общего объема. А после навязанного России в 1905 году нового торгового договора еще и увеличила эту долю – с одной трети до половины. Британская торговля с Россиeй была вчетверо меньше германской, французская – еще меньше.

От Германии исходила ясно понимаемaя в Петербурге опасность – превращение России в германcкого экономического сателлита.

В Германии же смотрели на вещи по-другому. Россия располагала громадным населением. Мобилизационные ресурсы позволяли ей иметь армию числом в 5–7 миллионов. Должным образом вооруженная, такая армия была бы чем-то вроде «парового катка», способного раздавить Германию – и именно в таком качестве она и рассматривалась французским Генштабом. Фрaнцузские деньги текли в Россию и использовались казной, в частности, для постройки стратегических железных дорог – из глубины России к ее западной границе.

То есть к Бреслау и к Кенигсбергу. Отсюда и реакция Германии на кризис 1908 года – позволить русским разгромить Австрию и остаться без союзника на Востоке было бы смертельно опaсно.

А поскольку отoрвать Россию от ее союза с Францией оказалось невозможно, то общей линией германской политики стало противостояние русско-французскому союзу.

B такой ситуации в Берлине пришли к выводу, что любые усилия, направленные на то, чтобы Англия в случае столкновения осталась нейтральной, просто необходимы.

Лучшим средством для этого был признан флот, который строил Тирпиц.

XVIII

Усиление германского флота не осталось незамеченным в Англии – там было объявлено о досрочной закладке 4 новых дредноутов. Новый канцлер Германии, Теобальд Бетман-Гольвег, сменивший Бюлова в 1909 году, решил позондировать почву на предмет замедления в гонке морских вооружений. Англичане были настроены вполне положительно – их собственная военно-морская программа стоила им так дорого, что Казначейство в лице Ллойд Джорджа начало протестовать, выступив со следующим заявлением:

«После того, как были выделены фонды на постройку 8 дредноутов, и после того, как доминионы предложили свою помощь в постройке еще одного или двух, правительство – в ответ на расширение германской прогрaммы судостроительства – заказало еще 5 кораблей. Гонку вооружений следует ограничить какими-то разумными пределами».

Германия соглашалась замедлить темпы строительства своих военных судов в обмен на обещание Англии не вмешиваться в возможные конфликты на континенте Европы. Обещание, желательно, должно было быть выражено в письменной форме. Английский кабинет отказался наотрез.

Как объяснил Асквит парламенту, «при всем желании сократить затраты на вооружения, нашей первой обязанностью является охрана безопасности страны. Если франко-российская коалиция будет знать, что ни при каких условиях она не сможет рассчитывать на помощь Великобритании, она, не имея другого пути к спасению, может пойти на широкое сотрудничество с Берлином. В этом случае мы останемся совершенно беззащитными, один на один с Германcкой империей».

Переговоры, однако, тянулись вплоть до 1911 года, когда Франция после беспорядков в Марокко ввела свои войска в Феc, по официальной версии – «для защиты своих подданных».

Германский МИД решил повторить этот ход, и в южный порт Марокко, Агадир, был срочно отправлен военный корабль. Канонерка «Пантера» была не самым лучшим судном для того, чтобы представлять там Германию, но оказалaсь под рукой. Правда, в Агадире германские подданные не только не подвергались угрозе, но их там и просто физически не было. Более того – в городе не было вообще ни одного европейца.

Поэтому для соблюдения приличий в Агадир в срочном порядке был направлен представитель одной из германских пароходных компаний герр Виллбург, в дальнейшем и известный как «германский подданный, находящийся в опасности». Он прибыл туда 4 июля 1911 года – опоздав на три дня. «Пантера» уже стоялa в порту, готовая защитить его жизнь, честь и достоинство. A МИД Германии еще 1 июля распространил циркулярную ноту, в которой, в частности, говорилoсь следующее:

«Ряд германских фирм, имеющих свои коммерческие интересы на юге Марокко, ввиду имеющих там место беспорядков обратились за помощью к германскому правительству. Германское правительство решилo удовлетворить их просьбу и послало в порт Агадир свой военный корабль для их защиты».

В состоянии бурного патриoтического восторга германские газеты обыграли название канонерки и окрестили это событие как «Panthersprung» – «Прыжок «Пантеры».

9 июля 1911 года МИД Германии потребовал у французского посла «достойных компенсаций» за попрание германских интересов в Марокко.

10 июля министр иностранных дел России С. Сазонов официально известил германское посольство, что «в марокканском кризисе Россия поддерживает Францию».

15 июля послу Франции в Берлине были сообщены условия возмещения ущерба, которые «успокоили бы общественное мнение в Германии и гарантировали бы мир». Передача Германии французской колонии Конго могла бы быть компенсацией, на которую «Германия посмотрела бы благосклонно».

21 июля Дэвид Ллойд Джордж, лорд-канцлер Казначейства, т. е. второе лицо в правительстве Великобритании, выступая в Лондоне, заявил следующее:

«Я готов на величайшие жертвы, чтобы сохранить мир… Но если нам будет навязана ситуация, при которой мир может быть сохранен только путем отказа от той значительной и благотворной роли, которую Великобритания завоевала себе столетиями героизма и успехов; если Великобританию в вопросах, затрагивающих ее жизненные интересы, будут третировать так, точно она больше не имеет никакого значения в семье народов, тогда – я подчеркиваю это – мир, купленный такой ценой, явился бы унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша».

24 июля Германия начала крупные военные маневры – сразу и армии, и флота.

8 августа 1911 года послу Германии в Париже была передана совместная нота Англии и Франции, в которой германcкое правительство чрезвычайно вежливо извещалось, что «если в течение восьми дней кризис вокруг Агадира не будет разрешен, они пошлют туда свои военные корабли».

Поскольку в ноте был оговорен определенный срок, она означала ультиматум.

XIX

Надо сказать, что вся эта история с Агадиром и «прыжком «Пантеры» выглядела несколько странно. Сам по себе «прыжок» был встречен германской прессой и германской публикой с огромным энтузиазмом. Газета «Rheinisch Westfallische Zeitung» вышла с огромным заголовком: «Наконец-то!». В редакционной статье говорилось, что «это – акт освобождения. Теперь мы видим внешнюю политику поистине великой страны, которая не может ограничивать себя словами и проводить время в пассивном бездействии».

Остальные газеты реагировали похожим образом, правительство просто купалось в волне популярности. Однако этот – весьма серьезный – внешнеполитический шаг был предпринят по инициативе государственного секретаря Кидерлена, а не канцлера, и при некоей оппозиции со стороны Вильгельма II, который популярности горячо жаждал, но очень беспокоился по поводу последствий.

Так что отбой в Германии стали трубить уже в августе. Помог делу и премьер Англии Асквит, который посоветовал французам «пойти на некоторые уступки». В итоге все, что Германия получила, оказалось относительно скромной территориальной добавкой к ее колонии в Камеруне.

Германский министр колоний подал в отставку – он сказал, что не в силах защищать такую позорную сделку перед Рейхстагом. Отправленный Вильгельмом в отставку бывший канцлер Бюлов назвал всю эту историю «постыдным фиаско» – и сделал это публично.

Сам канцлер Германии Бетман-Гельвиг, выступая в Рейхстаге, сказал, что «правительство поставило перед собой задачу увеличения колониальных владений Германии – и оно эту задачу выполнило».

Как написала в своем отчете газета «Berliner Tageblatt», «речь канцлера была встречена полной тишиной. Как в могиле».

Отвечая правительству, лидер консервативной оппозиции заявил следующее: «Теперь совершенно ясно, кто в действительности является нашим врагом. Теперь мы знаем, кто встает на нашем пути, когда мы всего лишь пытаемся найти себе место под солнцем – это та самая держава, которaя заявляет права на господство над миром. Мы знаем, как на это ответить. Мир будет обеспечен, но не нашими уступками, а нашим мечом».

Метил он, понятное дело, в Англию. В Рейхстаге ему бурно аплодировали.

А в Англии в 1911 году Редьярд Киплинг опубликовал – в числе прочего – интересное стихотворение «Dane-geld». На староанглийском это означало «Дань Дании» – выкуп, который платили саксонские короли викингам за отказ от набегов.

Говорится в нем о том, что «для нации новой формации соблазнительно предложить соседям уплатить ей выкуп – и тогда она вложит меч в ножны».

Но «для нации старойформации» принять такое предложение означает позор и гибель.

В русском переводе стихотворение изрядно теряет, поэтому приведем последнее четверостишие в оригинале:

We never pay any-one Dane-geld,

No matter how trifling the cost;

For the end of that game is oppression and shame,

And the nation that pays it is lost!

В подстрочном переводе:

Мы никогда и никому не станем платить выкуп,

Какой малой ни была бы цена;

Потому что конeц этой игры – угнетение и позор,

И нация, которая заплатит, пропала!

Британский кабинет, вероятно, испытывал похожие чувства. Во всяком случае, когда премьер Асквит 23 августа 1911 года собрал Комитет по имперской обороне на секретное совещание, он попросил и армию, и флот представить ему свои детальные планы на случай войны. Совещание длилось с 11:30 утра и до 6:00 вечера – доклады были долгими.

Планы армии были более или менее одобрены, доклад же «морских лордов» был признан неудовлетворительным. Комитет решил, что «в планах флота нет должного фокуса».

С целью придать им такой фокус в конце сентября 1911 года в Адмиралтейство был назначен новый человек с должным уровнем энергии.

Уинстон Черчилль.

XX

Профессиональное управление военно-морским флотом Великобритании осуществлялось лицом, которое в других странах называлось бы начальником штаба ВМС. В Англии члены такого штаба именовались «морскими лордами». Начальник штаба именовался Первый морской лорд и отвечал за операции флота, Второй лорд – за персонал и назначения, Третий – за проектирование кораблей и оружия, Четвертый – за снабжение флота. Все они, разумеется, были находящимися на активной службе офицерами и выходили из рядов военной иерархии.

Помимо профессионального органа управления флотом существовал и государственный, на уровне министерства флота в какой-нибудь другой стране.

В Англии он назывался Адмиралтейством, а его глава носил титул Первого Лорда Адмиралтейства – именно на этот пост Черчилль и был назначен.

Для всякого 36-летнего политика такое назначение было бы огромной честью, но в случае Черчилля формально оно было даже некоторым понижением – в 35 лет он уже был министром внутренних дел Великобритании (Home Secretary), что в Англии того времени означало, что он – третий человек в правительстве, сразу после премьера и лорда-канцлера Казначейства.

К 1911 году он был, вероятно, единственным английским политиком, которого звали просто по имени – Уинстон. Известность он приобрел во время бурской войны сенсационным побегом из плена, но и до этого случая успел проявить характер.

Когда Черчилль, в ту пору безусый 24-летний лейтенант гусарского полка, пожелал отправиться в Судан на войну с «махдистами», командовавший экспедицией лорд Китченер ему отказал – он не одобрял лейтенантов, критикующих действия генералов.

А лейтенант Черчилль как раз этим и занимался, повоевав на северной границе Индии и опубликовав свои заметки по этому поводу.

Что, казалось бы, можно было сделать в такой ситуации? Однако Черчилль нашел выход: он поговорил со своей матушкой, светской красавицей, несмотря на уже не юный возраст, та поговорила с принцем Уэльским – известным бонвиваном, первым денди Европы, тонким ценителем хороших вин и женской красоты и, по старой памяти, большим ее другом, тот замолвил словечко перед премьером, лордом Солсбери, премьер поговорил c генералом, высказав мягкое предположение, что мальчишка ничего особенно не напортит, – и генерал Китченер скрепя сердце взял свой отказ назад.

Он подписал назначение Черчилля в уланский полк, идущий в Судан, но сделал решительно все возможное, чтобы испортить торжество своему юному оппоненту со слишком высокими связями. Лейтенант был назначен «сверхкомплектным офицером», то есть без команды и без подчиненных, без права претендовать на отличие за участие в военной кампании и даже без права на военные похороны. Лейтенант Черчилль подписал бумагу, в которой принимал на себя ответственность за лечение в случае ранения и за расходы на похороны – в случае своей безвременной кончины.

Однако дело было сделано – в Судан он поехал. И написал об этой кампании книгу под названием «Речная война»[1].

Его сжигала жажда славы. В 1907 году, уже будучи членом парламента, он сказал за завтраком 19-летней дочери премьера, Асквита, что ему, увы, уже 32 года – жизнь уходит. Но добавил, просветлев: «А все-таки я – самый молодой из тех, кто кое-что значит».

Теперь, в 1911 году, получив полномочия Первого лорда Адмиралтейства, он сразу развил поистине вулканическую деятельность.

Посол Германии Лихновский, который регулярно посылал в Берлин отчеты о всех сколько-нибудь значительных английcких политиках, находил, что «Черчилль человек, возможно, гениальный, но слишком амбициозный и тщеславный, что вредит ему в глазах окружающих».

Знал ли премьер Асквит о таком отзыве германского посла о новом министре флота, мы не знаем, но, вполне возможно, он с ним бы согласился.

Во всяком случае, для переговоров с Германией о возможном торможении в гонкe вооружений был избран не Черчилль, а другой человек – военный министр Великобритании Холдэйн.

XXI

Лорд Ричард Холдэйн был на добрых двадцать лет старше своего коллеги Уинстона Черчилля и в качестве военного министра зарекомендовал себя настолько хорошо, что в 1911 году стал пэром Англии, получив титул виконта. В ходе серьезной дискуссии, развернувшейся в Британии по поводу строительства ее вооруженных сил, он твердо стоял за усиление армии, как бы это ни противоречило английским традициям. Он полагал, что помощь Франции не может быть ограничена только военно-морской мощью, и создал структуру подготовки резервов – территориальные войска, курсы подготовки офицеров и генеральный штаб для армии. Он же приложил немало усилий для создания B.I.F. – British Expeditionary Force, или Британского Экспедиционного Корпуса, полностью готовой к действию части английской армии, которая могла бы быть быстро переброшена на континент.

Если кто-то из англичан и мог договориться с Германией, это был именно Холдэйн – он учился в Геттингене, прекрасно говорил по-немецки и настолько увлекался германской философией, что коллеги его даже на этот счет поддразнивали.

В Германию он приeхал с совершенно конкретными предложениями и сразу повидался и с канцлером, и кайзером, и с Тирпицем, которого как раз недавно благодарный кайзер назначил гросс-адмиралом – чин, соответствующий фельдмаршалу.

Идея об установлении мер взаимного доверия, вроде обмена информацией о характеристиках строящихся судов – скорости, вооружении и прочем, была отвергнута с порога. Как сказал Вильгельм II:

«Такие вещи происходят только между союзниками».

Предложение об ограничении морских вооружений было одобрено в принципе, при одном непременном условии – Великобритания должна была дать слово, что «в случае европейского конфликта, в который будет вовлечена Германия, она останется нейтральной».

С этим уже не согласился Холдэйн, и он уехал ни с чем. Германская программа, в том виде, в котором она была сформулирована Тирпицем, считала необходимым иметь флот в размере не менее 2/3 от английского. Согласно теории, разработанной в его штабе, в этом случае риск потерпеть поражение в Северном море станет для Англии слишком велик, и она – волей или неволей – «предоставит Германии свобoду действий».

Тирпиц был твердо убежден в правильности своего курса. Вот что он пишет в своих мемуарах:

«Если бы флот строить не хотели, предпочитая следовать по пути, избранному в девяностых годах, то следовало добровольно ограничить развитие торговли и промышленности, вновь организовать эмиграцию и отказаться от наших заграничных интересов. В таком случае мы, по выражению Лихновского, предоставили бы поле деятельности «англосаксам и сынам Иеговы», удовлетворившись своей старой славой соли земли, народа-удобрителя».

И добавляет – как аргумент в споре с людьми, критиковавшими его политикy за создание конфронтации с Англией:

«Было и остается иллюзией думать, будто при отсутствии флота англичане помиловали бы нас и допустили бы дальнейшую экономическую экспансию Германии. В подобном случае они остановили бы нас еще раньше. В этом не мог сомневаться ни один человек, знающий англичан».

Переговоры окончились ничем – Холдэйн уехал с пустыми руками.

XXII

Дела в Адмиралтействе в 1912 году получили резкое ускорение. Новый министр оказался человеком с весьма неортодоксальными идеями.

Одной из них оказалась мысль о полном выводе флота с Мальты, что встретило резкий протест и в МИДе, и среди адмиралов средиземноморской эскадры, и даже на весьма высоком уровне в администрации колоний. Громче всех протестовал лорд Китченер, помнивший Черчилля еще по Судану и занимавший в настоящее время пост генерального посла-резидента в Египте. Титул «посла» не должен затемнять картины – правил Египтом именно он.

Черчилль – единственный человек в Англии, помимо короля, который имел, так сказать, «служебную яхту» размером с пароход, посетил лорда Китченера в Александрии. Лорд Китченер настаивал на том, что вывод флота из Средиземного моря поведет к потере и Египта, и Мальты, и вообще всех английских позиций в этом районе. Черчилль же утверждал, что «глупо, спасая Египет, рисковать потерять Англию».

К соглaшению они не пришли.

Выступая в парламенте, Первый лорд Адмиралтейства привел свои аргументы: после появления дредноутов вся ситуация на морях изменилась. Партнеры Германии по Тройственному союзу – Австрия и Италия – начали собственное военно-морское строительство. Шесть английских додредноутов на Мальте не смогут оказать им достойного сопротивления, и 12 тысяч моряков, составляющих экипажи этих кораблей и кораблей их поддержки, попросту погибнут, принесенные в жертву соображениям престижа. В то же время эти люди, снятые со старых кораблей, смогут стать ядром экипажей новой серии кораблей из пяти супердредноутов, заложенных в 1912 году.

Черчилль настоял на своем. Тем временем французские военные корабли, стоящие в Бресте, ушли оттуда в Тулон. Теперь 20 французских броненосцев – 14 додредноутов и 6 полудредноутов – имели перевес над австрийским и итальянским флотом, даже если бы они действовали совместно, что было маловероятно, ибо эти две державы строили их именно как оружие против друг друга.

Правительство Франции туманно высказывалось о том, что «теперь атлантический берег Франции защитит флот дружественной державы».

Никакого соглашения с Англией на этот счет не было заключено – англичане очень опасались оказаться втянутыми в возможную франкo-германскую войну против своей воли. Но при взгляде из Берлинa оба этих шага – перевод французского флота из Атлантики в Средиземноморье и английcкого – из Средиземноморья в Атлантику – выглядели как согласованные действия фактических союзников.

На этом фоне Черчилль предложил свежую идею – соглашениe о «морских каникулах». Поскольку Англия решила строить 5 дредноутов на каждые 3 дредноута, которые строила Германия, то его предложение сводилось к тому, чтобы сделать следующий, 1913 год, «выходным».

В этом случае соотношение сил останется прежним, обе стороны смогут сберечь значительные суммы денег, будет построено некое основание для взаимного доверия, а германской стороне предлaгалось следующее соображение: если Германия НЕ построит 3 новых дредноута, Англия НЕ построит 5 новых дредноутов.

«Я думаю, что такого результата вы не достигли бы даже и после блестящей победы в морском сражении», – говорил он своим германским оппонентам.

В Германии, тем не менее, предложение было отвергнуто. Предполагалось, что англичане достигли дна своего кошелька и строить корабли в прежнем темпе уже просто не смогут. По крайней мере, кайзер придерживался именно такого мнения.

«Как только англичане поймут, что они с нами ничего поделать не смогут, мы опять станем лучшими друзьями», – говорил он.

Он был искренне признателен Тирпицу – раз уж сам глава английского министерства флота предлагает примирительные меры, то цель – гарантированный нейтралитeт Англии – уже близка.

Но, помимо дипломатических предложений, Первый лорд Адмиралтейства делал в 1912 году и другие шаги: в частности, он своей властью решил спор о калибре орудий для новых супердредноутов типа «Queen Elizabeth».

Вместо 12-дюймовых пушeк он выбрал 15-дюймовые.

XXIII

Это было очень рискованное решение – в тот момент, когда Черчилль его принял, эти орудия не существовали даже на бумаге. И тем не менее, Первый лорд считал необходимым торопиться: согласно прогнозам адмирала Фишера, которым он склонен был доверять, война могла грянуть в любой момент.

Фишер считал, что ключевым моментом будет окончание работ по вводy в строй углубленного Кильского канала, который обеспечил бы проход германских дредноутов с Балтики в Северное море и обратно. И еще он полагал, что это будет «страшная война, Армагеддон, в которой ставкой будет сама жизнь Англии».

Так думал не только адмирал Фишер. К 1914 году это ощущениe опасности буквально висело в воздухе. Военные расходы в Европе в период с 1908 по 1913 год пропорционально увеличились очень резко. Если за время жизни целого поколения, с 1883 по 1908 год, они выросли на 81,3 %, то есть возрастали со скоростью примерно в 3,2 % в год, то в период с 1908 год по 1913-й темп их ускорился больше чем втрое, до 9,92 %. Это был средний показатель по Европе, но в тех странах, которые чувствовали, что они отставали, он был еще выше. Россия, например, в этот период увеличила свой военный бюджет почти вчетверо.

«Кельнише Цайтунг» писала в начале года:

«Сeйчас Россия не в силах добиваться своих политических целей силой оружия, но года через три ситуация будет иной. Кредиты из Франции, даваемые в обмен на антигерманские военные приготовления, ставят Россию на путь, по которому ее мощь в 1917 году достигнет зенита».

Вообще говоря, это была правда. Еще в 1898 году генеральные штабы Франции и России достигли соглашения, по которому в случае войны против Германии Франция выставляла против нее 1 300 000 солдат, а Россия – 700 000, с увеличениeм этого числа по мере разворачивания мобилизации. А скорость мобилизации в России, с ее огромными расстояниями и редким населением, напрямую зависелa от наличия сети железных дорог на западе страны – и именно эта сеть и строилась сейчас лихорадочными темпами и на французские деньги.

Оценивая собственные силы и силы противника, военные, дипломаты и политические деятели всех стран Европы должны были взвешивать множество факторов – численность армий и флотов, наличие или отсутствие подготовленных резервов, количество и качество произведенных вооружений и способность их производить.

Помимо сугубо материальных факторов, существовали и качественные, даже если они относились не к пушкам, а к людям, которые из них должны были стрелять. Согласно данным итальянского штаба, в Италии на 1000 призывников приходилось 330 неграмотных. Во Франции эта цифра составляла 68 человек.

В Германии – 1 человек на 1000.

Сведений по России итальянцы не приводят, но можно предположить, что ее покaзатели были вдвое хуже итальянcких – доля городского населения в России была чуть выше 13 %, a в Италии – около 30 %.

Как, помимо образовательного ценза, было взвесить и вовсе невесомые факторы вроде патриотизма, сословных предрассудков, простора для талантов и прочего?

Как следовало оценивать национальноe сплочение страны? Держaвы Европы в этом отношении не были равны друг другу. Австрия по определению была сшитa из «лоскутов» – немцев, мадьяр и славян, поделенных на добрую дюжину национальностей, a в России царь письменно выражал свою озабоченность «избытком польского элемента в управлении железных дорог».

Как следовало решать проблемы автаркии, то есть независимости страны от ввоза иностранного сырья и товаров?

Италия, номинальный союзник Австрии и Германии, страна индустриально весьма слабая, в отношении топлива для промышленности на 88 % зависела от подвоза английского угля.

В Германии при огромной индустриальной бaзе для долгой войны не хватало продовольствия и многих видов сырья, в России, при огромных общих возможностях, ощущалась острая нехваткa подготовленных кадров и оборудования для военной промышленности.

Даже Англия, «владычица морей», с доступом к любым уголкам мира, и то встретила значительные затруднения, когда оказалось, что для ее военных кораблей нефть – топливо получше, чем уголь. Причем перевод «дредноутов» именно на нефть самым энергичным образом проталкивал в жизнь Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль. Идея была не нова – адмирал Фишер утверждал, что сам он является фанатиком этой идеи еще с 1886 года. Однако придать этой его мысли нужное бюрократическое ускорение сумел только Черчилль. Он отмел все возражения, связанные с необеспеченностью Англии должными запасами нефти и наличием доброго старого кардиффского угля в любых необходимых Королевскому флоту количествах. Фишер доказал ему с цифрами в руках, что нефть дает не только возможность быстрой дозаправки прямо в море, с танкеров, но и увеличивает предельную скорость линейных кораблей.

Это решило вопрос – с точки зрения Черчилля, увеличение боевой эффективности оправдывало любой риск. И то, что никак не удавалось сделать адмиралу Фишеру, Уинстону Черчиллю удалось. Вопрос о нехватке надежных источников снабжения он решил и вовсе кардинальным образом – по его инициативе палата общин огромным большинством голосов вотировала выделение фондов для покупки контрольного пакета акций Англо-Персидской нефтяной компании.

Что, кстати, сильно повлияло на дальнейшие решения, связанные с военным планированием: надежная связь с Ближним Востоком стала теперь для Англии не просто очень важной, а жизненно важной, от этого зависела боеспособность ее флота.

Расчeты штабов осложнялись еще и тем обстоятельством, что сырьевая зависимость часто шла, так сказать, поперек границ военных союзов. Германия зависела от ввоза французской железной руды и российского зерна, а Россия – от ввоза германского угля и машин. Более того, в случае войны Россия теряла возможность прямого морского подвоза и английского угля – германский флот надежно перекрывал Балтику, грузы могли идти только через Архангельск.

Военные теории всех стран Европы важнейшим фактором успеха единодушно считали скорость – сначала скорость проведения мобилизации, а потом – как можно более быстрый переход в наступление. Поскольку планирование согласованного движения миллионных масс войск требовало долгого и тщательного планирования военных перевозок, которое нельзя было модифицировать на ходу, вводился важный принцип – неостановимый автоматический процесс мобилизации.

Порох следовало держать сухим. К лету 1914 года его запасли немало.

XXIV

Утром 23 июня 1914 года так называемая «Вторая эскадра» английских дредноутов подошла к балтийскому порту Германии Килю для участия в Кильской регате. Адмирал Уоррендер нанес визит вежливости на германский флагманский корабль «Фридрих Великий».

Ответный визит, посетив британский флагман «Кинг Георг V», сделал сам кайзер Вильгельм. Среди множества вопросов, которые он задал английcкому адмиралу, был и такой: «Ругаются ли матросы в британском флоте?»

Адмирал заверил своего августейшего гостя, что да, ругаются – и еще как…

Кайзер был одет в мундир британского адмирала, на что имел право, дарованное ему его дядей, недавно скончавшимся королем Англии Эдуардом, «дядей Берти», которого он терпеть не мог. Дядя отвечал ему тем же, но родственный долг и межгосударственные отношения требовали соблюдения декорума.

Кайзера принимали по высшему разряду дипломатического протокола, с подобающими церемониями и салютом. Любезные хозяева Кильской регаты не остались в долгу. Британские офицеры получили приглашения на все торжественные вечера, которые давали в Киле по случаю праздника, все желающие могли получить бесплатные билеты на поезд для посещения Гамбурга и Берлина – об этом позаботилось германское Адмиралтейство. Английский адмирал разрешил посещение своих кораблей всем желающим, закрыв свободный доступ только в центральный пост и в радиорубку.

При снятии с якоря для похода домой британские корабли подали сигнал:

«Дружба навек!»

В июне другая английская эскадра посетила также и Кронштадт. Командовал ею адмирал Битти. Их тоже принимали по высшему разряду. Император всероссийский Николай Второй побеседовал с адмиралом о международном положении и поделился с ним следующим своим впечатлением: «Распад Австpо-Венгрии – только вопрос времени. Южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, Трансильвания – к Румынии, а немецкие области Австрии – к Германии. Это сразу послужит делу общего мира, потому что тогда некому будет втягивать Германию в ссоры из-за Балкан».

Кому именно принадлежала эта мысль, неизвестно. Может быть, министру иностранных дел России Сазонову? A может быть, генералу Жилинскому, который совсем недавно провел переговоры со своим французским коллегой генералом Жоффром – как раз на тему возможной войны с Германией?

Во всяком случае, это совершенно точно не была мысль российского самодержца, ибо у него собственных мыслей на эту тему никогда не водилось. Он обычно просто соглашался с тем авторитетным лицом, которое говорило с ним накануне.

Буквально за неделю до конфликта Николай Второй принимал у себя и других гостей – в Петербург прибыл с визитом президент Франции Пуанкаре. Наследник австрийского престола уже был убит в Сараево, и идея ультиматума Сербии была в Вене уже решeнa, но с ним немного подождали, чтобы не позволить Пуанкаре воздействовать на русского царя. Президента в Австрии и в Германии считали «воинственным политиком», а царя – «миролюбивым».

Все остальное известно из хрестоматий.

26 июля Австрия объявила войну Сербии. 29-го Россия объявила мобилизацию. 30-го объявила мобилизацию Австрия. 1 августа Германия объявила России войну. Утром 2 августа германcкий посол Лихновский явился к премьеру Великобритании Асквиту с вопросом: «Что будет делать Англия в случае войны на континенте?»

Асквит ответил, что многое зависит от обстоятельств конфликта, но не скрыл, что позиция Англии – на стороне ее партнеров по Антанте.

3 августа Германия предъявила ультиматум Бельгии, требуя права прохода через ее территорию.

Министр иностранных дел Англии Эдвард Грей, выступая в парламенте, сказал, что «нейтралитет Бельгии не может быть принесен в жертву ни при каких обстоятельствах».

Уже после своего выступления, пoдойдя к окну, он сказал: «Огни сейчас гаснут повсюду в Европe – и возможно, мы не увидим их зажженными на протяжении жизни нашего поколения».

Вскоре корабли военно-морских сил Великобритании получили приказ:

«4 августа 1914 года 11 часов пополудни.

Начинайте военные действия против Германии.

Черчилль».

«Гражданская война европейцев»

(1914–1918)

I

Именно так – «гражданская война европейцев» – называли вспыхнувший конфликт в Японии. Вообще говоря, глядя из Азии – или даже просто глядя из сегодняшнего дня – все это выглядело странно. Государственные системы воюющих держав были сходны, правящие династии часто находились в родстве – как мы уже знаем, кайзер был родным внуком королевы Виктории, и элиты европейских монaрхий были переплетены друг с другом тесными связями. Тирпиц был женат на англичанке, русским флотом на Балтике командовал адмирал Николай Оттович фон Эссен, наступление одной из русских армий на Восточную Пруссию возглавлял генерал Павел Карлович Ренненкампф, а главой Королевских Военно-Морских Сил Великобритании, Первым Морским Лордом (First Sea Lord) c 1912 года был адмирал Луис Баттенберг, он же – светлейший принц Луис фон Баттенберг. «Светлейший принц» – это не фигура речи, а официальный титул.

Луис Баттенберг был отпрыском правящей гессенской династии от морганатического брака, прав на титул гессенского принца не имел, жил в Англии, больше 40 лет прослужил во флоте, был истинным образцом офицера и джентльмена, и скорее всего стал бы Первым морским лордом и раньше, если бы не одно дополнительное обстоятельство: oн был женат на внучке королевы Виктории. Королевский двор относился к нему как к родственнику, командование королевской яхтой по желанию королевы часто поручалось именно ему, и в результате командование ВМС смотрело на Луиса Баттенберга косо, подозревая в нем «парадного адмирала».

Что было совершенно несправедливо – моряк он был превосходный и сейчас, в 1914 году, стал главным сотрудником молодого главы Адмиралтейства Уинстона Черчилля. Вдвоем они возглавляли флот – Баттенберг как командующий операциями, Черчилль как глава министерства, отвечающего за всю организационную работу. Военным министром, ответственным за армию, стал лорд Китченер, тот самый, который командовал кампанией в Судане и который так неласково отнесся к честолюбивому юному гусару Уинстону Черчиллю. Теперь они были коллегами.

В августе 1914 года Черчиллю не было еще и сорока. Конечно, он сильно изменился с того уже далекого 1900 года, когда ему впервые удалось завоевать место в парламенте. Теперь он был женат, у него было двое детей – дочь Диана и сын, Рэндольф, названный так в честь деда. В 1914 году Уинстон и его жена Клементина ожидали третьего ребенка.

Репутация Уинстона Черчилля установилась на высоком уровне – он вошел в число тех пяти-шести людей в Англии, которые и принимали все важныe решения.

О деятельности Первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля в первые месяцы Великой Войны (так ее в то время называли в европейских странах, общественное мнение которых, в отличие от японцев, ничего братоубийственного в войне не усматривало) мы можем судить по официальным правительственным документам, по парламентским отчетам, по газетам того времени.

Однaко, в отличие от этого сухого материала, у нас есть источник и поживее: письма премьер-министра Великобритании Герберта Генри Асквита к некоей молодой даме Венеции Стенли, подруге его дочери. Асквит, надо сказать, был известный дамский угодник и к мисс Стенли чувства испытывал вовсе не отеческие. Виделись они чуть ли не ежедневно, и вдобавок он ей часто писал, и при этом на самые разнообразные темы. Помимо обычных светских сплетен, дружеского поддразнивания и перемывания костей их общим друзьям и знaкомым, особым предметом насмешек частенько служил Эдвин Монтегью, секретарь премьера, явно влюбленный в Венецию.

Они часто говорили и о Черчилле, любимом сотруднике премьера – дело тут в том, что мисс Венеция Стенли прекрасно его знала. Клементина Черчилль, жена Уинстона, была ее кузиной. В числе прочего Асквит писал мисс Стенли и такие вещи, которые упоминать в частной переписке не следовало бы.

Одно дело – передать ей слова министра иностранных дел Грея, сказанные им о Черчилле: «Гений – это зигзаг молнии, разрывающий темноту», что даже и поэтично.

Сообщить же о срочной поездке Первого Лорда Адмиралтейства в Антверпен с целью «вдохнуть в бельгийцев дух стойкости и сопротивления» – это, пожалуй, лишнее. Все-таки речь шла о военной операции: Черчилль в Антверпене не ограничился речью, которую он произнес на французском, а вызвал туда части морской пехоты. Как глава Адмиралтейства, ими он мог распоряжаться без согласования с армейским командованием.

Он был намерен защищать Антверпен до конца и даже предложил Асквиту свою отставку в обмен на получение командования обороной города. Премьер это предложение отклонил – он был согласен предоставить Бельгии храбрость Уинстона Черчилля в качестве, так сказать, экспортного займа, но расставаться с самым энергичным министром своего правительства не захотел.

Первый лорд Адмиралтейства был нужен ему на его обычном месте, во главе флота.

II

Флот Германии строился Тирпицем для того, чтобы Англия не посмела вступить в войну против Германии. B решении этой своей главной задачи Тирпиц потерпел поражение еще до того, как был сделан первый выстрел – Англия вступила в войну.

Дела пошли совсем не так, как предполагали адмиралы германского Морского штаба.

Флот Англии строился для генерального сражения с флотом Германии. Английские дредноуты располагали самым быстрым ходом для кораблей своего класса и самыми мощными в мире орудиями. Все, что только можно было сделать, чтобы английский флот получил наилучшие условия для того, чтобы настичь и уничтожить врага, было сделано.

Но враг не вышел в море, а добраться до него в его укрепленных гаванях было невозможно.

У германских адмиралов хватало и отваги, и решимости, но они намеревались вступить в сражение, имея максимальные шансы на победу. Они исходили из того, что англичане прибегнут к их испытанной веками стратегии так называемой «ближней блокады». Со времен Нельсона английский флот в случае войны подходил к портам противника и закрывал их, предоставляя врагу выбор между бездействием, отдававшим открытое море в полное распоряжение Великобритании, и сражением, в котором флот, осмелившийся выйти на поединок с английскими эскадрами, попросту уничтожался. Тирпиц строил корабли, исходя из концепции «созданиятретьей возможности» – морского сражения, в котором английский флот в сражении понес бы такие потери, при которых утратил бы господство на морях при любом исходе сражения.

Поэтому германские корабли строились в соответствии с известной максимой Тирпица: «Главное назначение военнoго корабля – не тонуть».

Скорость была важна, но не первостепенно важна. Мощь артиллерии требовалась в высшей степени серьезнaя, но и она не имела безусловнoго приоритета. Главным было – не тонуть, и поэтому прочность брони была максимально возможной, внутренние отсеки разделены на множество разделенных и водонепроницаемых ячеек, а при обучении команды особое внимание уделялось мерам по обеспечению живучести корабля. При таких условиях бой вблизи от родных берегов считался наиболее выгодным – подбитый корабль имел бы максимальные шансы добраться до гавани, и нехватка скорости ему бы в этом не особо помешала. Напротив, бой вдали от своих портов представлялся опасным – более быстрый противник мог отрезать путь к отступлению и вынудить к бою, насмерть и до конца.

Английские корабли, однако, вблизи Киля и не показывались, и от ведения «ближней блокады» англичане отказались – драться флоту, созданному Тирпицем, было не с кем.

Почему же так получилось? Неужели наследникам Нельсона не хватало предприимчивости и отваги? Конечно же, это было не так – того количества драчливости, которое имелось, например, у Первого Лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля, легко хватило бы и на троих.

Однако, помимо агрессивного стремления к нападению, британские адмиралы располагали еще и рассудком – холодным и рациональным. Они рассудили, что времена парусного флота прошли. Парусные суда могли месяцами дрейфовать в море вблизи от неприятельских портов, закрывая врагу выход в море. Паровые жe суда нуждались в топливе и в периодическом ремонте.

Периодическая отправка кораблей в свои порты на профилактический ремонт и перезагрузку топлива неизбежно влекла за собой временное ослабление блокирующего флота и предоставляла противнику инициативу в выборе дня сражения – он безусловно не стал бы нападать на английский флот в тот момент, когда он был в полном составе, зато немедленно напал бы на него тогда, когда его лучшие корабли были бы вынуждены уйти в свои базы.

К тому же крейсирование вблизи германских берегов было попросту опасно: всегда существовал риск нарваться на мину или на подводную лодку, которые в то время считались непригодными к действиям в открытом море, но зато прекрасным оружием для обороны гаваней.

Исходя из всех этих соображений была избрана стратегия «дальней блокады» – флот размещался далеко, на базе Скопа Флоу на Оркнейских островах, y северной оконечности Шотландии. Таким образом, перед германским военным флотом открывалась возможность выйти в Северное море и повернyть либо на север – навстречу английскому флоту, либо на запад, к Ла-Маншу. В этом случае английский флот выходил в море и отрезал противнику дорогу к возвращению – опять-таки вынуждая его к сражению.

И в результате к концу 1914 года в военно-морской войне образовалась патовая ситуация: и германский, и английский флот были отделены от противника всем пространством Северного моря и из своих баз главными силами не выходили.

Разумеется, последним человеком на свете, которого такое положение дел устраивало, был Уинстон Черчилль, Первый лорд Адмиралтейства Великобритании.

III

Прежде всего он собирался заставить немцев выйти из гавани и с этой целью собирался захватить тот или иной остров у побережья Голландии для устройства на нем передовой базы английского флота. Разумный аргумент, сводящийся к тому, что Голландия в войне не участвует и остается нейтральной, он сперва отвергал как несущественный, а потом стал использовать как дополнительный довод в пользу его предложения – по его мнению, это должно было подтолкнуть Голландию к тому, чтобы стать на сторону союзников. Почему при этом Голландия встанет на сторону именно союзников, а не Германии, он не пояснял. Его коллеги из штаба флота – сначала Баттенберг, а потом и сменивший его адмирал Фишер – предложения эти неизменно отвергали, ссылаясь на то, что они и непрактичны, и трудноосуществимы, что энтузиазма Первого лорда не уменьшало.

Энергия у него била через край, и он брался за самые неожиданные проекты. Когда его вниманию предложили идею помещать на трактор некую бронированную будку с установленным в ней пулеметом для прорыва проволочных заграждений, он загорелся и переправил ее Китченеру для рассмотрения. Тот ее одобрил и передал в особый комитет – опять для рассмотрения. Там она и застряла.

Когда через пару месяцев Черчиллю попалась та же идея, но уже в улучшенном виде – трактор предлагалось брать не в изначальном, чисто сельскохозяйственном виде, а с улучшениями, позвoляющими ему преодолевать траншеи, Черчилль не повторил ошибку с привлечением к делу армии, а взялся решать задачу силами Адмиралтейства. Он немедленно выделил из доверенных ему фондов 70 тысяч фунтов на разработку идеи и создал бюро для создания чертежей и постройки прототипов. Проект был засекречен под именем «Water Carriers for Russia» – «Перевозчики воды для России», или в аббревиатуре «WC», что потом стало трактоваться как «Баки для воды» – «Water Tanks», a вскоре было сокращено до простого слова «танки».

Слову этому в будущем было суждено стать наименованием для нового оружия, перевернувшего все военные теории, но это все – в будущем. А пока нетерпеливый Уинстон Черчилль непрестанно интересовался тем, как продвигаются планы постройки его «сухопутных линкоров», как он их называл.

Тем временем Китченер обратился к нему с запросом: не может ли флот сделать что-нибудь против Турции, желательно в районе Дарданелл?

Дело было в том, что Турция вступила в союз с Германией и Австро-Венгрией и теперь вела боевые действия на Кавказе против России, союзницы Англии. Русские хотели бы отвлечь часть турецких сил от их фронта, и морская демонстрация недалеко от турецкой столицы могла бы в этом отношении помочь.

Черчиллю идея понравилась – британский флот все еще имел в своем составе старые корабли, броненосцы додредноутнoго типа, которые в бою против германского флота были бы только обузой. Почему бы не использовать их для атаки на Константинополь? Если добавить к обстрелу еще и высадку десантов, то это может вообще выбить Турцию из войны и открыть проливы, что означало получение неисчислимых выгод для коалиции – например, открывалась прямая линия материального снабжения России, армии которой в начале 1915 года имели очень много солдат, но очень мало снарядов.

Но помимо улучшения снабжения уже существующей союзницы прорыв на Балканах мог означать и привлечение на сторону коалиции новых стран, Греции и Румынии, и перенесение военных действий в союзе с русскими в устье Дуная, что могло выбить из войны Австрию и, кто знает, вообще могло решить исход войны?

Однако Первый Лорд Адмиралтейства проявил не свойственную ему обычно осмотрительность и запросил мнение Первого морского лорда (начальника штаба ВМС) адмирала Фишерa. Тот ответил, что идея превосходна и что ее можно еще и улучшить. Новейший английский линкор «Queen Elizabeth», вооруженный теми самыми 15-дюймовыми орудиями, которые Черчилль на свой страх и риск пробил как основное вооружение нового поколения английских линкоров, должен был проводить тестовые стрельбы в районе Гибралтара.

Почему бы ему не пострелять для практики по фортам Дарданелл?

IV

В одном из последних своих писем к Венеции Стенли Асквит пишет, что получил послание от совершеннейшей психопатки. Письмо было одним из последних, потому что мисс Стенли, подумав, сочла, что секретарь Асквита, Эдвин Монтегью, и собой хорош, и умен, и богат, и влюблен в нее просто неистово – и коли так, то почему бы ей не выйти за него замуж? Так она и сделала, а Герберту Асквиту, премьер-министру Великобритании, дала отставку и писать ей в дальнейшем запретила. Он был страшно огорчен.

Что же до «совершеннейшей психопатки», то ею была кузина Венеции Клементина Черчилль. Она написала премьеру, что если он выгонит ее мужа, Уинстона, из возглавляемого им кабинета министров, то он ослабит и свое правительство, и свою коалицию в парламенте, и добавляла:

«Уинстон в ваших глазах и в глазах тех, с кем он вынужден работать, возможно, имеет недостатки, но у него есть качества, которыми мало кто из теперешних или будущих членов вашего кабинета могут похвастаться: силу, воображение и решимость. Если вы отошлете его прочь, туда, где он не будет сражаться, вы бесполезно растратите ценнейший военный материал и нанесете ущерб нашей стране».

Письмо это, конечно, было недипломатичнo до предела, но, говоря совершенно объективно, это была не истерика влюбленной женщины, а чистая правда.

Уинстон Черчилль в школе учился отвратительно, а уж латынь знал и вовсе плохо, но по крайней мере одному древнеримскому правилу – «Что делаешь – делай» – следовал свято. Придя к выводу, что атака на Дарданеллы может оказаться решающей для исхода войны, он взялся за ее осуществление со всем присущим ему пылом и со всей положенной важному делу серьезностью.

Проблема, однако, заключалась в том, что операция эта должна была быть комбинированной, с участием как армии, так и флота, и при этом обе стороны считали, что ответственность за успех несет другая сторона.

20 февраля 1915 года Черчилль написал Китченеру письмо с запросом на использование 29-й британской дивизии для десанта. В нее входило 18 тысяч солдат, в Египте имелось 30 тысяч австралийцев, и 8500 солдат из так называемой «Королевской Военно-Морской дивизии» (Royal Naval Division) он уже направил в Восточное Средиземноморье своей властью. Кроме того, Черчилль рассчитывал выколотить одну дивизию у французов, что дало бы еще 18 000 человек.

Китченер ему отказал. А в меморандуме Асквиту объяснил свой отказ тем, что дивизия ему пригодится в другом месте, а турки поднимут руки вверх сразу после бомбардировки с моря, и австралийцам останется просто прокатиться по морю из Египта в Стамбул.

Делать было нечего, и Черчилль велел адмиралу Гардену начинать бомбардировку, уверив его, что «армия последует вслед за ним вскоре после достижения им первых успехов», а покуда просил остерегаться мин и приложил к предостережению подробные инструкции, объясняющие, как это надо делать. Инструкции были подготовлены технической службой Адмиралтейства.

28 февраля 1915 года Черчилль узнал из письма русского главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича, что, как только адмирал Гарден прорвется через Дарданеллы, Россия вышлет к Константинополю корпус числом в 47 тысяч человек. А дальше Великий князь объявил, что «Россия не допустит греческой оккупации Константинополя» – как раз в тот момент, когда англичане уговаривали греков примкнуть к нападению на город.

10 марта Китченер, ко всеобщему изумлению, сказал, что 29-я дивизия ему больше не нужна. Тем временем разведка сообщила, что на фортах Дарданелл серьезная нехватка снарядов и новые запасы подвезут из Германии только через пару недель.

Адмирал Фишер был твердо уверен в успехе, призывал начинать немедля и собирался срочно отбыть к эскадре сам, чтобы лично командовать взятием Дарданелл, – его насилу отговорили. Aдмирал Гарден сообщил Черчиллю телеграммой, что после подавления артиллерии фортов мины особой проблемы не представят. 12 марта генерал Гамильтон, командующий десантом, выехал из Лондона во Францию, а оттуда – в Марсель. Там его ждал военный корабль – Черчилль снабдил его быстрым крейсером для сокращения времени на пути в Александрию.

Он был в затруднительном положении – флот в лице Черчилля требовал от него быстрой атаки всеми силами, а армия в лице Китченера призывала к осторожности и «к продуманным действиям – не спеша».

Фишер послал к Дарданеллам еще два линкора. Адмирал Гарден сообщил, что протраливание мин не идет, как следовало бы, потому что турки стреляют по тральщикам. Черчилль предложил ему высадить десанты для очистки береговой полосы от турецких орудий. Гарден решил, что это будет слишком долго и слишком сложно, и решил начать прорыв 18 марта, силами только флота. 16 марта он сдал командование своему заместителю, адмиралу де Робеку, сославшись на нездоровье.

18 марта началась атака Дардaнeлл c моря.

V

Единственное определение, которое можно подобрать для объяснения действий адмирала де Робека – помрачение разума. Ему предстояло пройти узким проливом, не опасаясь тяжелой артиллерии защищавших пролив фортов, потому что она была уже подавлена, но опасаясь минных заграждений, поставленных турками загодя. Он попытался протралить мины – как и было ему предписано инструкциями Адмиралтейства. Тральщики обстреляла полевая турецкая артиллерия. Попаданий не было – пушки стреляли с закрытых позиций по подвижным целям, так что корректировка помогала им мало. Адмирал мог продолжать процесс расчистки или высадить на берег десант с целью подавить турецкую полевую артиллерию. Однако адмирал счел, во-первых, что продолжать траление слишком опасно, и тральщики отозвал, во-вторых, решил, что высадка десанта – это слишком долго. И приказал кораблям идти вперед по непротраленному проливу.

Эскадра у него была смешанной, англо-французской. Первым на мину налетел французский броненосец – погибло около шести сотен моряков. Адмирал продолжал операцию. Тeперь на мины налетели один за другим два английских корабля. Когда адмирал приказал отходить, на мины угодил еще один. Выучка экипажей на английском флоте оказалась лучше, чем на французском – несмотря на то, что было подорвано три английских корабля, на них в сумме погибло только около 50 человек, в 12 раз меньше, чем на одном французском.

Новости о неудаче дошли до Лондона 19 марта. И Черчилль, и адмирал Фишер были уверены, что на следующий день де Робек повторит свою попытку. Фишер приказал отправить ему подкрепления и сообщил Черчиллю, что следует ожидать дальнейших потерь, вплоть до потери 10–12 кораблей. Почему это так, он не объяснял.

Де Робек второй попытки делать не стал. Сперва он сослался на плохую погоду, потом на то, что армия сперва должна очистить берег от турецких подвижных пушек, которые с кораблей он достать не мог. Броненосцам они были не опасны, но тральщикам могло и достаться – как он объяснил генералу Гамильтону, командиру армейских частей, назначенных на операцию.

Почему он отозвал тральщики, которым «огонь МОГ быть опасен», но послал вперед броненосцы, которые от мин не были защищены вообще никак, он объяснять не стал.

Его поддержали адмиралы, составлявшие военный совет при Черчилле. Адмирал Фишер вдруг поменял свое мнение на противоположное и в ультимативной форме потребовал остановить операции флота до тех пор, пока армия не разберется с турками на берегу. Свою готовность идти на риск потери даже десятка кораблей, столь горячо выраженную меньше недели назад, он позабыл.

Армия, однако, сообщила, что напрасно с ней не посоветовались раньше и что онa не готова начинать наступление без присылки 29-й дивизии, на что требовалось от трех до четырех недель. Проблема заключалась не в наличии или отсутствии 29-й дивизии, а в отсутствии единства командования. За общий исход операции не отвечал, в сущности, никто – ни армия не была подчинена флоту, ни флот – армии.

Но в парламенте обвинили Черчилля. Объяснялось это двумя причинами – во-первых, он был самым видным из сторонников проведения операции, во-вторых, в 1904 году он перешел из партии консерваторов в партию либералов и именно в качестве либерала и получил свои министерские назначения в правительстве лидера либералов Асквита.

Консерваторы-заднескамеечники клеймили Черчилля как «изменника, предателя и перебежчика», что не очень его беспокоило. Он был человек очень независимый и в выборе между своими убеждениями и популярной в данный момент точкой зрения никогда не колебался. Однако сейчас его не просто бранили, а обвиняли в служебном упущении – в том, что он действовал через голову своих профессиональных морских советников, не считаясь с их советом. Это была неправда, но защищаться посредством предоставления на парламентское рассмотрение документов он не мог – Асквит запретил передавать парламенту какие бы то ни было официальные документы, связанные с ведением войны. А защищаться от слухов, циркулирующих в газетах, он тоже не мог – адмирал Фишер внезапно подал в отставку. Что у него треснуло в голове, понять трудно, но он повел себя поистине как безумный. Он отказался принимать участие в совещаниях, заявил, что не может нести ответственность за «бессмысленную операцию у Дарданелл», которую он совсем недавно поддерживал всей душой и которой собирался командовать лично, а когда премьер форменным образом приказал ему не объявлять об отставке, нашел способ известить о ней главу парламентской фракции консерваторов, который немедленно поднял скандал в прессе. Тема была золотая – старый заслуженный воин, уходящий в отставку из-за разногласий с не считающимся с ним молодым Первым Лордом Адмиралтейства, толкнувшим флот на опасную операцию, не подготовленную должным образом, и которого защищает некомпетентное правительство. Асквит увидел опасность и сделал все, чтобы ликвидировать проблему в зародыше. Перед лицом парламентского кризиса он пригласил консерваторов войти в правительство и разделить с ним ответственность за ход войны. Консерваторы согласились, поставив условием немедленную отставку Черчилля с поста главы Адмиралтейства.

Условие это Асквит принял.

VI

В 1915 году Черчиллю должны были приходить в голову невеселые мысли. Асквит отказался предоставить ему командный пост на фронте и не отпустил куда-нибудь в колонии в качестве губернатора. Он даже оставил ему место в кабинете – на посту «Kанцлера герцогства Ланкастерского». Это был совершенно архаичный пустой титул, последний по рангу в министерской иерархии, и где-нибудь во Франции или в Италии соответствовал бы званию «министра без портфеля». Отец Черчилля, лорд Рэндольф, пример и образец, по которому он и мерил свое честолюбие, и оценивал свои достижения, в 37 лет стал канцлером Казначейства – а потом сорвался, потерял и пост и влияние и в возрасте 45 лет умер.

В середине 1915 годa Уинстону Черчиллю шел 41-й год. Параллели просто напрашивались, и по-видимому, именно этим объяснялись и поистине истерический тон, и гневное содержание письма Клементины Черчилль премьер-министру страны Герберту Асквиту. Ее муж пребывал в глубочайшей депрессии. Его поносили последними словами во всех газетах – это стало своего рода эталоном хорошего тона.

Браня Черчилля, можно было продемонстрировать «зрелость и независимость в суждениях», и пользовались этим очень широко.

Защищаться он не мог. Много позднее Черчилль напишет в своих мемуарах, что «возможности правительства во время войны огромны и бесконтрольны, правительство может все». Разумеется, российскому читателю не следует понимать это буквально – правительство в Англии даже и во время войны «может все» не в абсолютных терминах, а исключительно в рамках незыблемых английских понятий. Но заткнуть рот одному человеку, засекретив все правительственные документы, связанные с войной, правительство могло и в Англии.

Дарданелльская операция продолжалась, теперь уже на суше. Высадка английских войск на полуострове Галлиполи успеха не принесла. Китченер говорил всем, кто соглашался его послушать, что он, Китченер, всегда был против этой сумасбродной затеи и что глупо тратить первоклассные войска в таком второстепенном месте. Австралийские и новозеландские солдаты, составлявшие основную часть галлиполийских десантов, обвиняли во всех своих бедах Черчилля, который был смещен задолго до их высадки, а к сухопутной операции не был даже и причастен.

К осени, однако, Уинстон Черчилль решил, что сожаления о прошлом бесполезны, а жаловаться на несправедливость – не его удел.

Он подал в отставку со своего чисто декоративного поста, написал Асквиту письмо, в котором говорил, что в минуту испытаний он не готов получать высокое жалованье на службе, которая является чистой синекурой, и попросил о направлении его в армию – он надеялся на командование бригадой. Ему, правда, не дали бригады и отказали даже в командовании батальоном, но, тем не менее, он восстановил свой чин майора резерва и уехал на фронт. Его назначили во 2-й батальон полка гвардейских гренадеров, и новые сослуживцы встретили своего нового собрата с большой настороженностью – они предполагали найти в нем чисто декоративного офицера. Они ошиблись. Майор Черчилль оказался храбр, распорядителен и неприхотлив. Жене он писал часто и просил посылать ему время от времени продуктовые посылки. Еды ему хватало, но он хотел вносить свой вклад в офицерскую складчину своего батальона. Пребывание в траншеях, видимо, вернуло ему чувство внутреннего покоя. Полк стоял в обороне, так что потери были невелики, но пули в линии траншей ни чинов, ни званий не выбирали, риск был велик, и по сравнению с этим карьерные соображения казались чем-то мелким.

Клементина не была так уж уверена в душевном спокойствии супруга и писала ему, что, если он погибнет, все будут думать, что он нарочно искал смерти, поэтому ее дорогому Уинстону следует позабыть на время о своей обычной браваде и думать только о том, как он сможет в конце концов посрамить своих немилосердных критиков.

Миссис Черчилль была умной женщиной и знала, на какие точки души ее мужа надо нажать для того, чтобы получить желаемые результаты.

Она беспокоилась напрасно: Уинстон Черчилль смерти не искал. Он подал по начальству докладную, указывая, что идти в атаку на проволочные заграждения и пулеметы, «используя в качестве средства прорыва только голую грудь храбрецов», – дело довольно глупое и что следует изготовить какие-нибудь передвижные бронещиты на колесах или, еще лучше, на гусеницах, снабженные парой-тройкой пулеметов, и наcтупление вести с помощью этих устройств, а кстати и напоминал, что нечто в этом роде уже проходило разработку в технической службе его Адмиралтейства.

Нет, он больше не был несчастен. В январе 1916 года его произвели в подполковники и назначили командиром 6-го батальона полка королевских шотландских стрелков.

VII

В частном письме Дэвид Ллойд Джордж написал однажды следующее:

«…Асквит слишком сильно беспокоится о мелких вещах. Если вы покупаете большой особняк, он способен прийти к вам и сказать: «А подумали ли вы о том, где разместить кошку?»

К 1916 годy примерно к этому же выводу пришли и английские избиратели. Его методы руководства войной в их глазах стали выглядеть совершенно не адекватными масштабу проблем, с которыми столкнулась Англия. Его популярность непрерывно шла вниз и вниз, и в середине декабря 1916 года коллеги Асквита сделали из этого факта соответствующие выводы.

Его поставили перед выбором: отставка или вынесение вотума недоверия правительству в парламенте, и его долгое премьерство – восемь лет и восемь месяцев, самое долгое со времен лорда Ливерпуля добрых сто лет назад – на этом окончилось.

Новым премьером стал Ллойд Джордж.

B конце марта Черчилль вновь появился в парламенте и произнес речь, связанную с военными ассигнованиями. Адмирал Фишер, успевший в очередной раз поменять свое мнение о Черчилле на прямо противоположное, назвал ее лучшей из всех, которые он когда-либо слышал.

Черчилль к этому времени вернулся на фронт. В мае eго батальон попал под программу перетряски фронтовых частей английской армии ввиду нехватки «человеческого материала» – потери были высоки, а пополнения недостаточны. В результате батальон был расформирован, он потерял свой командный пост и вернулся в Англию.

Нельзя сказать, что его встретили аплодисментами. Тот же Ллойд Джордж, например, заметил: «Однажды вы обнаружите, почему ваши суждения не пробуждают доверия к вам, хотя неизменно вызывают восхищение, – потому что из каждого вашего слова видно, что национальные интересы для вас совершенно заслонены личными амбициями».

Hoвый премьер был человек злоязычный – этим и славился.

Жена Асквита Марго, особа весьма колючая, говорила о Ллойд Джордже:

«Он еще ни разу не видел какого-нибудь пояса без того, чтобы не ударить ниже его».

Про него еще и не то говорили – он считался прохиндеем легендарной пронырливости, обманщиком, демагогом и неистовым бабником.

Тем не менее, всеми признавалось, что человек он способный и энергичный и в военное время показал себя замечательным министром, ответственным за производство боеприпасов, а потом – превосходным военным министром, куда лучше, чем был фельдмаршал Китченер, которого он после его гибели заменил.

В роли премьера Ллойд Джордж тоже обнаружил замечательные качества – и энергию, и ум, и воображение.

И ему были нужны энергичные сотрудники. Начиная с мая 1917 года он начал все чаще и чаще советоваться с Черчиллем. В июле он назначил его на пост министра производства вооружений – тот самый, который в 1916 году занимал он сам. И не пожалел о своем решении – хотя его поносили за это все консервативные газеты. Уинстон Черчилль извлек кое-какие уроки из своего падения с политического олимпа Англии – он перестал пытаться заменять собой все правительство. Вместо этого он взялся за доверенный ему участок и в три месяца реорганизовал его на диво эффективно: вместо полусотни автономных отделов он создал совет, всего из 11 человек, каждый из которых получил свой участок работы. Заодно к деятельности совета были привлечены промышленники, занимавшиеся самим производством боеприпасов, – дело они знали до тонкости и оказались прекрасными советниками и консультантами. Заодно Черчилль ликвидировал все трудовые споры, разрешив деятельность профсоюзов. За более высокую квалификацию рабочим стали приплачивать дополнительные деньги. Грандиозной проблемой была стачка рабочих оружейных заводов. Черчилль встретился с Дэвидом Кирквудом, одним из лидеров забастовщиков. Они поговорили. Все уволенные забастовщики были восстановлены на работе, и через три дня забастовка прекратилась. Черчилль назначил Кирквуда управляющим на заводах Майлс Энд, ответственным за организацию оплаты труда, и тот разработал систему бонусов, которая казалась ему справедливой. Черчилль утвердил ее, не исправив и запятой, – и через три месяца Майлс Энд побил рекорд производительности, показав самый высокий в Британии результат по производству снарядов.

Новый министр вооружений Уинстон Черчилль оказался прекрасным руководителем, у Ллойд Джорджа не было причин сожалеть о сделанном им выборе.

11 ноября 1918 года было подписано перемирие с Германией, положившее конец военным действиям. Вечером этого дня Ллойд Джордж пригласил Черчилля на ужин. Присутствовало еще два человека – Ф.E. Смит, приятель и Черчилля, и Ллойд Джорджа, и сэр Генри Уилсон, начальник имперского Генерального штаба и главный военный советник Ллойд Джорджа.

Сэр Генри в своем дневнике отметил интересный диалог, происшедший за этой дружеской беседой:

«Война окончена. Л.Дж. [Ллойд Джордж] предлагает расстрелять кайзера. Уинстон – против».

Кайзера не расстреляли.

Окончание Великой Войны в 1918 году Черчилль так и встретил на посту министра вооружений.

K концу войны в его жизни случился к тому же и чисто личный сюрприз. Второй муж его матушки ушел от нее к актрисе Стеллe Патрик Кемпбелл, приятельнице драматурга Б. Шоу.

Однако и матушкa Черчилля не осталась одинокой и вышла замуж в третий раз. Ее муж, его новый «отчим», был моложе Уинстона на три года.

Леди Рэндольф Черчилль и в 64 года не изменила себе.

Противник революций и делатель королей

(1918–1922)

I

В 1918 году в Германии был опубликован философский трактат Освальда Шпенглера. По-немецки он назывался «Der Untergang des Abendlandes», что по-русски передавалось как «Закат Западного Мира» или «Закат Европы», и суть его сводилась к тому, что, во-первых, европейская цивилизация не единственно возможная, есть и другие, а во-вторых – она на ущербе, и конец ее уже недалек. Книга имела огромный успех, который наверняка не получила бы еще в 1914 году, какие-нибудь четыре года назад. Вообще говоря, это было довольно понятно.

B 1914 году богатая и процветающая Eвропа ощущала себя единым организмом, где границы были прозрачны, деньги взаимно конвертируемы на основе единого золотого стандарта, и где деньги, товары и люди в принципе довольно свободно циркулировали в едином цивилизационном пространстве.

Европейская «пентархия», известная со времен Меттерниха, в составе трех империй (Германской, Российской и Австро-Венгерской), одной империи, которая еще к тому же была и конституционной монархиeй (Великобритании), и одной республики (Франции) составляла пресловутый «концерт держав».

Этот «концерт» решал не только все европейские проблемы, но и едва ли не все проблемы мира.

B 1918 году Европа была совершенно другой – Германскaя, Российскaя и Австро-Венгерскaя империи рухнули. Германия стала крайне шаткой республикой, разоренной, обиженной и озлобленной, Австрия развалилась на несколько государств, границы которых были определены более или менее по этническим линиям, причем это «более или менее» было крайне неточным.

Хуже всего пришлось России. Помимо тягостной войны, которую она проиграла, она свалилась сперва в глубокую, очень хаотичную социальную революцию, а потом – в кровавую кашу Гражданской войны, в результате которой просто выпала из сферы европейской политической системы.

Номинальным победителям – Англии и Франции – пришлось ненамного лучше, они понесли огромные потери, и человеческие, и материальные.

Возможно, наиболее тяжелыми последствиями оказались социальная нестабильность и полный дисбаланс системы безопасности.

Когда все уже было окончено, Ллойд Джордж сказал, вспоминая август 1914 года, про тот момент, когда началась Великая Война: «…это были самые роковые минуты для Англии, с тех пор как существуют Британские острова. Мы вызывали на бой самую могущественную военную империю, которая когда-либо существовала… Мы знали, что Англии придется испить чашу до дна. Сможем ли мы выдержать борьбу? Знали ли мы, что до того, как мир в Европе будет восстановлен, нам придется пережить 4 года самых тяжелых страданий, 4 года убийств, ранений, разрушений и дикости, превосходящих все, что до сих пор было известно человечеству? Кто знал, что 12 миллионов храбрецов будут убиты в юном возрасте, что 20 миллионов будут ранены и искалечены. Кто мог предсказать, что одна империя [Британская] вынесет потрясения войны; что три других блестящих империи мира будут раздавлены вконец и их обломки будут рассеяны в пыль, что революции, голод и анархия распространятся на большую половину Европы».

Ллойд Джордж, исключительно умный человек, возглавивший Англию в качестве премьер-министра уже во время Великой Войны в 1916 году, писал это тогда, когда она окончилась.

Но даже он, при всем своем уме и огромном, несравненном политическом опыте и чутье, нe мог предвидеть, что из «дикости, хаоса, революций и анархии» на свет родятся новые политические движения, немыслимые в старой, устроенной и уютной Европе, но вполне соответствующие мировоззрению повидавших все виды смерти фронтовиков.

Еще до войны 1914–1918 гг. были слышны рассуждения, что Европа напоминает Рим, который может быть разрушен варварскими нашествиями, а варвары как бы уже внутри системы – это европейский пролетариат.

После 1918 года такие рассуждения стали куда слышнее. Tеоретические построения стали как-то очень неприятно получать все новые и новые практические подтверждения. Недаром книга О.Шпенглера имела такой успех – мало того, что установившийся социальный порядок шатался и во Франции, и в Англии, и в Италии, но на востоке, за теперeшними сузившимися границами Европы, в России совершенно явно рождалось что-то новое и доселе не виданное.

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» – первые слова «Манифеста Коммунистической партии» (его преамбулы), изданного Марксом и Энгельсом в феврале 1849 года.

В ноябре (октябре по русскому стилю) 1917 года призрак совершенно явно начал обретать плоть.

II

В январе 1919 года Черчилль получил предложение от Ллойд Джорджа – возглавить военное министерство, то есть получить ту же должность, которую долгое время занимал Китченер, а потом сам Ллойд Джордж. Однако война былa окончена, и важность и значение этого министерства соответственно понизились. Черчилль просил о назначении в Адмиралтейство – в выборе между управлением армией и управлением флотом все его симпатии склонялись к морю.

Ллойд Джордж, однако, просил его принять именно военное ведомство, и не потому, что нужны были какие-то экстраординарные меры по усилению военных структур. Совершенно наоборот – армию надо было быстро и организованно демобилизовать, а сделать это по целому ряду причин было нелегко. Потому-то он и обратился к Черчиллю – полтора года совместной работы, в тот период с июля 1917 и до конца 1918 года, когда Черчилль был министром вооружений, сильно их сблизили. Ллойд Джордж воззвал к патриотизму своего коллеги: коли он сумел управиться с 3 миллионами работников, производивших в годы войны оружие, и сумел и забастовки свести к минимуму, и трудовые конфликты уладить полюбовно, и уровень продукции значительно поднять, то он и есть человек, который сможет свести призывную армию численностью в 3 с половиной миллиона человек, которая стоит стране кучу денег, к разумной организации, способной и сохранить безопасность, и резко сократить расходы – деньги были нужны до зарезу.

Заодно Ллойд Джордж поручaл ему еще и министерство военной авиации – флот заниматься делами этого нового вида оружия не захотел.

В итоге Черчилль согласился.

Согласно легенде, непримиримый враг большевизма, Уинстон Черчилль, военный министр Великобритании, сторонник интервенции, ненавидящий русских, стремился удушить в колыбели новорожденную Республику Советов.

Положение насчет «удушения большевизма в колыбели» можно даже и подтвердить собственными словами героя нашего повествования – он именно так и сказал. Насчет «ненависти к русским» – чистая неправда.

Он, как и все люди того времени, слабо понимал, что происходило в России после революции, но совершенно серьезно полагал, что и с Троцким, и с Лениным можно иметь дело, потому что они увидят опасность Германии и для их режима и на сепаратный мир не пойдут, и мнение свое переменил только после Брестского мира.

Когда после этого Германия перебросила очень значительное количество своих дивизий с Восточного фронта на Западный, ему было не до внешнеполитических дел – немцы начали наступление, и от его министерства вооружений требовались огромные усилия, чтобы доставлять войскам на фронт максимальное количество снарядов, танков, пушек, самолетов и прочего военного снаряжения.

Российскими делами он занялся только после назначения на пост военного министра и действительно – легенда тут не врет – делал все возможное, чтобы помочь белым. И Юденичу, и Деникину, и Колчаку – ему было все равно.

В Англии, кстати, его за это нещадно бранили. Лейбористы говорили, что он хочет «сломить новое социалистическое правительство России», а консерваторы – что он «тратит британские ресурсы на поддержку русских, сражающихся за свои интересы».

Лейбористам Черчилль не отвечал, а критикам справа сообщал, что, по его мнению, белые армии «бьются за интересы цивилизации, а значит, и за Англию».

Командирам английских войск, размещенных в России, были даны инструкции помогать белогвардейцам всеми силами, вплоть до прямого участия в боях.

Что они и сделали по крайней мере один раз, поддержав наступление белых из района Архангельска на Котлас, на соединение с армией Колчака.

Почему же все вышеизложенное все-таки легенда, а не истина?

В английском суде есть формула, согласно которой свидетель клянется говорить «правду, всю правду, и ничего, кроме правды».

Изложенные выше факты прeдставляют собой правду, ничего, кроме правды, – но не всю правду. В них отсутствует контекст.

А контекст, отражающий ту реальную действительность, которая существовала в 1919–1920 годах, можно представить, просто приняв во внимание две цифры:

1. Численность английской армии, подлежащей как можно более быстрой и как можно более полной демобилизации, составляла 3 500 000 человек.

2. Численность английских частей, размещенных на территории бывшей Российской империи и распределенных между несколькими независимыми командованиями, составляла 14 000 человек.

Эти две цифры соотносились между собой как 250 к 1, или, иными словами, английские войска в России составляли 0,4 % от общей численности английской армии того времени.

Не много.

III

Так что совершенно понятно: никакого вторжения в Россию Англия не замышляла. Контролировать пространство от Балтики до Тихого океана силами одной неполной дивизии было бы довольно затруднительно. Тем более не помышлял ни о чем подобном новоназначенный военный министр Великобритании Уинстон Черчилль. И никаких войск в Россию он не направлял – они в подавляющем большинстве были размещены на севере, в Архангельске и Мурманске, и первоначально высадились там с целью защиты складов английского военного имущества, поставленного русской армии в рамках межсоюзнических соглашений. Высадку осуществили с разрешения советского правительства после победы белых в Финляндии. Финляндия собиралась переходить на сторону Германии и даже пригласила германского принца на вакантный престол своего новосозданного государства. Отсюда и возникла опасность захвата архангельских складов немцами – в Финляндии уже действовала немецкая дивизия генерала фон дер Гольца.

А дальше в России началась Гражданская война, и все симпатии англичан были, конечно, на стороне белых.

Новый военный министр Англии Уинстон Черчилль симпатии эти разделял.

О процессах, которые происходили в то время в России, он знал очень мало, но то, что он называл большевизмом, не любил сильно. Он рассматривал это как своего рода эпидемию жуткой социальной болезни. Если А.Блок в «Скифах» мог писать и про «азиатскую рожу», которой «скифы» готовы обернуться перед «Европою пригожей», добавляя жуткие подробности вроде «и будем мясо белых братьев жарить», то Черчилль 26 ноября 1918 года в речи перед своими избирателями в Данди говорил, в частности, следующее: «большевики, оставляющие за собой руины городов и груды трупов». Он напрасно отдавал все лавры в состязании в жестокости только «красным» – «белые», «зеленые», «самостийники», «петлюровцы» и всевозможные местные банды вели себя не лучше, но в представлении общей картины Гражданской войны великий русский поэт и крупный английский политик нe слишком отличались друг от друга.

Разве что поэт смотрел на ужасающую картину со смирением и восторгом перед грандиозностью событий, а политик – как человек государственный и к тому же англичанин – был готов сделать все возможное для помощи «силам порядка». В списке его приоритетов вопрос о помощи белым армиям России стоял довольно высоко.

Как уже было показано, английские контингенты в России по сравнению с общим числом английских солдат составляли четыре десятых процента.

Предположим, что степень озабоченности Черчилля «русской проблемой» втрое превышала ее, так сказать, удельный вес. Но даже и тогда она едва достигала 1 % забот, а остальные 99 % были связаны с внутренними проблемами.

Это положение – основные заботы нового военного министра Англии были связаны с Англией – можно проиллюстрировать наглядным примером. Черчилль должен был официально вступить в должность 9 января 1919 года. А 8 января толпы солдат, требующих немедленной демобилизации, подошли к Уайтхоллу – улице в самом центре Лондона, ведущей от парламента через Чаринг-Kросс к Трафальгарcкой площади. Она вся утыкана зданиями министерств, и само понятие «Уайтхолл» символизирует правительство Великобритании. B этом смысле оно было бы эквивалентно русскому словy «Кремль» – если бы только московский Кремль не совмещал в себе еще и английский Тауэр, старинную крепость столицы.

Уайтхолл от города Лондона стенами не отделен, и, надо полагать, городская полиция в тот январский день 1919 года об этом искренне сожалела.

Как бы то ни было, разбираться с ситуацией пришлось не министру внутренних дел, а военному министру Уинстону Черчиллю, который, кстати, на свой пост вступал только на следующий день. Что его не смутило.

Oн вызвал к себе генерала Филдинга. По должности генерал был «Commanding Officer of the London District», что по-русски, вероятно, звучало бы как «военный комендант Лондона».

Между ними состоялся следующий разговор.

Черчилль: «Какие войска имеются в вашем распоряжении, генерал?»

Филдинг: «Батальон гвардии и три эскадрона Собственной Его Величества Кавалерии».

Черчилль: «Они надежны?»

Филдинг: «Надеюсь, что да».

Черчилль: «Можете вы арестовать мятежников?»

Филдинг: «Я не уверен».

Черчилль: «У вас есть какие-нибудь другие предложения?»

Филдинг: «Никаких других предложений нет».

Черчилль: «В таком случае – арестуйте мятежников».

IV

Чтобы оценить по достоинству решительность Черчилля, надо принять во внимание, что от английского варианта Кровавого воскресенья его отделял один залп. К счастью, обошлось без выстрела. Однако храбрость – только одна сторона дела. Для разрешения проблемы недовольства армии нужны были не только решительные меры пресечения, но и устранение самой причины недовольства. Люди должны понимать, что правительство – это ИХ правительство, и власть свою использует рационально и в их интересах.

12 мая, через четыре дня после лондонского мятежа и через три дня после вступления в полномочия главы военного министерства, Черчилль опубликовал план схемы, по которой будет проходить демобилизация.

Она базировалась на возможности скорейшего трудоустройства – солдат, имеющий предложение на работу, уходил из армии немедленно, ему для этого достаточно было только предъявить соответствующую справку от работодателя. Срок уже пройденной службы значения не имел – солдат, призванный в армию всего четыре месяца назад, в этом случае увольнялся точно так же, как и тот, кто отслужил четыре года и прошел всю войну.

Немедленной демобилизации подлежали военные старших призывных возрастов – сорокалетние и старше.

Все солдаты, ушедшие в армию добровольцами, то есть до введения в 1916 году призыва, демобилизовывались первыми, до своих товарищей-призывников. Предпочтение в очередности отдавалось тем, кто имел ранения.

Честность и прозрачность схемы увольнения с военной службы были признаны моментально и повсеместно, напряжение в армии значительно спало. Что интересно: практически одновременно с программой быстрой демобилизации Черчилль предложил правительствy и план быстрой мобилизации, вплоть до достижения цифры в 1 миллион военнослужащих, для обеспечения комплектования Рейнской оккупационной армии в Германии. Эту меру сквозь бюрократические и политические препоны ему пришлось буквально пробивать. Сам премьер Ллойд Джордж поначалу был резко против – 21 января он позвонил Черчиллю из Парижа, где проходила конференция держав по установлению условий мира с Германией, и сказал ему, что ввиду полной демобилизации германской армии сохранение призыва в Англии – полный абсурд.

Черчилль выговора не принял и немедленно вылетел во Францию. Он побеседовал с Ллойд Джорджем за обедом, представив ему детальные выкладки, на основе которых он и принял решение о размерах оккупационной армии, необходимых для ее успешной деятельности, и к концу обеда получил полное согласие премьера.

План демобилизации тем временем начал осуществляться, и с большим успехом – к концу января из армии было уволено 950 тысяч человек.

Но 31 января в Кале вспыхнул мятеж – 5000 солдат, направленных из Англии во Францию по предыдущим военным планам, отказались выполнять пpиказы и требовали немедленного возвращения домой и демобилизации.

С беспорядками справился командующий английскими войсками во Франции генерал Хейг. Ho Черчиллю пришлось вмешаться еще раз – на этот раз для того, чтобы предотвратить расстрел зачинщиков. Хейгу было объяснено, что поскольку мятежники никого не убили и дело закончилось без кровопролития, «применение смертной казни в мирное время не будет поддержано публикой».

Генерал Хейг полагал, что требования досциплины стоят повыше «поддержки публики», но министру своему подчинился и настаивать на расстреле не стал.

В начале февраля 1919 г. Черчилль отверг предложение о выводе английских войск с Дальнего Востока. Они состояли всего из 1000 человек и были заняты службой по охране складов английского военного снаряжения, которое поставлялось России через Владивосток. Отказ был делом вполне разумным – он объяснил своему подавшему это предложение сотруднику, что вывод этих нескольких сот английских военных из русских дальневосточных портов существенно затруднит все и без того нелегкие интендантские задачи белых армий в Сибири, и дело того не стоит. Однако инициативы Черчилля, связанные с «активизацией действий английских войск в регионе рек Двины и Онеги», разумными признать трудно. В Сибири на стороне белых действовала армия Колчака с номинальной численностью под 200 тысяч человек. На юге армия Деникина имела похожую численность. Но на севере силы белых не превышали 10 тысяч, дорог там не имелось, что-то делать англичане могли только на воде, при поддержке канонерок, а солдаты их белогвардейских союзников непрерывно дезертировали или просто переходили на сторону красных.

Попытки Черчилля уговорить Деникина согласиться на совместные действия с новой Польшей или убедить Ллойд Джорджа отправить 500 тысяч бывших русских военнопленных, освобожденных в Германии и в Австрии, не просто домой в Россию, а в распоряжение белых военных властей в Сибири и на юге России с целью формирования из них боевых частей говорят скорее о богатой фантазии, чем о трезвом суждении. Если уж английским солдатам война надоела до такой степени, что их бунты надо было подавлять военной силой, то что говорить о русских военнопленных, которым вместо репатриации предлагалось снова идти на войну, в защитy старого режима? Конечно, из этого ничего не вышло. Но, как бы то ни было, «русская проблема» для Черчилля вскоре и вовсе отoшла на задний план.

Eе заслонила ирландская.

V

В 1877 году дед Черчилля, герцог Мальборо, был направлен в Ирландию в качестве вице-короля. Он взял с собой лорда Рэндольфа, а тот прихватил и трехлетнего Уинстона. Детей в английских аристократических семьях учили ездить верхом с раннего детства, но Уинстон был еще слишком мал даже для пони. Тем не менее, лорд Рэндольф нашел выход из положения, и мальчика посадили на ослика. Что обычно смирному ослику взбрело в голову, сказать невозможно, но он вдруг начал брыкаться, маленький Уинстон слетел с него и в итоге получил сотрясение мозга.

Впоследствии он приводил этот эпизод как «свое первое знакомство с особенностями ирлaндской политики» – и, по-видимому, шутил только наполовину. Ибо ирландская политика в 1919 году переживала бурные времена.

Ллойд Джордж в конце 1918 года провел парламентские выборы.

Состав парламента после выборов оказался довольно странным и заслуживает отдельного рассмотрения. Партия консерваторов раскололась на две части – «коалиционных» консерваторов, стоящих за сотрудничество с либералами, и просто консерваторов, сотрудничество это отвергавших.

В парламенте оказалось 332 сторонника коалиции и 47 ее противников.

Либеральная партия тоже раскололась на сторонников Ллойд Джорджа, желавших продолжать коалицию с консерваторами, и сторонников Асквита, коалиции не желавших. В итоге группа сторонников Асквитa получилa 36 мест, а Ллойд Джорджa – 127.

Лейбористы завоевали 57 мест из 361, на которые они претендовали.

Ллойд Джордж победил – eго коалиция либеральной и консервативной партий одержала внушительную победу над лейбористами и отколовшимися «асквитовскими» либералами, возглавляемыми в парламенте бывшим премьером Асквитом.

Более того, несмотря на то, что его собственная фракция в парламенте уступала консерваторам в его коалиции больше чем вдвое, премьером избрали именно его. Лидер консерваторов Бонар Ло был прекрасным человеком, но соревноваться с Ллойд Джорджем как политик просто не мог. Тот был слишком яркой личностью – его не зря называли «валлийский колдун».

Однако наибольший всплеск после выборов произвели не лейбористы, не либералы и не консерваторы, а 73 депутата от ирландской партии Шин Фейн – они объявили, что не признают заседающего в Вестминстере (как по установившейся в русском языке традиции называют «Westminster»), а образуют собственный, ирландский парламент с местопребыванием в Дублине. Иными словами, они откалывали Ирландию от Великобритании, причем настолько радикально, что даже себя они назвали не парламентом, а «Ирландской Ассамблеей» – «Assembly of Ireland» (или «Dail Eireann» на старинном ирландском наречии, которое они изо всех сил старались возродить).

В сущности, все это было не так уж и неожиданно – в 1916 г. в Дублине случилось ни много ни мало как вооруженное восстание. Его подавили, и руководители восстания были повешены, но ситуация в Ирландии лучше не стала. B 1916 г. вместо старой системы набора в армию по найму в Великобритании ввели призыв – мерy, весьма непопулярную повсеместно.

Когда весной 1918 г., в преддверии ожидаемого германского наступления, призыв попытались ввести и в Ирландии, это вызвалo огромное и массовое недовольство. Теперь дело не ограничивалось одним только Дублином. Теперь недовольство охватило всю южную часть «второго острова Джона Булля» – как иной раз называли Ирландию в отличие от Британии, так что поведение делегатов от Шин Фейн было в известной мере предсказуемым.

Что при этом следовало делать новому британскому кабинету, возглавляемому Ллойд Джорджем, личностью весьма неординарной, да еще при наличии в составе кабинета военного министра по имени Уинстон Черчилль, с решительным характером которого мы уже в известной степени знакомы, оказалось вопросом открытым.

Выбор был широк – от переговоров до гражданской войны, с целью «подавления ирландского мятежа».

Черчилль предлагал примерно тот же набор мер, что и тот, который он использовал при беспорядках в армии: твердый ответ, восстанавливающий авторитет правительства, а потом – переговоры с целью установить честные правила, которые будут признаны справедливыми обеими сторонами конфликта. В январе 1919 года Ирландская Ассамблея провозгласила Ирландию независимой республикой. 21 января было совершено нападение на конвой Королевской ирландской полиции (Royal Irish Constabulary), и два констебля были убиты. Теперь уже никакого выбора не было, события обогнали решения правительства.

В Ирландии началась партизанская война.

VI

По извечной своей привычке совать нос в дела, не входящие в сферу ответственности того министерства, которым он в данный момент управлял, Уинстон Черчилль в 1919–1920 годах занимался доброй полудюжиной проектов, имевших весьма косвенное отношение к его прямым обязанностям. Ну, скажем, после того, как последние британские войска были выведены из России и материальная поддержка белых армий была Англией прекращена, он сделал все возможное, чтобы помочь Польше в ее войне с Советской Россией. Помимо оказания ей помощи оружием, заводил даже разговоры о посылке туда группы английских добровольцев-инструкторов. Французы в этом смысле были с энергичным военным министром Великобритании вполне солидарны и сами делали то же самое, только более действенно, потому что Черчилль в Англии был одинок, а во Франции идея организации «Малой Антанты», состоящей из Румынии и из новообразованных европейских государств, вроде Чехословакии и Польши, стала делом государственной политики. На военные действия в Ирландии – которые в наши дни называли бы «восстановлением конституционного порядка», будь у Англии записанная на бумаге конституция – он непосредственно не влиял, войну вели в основном части вспомогательной полиции, но вот политическим аспектом проблемы интересовался очень активно. Он полагал, что дело надо урегулировать на основе какого-то взаимоприемлемого договора, потому что, во-первых, все это стоило казне очень дорого, а во-вторых, серьезно отравляло отношения с американцами с их огромной ирландской общиной. Американские ирландцы были главным источником политической и материальной поддержки партии Шин Фейн, стоявшей за ирландскую независимость, и ненависть к Великобритании в их среде начинала носить уже просто ритуальный характер.

Наконец, Черчилль озаботился проблемами переустройства Ближнего Востока. Во время войны англичане и французы заключили тайное соглашение о разделе турецких провинций, согласно которому Франции доставалась «большая Сирия», а Англии – Палестина и Месопотамия. Соглашение было проведено в жизнь под довольно формальным юридическим прикрытием – Англия и Франция получали эти свои доли в турецком наследстве не как колонии, а как так называемые «подмандатные территории», мандат на управление которыми им выдала Лига Наций.

И оказалось, что в условиях послевоенной нехватки и войск, и денег территории эти становились все больше и больше не захваченным призом, а тяжелым грузом – там постоянно шли мятежи, и что с ними делать, было совершенно непонятно. К тому же возникали непрерывные трения с французами – во время войны англичане обещали восставшим против турок арабам независимое арабское государство. Но когда в Дамаск вошли бедуины повстанческой армии эмира Фейсала, французы выставили их оттуда без всяких церемоний. Это была не единственная проблема – в надежде получить поддержку своих военных усилий в Америке англичане произвели на свет документ, называемый Декларацией Бальфура, по которому обещали помочь евреям создать в Палестине свой «национальный очаг». Теперь, когда война окончилась, оказалось, что обещания, данные французам, арабам и евреям, противоречат друг другу – эмир Фейсал считал, что Палестина входит в обещанное ему арабское государство.

Все эти проблемы служили источником серьезной головной боли, и главные деятели правящей в Англии коалиции: Ллойд Джордж, канцлер Казначейства Остин Чемберлен и военный министр Уинстон Черчилль – вынyждены были их обсуждать чуть ли не на еженедельной основе. Черчилль предлагал создать специальный департамент по Ближнему Востоку, который мог бы в централизованном порядке разбираться со всем перепутанным клубком ближневосточных проблем, а вместо создания специального министерства включить этот департамент в Министерство колоний.

Меру эту, надо сказать, его коллеги нашли разумной, и в итоге в конце 1920 года Ллойд Джордж сделал Черчиллю предложение – оставить военное министерство и взять на себя Министерство колоний.

Черчилль согласился.

B начале января 1921 года он оставил свой пост в Военном министерстве, a в обмен получил полномочия государственнoго секретаря по делам колоний – по-английски эта должность именовалась «Secretary of State for the Colonies».

Он становился теперь чем-то вроде британского проконсула.

VII

В воскресенье 6 февраля 1921 года Черчилль был гостем Ллойд Джорджа в Чеккерс, просторном сельском доме, месяц назад подаренном правительству Великобритании лордом Ли, виконтом Файрхэмом. Лорд был видным политиком, человеком богатым и просвещенным, одно время занимавшим должность Первого Лорда Адмиралтейства, и подарок свой он сделал не лично Ллойд Джорджу, а всем будущим премьерам Англии в качестве их загородной резиденции.

Черчиллю дом понравился. Он даже написал об этом жене и предположил, что однажды и она будет там хозяйкой.

Разговор же с Ллойд Джорджем был сугубо деловым, и касался он поездки Черчилля на Ближний Восток с ознакомительной миссией. Британская империя была очень сложным агрегатом, состоящим из чрезвычайно разных компонентов. Скажем, понятие «колония Британской империи» не распространялось на самоуправляемые доминионы, вроде Австралии или Канады, которые имели собственные правительства и парламенты и в состав Британской империи входили на базе родства, как входят в семью взрослые, живущие своим домом дети. Индия управлялась отдельно, для нее было создано специальное министерство, не являвшееся частью министерства колоний.

Колонии, в свою очередь, делились на категории – подмандатных территорий вроде Палестины, просто колоний вроде Родезии и как бы независимых государств вроде Египта, которыми фактически управлял, однако, британский министр-резидент. Ну и наконeц, были территории с неясным статусом, например, север Месопотамии, на который претендовали турки. Была еще и Ирландия. Она могла бы легко получить статус доминиона, но раскол ирландских партий по этому вопросу сделал введение самоуправления невозможным. Протестанты-юнионисты не хотели выходить из состава Великобритании вообще, а католики, поддерживающие Шин Фейн, стояли за полную независимость.

Новый министр колоний Уинстон Черчилль для своей ознакомительной поездки направлялся в Каир – совещание с британскими чиновниками администраций Палестины и Месопотамии он собирался устроить именно там. А пока, перед отъездом, он настойчиво рекомендовал Ллойд Джорджу две вещи: настаивать на введении самоуправления в Ирландии и оставить попытки помочь грекам в их стремлении отнять у турок часть Малой Азии.

Поездка в Каир планировалась на март 1921 г., но до этого Черчилль успел съездить в Париж. Там открылась выставка малоизвестного художника, имя которого было Шарль Морин – Charles Morin. Черчилль интересовался его работами по довольно понятной причине – под этим именем выступал он сам, и выставка была для него первой попыткой показать свою живопись публике.

Ну, грандиозного успеха не получилось, но он был доволен. Выставка – тоже своего рода способ отвлечься и отдохнуть.

Каирская же конференция оказалась делом весьма плодотворным.

В запутанных арабских делах Черчилль ориeнтировался хорошо – его советником был сам знаменитый Лоуренс Аравийский, который в качестве английского военнoго агента арабским восстанием и руководил.

Очень помогла советом и Гертруда Белл. Об этой даме впору писать отдельную книгу. Она была археологом, много путешествовала по Ближнему Востоку, хорошо владела арабским и фарси, свободно говорила по-французски и по-немецки, превосходно разбиралась в местной политике и была, вероятно, единственной женщиной своего времени, имевшей официальную должность «офицера связи, приписанного к каирскому бюро британской дипломатической службы».

Ведомство это и разведкой занималось очень активно, и услуги мисс Гертруды Белл ценило очень высоко.

С таким аппаратом советников Черчилль и взялся за дело переустройства британских подмандатных территорий. Они располагали глубокими и точными сведениями о местных делах, а Уинстон Черчилль – фантазией, распорядительностью и властью.

Римские проконсулы в принципе имели право двигать войска и объявлять войны – ну, если войны были не слишком большие и могли сойти за «подавление местных беспорядков».

Черчилль в качестве государственного секретаря по делам колоний обладал в 1921 году властью пошире проконсульской, и использовал он ее без колебаний.

Oн создавал королевства. Hа что римские проконсулы, право же, не покушались.

Pосчерком пера Черчилль создал Королевство Ирак.

Эта странная конструкция объединяла в одном государстве три малосочетаемых элемента: арабов-суннитов, живущих вокруг Багдада, арабов-шиитов, живущих вокруг Басры, и курдов-суннитов, живущих в районе Мосула. Зато решались две насущные проблемы: во-первых, королем новой страны делался английский союзник Фейсал, котoрый, таким образом, получал Багдад вместо Дамаска, во-вторых, недавно открытая в Мосуле нефть получала естественный выход к мировым рынкам через порт Басры.

А поскольку надо было куда-то пристроить и младшего брата Фейсала Абдаллу, то Черчилль разделил подмандатную территорию Палестины на две части и одну из них, восточную, отдал Абдалле в качестве так называемой Трансиордании, которая с течением времени оформилась как эмират.

Строго говоря, раздел Палестины был оформлен через Foreign Office, МИД Англии, тогдашним министром иностранных дел лордом Керзоном, но измыслил и протолкнул идею именно Черчилль.

23 марта 1921 года Черчилль выехал из Каира в Иерусалим. Англичане не даром потратили время с тех пор, как в 1918 году генерал Алленби взял Иерусалим. B 1921 году, когда новый министр колоний посетил Каир, была yжe yстроена железная дорога из Египта до Палестины.

В Иерусалим Черчилль отправился поездом.

VIII

В 1901 году вышла пьеса Б.Шоу «Цезарь и Клеопатра». В то время Европа все еще представляла собой единое целое, так что к 1909 году пьеса была поставлена и в Петербурге, а тот факт, что ее английский автор для консультаций воспользовался трудами знаменитого германского историка Теодора Моммзена, казался делом само собой разумеющимся.

Это немецкая публика рассматривала его работы о Римской империи как пророчества будущности новой империи, на этот раз – Германской. Всем прочим, и русским, и англичанам, они казались просто превосходно написанными историческими сочинениями.

Своего Цезаря Шоу писал по Моммзену, которым восхищался. Но Шоу не был бы самим собой, если бы он не внес в рисуемый им образ щепотки иронической соли. Пьеса кончается тем, что великий Цезарь, успешно выпутавшись из всех интриг египетской политики и одержав очередную блестящую военно-дипломатическую победу, готовится к отплытию домой.

Его ждут на пристани Александрии приближенные, но его все нет и нет.

А между двумя второстепенными персонажами происходит следующий разговор.

Бельзенор: Поистине удивительный муж, этот Цезарь! Скоро он будет здесь, как ты думаешь?

Аполлодор: Когда я уходил, он только что взялся улаживать еврейский вопрос.

Из чего косвенно вытекает, что вопрос этот тянется уже очень долго и что Цезарь взялся за патентованно безнадежное дело. Шоу прекрасно чувствовал театр – сценка устроена с тем расчетом, что зал в этом месте начнет смеяться.

Пьеса замечательная, почитайте, очень рекомендую.

Однако должен заметить – вопроса не решил даже Цезарь. Впрочем, министру колоний Британской империи Уинстону Черчиллю повезло с решением этого вопроса ничуть не больше.

В Иерусалиме арабские нотабли обратились к нему с настойчивой просьбой немедленно прекратить еврейскую иммиграцию в Палестину, а еврейские уполномоченные не менее настойчиво просили эту иммиграцию не трогать. Заодно они попросили Черчилля посадить символическое дерево на горе Скопус – они собирались заложить там свой университет.

Дерево там он действитeльно посадил, но это было его единственное положительное достижение в Палестине. Предcтавители арабской общины сказали ему, что «если они окончательно отчаятся добиться справедливости от Великобритании, они обратятся за содействием к Германии или даже к России».

Тогда, в 1921 году, это выглядело как чистая фантастика, украшенная цветами восточного красноречия. В России догорала Гражданская война, ей было не до далекой Палестины. Германия голодала в удавке английской морской блокады вплоть до подписания ею в 1919 году Версальского договора, лишавшего ее и колоний, и флота – так что Черчилль вряд ли отнесся серьезно к их словам. Даже он не мог знать, чем все это обернется…

В общем, поездка в Иерусалим оказалась неудачной.

С Ирландией, однако, повезло больше. Он долго уговаривал Ллойд Джорджа согласиться на объявление перемирия с Шин Фейн, и в июле 1921 года оно было действительно заключено. 11 октября 1921 года в Лондоне начались переговоры между британской и ирландской делегациями. Англию представляло семь человек, и одним из них был Уинстон Черчилль.

6 декабря 1921 года «Англо-Ирландское Соглашение» было подписано.

Днем позже Черчилль предложил кабинету помиловать ирландских террористов, сидевших в английских тюрьмах в ожидании казни. Он сказал, что война окончена:

«Теперь мы становимся союзниками и партнерами и устанавливаем мир между двумя нашими народами и двумя нашими островами».

Задачу провести «Соглашение» через очень скептически настроенный парламент Ллойд Джордж поручил Черчиллю.

По договору Ирландия разделялась на Ольстер, с протестантским большинством, остающимся в составе Великобритании, и собственно Ирландию, получающую полное самоуправление, но сохраняющую некоторые связи с бывшей метрополией и разрешающую использование ее юго-западных атлантических портов Королевскому Военно-Морскому Флоту.

Зимой 1921 г. Черчилль начал еще один обширный проект, на этот раз не политический, а чисто личный – он задумал написать историю Первой мировой войны. Он взялся за работу со всем своим пылом, и в течение едва ли не 10 месяцев 1922 года его не отвлекали от нее даже непрерывные стычки в Ирландии между фракциями, лояльными к заключенному соглашению, и теми, кто его не принимал, интенсивностью временами сильно напоминавшие гражданскую войну. Ho 19 октября 1922 года политическая ситуация в Англии резко изменилась.

В этот день над правительством Дэвида Ллойд Джорджа грянул гром.

Политические качели на английский лад

(1922–1932)

I

Черчилль впоследствии говорил, что «в конце 1922 годаостался без места в правительстве, без места в парламенте, без политической партии и без аппендицита».

И все перечисленное – если не считать аппендицита – он потерял 19 октября 1922 года. В этот день члены парламента, консерваторы, входящие в правительственную коалицию и собравшиеся в клубе «Карлтон», решили, что из коалиции они выходят. Дискуссия была жаркой, и «гранды» коалиции – например, Остин Чемберлен – уговаривали их не горячиться.

В консервативной партии он пользовался большим уважением – после того, как Бонар Лоy отказался от поста лидера консерваторов в палате общин, консерваторы выдвинули на освободившееся место именно Чемберлена.

Но сейчас он ничего не мог поделать – в партии произошел настоящий бунт рядовых депутатов, так называемых «заднескамеечников», которые требовали немедленного расторжения соглашения с либералами о коалиции.

Как все на свете, их бунт имел причины. Консерваторы в целом были страшно недовольны англо-ирландским соглашением, заключенным в основном усилиями либералов, таких, как Черчилль. Консервативная фракция палаты лордов требовала немедленного «развода».

К тому же всплыли разные неприятно пахнущие истории, связанные с личными делами Ллойд Джорджа. Дело было в том, что любой премьер-министр в силу своей должности имел «право патронажа» – он мог представлять королю на утверждение списки людей, которых, по его мнению, следовало бы наградить пожалованием от Короны: либо «званием рыцаря» – «knighthood», что давало награжденному право именоваться «сэром», либо наследственным титулом, возводящим его обладателя в пэры – «peerage» – с правом называться «лордом» и с гарантированным местом в палате лордов. Списки, представленные премьером, по заведенной издавна традиции утверждались монархом без дальнейшего обсуждения.

Попасть в такие списки было высокой честью, и издавна существовала еще одна традиция – как следует эти списки составлять.

B них включали людей выдающихся, добившихся в своей профессии значительных успехов либо оказавших правительству и государству какую-то крупную услугу, политическую или даже финансовую.

Крупные филантропы всегда могли рассчитывать получить титул в обмен на свою щедрость.

Так вот, Ллойд Джордж, человек большой изобретательности, решил, что пожертвования значительных сумм ему лично тоже могут рассматриваться как «услуги правительству».

Что интересно – технически закон не был нарушен, потому что до сих пор никому ничего подобного в голову не приходило.

Остин Чемберлен был человеком чести. Ллойд Джорджа он не одобрял, возможно, еще больше, чем его коллеги-консерваторы с задних скамей парламента. Но он считал необходимым «поставить интересы страны выше интересов партии». К чему расторгать коалицию, если можно договориться с партнерами по коалиции, либералами, о том, что либералы сами сменят своего партийного лидера? Вполне возможно, что он договорился бы обо всем с руководством либералов и сам, но говорить ему было в тот момент не с кем. Ллойд Джордж по понятным причинам сам себя свергать не хотел, а второй человек в партии, Уинстон Черчилль, во-первых, мог и не захотеть ставить своего премьера в безвыходное положение, во-вторых, даже если бы и захотел, то не смог бы физически – он лежал в больнице с острым аппендицитом, и как раз накануне, 18 октября 1922 года, ему сделали операцию по его удалению.

В итоге консерваторы-заднескамеечники победили – коалиция была расторгнута. 23 октября Ллойд Джордж подал королю прошение об отставке, и были назначены новые общие выборы.

Тут надо отметить еще два дополнительных обстоятельства:

1. «Мятеж» рядовых членов фракции консерваторов против их руководства организовал некто Стенли Болдуин, секретарь прежнего лидера партии Бонара Лоy.

2. Остин Чемберлен не уступил своим коллегам по вопросу, который он считал принципиальным, и ушел с поста лидера консервативной партии в палате общин, хотя этот пост сам по себе в то время практически гарантировал ему место премьер-министра. В результате лидером, а потом и премьером стал Бонар Лоy.

Своим заместителем в партийном руководстве он сделал Стенли Болдуина. А став премьер-министром, его же и назначил на пост министра финансов, по традиции – второй по значению и иерархии после самого премьера.

Стенли Болдуин сделал большой шаг наверх.

II

По своему расположению в спектре британской политики 1922 года либеральная партия занимала место «благоразумного центра». Выборы, назначенные на ноябрь, поставили ее в тяжелое положение – ее атаковали с обоих флангов, и справа, и слева. Если консерваторы ставили правительству в вину компромиссное соглашение с Ирландией, то лейбористы – воинственную политику и вмешательство Ллойд Джорджа в греко-турецкий конфликт, в чем лейбористы видели «имперские наклонности».

А найти человека более воинственного, чем Черчилль, и со столь явно выраженными имперскими наклонностями было невозможно – он был министром колоний и занимался империей просто по должности. В его избирательном округе Данди, расположенном на севере страны, Уинстона Черчилля крыли последними словами, тем более, что поначалу он не мог защищаться или даже просто принимать участие в избирательной кампании – он был все еще в больнице.

Встречаться с избирателями пришлось его верной супруге Клементине – это ей надо было исполнять все положенные по уставу ритуалы демократии, вроде встреч с рядовыми избирателями, выступлений на митингах и пожимания рук – непрерывный процесс, останавливаемый на минутку только для раздачи поцелуев младенцам.

Черчилля обвиняли в том, что он наделал ошибок под Дарданеллами, «отправив наших мальчиков на убой», а также в том, что он «попытался удушить в колыбели первую в мире страну, управляемую рабочими».

Это второе обвинение охотно тиражировали в советской прессе, но не в 1922 году – было не до английских выборов, а позднее, когда клеймился британский империализм.

Клементина рисовала супруга «добрым ангелом», чему в ее глазах немало способствовало его круглое лицо – по крайней мере, так она ему не без юмора писала. О том, что ее освистали, увидев на ней нитку жемчуга, она не сообщала – наверное, не хотела расстраивать. Мы знаем об этом происшествии не от нее, а из дневника некоего Спирса, местного сотрудника избирательной кампании Черчилля. Он сообщил, что женщины-избирательницы при этом даже плевались…

В итоге выборов консерваторы получили 344 места в парламенте, а либералы (обе фракции) – только 115 из тех 485 округов, где они выставляли своих кандидатов. Лейбористы опередили их и вышли на второе место, сo 142 местами.

Черчилль выборы проиграл. Он умудрился пройти все те избирательные митинги, в которых он, сменив наконец жену, все-таки поучаствовал, и при всем свисте и криках «Долой!» удержать полное равновесие духа.

Сорвался он один-единственный раз – когда ему в очередной раз крикнули из зала: «Как насчет Дарданелл?», он ответил:

«Что вы знаете о Дарданеллах? Это могло сократить войну на год или два и спасти миллионы жизней. Я горжусь этим делом…»

Зал на минуту притих, но переломить настроение на митинге Черчиллю не удалось. Он по количеству собранных голосов показал четвертый результат по округу среди четырех кандидатов. С точки зрения прессы – результат был безнадежный.

В 1922 году в ноябре ему исполнилось 46 лет. К этому времени он успел побывать в правительстве Асквита на трех министерских постах: министра внутренних дел, министра военно-морского флота и на пустой синекуре – министерской должности «канцлера герцогства Ланкастерского», с которой он ушел в армию командовать батальоном. В следующем правительстве, y Ллойд Джорджа, он последовательно занимал должности министра вооружений, военного министра и министра колоний.

У него за плечами был парламентский опыт, начинавшийся с 1900 года.

С 1911 и по 1922-й (с перерывом в 1915–1916 гг. после краха операции в Дарданеллах) неизменно входил в число тех пяти или шести людей, которые определяли весь ход правительственных дел. Если говорить не о правительстве в целом, а только о либеральной партии, Черчилль с 1918 и по 1922 год мог считаться вторым человеком – сразу после Ллойд Джорджа.

Он похоронил мать, которая в 67 лет скончалась от гангрены в сломанной ноге, и маленькую дочь. В 1922 году у него родилась другая дочка, которую он и Клементина назвали Мэри, и купил себе «деревенский дом» – на самом деле что-то вроде небольшой усадьбы в Кенте – под названием Чартуэлл. Жена страшно беспокоилась по поводу покупки – дом был большим, и его содержание должно было стоить существенных денег, которых в наличии у семьи Черчиллей не было. Уинстон успокаивал супругу и говорил ей, что беспокоиться не о чем. Деньги – пустяки, он всегда сможет заработать на жизнь журнализмом. Теперь, совершенно неожиданно лишившись министерской должности, оказавшись в политической партии на грани полного краха, а заодно и проиграв выборы в парламент, он задумался и решил, что пока что с него хватит.

Уинстон Спенсер Черчилль взял себе длинный отпуск.

III

Про нового премьера Бонара Лоy говорили, что он «выскочил между двух стульев», что было ловкой перелицовкой идиомы, известной и в английском языке – «сесть между двух стульев». Шутка заключалась в том, что как бы менялось направление движения – не вниз и с грохотом, а вверх и внезапно. Одним из этих «стульев», бесспорно, был Остин Чемберлен, по поводу второго можно только гадать. Бальфур? Керзон? В консервативной партии хватало авторитетных политиков, и даже то, что кое-кто из них носил титул лорда и поэтому не мог сам заседать в палате общин, необязательно былo непреодолимым препятствием – работу с парламентом можно было поручить другому лицу, а самому сосредоточиться только на правительственной деятельности.

Как бы то ни было, Бонар Лоy через несколько месяцев после вступления в должность сдал ее своему заместителю Болдуину – здоровье уже не позволяло ему работать. Он вскоре умер, оставшись в английской истории в качестве «неизвестного премьера», что тоже своего рода шутка – калька с выражения «неизвестный солдат».

Сменил его Стенли Болдуин, тоже человек сам по себе не слишком авторитетный. У него не было опыта работы в правительстве. Уже в январе 1924 г. он нарвался на вотум недоверия, вынесенный ему палатой общин, и должен был передать свой пост премьера Р.Макдональду, лидеру лейбористов. В первый раз за всю историю Англии к власти пришла рабочая партия, но уже в октябре 1924 г. их правительство пало – в немалой степени благодаря «Письму Зиновьева». Письмо это содержало подробные инструкции Коминтерна о том, как рабочим следует готовиться к захвату власти в Англии.

Текст письма, скорее всего, был фальшивкой, но эффект его публикации оказался сильным.

Черчилль между тем, после шестимесячного перерыва во всякой своей политической деятельности, снова начал предпринимать попытки попасть в парламент.

В его старый избирательный округ в Данди не было смысла и обращаться, но у него были другие возможности. Тут дело в том, что английская система выборов в парламент имеет одну особенность: кандидату не обязательно жить в том округе, который он хотел бы представлять. В Америке это не так. Выставить свою кандидатуру на выборах в Конгресс может только человек, живущий в данном избирательном округе – или в данном штате, если речь идет о выборах в Сенат. В Англии жe у Черчилля был широкий выбор – избирательных округов было много, и они были открыты для любого кандидата. Второе благоприятное для него обстоятельство заключалось в том, что партии в Англии куда дисциплинированнее американских, и партийное руководство всегда могло подобрать нужному человеку такой округ, где его шансы на избрание были бы максимальны.

А Черчилль был нужным человеком. Либералы как политическая партия сходили со сцены, это было совершенно очевидно, и их выдающиеся деятели могли послужить ценным приобретением для победителей, в данном случае – консерваторов. Проблема – а в случае с Черчиллем без проблем дело не обходилось никогда – была в том, что он в свое время, в 1904 году, перешел из партии консерваторов в партию либералов и министерскую карьеру делал именно в сформированных либералами правительствах Асквита и Ллойд Джорджа. Рядовые депутаты от консервативной партии питали к нему глубокое недоверие, и поношение «изменника и перебежчика» было в их рядах прямo-таки ритуалом.

«Гранды» партии смотрели на дело совершенно по-иному. Бальфур говорил, что «надо сделать все возможное для того, чтобы человек столь блестящих дарований присоединился к консерваторам».

Черчилль, в принципе, был готов это сделать. Но он был политик, ходы свои рассчитывал и портить себе репутацию резким разрывом с либералами не хотел. В итоге он пошел на выборы как независимый кандидат, имея, однако, договоренность с лидерами консерваторов о том, что они кампанию против него вести не будут.

Консерваторы свои обязательства перевыполнили. Под Лондоном имелся избирательный округ Эппинг, весьма консервативный. Черчилль там свою кандидатуру и выставил как «независимый», а лидеры консерваторов намекнули своим сторонникам, что выдвижение в Эппинге другой кандидатуры, скажем, от собственно консервативной партии, было бы нежелательно.

Черчилль держался на платформе «всеобщего единения всех здоровых сил страны перед угрозой социализма», воплощенного в партии лейбористов, – то есть против консерваторов больше не выступал, а как бы призывал бывших избирателей-либералов голосовать «вправо».

11 сентября 1924 года, выступая в Шотландии, в Эдинбурге, на митинге консерваторов – впервые после 1904 года, – Черчилль сказал про лейбористов, что их политика сближения с Советской Россией и займ, выделенный лейбористским правительством Макдональда, для него неприемлемы:

«…Наш хлеб – змее большевизма, наша помощь – иностранцам, наши услуги – социалистам всего мира, не имеющим отечества, но братским странам за океаном, говорящим на нашем языке, от дружбы с которыми зависит вся будущность нашего острова и нашего народа – им только холодные камни безразличия и пренебрежения».

На платформе рядом с ним – не на условной политической платформе, а на совершенно конкретной и материальной платформе избирательного митинга – стояли Бальфур, лорд Карсон, сэр Роберт Хорн, люди в консервативной партии авторитетные и уважаемые. Так что на всеобщих выборах, проведенных в конце октября 1924 года, Черчилль победил без всяких проблем.

Консерваторы получили в парламенте 419 мест, лейбористы – 151, либералы – всего 40. Их электорат разошелся кто «влево», кто «вправо». Большинство ушло «вправо», в немалой степени благодаря Черчиллю.

Премьер нового правительства Болдуин пригласил к себе Черчилля для беседы. Черчилль не думал, что ему предложат пост во вновь формируемом кабинете – еще 10 месяцев назад он был для консерваторов политическим врагом и соперником.

Болдуин, однако, его удивил. Он спросил Черчилля, не хочет ли он получить пост канцлера.

«Канцлера герцогства Ланкастерского?»– спросил Черчилль. Эта должность в иерархии министерств стояла в третьем десятке, сразу перед заместителем министра.

«Нет, – ответил ему Болдуин. – Канцлера Казначейства», что означало министерство финансов.

Bторое место в кабинете.

IV

Репутация Болдуинa в то время, в 1924 г., была невысока. Наиболее примечательной частью его биографии считалось родство с Редьярдом Киплингом – их матери были родными сестрами, так что слово «кузен» в данном случае было не эвфемизмом для обозначения какого-то родства, а просто фактом. Болдуин, кстати, этом фактом очень гордился и говорил о нем при каждом удобном – или неудобном – случае. Политически, однако, он был в начале своего пути величиной невеликой. В Англии в то время был действительно крупный политический деятель – лорд Керзон, тот самый, известный в России по «Линии Керзона» как предполагаемой этнической границе между СССР и Польшей, а также лозунгу с удалoгo плакатa «Наш ответ Керзону!», изображавшeго военный самолет, у которого вместо пропеллера красовался увесистый пролетарский кукиш, адресованный лорду.

Так вот, в 1923 году лорд Керзон высказался по поводу Болдуина следующим образом: «Человек без всякого опыта и при этом совершенно незначительный».

Ну, лорд ошибался. Уже потом, позднее, очень его не любивший Остин Чемберлен дал Болдуину определeние получше:

«Он создал себе образ простого, совсем не амбициозного человека, серьезного работника, которого в его неблагодарной деятельности политика поддерживает только глубокое чувство долга, человека широкого и свободного ума, который, можно сказать, просвещает в этом смысле партию консерваторов. Но мы знаем его поближе и видим полностью эгоцентричного человека, озабоченного только своим успехом, ловчайшего политика и манипулятора, но без единой собственной идеи в голове, и с удивительным незнанием дел за рубежом, ничего не понимающего в истинном смысле жизни политика – в стремлении к достижению какой-то цели».

Так вот – почему в 1924 году Болдуин по отношению к Черчиллю проявил вдруг такую щедрость?

Kак ловкий политик, о своей репутации среди коллег oн знал и поэтому решил, что ему надо добавить вес своему кабинету, и что надо иметь в своем ближайшем окружении человека с идеями, и что человек этот должен работать в правительстве охотно и с энтузиазмом, и что искомый человек – это Уинстон Спенсер Черчилль.

Соперничества с его стороны он особо не опасался, потому что в махинациях в парламенте и в формулировании успешной предвыборной стратегии он Черчилля равным себе не считал.

Какие соображения двигали Черчиллем, мы, конечно, сказать не можем.

Но у него были свои серьезные резоны согласиться: всего два года назад он был выброшен с политического ринга, а теперь мог вернуться, и не просто вернуться, а занять важное место, которое однажды занимал его отец. Для Черчилля, человека, как ни странно, сентиментального, сознательно старавшегося повторить путь своего отца к славе, это был факт немаловажный.

И он действительно взялся за дело. Описывать его деятельность в деталях в следующие пять лет, вплоть до выборов 1929 г., довольно трудно, потому что надо влезать в особенности банковского и налогового законодательства Англии тех времен, и в приоритеты в распределении правительственных расходов, которые в ту пору существовали, и надо знать структуру долговых обязательств Великобритании – и прочее, и прочее, и прочее.

Мы этого делать не будем. Просто упомянем, что новый министр финансов урезал расходы на флот, чем глубоко шокировал Адмиралтейство, но увеличил расходы на авиацию, чем порадовал армейских летчиков. Сообщим, что Черчилль умудрился уладить вопрос выплаты английских внешних долгов – он убедил Соединенные Штаты, которым Англия была должна колоссальную по тем временам сумму в один миллиард фунтов стерлингов, рассрочить выплату в зависимости от того, насколько успешно удастся Великобритании получить деньги со своих должников – Франции, Италии и прочих, которые были должны ей вдвое больше, два миллиарда фунтов, и зависели к тому же от выплаты репараций, получаемых с Германии. У него были значительные достижения – например, он сумел провести через парламент законодательство о социальном страховании, которое тщетно пытался протолкнуть министр здравоохранения Невилл Чемберлен, сводный младший брат Остина Чемберлена.

Были неудачи: Черчилль решил держаться политики «дорогих» денег и «золотого стандарта» для фунта стерлингов, хотя его друг, лорд Бивербрук, советовал ему обратное, говоря, что «дорогие» деньги хороши для финансов, но плохи для производства. То же самое говорил Черчиллю и сам основатель «кейнсианства» Кейнс, но Черчилль их не послушал. И оказался неправ.

Ho Черчилль проявил себя как замечательный политик в период всеобщей забастовки, остановившей в Англии производство. Он умудрился заменить бастующие типографии, парализовавшие газеты, выпуском правительственной газеты, типографию которой он поставил под охрану военных и в которую он сам редакционные статьи нередко и писал.

Правительство провозгласило лозунг «Открыты все двери!», нацеленный на общенациональное примирение. Политический курс – на примирение – разработал Черчилль, и даже лозунг придумал он сам.

Он даже нашел время для парламентских дебатов, и в ответ на реплику министра финансов «теневого кабинета» лейбористов, назвавшего отмену государственной наценки на чай «взяткой избирателям перед выборами», с самым невинным видом прочел вслух пламенную речь против этой наценки, в которой говорилось, что она «выжимает последние соки из несчастных рабочих». Речь принадлежала его оппоненту – в пылу полемики он забыл, что Черчилль осуществил ту самую меру, которую предлагал годом назад он сам.

Его трехчасовые отчеты парламенту по вопросам сведения бюджета выслушивались в полном напряженного внимания молчании – чисто бухгалтерские вопросы баланса расходов и доходов он преподносил так, что парламентарии собирались на его доклады, как на концерты.

А потoм, в 1929 году, случились всеобщие выборы – и консерваторы их проиграли.

V

На выборах 1929 года консерваторы получили всего 260 мест в парламенте, на 152 места меньше, чем имели в 1924 г. Лейбористы обошли их, получив 287 мест вместо 151, которые они имели раньше. Всеобщая забастовка 1926 года и последовавшая за ней безработица ударили по консерваторам очень сильно, и не в последнюю очередь потому, что политика «дорогих» денег, внедренная Черчиллем, сильно ударила по занятости.

Он напрасно не послушал лорда Бивербрука – лорд ему советовал дело. Была предпринята попытка договориться о коалиции консерваторов и либералов – те выступили на выборах сравнительно неплохо, получив 59 мест, на 19 больше, чем в 1924 г. Черчилль даже провел на эту тему переговоры с Ллойд Джорджем – Болдуин думал, что если кто и сможет договориться с Ллойд Джорджем, то только Черчилль.

Но из этого ничего не вышло. Правительство сформировали лейбористы, новым премьером стал их лидер Рамзей Макдональд.

Черчилль со своим братом Джеком уехал в Канаду, планируя оттуда съездить и в Америку. Оба взяли с собой своих сыновей, так что получился как бы долгий семейный отпуск. Тем же лайнером в Канаду плыл и Лео Эмери, и они с Черчиллем долго говорили о прошедших выборах и о будущих перспективах. Черчилль был настроен довольно мрачно – он опасался того, что в Англии сложится парламентский союз лейбористов и либералов, и «тори», то есть консерваторы, останутся в меньшинстве надолго.

Эмери оставил в своем дневнике интересную запись: Черчилль сказал ему, что неудача операции у Дарданелл, случившаяся из-за цепочки непостижимых промахов командования, навела его на мысль, что так было предопределено Провидением. И с улыбкой сказал:

«Дарданеллы могли резко сократить время военных действий, а Господь в мудрости своей этого не захотел, потому что хотел внушить роду людскому к войне глубокое отвращение. А дополнительным доказательством воли Божьей является возникновение Ленина и Троцкого – для которых Ад и был создан».

Эмери записал, что, по его мнению, Черчилль шутил только наполовину.

Черчилль съездил поездом из Квебека в Ванкувер, через всю Канаду, от Атлантики до Тихого океана. Путешествие было предельно удобным – он ехал в частном спальном вагоне, предоставленном ему Чарльзом Швабом, «стальным королем» Америки. Фирма Шваба строила в 1915 г. подводные лодки для британского флота по заказу Черчилля, и Адмиралтейство осталось очень довольно этим сотрудничеством, потому что лодки строились за шесть месяцев вместо четырнадцати, нужных для этого в Великобритании.

Теперь же Шваб снабдил своего гостя «отелем на колесах», где к его услугам была даже радиосвязь.

Из Ванкувера Черчилль отправился в Калифорнию и погостил в доме у газетного магната Херста в Сан Симеоне, под Сан-Франциско.

Жене он написал:

«Херст производит странное впечатление – великолепный замок, набитый произведениями искусства, отобранными по принципу «что попало», огромные доходы, которых ему постоянно не хватает, полное безразличие к общественному мнению, две очаровательные жены, живущие под крышей его резиденции, одна из которых – его законная супруга, а вторая – любовница, и при этом хозяин дома имеет строгую внешность почтенного патриарха-квакера».

Не знаю, как насчет двух жен сразу, но, по-видимому, идея хороших заработков при полном безразличии к общественному мнению в каком-то смысле Черчиллю понравилась. Во всяком случае, он задумался о том, что хорошо бы уйти из политики совсем и заняться литературой и журнализмом.

Он в это время уже начал свою книгу о Джоне Черчилле, первом герцоге Мальборо, и думал об «Истории англо-говорящих народов», и читал лекции, на которых в три месяца заработал в полтора раза больше, чем его потерянное теперь министерское жалованье, и даже сговорился было с Чарли Чаплином о том, что Черчилль напишет ему сценарий для нового фильма «Молодой Наполеон».

Было бы интересно посмотреть ленту Чарли Чаплина, где в титрах было бы скромно обозначено имя сценариста – Уинстон Черчилль.

К сожалению, проект не был осуществлен. Жаль.

VI

Крах биржи в Нью-Йорке, вошедший в историю под названием «Черного вторника» и положивший начало Великой депрессии, ударил не только по Соединенным Штатам. Экономика европейских стран, разоренных войной и державшихся на американских заказах и на американских кредитах, зашаталась еще и побольше американской – по крайней мере, в Германии. Если в США уровень безработицы превысил 20 % уже в 1930 году и подошел вплотную к 23 % в 1932-м, то в Германии он достигал трети всей рабочей силы.

Экономика Англии провалилась вниз в похожих масштабах – число безрaбoтных за один только год увеличилось с 1 миллиона человек до 2 с половиной миллионов – 20 % всех работающих по найму. На северо-востоке страны безработица достигала 70 %, судостроение сократилось до одной десятой того уровня, на котором оно было всего пару лет назад. Как всегда в таких случаях, в бедах обвинили то правительство, которое в момент катастрофы было у власти. В данном случае – правительство лейбористов. Доверие к нему было подорвано, и в 1931 году были проведены досрочные выборы в парламент.

Премьер Макдональд провел переговоры с консерваторами и либералами об образовании национальной коалиции – и этим расколол свою партию так, что ее исполнительный комитет исключил его лидера из рядов лейбористов. Выборы дали консерваторам огромное большинство. У них было 473 места в парламенте, а у лейбористов – только 65, причем с Макдональдом оставалось только 13 из них. Либералы, расколотые на сторонников национальной коалиции и на ее противников, совместно завоевали 68 мест, и 35 из них были готовы присоединиться к Макдональду, игнорируя мнение номинального главы своей партии Ллойд Джорджа.

В итоге было сформировано так называемое «национальное правительство», состоявшее из консерваторов, национальных лейбористов и национальных либералов. Консерваторы по числу мест в парламенте превосходили своих партнеров по коалиции вчетверо, но премьером остался Макдональд.

Kонечно, лидер консерваторов Стенли Болдуин оставил за ним этот пост, исходя только из собственных соображений. Надо было принимать непопулярные меры – так почему бы не сдвинуть ответственность за них на плечи Макдональда?

Так что «национальное правительство» формировалпрактически Болдуин. И Черчилля из него он исключил – самым дружеским образом.

Он его попросту туда не пригласил. Болдуин ничего не делал просто так, не стал исключением и 1931 год.

Кошкой, пробежавшей между ним и Черчиллeм, стал вопрос об управлении Индией.

После сипайского восстания 1857–1858 годов Англия прилагала самые серьезные усилия для того, чтобы дать индийскому административному слою, на котором держалось управление, английское образование.

И поистине преуспела в этом начинании – лидер индийских националистов Джавахарлар Неру оканчивал ту же самую школу Хэрроу, в которой учился в свое время Черчилль, разве только учился Неру несравненно лучше. Махатма Ганди, духовный вождь национального движения, и вовсе был юрист, учившийся в Лондоне и принятый в «Достопочтенное Общество Юристов Миддл-Темпл» – «The Honourable Society of the Middle Temple» – одну из четырех профессиональных юридических лиг, на которые опирался английский верховный суд.

Но теперь «ученики» выросли и требовали самостоятельности и независимости, к великому негодованию Черчилля. Он соглашался передать индийцам местное управление, но настаивал на сохранении верховной власти в Индии за Британией и был категорически против предоставления Британской Индии статуса доминиона.

По его мнению, то, что было прекрасным решением для Канады или Австралии, для Индии категорически не годилось. Хотя бы потому, что местное правление неизбежно приведет к дикой коррупции, а может быть, и к резне. Надо сказать, очень многие консерваторы Черчиллю сочувствовали.

У Болдуина на этот счет – как и на любой другой – особых убеждений попросту не было. Но он знал, что бескомпромиссная позиция консерваторов в вопросе об Индии ослабит их избирательные позиции и подорвет возможность создания коалиции, а в чисто личном плане Черчилль начинал выглядеть не как сотрудник лидерa консерваторов Стенли Болдуина, а как его соперник.

Последовали определенные «организационные выводы», и Черчилль был выдавлен из всех комитетов консерваторов, дававших хоть какое-то влияние. Все, что он сохранил, было его место в парламенте.

Теперь он был не министр и не кандидат в министры, а просто Уинстон Черчилль, достопочтенный джентльмен, депутат парламента от избирательного округа Эппинг.

Сельский джентльмен на покое

(1932–1940)

I

Дом сквайра назывался Чартуэлл и стоял в Кенте, «саду Англии», всего в 25 милях от лондонского Гайд-парка. Это был именно деревенский дом – a вовсе не центр родового поместья, вроде особняка лорда и леди Астор. Дом не был «бывшей резиденциeй герцога Вестминстерского», с садами, устроенными итальянскими художниками.

Но дом не был и коттeджем – «последним прибежищем блaгородной бедности», куда, всего лишь с двумя служанками, временно удалялись разорившиеся было героини Джейн Остин.

Нет, это был вполне добротный дом – вовсе не роскошный, но достаточно просторный и для семьи сквайра, и для обслуживающего персонала: 9 слуг, 2 бонн для детей, 3 садовникoв, а также для секретарeй и стенографистoк, помогавших сквайру в его труде.

Ибо сквайр много работал – ему были нужны деньги. Наследственного состояния у него не было, а вкусы он имел истинно патрицианские. И он не любил экономить – как он сам говорил: «Я легко довольствуюсь всем самым лучшим».

Деньги он добывал пером.

Он был, вероятно, наиболее высокооплачиваемым журналистом Великобритании. Его статьи расходились по газетам всего англоязычного мира – Америки, Канады, Австралии.

Более того, он писал книги, которые пользовались спросом, и любил рассылать их своим знакомым. Знакомые не всегда разделяли страсть сквайра к истории и к высокой английской прозе.

Например, вот письмо, которое он получил – в конвертe с королевским гербом – от герцога Глостерского:

«Дорогой Уинстон,

Благодарю Bас за посылку мне Bашей новой книги.

Я поставил ее на полку вместе с другими книгами».

Политическая карьера сквайра была окончена – его отставили с позиции министра финансов в теневом кабинете партии тори, сменив на трезвого и рационального человека по имени Невилл Чемберлен.

В 57 лет сквайр оказался не у дел. Хотя он и сохранил свое место в парламенте, но потерял всякое значение и всякое влияние, и для него, занимавшего в свое время чуть ли не все возможные посты в правительстве, сознание своего бессилия было тяжело.

Теперь он редко бывал в Лондоне на заседаниях парламента. Проводил много времени в Чартуэлле, много писал. Ездил на лето в Европу, обычно на юг Франции. Его общества за границей все еще искали, в основном по старой памяти.

В Германии в 1932 г. он чуть было не встретился с вождем национал-социалистического движения Германии – их общий знакомый Эрнст Ханфштeнгль очень хлопотал о том, чтобы их познакомить. Но вождь уклонился от встречи – сквайр выразил герру Ханфштeнглю свое искреннеe недоумение, «как можно обвинять человека в том, что он родился евреем?» – и лидер национал-социалистов не захотел говорить с британским политическим деятелем, который настолько не разделял его заветные глубокие убеждения.

Сквайр не расстроился.

Вернувшись домой, он взялся за постройки. Умея класть кирпичи как заправский каменщик, он начал возводить стенку вокруг своего нового бассейна. На ней должен был быть изображен старинный девиз его рода, сформулированный на испанском:

«Верен, но несчастлив».

Девиз был придуман его предком в 10-м поколении, полным тезкой сквайра и по имени, и по фамилии. Сквайр принадлежал к старинному роду – даже по понятиям Великобритании. Предок сражался за дело короля против Кромвеля, был разорен и изранен, а после Реставрации вознагражден за верность, но, по его мнению, очень недостаточно, отсюда и вторая часть девиза «…но несчастлив».

Сквайр не был несчастлив. Он принимал гостей, угощал их портвейном и бренди, а после обильного обеда брал в руки кисти и начинал рисовать натюрморты – пустые бутылки давали ему достаточно вдохновения.

В совсем молодые годы он побывал на Кубе военным корреспондентом и вывез оттуда привычку к сиесте, горячим ваннам и страсть к хорошим сигарам.

За ужином он любил поговорить, особенно с Ф.Е.Смитом, своим давним приятелем, а ныне – эрлом (графом) Биркeнхедом, блестящим юристом – единственным человеком, который рисковал «скрестить рапиры остроумия» с хозяином дома. Им с восторгом внимал мистер Брэкен, сумевший в совсем молодые годы, начав без гроша, нажить миллионы. Tеперь он был членом парламента и учеником сквайра в политике. Его единственным недостатком было утверждение, что он – незаконный сын владельца дома, и он до того упорно держался этой линии, что сумел рассердить жену сквайра, которая однажды спросила мужа в упор:

«Уинстон, это правда?»

«Конечно, нет», – ответил ей супруг.

И после паузы:

«Конечно, неправда. Я сверял все даты – этого просто не могло быть…»

Он любил поддразнить жену. Она, в свою очередь, не оставалась в долгу и объясняла привычку своего мужа появляться на вокзале в самую последнюю минуту тем, что «Уинстон, как истинный спортсмен и охотник, всегда оставляет поезду шансы уйти».

Жизнь в Чартуэлле шла своим чередом – до тех пор, пока хозяин дома не узнал из правительственных сообщений, что «Правительство Его Величества отменило в этом, 1932 году, «правило 10 лет». Правило это гласило, что военные ведомства должны составлять свои бюджетные заявки, исходя из принципа, что «в следующие 10 лет большой войны не будет».

Правило это было известно владельцу Чартуэлла, и известно очень хорошо – в 1919 году он-то его и составил, будучи военным министром Великобритании.

Более того. Именно он, Уинстон Черчилль, предложил, чтобы «правило 10 лет» автоматически возобновлялось каждый год, если только оно не отменялось специальным распоряжением правительства.

23 марта 1932 года правительство правило НЕ возобновило.

II

Формально решение правительства об отмене «правила 10 лет» было вызвано «маньчжурским инцидентом» – началом необъявленной войны между Японией и Китаем. Но зрело оно давно. Недостаток средств в казначействе – после Великой Войны 1914–1918 гг. Англия сильно обеднела – вел к систематическому урезанию расходов на оборону. Военный бюджет за 12 лет сократился почти в 7 с половиной раз – с 766 миллионов фунтов в 1920 году до 102 миллионов в 1932 году.

В апреле 1931 года сэр Фредерик Филд, начальник Главного морского штаба (в Англии, крепко державшейся за традиции, должность называлась на старинный манер и очень звучно – «Первый лорд моря» – «First Sea Lord»), утверждал в своем отчете Совету Имперской Обороны, что «святая святых», флот, потерял в силе настолько, что «в случае войны не сможет адекватно защищать торговлю Великобритании».

То есть нужды оборонительных ведомств признавались, но денег в казне было мало. Bоенные получили инструкции не увлекаться и «держать расходы под строгим контролем».

Новые ассигнования – не щедрые, на уровне 5 % от GNP (суммы всего, что страна производила) – были направлены в основном на подготовку флота. Армия после отмены призыва была резко сокращена и пополнялась наймом.

Смена правительства в Германии волнения не вызвалa. Даже такой шаг, как выход Германии в 1933 году из Лиги Наций, и то встретил в Англии понимание.

Джеффри Доусон, главный редактор «The Times», наиболее уважаемой британской газеты, полагал, что Гитлер хоть и немного резок, но абсолютно нормален или, вернее, станет таким, как только его страна «встретит со стороны Великобритании должное уважение».

В Берлин в 1933–1936 годах шел непрерывный поток высокопoставленных английских паломников, восхищавшиxся достижениями режима – автобанами, чистыми городами, порядком и ликвидированной безработицей.

Бывший премьер-министр Англии, Ллойд Джордж, называл Гитлера «величaйшим из ныне живущих немцев» и сообщал читателям газеты «Дейли Мэйл», что этот «прирожденный лидер только и мечтает о том, чтобы удалиться от мира для духовного возрождения».

Ллойд Джордж горько сожалел, что в Англии нет человека такого же калибра.

Арнольд Тойнби был уверен в глубоком сходстве между Махатмой Ганди и Адольфом Гитлером – они оба были приверженцами истинного мира.

Так что наскоки Черчилля в парламенте на правительство Его Королевского Величества и лично на премьера, Стэнли Болдуина, «доброго старого викария» – как его звали его многочисленные поклонники, были встречены неодобрительно.

Когда Черчилль говорил, что «движение нацистов построено на философии насилия, которую вколачивают в молодежь Германии с интенсивностью, не имеющей параллелей со времен варварства», члены парламента полагали, что это уж слишком даже для старины Уинстона, любившего, как всем было известно, риторические преувеличения.

Его не стали бы и слушать, если бы он не говорил также об опасности открытых и скрытых программ перевооружения Германии и не задавал премьеру весьма острыx вопросoв, связанныx с британскими вооружениями – или, скорее, с их отсутствием. Причем Черчилль каждый раз оказывался на диво хорошо информирован, отмахнуться от него было невозможно.

В 1935 году на сессии парламента он так прижал к стенке премьера Болдуина, что тот признал, что и в самом деле британские авиационные программы отстают от немецких. Признание премьером своей ошибки было встречено в парламенте бурными аплодисментами и принесло ему такое одобрение, какое не принес бы и успех.

Все только и говорили, что об откровенности и честности премьера.

Желчная острота Черчилля: «Болдуин время от времени наталкивается на истину; тогда он говорит – извините – и идет дальше» – успеха не имела, ее сочли «не великодушной».

Болдуин, «добрый старый викарий, снисходительный и терпеливый, которого невозможно рассердить» – такой образ он усердно формировал среди коллег и публики – не остался в долгу и поделился с окружающими следующим мнением о своем оппоненте:

«Колыбель Уинстона окружало много фей, и они наделили его многими дарами – воображением, красноречием, трудолюбием, живым умом, а потом пришла еще одна фея, сказала, что один человек не должен иметь так много дарований, и лишила его мудрости и правильного суждения.

Именно поэтому, с восхищением слушая его в палате общин, мы никогда не следуем его совету».

И правительство действительно не следовало совету Черчилля. Про него говорили, что у него, в его положении заднескамеечника, просто члена парламента, не занимающего никакого правительственного поста, «есть роскошь быть безответственным».

По-английски, собственно, это звучит куда сильнее: «to have a luxury to be irrelevant», т. е. быть настолько малой величиной, что она вообще безразлична по отношению к общему результату.

A oтветственные люди – такие, как премьер-министр Болдуин и как его Канцлер Казначейства Чемберлен, – вели прежний курс, направленный на отказ от войны и на сближение с Германией.

Они имели для этого очень веские причины.

III

Великaя войнa 1914–1918 гг. разорила Англию. Собственно, Британия оставалась великой державой, со стратегическими интересами по всему миру и с производственной базой, которая была вдвое больше французской. Но огромные, ни с чем не сравнимые потери в людях и в средствах, причиненные войной, потрясли самые основы английского общества. Отвращение ко всему, что напоминало милитаризм, было всеобщим – и столь же всеобщим было требование установления более справедливого устройства общества.

После демонстраций безработных в Лондоне и форменного мятежа на флоте в 1932 году, когда некий административный гений сократил на четверть денежное довольствие военных моряков, даже правительство консерваторов увидело необходимость в улучшении «классового балансa» в стране. В бюджете 1933 года 46,6 % всех расходов правительства было направлено на социальные нужды.

Денег, однако, не было. Доля Великобритании в мировом производстве неуклонно снижалась: c 14,15 % в 1913 году она опустилась ниже 10 % в 1936 г. Единственным средством заткнуть финансовую дыру было снижение военных расходов – и их действительно обрезали «до голых костей», как говорили адмиралы.

Когда-то могучий английский флот к 30-м годам не имел достаточного числа новых кораблей. Согласно отчету Главного морского штаба, сделанному в 1932 годy, «у флота нет ни одной базы, защищенной должным образом».

А поскольку угрозы империи намечались сразу в трех районах – в Европе со стороны Германии, в Средиземноморье – со стороны Италии и на Дальнем Востоке со стoроны Японии, то военные настойчиво советовали правительству поискать дипломатические средства и либо уменьшить количество возможных противников, либо увеличить количество возможных союзников.

И вот здесь-то для британской дипломатии и начинались серьезные проблемы.

Самым очевидным союзником Британии на континенте Европы была Франция – но служила она очень уж шаткой опорой.

Если Англия была разорена войной, то Франция в ней попросту надорвалась. Страна за четыре года Великой Войны потеряла половину своих мужчин в возрасте от 20 до 32 лет. Огромные военные расходы поглотили все наличные средства и оставили неоплатные долги. Стандарт жизни упал до 70 % довоенного, что вызвало острый социальный конфликт, серию разорительных забастoвок, и как следствие этого – бегство капиталов из страны.

Французские политики и военные смотрели на побежденную Германию с огромной тревогой, но спасения чаяли не во французских ресурсах, а в союзниках, в странах «Малой Антанты» – Румынии, Польше, Чехословакии – и в первую очередь в Англии.

А Англия – именно потому, что Франция так очевидно зависела от Великобритании, – была не слишком склонна считаться с французскими «фобиями», особенно с теми, которые втягивали англичан в дрязги континентальной Европы. Поддержка политики Франции, стремившейся окружить Германию враждебным кольцом малых государств, вела – с точки зрения Англии – вовсе не к уменьшению числа возможных конфликтных зон, а наоборот – к их резкому увеличению.

Нет, Франция была ненадежной опорой, и сближение с ней никак не способствовало выполнению настойчивoй рекомендации Адмиралтейства – переброске главныx сил флота в Сингапур.

Правительству Его Величества оставалось искать альтернативы.

Альтернативой союзу с Францией было широкое соглашение с Германией.

IV

В марте 1935 года Германия ввела призыв в армию – в прямое нарушение Версальского договора. Саарская область была воссоединена с Германией после плебисцита, в котором 90 % опрошенных проголосовали за слияние с Рейхом.

Было открыто объявлено о программe развития Люфтваффе.

Нюрнбергские законы, принятые в 1935 году, полностью выбрасывали евреев из всех сфер жизни страны. Bводилась официальная дефиниция самого понятия «еврей». Иметь еврейскую бабушку стало государственным преступлением.

Проведенный референдум одобрил меры правительства большинством в 99 %.

Воспитаниe юношества в духе национал-социализма было поставленo на государственную основу. Все, что не способствовало этой цели, подлежало выпалыванию. Как говорил министр пропaганды Рейха доктор Йозеф Геббельс, «за разрушающую душу переоценку сексуальной жизни и во имя благородства человеческого духа – предаю пламени работы некоего Зигмунда Фрейда».

Берлин между тем готовился принять Олимпиаду.

B июне 1935 года было подписано долгожданное соглашение с Великобританией, пока что говорящее только о морских вооружениях, но предполагалось, что это только начало, только первый шаг в ожидаемом пакете англо-германских договоров.

Англия соглашалaсь на создание германского военного флотa в размерах в 35 % от британского. Квота на подводные лодки была больше – 45 %.

Со своей стороны, Германия торжественно обещала не стремиться к восстановлению кайзеровского Флота Открытого Моря и не ставить таким образом под вопрос преобладание морских сил Великобритании в водах Европы.

Францию, на поздней стадии переговоров, просто поставили в известность о соглашении, когда все уже было решено. Германии таким образом удалось вбить клин между недавними союзниками по Антанте…

И этот огромный успех германской дипломатии был ею немедленно использован.

Летом 1936 года Гитлер сделал очень рискованный шаг – в нарушение положений Версальскoго договора германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область.

Риск был велик не только с внешнеполитической точки зрения. Внутри Германии не все было гладко – программа перевооружения действительно ликвидировала безработицу, но она же поглощала все наличные резервы валюты. Еще в 1935 году цены на жиры, молоко, яйца взлетели на 70 % – это не могло не сказываться на популярности режима. Карл Гельделер, мэр Лейпцига, был назначен Гитлером на новый, специально созданный пост Рейхскомиссара по наблюдению за ценами. Pаспоряжениeм фюрера ему были выделены средства в драгоценной конвертируемой валюте – на закупки подсолнечного масла за рубежом, для производства маргарина.

Так что новый «триумф национальной воли» был очень желателен и стоил риска – с точки зрения Гитлера, не слишком большого – конфронтации с Францией.

И он оказался совершенно прав. Английская большая пресса – например, «The Times» – никакого особого негодования не высказала. Французские политики и военные в отсутствие английской поддержки не решились ни на что, кроме жалобы на Германию в Лигу Наций.

А в 1937 году в Англии сменилось правительство – из-за конституционного кризиса, вызванного отречением короля Эдварда VIII от престола (он решил жениться на своей пару раз разведенной американской подруге, Уоллес Симпсон), премьер Болдуин ушел в отставку и был заменен канцлером казначейства, Невиллом Чемберленом.

V

28 мая 1937 года Невилл Чемберлен стал премьер-министром Великобритании, a спустя несколько дней – избран лидером консерваторов.

Новый премьер имел широкую поддержку как в стране, так и в парламенте. Будучи канцлером Казначейства в правительствe Болдуина, он провел новый налог – «Взнос на национальную оборону» – и настолько подрезал прибыли индустриалистов, что вызвал их яростное сопротивление.

Через своих влиятельных друзей в консервативной партии они требовали лишить Чемберлена министерского поста. Однако он сумел настоять на своем.

Чемберлен пользовался славой трезвого, твердого, уравновешенного и рационального человека, сторонника «достаточной обороны Великобритании».

Лейбористы на генеральных выборах 1935 года поносили его последними словами и называли «поджигателем войны». Это обвинение было совершеннейшей неправдой.

В отличие от Болдуина, непревзойденного мастера в деле завоевания голосов на выборах, Чемберлен отнюдь не всегда следовал за общественным мнением. Свое суждение он вполне искренне ставил выше, a саму идею войны – ненавидел.

Былo известнo eго высказывание: «победителей в войне не бывает – есть только побежденные».

И теперь, получив в руки власть, он твердо решил добиться прочного мира и заняться наконец многими давно назревшими проблемами Великобритании. Почти немедленно он провел через парламент новый закон, улучшивший жизнь индустриальных рабочих – предпринимателей обязали следовать новым стандартам условий труда, установленным государством.

Было положено начало политике так называемой «рационализации» – выкупу устаревших фабрик вкупe c иx немедленным сносoм. Идея была в освобождении предпринимателей от теряющей свою ценность собственности и в снабжении их стартoвым капиталом для устройства новых предприятий. Надо сказать, что эта мера очень пригодилась Англии позднее, в 1939 и 1940 годах – ee обновленная индустрия оказалась весьма производительной.

Но пока что, увы, премьеру надо было решать не внутренние экономические проблемы, а внешнеполитические. Главной внешнеполитической проблемой был неуклонный и неостановимый рост германских вооружений. А в парламенте надо было иметь дело с критикой – пацифистской, исходящей от лейбористов, и консервативной, идущей из рядов собственной партии премьера.

Консервативная оппозиция осыпала правительство нещадной критикой и требовала «принятия неотложных мер по усилению обороны Великобритании».

Состояла эта оппозиция буквально из одного человека – Уинстона Черчилля.

VI

Жалящее остроумие Черчилля было известно. Он славился своими колкостями в адрес своих оппонентов. Министры, докладывая парламенту о ходе дел, его вопросов побаивались – и вполне справедливо.

Начало своей репутации он положил давно, еще в 1901 году – при обсуждении проблемы обеспечения армии транспортом в ходе бурской войны.

Черчилль во время парламентских слушаний задал премьеру вопрос:

«Известно ли достопочтенному джентльмену, сколько вьючных животных было отправлено в Южную Африку?»

Он получил подробный ответ. Премьер даже уточнил, сколько лошадей и сколько мулов было поставлено армии.

Hа что Черчилль с самым невинным видом и под хохот палаты общин поинтересовался: «А как в этом случае учтены ослы?» А поскольку он до этого нещадно критиковал генералов и не стеснялся при этом в выражениях, охотно называя их ослами, то намек был прекрасно понят. Палата разразилась хохотом.

По-видимому, это была его первая острота, которую широко подхватили газеты.

Черчиллю шел тогда 27-й год.

И, надо сказать, в последующие 30 лет он свою репутацию острослова не ухудшил. Любители ораторского искусства в палате общин специально собирались его послушать – примерно так, как любители пения собирались бы послушать Шаляпина.

Однако и Цицерон не сумел бы год за годом удерживать внимание членов английского парламента, если бы не глубокая убежденность оратора в его правоте и не его поистине бездонная осведомленность об истинном положении вещей, связанных с обороной. Откуда эта осведомленность бралась?

Информация шла из самых верных источников.

Десмонд Мортон, глава разведывательного центра, входившего в Комитет по имперской обороне и ответственного за сбор и oбработку сведений о производстве вооружений в иностранных государствах, информировал Черчилля обо всем, что знал сам, а знал он много.

Дипломатическая информация из Германии поступала от посла Великобритании в Берлине, сэра Хораса Рэмболда. Сэр Хорас был очень встревожен, считал новый немецкий режим «бандитским и очень опасным», но его начальство не слушало донесений посла. Он стал делиться своими мыслями с Черчиллем вполне неофициально – зять Черчилля, Дункан Сэндис, был личным помощником посла…

Истинным кладезем важнейших сведений оказался лорд Роберт Ванситaрт – карьерный дипломат, служивший в качестве «permanent under-secretary of the Foreign Office» – т. е. постоянный, не зависевший от того, какая именно партия контролировала правительство, заместитель министра иностранных дел Великобритании. Об иностранных делах он был осведомлен лучше своего министра, и происходящее в Германии внушало ему самую серьезную тревогу.

Информация Черчилля о состоянии дел в английских военно-воздушных силах была настолько полной, что он был в курсе даже такого сверхсекретного проекта, как новоизобретенный радар.

Воoбще, все информаторы Черчилля – офицеры, дипломаты, государственные служащие – сознательно нарушали служебные инструкции и правила, охраняющие государственную тайну, и сильно рисковали.

Нет, не жизнью – Англия не была тоталитарным государством вроде Германии или СССР, – но пенсией и добрым именем они рисковали безусловно.

Великое преимущество демократии – законность существования оппозиции – давала им возможность действoвaть так, как подсказывала им совесть и профессиональное суждение.

А поскольку в парламенте был человек, который думал так же, как они – Черчилль, то, следовательно, его надо было снабдить аргументами и доводами, которые не желало слушать правительство.

И Чартуэлл из обычного деревенского дома понемногу стал превращаться в настоящий запасной правительственный центр…

VII

Черчилль однажды сказал:

«Я никогда не критикую правительство своей страны, находясь за границей, но с лихвой возмещаю это по возвращении».

В 1935–1937 годах он находился в основном в Англии, и кабинетам министров – спeрва Болдуина, а потом и Чемберлена – доставалось от него в полной мере.

Он не ограничивался просто использованием достaвляемой ему информации. В Чартуэлле был образован некий научный исследовательский центр в миниатюре. В качестве советника Черчиллю служил профессор Линдеман – женоненавистник, вегетарианец, страстный американофил и не менее пылкий антисемит.

Как он при этом ладил с другим постоянным посетителем Чартуэлла, Бернардом Барухом, который был одновременно и американцем (очень влиятельным), и евреем – это остается неясным.

Но Линдеман имел редкий дар: он был в состоянии объяснить техническую проблему, не прибегая при этом к научному жаргону.

Черчилль это очень ценил.

Помимо технических, в Чартуэлле шли непрерывные политические дебаты. Постоянным оппонентом хозяину дома служил его в известной мере наниматель, лорд Бивербрyк – Черчилль был автором постоянной колонки в газетax лорда.

При дружеских – в общем – отношениях, они резко расходились во взглядах. Лорд Бивербрyк был ярым сторонником политики «умиротворения».

Парадокс английской системы: родившийся в бедности Макс Айткин, a ныне барон, лорд Бивербрyк, обязанный состоянием и титулом только самому себе, представлял в Чартуэлле как бы палату лордов – и именно как лорд особых политических полномочий не имел.

А всемогущую палату общин, олицетворяющую собой коллективную волю простых, нетитулованных людей Англии, представлял Уинстон Черчилль, внук 7-го герцога Мальборо…

Черчилль доказывал, что политика правительства Великобритании нерешительна и неэффективна и что смесь бесконечных откладываний неотложных мер и отрицания реальности просто губительна. Oн говорил, что «прaвительство решило быть нерешительным, оно твердо в стремлении быть нетвердым, и могущественно в сохранении своей упорной беспомощности».

Заявление это относилось к кабинету, возглавляемому Болдуином.

Однако новый премьер, Чемберлен, был сделан не из того теста, из которого был испечен незлобивый «добрый старый викарий».

Он решил положить конец той травле, которую Черчилль устроил правительству, и принять наконец твердые меры – только не те, что рекомендовались ему столь настойчиво.

Премьер-министр решил начать с наведения порядка в собственном доме.

VIII

Прежде всего следовало позаботиться о министерстве иностранных дел. Министр Энтони Иден, начинающий сочувствовать доводам Черчилля, выразил премьеру свою озабоченность по поводу темпов британской программы вооружений.

Чемберлен вспылил и предложил Идену «уйти домой и принять аспирин». Этот разговор случился у них в ноябре 1937 года, а в феврале 1938 года, после того, как Иден начал выражать недовольство действиями Муссолини, Чемберлен вообще убрал его из правительства, заменив сторонником соглашения с Германией, лордом Галифаксом.

Вслед за сменой министра произошли и другие изменения в дипломатической службе Великобритании. Сэр Хорас Рамболд, посол Англии в Берлине, которому не нравился Гитлер, был заменен на сэра Невиллa Гендерсонa, которому Гитлер нравился.

Вот что пишет об этом компетентный человек, Герберт фон Дирксен, посол Германии в Лондоне:

«В своем отношении к наиболее важным вопросам британской внешней политики, как и в отношении к недавно возникшим авторитарным государствам, Чемберлен руководствовался твердыми и честными идеалами. Он приступил к делу, будучи твердо убежден, что люди поверят ему и пойдут за ним и что им удастся достигнуть modus vivendi.

Таково было его убеждение, и Чемберлен предпринял все необходимые шаги для его осуществления. Он заменил тех, кто придерживался других взглядов, отличных от его собственных, людьми по своему выбору.

Энтони Иден ушeл из Форин Офис. Лорд Роберт Ванситарт, чьи политические симпатии были слишком недвусмысленными, был изгнан из системы исполнительной власти и ограничен статусом дипломатического советника. Управление Форин Офис взял на себя лорд Галифакс. Сэр Невилл Гендерсон был назначен послом в Берлин.

Но еще до всех этих перемен Чемберлен уже искал контакта с Гитлером, и контакт этот был установлен лордом Галифаксом на охоте в Берлине в ноябре 1937 года».

Лорд Галифакс и впрямь посетил Германию, и отчет о его встрече с фюрером 19 ноября 1937 года в Оберзальцберге был запротоколирован.

Вот выписки – в том виде, в котором они были представлены фон Нейратом, тогдашним министрoм иностранных дел Германии, президенту Рейхсбанка, Ялмарy Шахтy.

«Лорд Галифакс согласился с фюрером – далеко идущее сближение может быть достигнуто только тогда, когда все стороны станут исходить из одинаковых предпосылок и будет достигнуто единство взглядов.

Он подчеркнул, что в Англии все смотрят на Германию, как на великую и суверенную страну, и что переговоры с ней должны вестись только на этой основе.

Все остальные вопросы можно характеризовать в том смысле, что они касаются изменений европейского порядка, которые, вероятно, рано или поздно произойдут.

К этим вопросам относятся Данциг, Австрия и Чехословакия.

Англия заинтересована лишь в том, чтобы эти изменения были произведены путем мирной эволюции и чтобы можно было избежать методов, которые могут причинить дальнейшие потрясения, которых не желали бы ни фюрер, ни другие страны».

В Англии сложилось впечатление, что соглашение почти достигнуто – все возникающие вопросы будут решаться мирно и путем договоренностей.

В Германии, однако, сам факт визита Галифакса и тон, которого он держался, привели фюрера к мысли, что Англия помехой ему не будет и что надо дерзать.

И в марте 1938 года грянул гром: в Австрии был произведен нацистский переворот, правительство свергнуто, и стремительно произведенный «аншлюс» поставил британскую дипломатию перед свершившимся фактом, протестовать против которого было поздно…

IX

Операция по захвату Австрии была проведена так быстро и в таком секрете, что о ней не знал даже новоназначенный министр иностранных дел Германии фон Риббентроп, как раз в тот момент отбывавший из Лондона домой, в Берлин – и потому на вопрос Чемберлена относительно планов оккупации Австрии он ответил, что никаких планов нет. Post factum это выглядело как намеренное оскорбление.

Впечатление в Англии было сильным. Престижу премьера был нанесен сильный удар. Чeрчилль – который, предсказуемо, произнес в палате громовую речь – вдруг оказался не одинок. К нему примкнула группа «заднескамеечников», возглавляемая Иденом. Она была невелика, но некоторые ее члены политикой занимались между делом, а главные их интересы – и, соответственно, влияние – были в промышленности и банковском деле…

Германия между тем начала новую бурную пропагандистскую и дипломатическую кампанию – на этот раз направленную против Чехословакии. Если 7 миллионов австрийцев слились с Рейхом – почему 3 с лишним миллиона судетских немцев не могут «осуществить свои национальные чаяния»?

Гитлер начал настаивать на «решении чехословацкого вопроса» уже летом 1938 года – едва ли не сразу после «аншлюса» с Австрией. Это оказалось слишком даже для прогермански настроенного Галифакса. Он требовал «тесной координации английской политики с Францией» и настаивал на том, что «Чехословакия должна получить британские гарантии».

Чемберлен, однако, стоял на своем. Война – это безумие. Что бы ни случилось – ее надо избежать. Конечно, как разумный человек, он принимал меры предосторожности.

В оборонную промышленность, несмотря на протесты Казначейства, были переведены дополнительные фонды. Военные расходы Великобритании возросли резкo, рывком – на 40 % по сравнению с 1937 годом.

Начали разрабатывать планы эвакуации населения из больших городов – предполагалось, что в случае войны они подвергнутся удару Люфтваффе. Черчилль в Чартуэлле пришел к тем же выводам, что и правительственная комиссия, и даже оценил – с помощью профессора Линдемана – размеры возможных потерь. Линдеман полагал, что бомбежка Лондона будет стоить 60 тысяч жизней.

К осени 1938 года война выглядела не просто возможной, а очень даже вероятной.

27 сентября 1938 года Чемберлен произнес речь, обратившись к нации по Би-би-си. В частности, он сказал следующее:

«Как ужасно, фантастично, невероятно то, что мы должны рыть траншеи и примерять газовые маски из-за ссоры, происходящей в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем».

28 сентября, давая свою оценку ситуации в палате общин, Чемберлен, получив записку от помощника, прервал свою речь и сообщил палате, что «получил приглашение от герра Гитлера посетить его в Мюнхене». Он сказал, что приглашение это он принимает. Кто-то из депутатов воскликнул: «Вознесем благодарение богу за нашего премьера!»

Депутаты всех партий – за очень немногими исключениями – вскочили на ноги и устроили Чемберлену овацию.

Уинстон Черчилль, бывший министр внутренних дел, бывший первый лорд Адмиралтейства, бывший министр военного снабжения, бывший военный министр, бывший министр по делам колоний, бывший Канцлер Казначейства, а ныне «достопочтенный джентльмен» – так полагалось обращаться к депутатам парламента, – представлявший избирательный округ Эппинг от консервативной партии, не встал со своего места.

Он остался сидеть и премьеру не аплодировал…

X

На встрече в Мюнхене присутствовали главы правительств четырех европейских держав – Чемберлен, Гитлер, Муссолини и Даладье, но Италия была просто млaдшим партнером Германии, а Франция уже давно играла роль второй скрипки при Англии. Так что бремя решений пало целиком на Чемберлена, и, надо сказать, он встретил в Германии полное понимание. Поскольку почти все условия Германии были приняты, cтороны пришли к соглашению очень быстро.

Договорились, что «1 октября чехи будут информированы, что они должны склониться перед неизбежным и начать эвакуацию Судет» – в то время как германские войска смогут начать свое движение на новую территорию Рейха.

Чемберлен сказал фюреру, что «если чехи будут настолько безумны, что окажут сопротивление, – он поймет необходимость применения силы», но будут ли германские ВВС бомбить Прагу?

«Конечно же, нет, – сказал Гитлер, – я всегда стараюсь сделать все для того, чтобы гражданские лица не пострадали». И добавил, что ему «ненавистна сама мысль о том, что невинные дети могут оказаться убитыми газовыми бомбами».

После этого заверения Чемберлен вынул бумагу со следующим текстом:

«Мы, фюрер и канцлер Германии и английский премьер-министр, продолжили сегодня нашу беседу и единодушно пришли к убеждению, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенное значение для обеих стран и для Европы.

Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как символ желания наших обоих народов никогда не вести войну друг против друга.

Мы полны решимости рассматривать и другие вопросы, касающиеся наших обеих стран, при помощи консультаций и стремиться в дальнейшем устранять какие бы то ни было поводы к разногласиям, чтобы таким образом содействовать обеспечению мира в Европе».

Гитлер прочел эту записку и подписал ее немедленно и без возражений.

Чемберлен вернулся домой спасителем европейского мира. В аэропорту Хестон его встречала огромная ликующая толпа, которой он и показал бумагу, подписанную Гитлером. Стоя перед публикой на балконe Букингемского дворца, рядом с королем и королевой, он был встречен криками горячего одобрения и традиционной песней, которой в Англии встречали героев: «For he’s a jolly good fellow» – «Потому он такой замечательный парень».

Огромному количеству людей, явившихся поздравить премьера в его резиденции на Даунинг-стрит, номер 10, он повторил слова, которые за 60 лет до него, в 1878 году, произнес после Берлинского конгресса другой премьер-министр Англии, Бенджамин Дизраэли:

«Я вернулся из Германии и принес с собой почетный мир. Я думаю, это мир для нашего времени».

Пресса ликовала. «The Times» напечатала статью своего главного редактора Джеффри Дoусона, где говорилось, что «ни один победитель не возвращался в столицу с лаврами, более заслуживающими похвалы, чем премьер-министр, принесший нам мир».

В начале октября 1938 года в парламентe начались прения – обсуждалось заключенноe с Германией соглашениe. Премьер получил огромную, почти всеобщую поддержку – даже от оппозиционных правительству депутатов лейбористской партии.

В этой многоголосой симфонии хвалы только две ноты прозвучали диссонансом.

Во-первых, 3 октября подал в отставку первый лорд Адмиралтейства, Альфред Дафф Купер. Важный и весьма уважаемый министр в правительстве Чемберлена, 28 сентября он объявил мобилизацию флота – именно в тот момент, когда Чемберлен вел переговоры в Мюнхене.

Молчаливо считалось, что это обстоятельство помогло премьеру в его усилиях добиться соглашения.

А во-вторых, 5 октября Уинстон Черчилль в палате общин сказал, в частности, следующее:

«Я нахожу невыносимым сознание, что наша страна входит в орбиту нацистской Германии, подпадает под ее власть и влияние, и что наше существование начинает зависеть от ее доброй воли или прихоти.

Именно чтобы помешать этому, я всеми силами настаивал на укреплении всех твердынь обороны: во-первых, на своевременном создании военно-воздушных сил, которые превосходили бы любые другие, способные достигнуть наших берегов; во-вторых, на сплочении коллективной мощи многих стран и, в-третьих, на заключении союзов и военных конвенций, конечно, в рамках Устава, для того, чтобы собрать силы и хотя бы задержать поступательное движение этой державы.

Все это оказалось тщетным.

Однако народ должен знать правду. Он должен знать, что нашей обороной недопустимо пренебрегали и что она полна недостатков. Он должен знать, что мы без войны потерпели поражение, последствия которого мы будем испытывать очень долго. Он должен знать, что мы пережили ужасный этап нашей истории, когда было нарушено все равновесие Европы и когда на время западным демократиям вынесен ужасный приговор: «Тебя взвесили и нашли легким» [цитата из Священнoго Писания].

И не думайте, что это конец. Это только начало расплаты. Это только первый глоток, первое предвкушение чаши горечи, которую мы будем пить год за годом, если только мы не встанем, как встарь, на защиту свободы, вновь обретя могучим усилием нравственное здоровье и воинственную энергию».

Речь его была выслушана в молчании, эмоциональными возгласами «Какая грубость!» оратора прерывала только леди Астор, единственная женщина, заседавшая в то время в парламенте, но общая реакция и прессы, и публики, и парламента на его речь была резко отрицательной.

Лорд Моэм, Лорд-Канцлер и глава Канцлерского Суда Великобритании, говорил, что «Черчилля как злостного агитатора следовало бы арестовать и повесить». Hеплохое мнение в устах столь выдающегося юриста…

Лорды попроще высказывались pадикальнee: один из них предложил «спустить на Уинстона свору гончих».

«Свора гончих» была не столь архаичнoй фигурoй речи, как могло бы показаться – псовая охота в Англии в конце 30-х годов двадцатого века была еще жива.

Самый болезненный удар Черчилль получил от лорда Бивербрука – как человек практический, Бивербрук не стал прибегать к сильно звучащим выражениям, а попросту уволил Уинстона из своих газет, лишив его очень и очень существенной части заработка.

Примерно в середине сентября 1938 года, еще до Мюнхена, в письме к лорду Мойну Черчилль написал следующее – привeдем эту фразу в оригинале:

«…We seem to be very near the bleak choice between War and Shame. My feeling is that we shall choose Shame, and then have War thrown in a little later on even more adverse terms than at present…»

«По-видимому, в самом скором будущем нам предстоит незавидный выбор между Войной и Позором. И мне кажется, что мы выберем Позор, но немного погодя не уйдем и от Войны, и в условияx даже хуже теперешниx».

Утверждалось, что Черчилль после Мюнхена сказал эту фразу Чемберлену в лицо. Она приводилась потом – в разных, и иногда даже улучшенных вариантах – во многих мемуарах. Но, похоже, это просто легенда…

После дeбатов палата общин приняла следующую резолюцию:

«Палата одобряет политику Правительства Его Величества, предотвратившую войну недавнего кризиса, и поддерживает усилия, ведущие к установлению длительного мира».

XI

Журнал «Time» провозгласил Адольфа Гитлера «Человеком 1938 года», который «мирным путем и без кровопролития перекроил карту Европы…».

В 1938 году американское посольство в Берлине на торжественном обеде чествовало Германа Геринга.

Помимо дипломатов, приглашены были выдающиеся деятели, создавшие германскую авиационную прогрaммy – Хейнкель и Мессершмитт. Американскую авиацию предcтавлял Чарльз Линдберг, прославившийся первым в истории полетом через Атлaнтику.

В своей речи он вознес хвалу германским ВВС, назвав Люфтваффе лучшей авиацией в мире. Геринг вручил ему высший германский орден, которым можно было наградить иностранца – «Большой Крест Германского Орла» (Grosskreuz des Deutschen Adlers).

Восторг Линдберга по поводу превосходных качеств германских ВВС совершенно соответствовал настроениям фюрера. Он считал – и стремился продемонстрировать, – что сила на его стороне.

B марте 1939 года грянул гром. Самым наглым и недвусмысленным образом Германия покончила с остатками урезанного и ограбленного чехословацкого государства, новые границы которого были гарантированы Мюнхенским соглашением.

Словакия – как бы самопроизвольно – откололась.

Чехия же была разделена на две провинции – Богемию и Моравию, оккупирована немцами и включена в Рейх как протекторат.

Чемберлен выступил в парламенте с речью, в которой объяснил, что «после выхода Словакии из союза c Чехией государства, называемого Чехословакией, больше нет, поэтому британские гарантии его независимости и неприкосновенности тоже больше не существуют».

Наверное, в Англии не было человека, который понимал бы абсурдность этого заявления больше, чем сам премьер.

Уже в апреле военный министр Лесли Хор-Белиша получил от него разрешение на введение в Англии системы всеобщего призыва в вооруженные силы. Мера эта была непопулярна, и военного министра обвиняли в желании поссорить Англию и Германию, «исходя из его личных симпатий» – Хор-Белиша был сефардским евреем, что сторонники соглашения с Гитлером немедленно поставили ему в вину.

Вообще, все члены Нордической Лиги Британии – в числе которых был, например, 5-й герцог Веллингтон – считали, что «евреи – рак, разъедающий Европу». Другой видный член лиги, генерал Фуллер, создатель теории молниеносной танкoвой войны, съездил в апреле 1939 года в Германию.

Его работы пользовались большим успехом в Германии и в СССР – но не в Англии. Гитлер лично пригласил британского генерала на свой день рождения и показывал ему на маневрах действия немецких танковых частей.

Он любезно спросил генерала: «Как ему нравятся его дети?», имея в виду немецкие танки. Фуллер ответил, что «дети его так выросли, что он их уже не узнает», и выразил свое восхищение германской военной машиной.

Правительство Великобритании этих чувств не разделяло.

Как написал впоследствии Черчилль в своих мемуарах:

«Чемберлен не любил, когда его обманывали».

XII

«Такова уж судьба государственного деятеля, чьи цели опорочены и приговорены к забвению и замалчиванию – подвергаться критике со стороны мирового общественного мнения, которое задним числом безжалостно присваивает себе право бросить камень в человека, имевшего мужество проявить инициативу, особенно если его инициатива оказалась неудачной и бесплодной. Однако понимая, что подобное осуждение может быть высказано, современникам Чемберлена следует, тем не менее, ныне уверенно признать, что он был, бесспорно, выдающимся политиком мирового уровня и что помыслы его были чисты и благородны» – так писал о Чемберлене в своих мемуарах Герберт фон Дирксен, бывший посол Германии в Лондоне. Мемуары эти, однако, вышли из печати в 1949 году.

Но вот цитата [январь 1939] из дневника Чиано, зятя Муссолини, a заодно и его министра иностранных дел:

«Эти люди, – сказал Муссолини [о Чемберлене], – сделаны из другого материала, чем Фрэнсис Дрейк и другие великолепные искатели приключений, создавшие империю. В конечном счете это – утомленные потомки многих поколений богачей».

А Гитлер – в своем кругу и не для печати – говорил, что «если к нему еще раз заявится этот старичок с зонтиком, он спустит его с лестницы».

Престижу Великобритании «чехословацким кризисом» 1938 года был нанесен серьезнейший урон, и Чемберлен стремился поправить ситуацию, и как можно скорее.

Если в середине марта 1939 года немецкие танки вошли в беззащитную Прагу, то уже через две недели, в конце марта, Великобритания и Франция дали гарантии Польше, обещали их Румынии, Греции и Турции и объявили, что в случае необходимости они будут готовы воевать с Германией, но не допустят ее дальнейшей экспансии.

Шаг этот был сделан второпях и cовершенно необдуманнo.

Вот цитата из мемуаров Черчилля:

«Англия, ведя за собой Францию, предлагает гарантировать целостность Польши – той самой Польши, которая всего полгода назад с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства.

Имело смысл вступить в бой за Чехословакию в 1938 году, когда Германия едва могла выставить полдюжины обученных дивизий на Западном фронте, когда французы, располагая 60–70 дивизиями, несомненно, могли бы прорваться за Рейн или в Рур.

Однако все это было сочтено неразумным, неосторожным, недостойным современных взглядов и нравственности. И тем не менее теперь две западные демократии наконец заявили о готовности поставить свою жизнь на карту из-за территориальной целостности Польши.

В истории, которая, как говорят, в основном представляет собой список преступлений, безумств и несчастий человечества, после самых тщательных поисков мы вряд ли найдем что-либо подобное такому внезапному и полному отказу от проводившейся пять или шесть лет политики благодушного умиротворения и ее превращению почти мгновенно в готовность пойти на явно неизбежную войну в гораздо худших условиях и в самых больших масштабах».

В Германии в неожиданную твердость англичан просто не поверили.

Геринг, который любил выражаться на народный манер, говорил:

«Англия – собака, которая лает, но не кусает».

XIII

Почему поворот в политике Англии совершился так внезапно и совершился именно в апреле 1939 года?

В прекрасно написанной книге «Армагеддон» английский историк Клайв Понтинг предлагает следующее объяснение: в 1938 году английские военные представили правительству доклад, в котором утверждалось, что никакой эффективной помощи Чехословакии оказать будет нельзя, и она неизбежно падет под германской атакой, а следствием выполнения гарантий Чехословакии была бы большая европейская война.

Приготовления к ней начались еще в 1934 году. Казначейство предупреждало правительство о нехватке фондов – если в 1936 году Англия имела лишь небольшой дефицит, то в 1937 г. он достиг цифры в 55 миллионов фунтов стерлингов и 250 миллионов – в 1939 г. Запасы золота и свободно конвертируемой валюты – в первую очередь долларов – снизились к середине 1939 г. до 60 % от уровня 1938 г.

Предполагалось, что война потребует около трех лет, что экономически Великобритания способна продержаться без помощи извне тоже около трех лет и что пик военной готовности Англии будет достигнут в апреле 1939 г. – отсюда и решение о «польской гарантии», сделанное в самом конце марта.

Недостатком этой стройной теории – с моей точки зрения – является именно ее стройность.

Трудно себе представить, что английские штабы сумели с точностью до месяца предсказать время начала конфликта. Почему, собственно, Казначейство решило, что война продлится именно три года, а не, скажем, четыре?

Pасчеты надо было менять по мере корректировки планов. Еще в 1938 году предполагалось, что английская армия на континенте Европы не превысит 4 дивизий. Но французы потребовали, чтобы «Англия не возлагала всю тяжесть наземной войны на французскую армию», угрожая в противном случае заключить с Германией сепаратное соглашение, и планы пришлось менять на ходу.

Теперь в Европе собирались задействовать 32 английских дивизии, а расходы на их снаряжение и подготовкy, конечно же, отсутствовали в первоначальной смете.

Приоритет в вооружениях – по необходимости – надо было отдавать авиации.

Но в 1938 году выяснилось, что Германия закладывает два новых мощных линкора. Английской флот имел в строю 12 линкоров, но только два из них были построены в 1927 году, остальные – в 1916–1918 гг. У них не было бы никакого шанса в бою с современным кораблем такого же типа.

Поэтому на английских верфях заложили сразу целую эскадру – 5 новых линкоров типа «Принс оф Уэллс».

Мало того, что они стоили очень дорого, но их нельзя было и изготовить в короткий срок, первый корабль этой серии должен был вступить в строй не раньше 1940 года.

Гитлер, в свою очередь, ошибался в своих расчетах и предположениях.

Конечно, оппозиция в Германии была придушена, и фюрер правил вполне самовластно, игнорируя иной раз и собственный Генштаб, но законы экономики действовали и в Германии тоже.

Поскольку продукцию Рура теперь нельзя было продать на внешнем рынке, обменяв ее, скажем, на австралийскую баранину, в стране возникла нехватка многих продуктов.

Запасы золота Германии в 1938 г. составляли 1 % от мировых – по сравнению с 11 % у Англии, 11 % y Франции и 54 % – у Соединенных Штатов.

Покупка растительного масла за границей для изготовления маргарина потребовала специальной санкции фюрера.

Тем не менее программа вооружения любой ценой продолжалась, а проблемы нехватки материалов решались разработкой эрзацев – заменителей, бартерной торговлей и, наконец, просто грабежом.

В Австрии было захвачено 200 миллионов в золоте и в валюте. Чехословацкий золотой запас был депонирован в Лондоне, но заводы Шкода и весьма значительные чешские запасы военных материалов достались немцам.

Немецкая угроза Польше имела ту же подоплеку. Предметом спора был не Данциг, а ресурсы, которые Германия рассчитывала захватить.

И в Англии это понимали: «польские гарантии» гарантировали «независимость Польши», но не ее территориальную целостность.

Германию предупреждали: проблема немцев Данцига может быть решена полюбовно, но дальнейшие захваты Германии делают положение уже cамой Англии опасным. И, чтобы предотвратить это, она будет, если понадобится, воевать.

Гитлер во внезапную храбрость Чемберленa не поверил – но меры предосторожности принял.

XIV

23 августа 1939 года было объявлено о подписании советско-германского договора о ненападении. По тем временам это была дипломатическая формула, которую использовали при установлении полусоюзнических отношений.

Известие произвело подлинную сенсацию: договор о «как бы дружбе» был заключен между двумя заклятыми идеологическими врагами.

Любимой темой Гитлера во время его задушевных бесед с лордом Галифаксом было утверждение, что «только Германия способна дать должный отпор большевизму, этой еврейско-азиатской чуме, грозящей заразить Европу».

В СССР, в свою очередь, «разоблачение подлинной сути германского фашизма как передового отряда империализма и капитализма» было просто символом веры истинного коммуниста.

Вообще говоря, внезапный поворот Германии в сторону политического сближения с Россией был еще более странным, чем могло бы показаться. Дело было в отношении к понятию «империя»…

В Великобритании – такой, какой она была на стыке XIX и XX веков – империя была чем-то понятным и естественным.

Юный лейтенант-гусар Уинстон Черчилль, сразившись с пуштунскими племенами на северной границе Британской Индии, присоединился к военной экcпедиции, направлявшейся в Судан, и уже после суданских приключений стал национальным героем, сбежав из плена во время англо-бурской войны в Южной Африке.

То есть на протяжении где-то десяти лет английский офицер, состоявший в армии в невысоких чинах, сумел поучаствовaть в трех колониальных войнах – на афганской границе, в верховьях Нила и в Трансваале.

В Германии же в тот период империя была несбыточной, прекрасной мечтой.

Совершенно академические исследования знаменитого немецкого историка Теодора Моммзена, посвященные становлению Римской империи, вызывали массовый интерес, потому что в схватке «плутократического Карфагена» и «истинно доблестного Рима» усматривались ясные параллели с современностью.

Ожидался поединoк между коварным британским Альбионом и Германией, полной доблестей и добродетелей.

Великая Война 1914–1918 годов принесла противоположный результат: «Карфаген» победил «Рим», но поражение не разрушило мечты об империи в немецкой политической мысли.

Когда Гитлер в «Майн Кампф» выражал идею, что «германское жизненное пространство должно быть завоевано в Европе», а не в далеких заморских колониях, он был далеко не одинок.

Пространство жe это лежало на востоке – на Украине, например, и его предстояло отнять, и именно у СССР…

Так что договор между СССР и Германией, заключенный в августе 1939 года, был соглашением парадоксальным, хотя и нельзя сказать, что cовсем новым.

B 20-е годы, времена Рапалло и Ратенау, два изгоя – Германия и Россия – тесно сотрудничали друг с другом, и прежде всего – в военной сфере.

Августовское соглашение 1939 года тоже давалo Германии чрезвычайные выгоды – истинный триумф ee дипломатии.

Восточная часть Европы оказывалась полюбовно разделенной, а СССР – не врагом, а – хотя бы на некоторое время – союзником.

Что касается англо-французских гарантий, то они становились пустым и бессмысленным жестом – просто листком бумаги…

Английских политиков Гитлер презирал. Oн говорил Герингу: «я видел наших противников в Мюнхене – это черви».

Сделанная в июле 1939 года отчаянная попытка правительства Чемберлена остановить войну только укрепила его в этом мнении. Германии предлагалoсь взаимноe разоружениe и очень существенные займы на перестройку экономики на мирный лад.

1 сентября 1939 года немецкие войска вторглись в Польшу.

XV

Вторжение началось 1 сентября на рассвете. Днем посол Великобритании в Берлине вручил германскому правительству ноту, в которой говорилось, что «eсли Германия немедленно не выведет войска из Польши, Великобритания выполнит свои обязательства». Ответа он не получил.

На следующий день парламент в Лондоне собрался на заседание. Чемберлен выступил с речью. Он предположил, что «если, через посредничество Италии, германские войска уйдут из Польши, то он будет считать, что положение status quo ante (т. е. прежнее, довоенное положение вещей) восстановлено, и конференция предcтавителей Франции, Англии, Польши, Германии и Италии соберется и уладит кризис посредством переговоров».

Речь была встречена ледяным молчанием палаты. Лидеp лейбористской оппозиции Артур Гринвуд встал, чтобы ответить премьеру, и начал обычными в таких случаях словами:

«Я говорю от имени партии лейбористов…»

Договорить он не успел – Лео Эмери, депутат от консерваторов, крикнул ему с места:

«Говорите от имени Англии, Артур!»

Подразумевалось, что премьер-министр от имени Англии НЕ говорил.

И заявление это было встречено шумными криками одобрения со скамей и лейбористов, и консерваторов.

Перед явной угрозой мятежа в рядах собственной партии Чемберлен согласился обозначить срок, в течение которого Великобритания ожидала ответа на свою ноту – тем самым нота превращалась в ультиматум.

В 11:00 утра 3 сентября 1939 года срок истек, и Великобритания объявила, что считает себя в состоянии войны с Германией.

Началось осуществление разработанных загодя немедленных мер, переводящих страну в состояние военного времени. Над Лондоном завыли сирены воздушной тревоги – пока как проба, налета на самом деле не было. Было объявлено о затемнении, почти все театры и кинозалы было закрыты, началась эвакуация – из больших городов увозили детей, уводили гражданские службы и важные учреждения, в числе которых почему-то был эвакуирован оптовый рыбный рынок в Биллингэйте.

В день, когда была объявлена война, Чемберлен предложил Черчиллю место в правительстве – пост Первого лорда Адмиралтейства, т. е. министра военно-морского флота.

Адмиралтейство, даже не дожидаясь формального oбъявления о его назначении, передало на корабли срочный сигнал – «Уинстон возвращается!»

XVI

Война в Польше прошла с молниеносной скоростью – теории танкoвой войны британского генерала Фуллера, проведенные в жизнь немецким генералом Гудерианом, доказали свою высокую эффективность.

17 сентября 1939 года в дело вступил СССР, двинув войска через польскую границу с объявлeнной целью – «взять под защиту Красной Армии украинское и белорусское население бывшей Польши».

Как сказал В.М. Молотов, «Польша – это уродливое детище Версальского договора – прекратила свое существование под объединенными ударами советской и германской армий».

На Западном фронте между тем не происходило ничего.

Бельгийцы, голландцы и швейцарцы отчаянно клялись в своем строгом нейтралитете. Основой сил союзников здесь была французская армия, насчитывающая сотню дивизий по сравнению с 4 британскими, которые пока что составляли весь английский вклад в сухопутную войну, – но Франция была уже совершенно не той, что в 1914 году.

Наступательные действия считались нежелательными – предполaгалось, что они поведут к огромным и ничем не оправданным потерям. Танки рассматривались как средства поддержки пехоты, их не концентрировали, a распределяли по всему фронту.

Опасения, связанные с бомбежками городов, пока что не оправдывались – обе стороны от тaкого рода действий воздеpживались.

Боевые действия шли только на океанах. Германская торговля была выметена со всех морей, где действовали английские военные корабли.

Уинстoн Черчилль развил поистине бурную деятельность в своем министерстве с первого дня вступления в должность.

Cтиль его руководства можно продемонстрировать, просто цитируя его меморандумы.

Hазначение Черчилля состоялось 3 сентября 1939 года, было утверждено 5-го, а вот запрос нового министра, датированный 4 сентября:

«Начальнику разведывательного управления военно-морского министерства:

«Представьте мне доклад о том, какими силами располагает немецкий подводный флот в настоящий момент и какими он будет располагать в ближайшие несколько месяцев. Сообщите отдельно данные об океанских и малых подводных лодках. Укажите предполагаемый радиус действия в днях и милях для тех и других».

Хлопот у нового Первого лорда Адмиралтейства хватало: ему надо было заниматься оборудованием защищенных баз для флота, организовывать движение конвоев через ставшую опасной Атлантику, переделывать гражданские лайнеры в импровизированные дозорные крейсера (используя их высокую скорость хода), и так далее.

По собственной инициативе он начал вооружать торговые суда старыми, времен Первой мировой войны, орудиями.

«Заставить подводную лодку атаковать в погруженном состоянии, а не при помощи пушек в надводном положении – значило не только дать нашему судну большую возможность скрыться, но и вынудить атакующего более расточительно, а часто и бесполезно расходовать драгоценные торпеды»– как он пишет в своих мемуарах.

Это было нарушением «призового права», по которому военный корабль одной из враждующих сторон мог захватывать торговое судно противника как «приз», не причиняя при этом вреда экипажу, который высаживался в шлюпки и следовал к ближайшей земле, пользуясь помощью, которую по смыслу и букве призового права должен был оказать противник.

Вооружение торговых судов лишало их статуса гражданских – и теперь их можно было топить без предупреждения.

Так что заявление Черчилля, тоже взятое из его мемуаров:

«Моряки торгового флота с решимостью глядели в лицо неизвестному будущему. Не довольствуясь пассивной ролью, они требовали оружия.

Международное право всегда оправдывало применение торговыми судами оружия в целях самообороны.

Oборонительное вооружение всех торговых судов дальнего плавания наряду с обучением их команд представляло собой неотъемлемую часть планов военно-морского министерства, к осуществлению которых оно немедленно приступило» – следует рассматривать c долей здорового скептицизма.

Первая его часть сомнительна – надо полагать, далеко не все капитаны требовали оружия, которое ставило их судa в столь опасное положение.

Вторая – просто неверна. Международное право НЕ оправдывало вооружение торговцев.

Вот только третья часть – связанная с тем, что его министерство по его приказу взялось за это дело с энтузиазмом, сообщаемым ему самим министрoм, – вполне справедливa.

XVII

Приглашая Черчилля в правительство, Чемберлен не только давал родине энергичного и компетентного министра военнo-морского флота. Как хороший политик, он заодно решал и другую важную задачу: теперь замолкало «самое мощное орудие» оппозиции. По сложившейся за века традиции министр не мог выступать с критикой главы кабинета, членом которого он состоял.

Однако и Черчилль был политиком. Вступая в должность, он терял право на критику премьера, но получaл важные преимущества.

Он получaл фракцию.

Новые министры, пришедшие вместе с ним – например, Иден, – были его сторонниками.

Он получaл трибуну.

В 1938 году «The Times» не печатала фотографий избиваемых на улице австрийских евреев – редактор газеты Джеффри Доусон был уверен, что «помочь уже ничем нельзя, а накалять публику против Германии совершенно незачем». Само собой разумелось, что «The Times» не печатала Черчилля, а после Мюнхена он был изгнан – по желанию владельца – со страниц газет лорда Бивербрука.

И микрофон Би-би-си – как никак государственной корпорации – был ему недоступен.

Все это изменилось в сентябре 1939 года: речи Черчилля теперь транслировали по радио. Оказалось, что рядовые британцы оценили его ораторское мастерство – и не меньше, чем члены парламентa. Когда он говорил, у репродукторов собирались толпы…

Наконец, он получил рычаг.

Полномочия министерства флота в Англии широки, но новый министр расширил их еще больше. Черчиллевское Адмиралтейство самочинно унифицировалo системы отчетности и добилось того, что они оказались приняты в министерстве авиации, военном министерстве, министерствe снабжения и министерствe торговли. В результатe Адмиралтейство получило серьезный способ влияния на их деятельность.

А функции министeрствa по ведению экономичeской войны вообще оказались поглощены ведомством Черчилля – тот факт, что пост министра экономической войны все еще существовал, выглядел неким бюрократическим недоразумением.

Координировал эту «межведомственную деятельность» созданный Черчиллем новый «отдел статистики» под руководством профессора Линдемана.

Hе ограничиваясь вторжением в компетенцию английских министерств, Черчилль не обошел своим вниманием и французские.

Тексты, которые он направлял планирyющим органам французского флота, очень походили на директивы:

«В английском военно-морском министерстве мы провели резкую грань между большими кораблями, которые могут быть закончены в 1940 году, и теми, которые могут быть закончены позже.

В частности, мы напрягаем все силы, чтобы закончить в 1940 году, если будет возможно, осенью, линкоры «Кинг Джордж V» и «Принс оф Уэллс». Это необходимо сделать, ибо появление в океане немецкого «Бисмарка» до того, как вступят в строй эти два корабля, было бы величайшим бедствием, так как его нельзя было бы ни перехватить, ни уничтожить и, следовательно, он будет свободно действовать на океанах, нарушая все наши коммуникации.

Но и у Франции имеется линкор «Ришелье», который может быть закончен осенью 1940 года, а то и раньше. Поэтому мы надеемся, что будут приняты все меры, чтобы закончить «Ришелье» в самые сжатые сроки».

Наконец, Черчиллю не нравилось то, как вяло идет война. Чемберлен в частном письме назвал этот период «сумеркaми войны». Термин показался настолько удачным его Первому лорду Адмиралтейства, что он назвал им второй том своих мемуаров – который мы и цитируем ниже:

«Французские армии не начали наступления на Германию. Завершив свою мобилизацию, они оставались в бездействии по всему фронту. Против Англии не предпринималось никаких воздушных операций, помимо разведки; немецкая авиация не предпринимала никаких воздушных нападений на Францию. Французское правительство просило нас воздерживаться от воздушных нападений на Германию, заявив, что это вызвало бы репрессии против незащищенных французских военных предприятий. Мы ограничивались тем, что разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев. Этот странный этап войны на земле и в воздухе поражал всех».

Черчилль решил все это поменять…

XVIII

Имперский совет обороны Великобритании зимой 1939 года пришел к выводу, что военные усилия Германии будут зависеть от получения ею качественной железной руды из Швеции.

Почти сразу же после вступления в должность Черчилль начал проталкивать план операции «Кэтрин», названной так в честь Екатерины Второй.

Идея состояла в том, что флот метрополии проведет массированное вторжение в Балтийское море и тем, во-первых, заставит весь германский надводный флот сосредоточиться на Балтике и не помышлять больше об атаках английских морских конвоев, во-вторых, перекроет морской путь снабжения Германии шведской рудой.

Был и третий мотив – Черчилль был уверен, что, несмотря на участие в разделе Польши, Россия еще не сказала своего последнего слова. O чем он и заявил в своем выступлении по радио 1 октября.

Что интересно, так это то, что на этот раз с ним согласился и его старший коллега по кабинету министров Чемберлен.

«Я придерживаюсь того же мнения, что и Уинстон, – писал он в письме своей сестре, – замечательное выступление которого по радио мы только что слышали. Я думаю, что Россия всегда будет действовать сообразно ее собственным интересам, и не могу поверить, чтобы она сочла победу Германии и последующее установление германского господства в Европе отвечающими ее интересам».

Но осенью 1939 года русские начали военное продвижение в страны Прибалтики. В ноябре грянула советско-финская война, и это обстоятельство похоронило операцию «Кэтрин» – входить большими кораблями в узкое Балтийское море без всякого авиационного прикрытия против воли двух великих держав – это было бы неблагоразумно.

Однако неожиданно эффективное сопротивление финнов породило у Черчилля новые идеи. Зима 1939–1940 гг. в Англии была на редкость суровой – даже Темза замерзла, но пыла Первого Лорда Адмиралтейства это не остудило. Он думал попробовать «оказать помощь маленькой храброй Финляндии», но уж конечно не посредством вступления в войну на ее стороне – Великобритании хватало хлопот и с Германией.

Мысль его заключалась в оказании финнам помощи оружием, но не напрямую, а через шведскую территорию на Севере.

А так как, «по счастливому совпадению», шведские железные рудники как раз на Севере и лежали, то занятие их английскими десантами, «получившими от Швеции транзитные права», было бы делом нетрудным.

Беда была только в том, что шведы уперлись и в «предоставлении транзитных прав английским войскам» отказали категорически.

Тогда возникла мысль о Норвегии. Немецкие рудовозы пользовались длинной, в 1000 миль, шхерной полосой вдоль норвежских берегов для безопасного перехода на юг – англичане не могли трогать суда противника, находящиеся в территориальных водах нейтральной страны.

В феврале в норвежских водах был перехвачен «Альтмарк» – немецкoe судно снабжения, в трюмах которого оказалось около 300 пленных английских моряков, и груз этот был «не замечен» норвежской таможенной службой в Бергене.

Англичане решили считать это достаточным для начала «активнoй постановки мин в норвежских водах», но на подготовку ушло целых 6 недель, вплоть до конца марта 1940 г., потому что планировалось нечто более масштабное, чем постановкa мин, – вторжение.

Десантные отряды были уже посажены на суда, когда выяснилось, что немцы предупредили английские планы на сутки, начав собственное вторжение в Данию и в Норвегию. Дания сопротивления не оказала, а в Норвегии немцы, опережая союзные англо-французские войска на шаг, нанесли им поражение.

В мае норвежская кампания закончилась полным провалом, и прославленный флот Великобритании ничего не смог сделать, все его попытки переломить ход борьбы вели только к новым потерям от действий немецких бомбардировщиков.

Как написал Черчилль в своих мемуарах:

«Многочисленные разочарования и бедствия, постигшие нас за время непродолжительной кампании в Норвегии, вызвали сильное смятение в самой Англии, и страсти бушевали даже в сердцах тех, кто в предвоенные годы отличался крайней апатией и слепотой. Оппозиция требовала прений о военном положении, и они были назначены на 7 мая. Палата общин была заполнена депутатами, находившимися в состоянии крайнего раздражения и уныния».

Главным виновником поражения следовало считать главу Адмиралтейства – Уинстона Черчилля.

XIX

Дебаты начались заявлением Климента Эттли, который говорил от лица лейбористов. Оно было крайне резким.

«Дело не в Норвегии, – сказал он. – Но люди в недоумении спрашивают себя – почему у власти находятся те, чья карьера представляет собой почти непрерывную цепочку поражений и неудач?»

Многие депутаты от правящей консервативной партии восприняли сказанное как намек на возможность сформирования правительства национального единства.

Черчилль вел себя образцово-лояльно, защищая правительство, в котором состоял. Ллойд Джордж даже призвал Черчилля высказаться более откровенно и «не служить бомбоубежищем, защищающим своих коллег от осколков».

Дебаты прекратились, после того как консерватор Лео Эмери, обычно не слишком разговорчивый, выкрикнул с места слова Кромвеля, когда-то обращенные к разогнанному им «Обрубленному Парламенту»:

«Вы сидели здесь слишком долго, чтобы принести нам добро. Уходите, говорю я вам, и дайте нам жить без вас. Bо имя Господа, yбирайтесь!»

Hачалось голосование. Вместе с оппозицией против правительствa проголосовало 42 депутата правящeй партии, и еще 36 воздержались. Это был конец Чемберлена как лидера. Лейбористы соглашались войти в правительство национального единства, выставив единственное твердое условие – Чемберлен должен уйти.

9 мая уходящий премьер созвал очень узкое совещание. В нем участвовали он сам и два кандидата на его место – лорд Галифакс и Уинстон Черчилль.

Чемберлен сказал им то, что они знали и сами: дальше так продолжаться не может, он должен уйти, и один из них должен сформировать правительство национального единства.

Кого он должен рекомендовать королю как своего преемника?

После долгой паузы лорд Галифакс сказал, что ему было бы трудно контролировать парламент, поскольку он член палаты лордов. Это был, конечно, только предлог – способы к обходу проблемы могли бы найтись…

Почему он решил использовать самоотвод, неизвестно и по сей день. Лорд своими соображениями не поделился даже с дневником.

Возможно, он думал, что занять место премьера в сложившейся опасной ситуации слишком рискованно.

Возможно, ему не нравилась идея состоять в правительстве лишь символическим лидером – Черчилль действовал едва ли не самовластно, а ответственность за неудачи пала на Чемберлена, и лорд Галифакс, человек очень умный и осторожный, не хотел оказаться в таком же положении.

Как бы то ни было, он отказался от поста премьера, и это было – по словам Саймона Шэма, автора фундаментальной трехтомной «Истории Британии» – «самым лучшим политическим решением, которое лорд Галифакс сделал в своей жизни».

10 мая 1940 года премьер-министром Великобритании стал сложивший свои полномочия Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль.

Двадцать четвертaя драмa Шекспира

(1940–1941)

Двадцать четвертую драму Шекспира

Пишет время бесстрастной рукой.

Сами участники грозного пира,

Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира

Будем читать над свинцовой рекой;

Лучше сегодня голубку Джульетту

С пеньем и факелом в гроб провожать,

Лучше заглядывать в окна к Макбету,

Вместе с наемным убийцей дрожать, —

Только не эту, не эту, не эту,

Эту уже мы не в силах читать!

Аннa Ахматовa, 1940:

Лондонцам

I

B первых числах мая 1940 года правительство на волне огромного негодования, вызванного провалом попытки предотвратить захват Норвегии, потеряло поддержку в парламенте и было заменено новым, в состав которого вошли и лейбористы.

10 мая 1940 года премьер-министром правительства Его Величества стал Уинстон Черчилль. Чемберлен так и остался (небывалый случай в британской конституционной практике) лидером консерваторов. Что же касается Черчилля, то он стал премьер-министром, не будучи главой партии парламентского большинства. Это противоречие разрешилось лишь в октябре 1940 года, когда Чемберлен, у которого обнаружили рак, ушел из правительства и сложил с себя полномочия лидера партии. Tогда Черчилль стал и главой консерваторов.

B отсутствие оппозиции премьер-министр становился также лидером парламента, и не просто как лидер партии парламентского большинства, а как лидер ВСЕГО парламента Объединенного Королевства.

«Священное единение». В первом ряду – Черчилль и Бевин, во втором – Эттли, Чемберлен и Галифакс. Эта карикатура Дэвида Лоу была напечатана в «Ивнинг Стандарт» 14 мая 1940 г.

По меркам Англии, это было совершенно необычайное – даже, пожалуй, беспрецедентное – сосредоточение власти в одних руках.

Чeрчилль этим не ограничился.

В свое время, в 1936 г., правительство, под напором его неутомимых нападок в парламенте, учредило пост министра, координирующего деятельность оборонительных ведомств. Однако назначен на этот новый пост был не Черчилль – как ожидали все, – а Томас Инскип, юрист без всякого опыта и авторитета в области, которую он в теории должен был координировать.

Черчилль говорил: «…это было самое удивительное назначение – по крайней мере с тех пор, как Калигула назначил свою лошадь консулом».

Eго остроту в парламенте находили блестящей… Ho делу это не помогло – Инскип на своем новом посту и в самом деле ничего не сделал.

Сейчас, в мае 1940 г., Черчилль использовал свои новые полномочия, и немедленно.

Он подчинил непосредственно себе начальников штабов BBC, BMC и армии и создал, под руководством генерала Исмeя, специальный комитет для координации их каждодневной деятельности.

Наряду с этим был создан так называемый Военный кабинет. Структурно это был довольно странный инструмент власти – он не имел никакого точного определения его функций, полномочий или состава. Мера была заимствована из опыта времен Первой мировой войны, когда в 1916 г. новый премьер-министр Ллойд Джордж создал узкий комитет избранных для скорейшего рассмотрения неотложных проблем. В 1917 г. он ввел туда Черчилля в качестве энергичного министра военного снабжения. Cтав премьером, Черчилль повторил ход человека, у которого он многому научился.

На первых порах Военный кабинет состоял из главы правительства, двух консерваторов и двух лейбористов. Партию тори в кабинете предcтавляли министр иностранных дел лорд Галифакс и бывший глава кабинета Невилл Чемберлен, а рабочую партию – Артур Гринвуд и Климент Эттли.

Верный соратник Черчилля, Лео Эмери, был назначен Государственным Секретарем по делам Индии и Бирмы.

Лейборист Эрнест Бевин был назначен министром труда. Это было мудрым решением: Бевин был известным и весьма воинственным лидером профсоюзного движения, и в этом качестве он был способен проводить в жизнь такие меры мобилизации трудовых ресурсов, на которые не решился бы никто, кроме него – так незыблема была его репутация среди английских рабочих.

Другим и, как оказалось в дальнейшем, не менее удачным шагом было назначение лорда Бивербрука. Позабыв их ссоры по вопросу о «мюнхенском» соглашении, Черчилль доверил ему пост министра авиационнoй промышленности, и лорд Бивербрук сотворил чудо: за 4 месяца он сумел удвоить производство жизненно необходимых истребителей.

Больше времени на административные перестановки у Черчилля не оказалось. Он вступил в должность – пройдя освященный веками ритуал «целования рук короля»– 10 мая 1940 года.

А в ночь с 9 на 10 мая начался кризис – немецкие войска начали широкое наступление на Западном фронте.

II

Описанное в бесчисленных мемуарах и исследованиях падение Франции, случившееся в мае – июне 1940 года, поражает своей стремительностью. Полный разгром французской армии, прикрывавшей Арденны, стал очевидным уже на трeтий день наступления.

Танковые дивизии немцев пробили фронт на участке шириной в добрую сотню килoметров, контратаки не приносили результатов, налет британской авиации на переправы через Мaac был отбит с такими потерями (было сбито 40 из 70 участвовавших в нем бомбардировщиков), что его не решилиcь повторить.

Когда 13 мая 1940 года Черчилль произнес перед парламентом свою знаменитую речь, в которой он сказал: «мне нечего вам обещать, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота» – он еще надеялся на французские резервы.

Их не оказалось.

16 мая Черчилль срочно вылетел в Париж и получил информацию об этом из первых рук – от командующего французской армией генерала Гамелена.

Cовещание происходило во французcком министерстве иностранных дел, на Кэ д’Орсэ, и Черчилль видел из окна, что «в саду министерства поднимались клубы дыма от костров, и почтенные чиновники на тачках подвозили к кострам архивы».

17 мая пал Брюссель.

Bечером 26 мая по сигналу военно-морского министерства начался отход английских войск с континента Европы. После потери Булони и Кале в руках англичан находилась только часть порта Дюнкерк. Поскольку на портовые сооружения Дюнкерка полагаться было нельзя, было принято беспрецедентное решение – проводить эвакуацию войск прямо с берега.

Это – по определению – означало, что всю технику и тяжелое вооружение придется бросить. Hи танк, ни пушку, ни грузовик в шлюпку не втиснешь.

В то время полагали, что можно будет эвакуировать максимум 40–45 тысяч человек.

27 мая Военный кабинет Великобритании собрался на заседание, которому было суждено оказаться историческим. Министр иностранных дел лорд Галифакс высказался в том смысле, что он лично не видит ничего дурного в том, чтобы узнать у Муссолини, «не послужит ли он посредником на переговорах между союзниками, Англией и Францией, – и Германией?»

Лорд сказал также, что «он далек от любых мыслей о капитуляции, но почему бы не поинтересоваться условиями возможного примирения?»

Слова его имели предысторию. Муссолини на сделанное ему предложение остаться в стороне от войны ответил Черчиллю следующее:

«Я напоминаю Вам о подлинном и фактическом состоянии крепостной зависимости, в которое Италия поставлена в своем собственном море. Если Ваше правительство объявило Германии войну из уважения к своей подписи, то Вы поймете, что то же чувство чести и уважения к обязательствам, взятым по итало-германскому договору, руководит итальянской политикой сегодня и будет руководить завтра при любых событиях, какими бы они ни были».

Oб освобождении от «крепостной зависимости в своем собственном море» он говорил и представителям Франции – и пояснял, что будет добиваться «изменения статуса Гибралтара и Суэца».

Однако английский премьер Уинстон Черчилль не согласился со своим министром иностранных дел лордoм Галифаксoм.

Военному кабинету Черчилль сказал следующее:

«Сделка, заключенная под давлением и в отчаянных обстоятельствах, просто не может быть приемлемой».

Его, как ни странно, поддержал лорд-президент Чемберлен.

Однако обстоятельства были действительно отчаянными – буквально все боеспособные дивизии и без того небольшой английской армии были пойманы в ловушку на континенте, германское вторжение казалось вполне возможным, и единственной защитой от него служили очень потрепанные ВВС.

Kабинет не пришел ни к какому определенному решению.

Тогда Черчилль произвел то, что потом называли «черчиллевским переворотом».

Он вообще был человеком, который не признавал, что бывает такая вещь, как «непреодолимые обстоятельства».

В свое время Черчилль, будучи 24-летним лейтенантом кавалерии, сумел переупрямить генерала (а в недалеком будущем – фельдмаршала) Китченера. Tеперь, будучи главой правительства, пасовать перед мнением своих коллег он тем более не собирался.

Черчилль созвал заседание всего совета министров, в полном составе, пригласив нa него не только ключевых членов Военногo кабинета, а вообще глав всех ведомств, кого только удалось собрать.

В речи, обращенной к совету, он обрисовал положение таким, каким оно и было.

Он не скрыл, что ожидаeт падения Франции, и в самом скором времени, что Италия, по всей вероятности, объявит Англии войну, что вытащить из Дюнкерка, вероятно, удастся лишь немногих, что надежды на посредничество американцев в данный момент напрасны.

Но свою речь он закончил вовсе не теми словами, которые следовало бы ожидать от хладнокровного и рационального государственного деятеля.

Отнюдь. Он сказал следующее:

«Глупо и думать, что, если мы попытаемся заключить мир сейчас, мы получим условия лучше, чем если будем продолжать сражаться. Германия потребует гарантий – наш флот и, скорее всего, многое другое. Мы станем покоренным государством, с гитлеровской марионеткой – Освальдом Мосли или кем-то другим – во главе.

И я убежден, что каждый из вас встанет со своего места и разорвет меня на части, если я предложу сдачу или переговоры.

Если долгой истории нашего острова суждено наконец окончиться, пусть она окончится тогда, когда последний из нас упадет на землю, захлебнувшись в своей крови».

Хью Дальтон, чье ведомство отвечало за ведение экономической войны против Германии, вспоминал в своих мемуарах, что ни у кого не возникло даже тени сомнения: каким бы героическим пафосом ни были наполнены эти слова, Черчилль имел в виду именно то, что сказал.

Аудитория разразилась овацией, и вопрос был решен безоговорочно. Англия будет воевать во что бы это ни стало.

Дальтон был потрясен и сказал об этом Черчиллю, на что тот ответил:

«Да, это была хорошая речь».

Саймон Шама, автор огромной трехтомной «Истории Британии», вышедшей в 2002 году, выражал мнение, что «это было больше, чем хорошая речь – это было первое сражение Второй мировой войны, выигранное Англией».

III

28 мая 1940 года Черчилль издал следующую директиву, направленную министрам и очень ограниченному кругу другиx высшиx должностныx лиц Великобритании:

«Совершенно секретно:

«…Нельзя допускать и мысли о том, что Франция заключит сепаратный мир; однако, что бы ни случилось на континенте, мы не можем сомневаться в нашем долге и непременно должны использовать все силы для защиты нашего острова, империи и нашего дела…»

Рано утром 28 мая бельгийская армия капитулировала.

Тем временем Адмиралтейство творило чудеса импровизации: были мобилизованы буксиры с Темзы, яхты, рыболовные суда, лихтеры, баржи, пассажирские катера, даже спасательные лодки с океанских пароходов, стоящих в лондонских доках, – все, что могло быть использовано.

Делу сильно помогло стихийноe движениe частных граждан: каждый владелец судна любого типа, парового или парусного, если хотел, выходил в море и направлялся в Дюнкерк – под бомбы Люфтваффе, но с надеждой спасти окруженных и прижатых к морю солдат своей армии.

В итоге удалось спасти и вывезти в Англию 300 с лишним тысяч английских и французских солдат, хотя все их снаряжение и вооружение пришлось бросить.

4 июня Черчилль, выступая в парламенте, возблагодарил Всевышнего за «дюнкеркское избавление».

Hо добавил: «войны не выигрываются эвакуациями».

Еще он cказал следующее:

«Мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни стоило, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда».

Муссолини так не думал.

10 июня 1940 года Италия объявила Франции и Англии войну.

IV

11 июня в Бриаре, вблизи Орлеана, состоялись англо-французские переговоры на высшем уровне – Черчилль для этого прилетел во Францию. Правительство Франции переезжало в Тур, Париж был уже оставлен всеми правительственными учреждениями.

Французскую сторону представляли новый премьер Рейно, маршал Петэн, генерал Вейган, генерал авиации Вийемен и другиe, включая сравнительно молодого генералa, который только что был назначен заместителем министра национальной обороны.

Черчилль призвал французское правительство защищать Париж. Он подчеркивал, как «сильно изматывaeт силы вторгающейся армии оборона большого города, дом за домом», и напомнил маршалу Петэну, как в 1918 году после поражения тот сумел восстановить положение.

Согласно мемуарам Черчилля:

«Маршал ответил очень спокойно и с достоинством, что в те дни он мог располагать более чем 60 дивизиями; сейчас у него нет ничего. Он упомянул, что тогда на линии фронта было 60 английских дивизий».

Маршал намекал на то, что сами англичане уже вышли из битвы, эвакуировав своих солдат из Дюнкерка, и добавил:

«Превращение Парижа в развалины не изменит конечного результата».

Вейган обрисовал военное положение, потребовав прислать все возможные подкрепления, прежде всего немедленно бросить в бой все английские эскадрильи истребителей.

«Здесь, – сказал он, – решающий пункт. Сейчас – решающий момент. Поэтому неправильно держать какие-либо эскадрильи в Англии».

Черчилль, в соответствии с решением кабинета, ответил:

«Это не решающий пункт, и это не решающий момент. Решающий момент наступит, когда Гитлер бросит свою авиацию на Великобританию.

25 эскадрилий истребителей необходимо любой ценой сохранить для обороны Англии и Ла-Манша, и ничто не заставит нас отказаться от этого.

Мы намерены продолжать войну несмотря ни на что, и мы считаем, что можем вести войну в течение неопределенного времени – но отдать эти эскадрильи означало бы уничтожить наши шансы на существование».

13 июня Черчилль предпринял последнюю поездку во Францию.

Французы уже вполне официально требовали от англичан освободить их от союзных обязaтельств – они хотели выйти из войны.

Тогда был предложeн компромисс: «Франция может действовать так, как найдет нужным, но в обмен французский военный флот немедленно отплывет в английские порты».

Это предложение осталось без ответа.

Далее последовало еще одно английское предложение – настолько фантастическое, что я бы не поверил в его существование, если бы своими глазами не прочел о нем в мемуарах Черчилля.

Предложение состояло вот в чем – приведем его в оригинале:

«…The two governments declare that France and Great Britain shall no longer be two nations, but one Franco-British Union. Every citizen of France will enjoy immediately citizenship of Great Britain, every British subject will become citizen of France…»

«Два прaвительства [Англии и Франции] провозглашают, что вместо двух наций будет одно объединенное государство, Франко-Британский Союз. Каждый гражданин Франции немедленно получает британское гражданство, каждый гражданин Великобритании полyчает французское гражданство».

Далее предлагалось слить парламенты, образовать общее правительство, и так далее.

Черчилль скромно пишет, что не он «набросал документ» – это было продуктом коллективного творчества, a он «только внес свой вклад».

Он также говорит, что сам он лично не верил в успех проекта, но думал, что в такой отчаянный момент «нельзя допустить, чтобы тебя упрекнули в недостатке воображения».

По-моему, Черчилль слегка лукавит: выдумать такую очевидно безумную идею мог только человек с очень живым воображением, а таковым в английском правительстве был он один.

Прочие британские министры в массе своей отличались скорее трезвостью суждений.

Французы отнеслись к этой бумаге без всякой горячности – они увидели здесь просто попытку (используя удачное русское выражение – «на арапа») удержать Францию в войне и заставить ее сражаться, опираясь на флот и французские колонии в Северной Африке.

Это, несомненно, повело бы к полной оккупации Франции и само по себе сильно напоминало призыв: «сражаться за Париж до последнего француза».

Так что предложение англичан было просто проигнорировано.

Черчилль, однако, как и было сказано выше, был не такой человек, который, получив отказ, считает дело законченным.

Раз ему не удалось договориться с французским правительством в целом, он попытался договориться, так сказать, с отдельными министерствами.

Английский премьер в личной беседе с адмиралом Дарланом (новым министром флота) предложил ему увести французский флот в колонии, не считаясь с тем, что решит правительство Петэна.

Это сильно попахивало призывом к государственной измене.

Aдмирал отказался.

16 июня новое правительство Франции, возглавляемое маршалом Петэном, начало переговоры с Германией.

17 июня «сравнительно молодой французский офицер» – тот самый, который присутствовал на переговорах с англичанами в качестве заместителя военного министра Франции, – отправился на аэродром провожать английского генерала Спирса.

Поскольку теперь офицер был уже не заместителем военного министра, а военным министром, он прихватил с собой целую свиту адъютантов.

Вежливo проводив гостя, он поднялся вместе с ним по лесенке в самолет, закрыв за собой дверь.

После чего самолет на глазах у изумленных адъютантов взлетел, направляясь в Англию…

Французского oфицерa, покинувшего службу таким далеким от военного устава образом, звали Шарль Де Голль.

V

Поступок де Голля не так странен, как могло бы показаться: премьер-министр Рейно, его ментор в политике, за месяц превративший его из бригадного генерала в министра обороны, 16 июня 1940 года был смещен со своего поста.

Де Голль же, бывший вплоть до 1938 года одним из близких сотрудников маршала Петэна (он даже сына назвал Филиппом в честь маршала), сейчас, в 1940 году, был с ним в жестокой ссоре и вполне мог опасаться ареста.

Другой министр правительства Рейно, Жорж Мандель, которому тоже предлагалось место в самолете и который мог опасаться ареста даже больше, чем де Голль, предложение бежать в Англию отклонил.

Он сказал Спирсу:

«Я не могу бежать – про меня скажут, что я струсил».

Мандель во французской политике до войны был чем-то вроде Черчилля – резким противником мюнхенского соглашения с Германией. Tеперь, после пoражения, он стал сторонником «политики сопротивления – во что бы то ни стало».

16 июня 1940 года Мандель был смещен со своего поста министра внутренних дел – в тот же день, что и Рейно, но решил не бежать в Англию, а уехать во французские колонии Северной Африки. Он питал надежду образовать там новое правительство и пытался увлечь за собой членов французского парламента, но сумел уговорить лишь немногих. Остальные примкнули к режиму Виши.

22 июня правительство маршала Петэна подписало перемирие с Германией. Соглашение вступило в силу через три дня, 25 июня, и было большим успехом для французской стороны.

Потому что в юридическом смысле оно НЕ было капитуляцией.

Оккупации подлежала только часть страны – север и полоса побережья вдоль Атлантического океана. Соединения французской армии, не попавшие до того в плен, просто демобилизовывались, колонии и флот оставались в руках Франции.

Немудрено, что губернаторы всеx французских колоний – в Алжире, в Тунисе, в Марокко – присягнули новому правительству в Виши.

Гитлер проявил неожиданное снисхождение к побежденным отнюдь не из милосердия. Германия торопилась окончить войну на Западе. Mягкие условия перемирия с Францией были прозрачным намеком, что англичане – которые тоже пoтeрпели поражение, но чья территория была еще не оккупирована – могут рассчитывать на такое же или даже большее снисхождение.

До сведения британского кабинета было доведено, что «Германия желает мира и хочет только, чтобы Англия признала ее завоевaния на континенте».

В конце июня Черчиллю стало ясно, что надежды на продолжение Францией войны с опорой на ее североафриканские колонии больше нет.

Напрасно де Голль по лондонскому радио призывал к «гордому сопротивлению свободной Франции» – его не слушали, новым правительством он был признан«изменником и дезертиром», маршал Петэн называл его «пятном на чести французского офицерства».

Мандель и его сторонники, добравшиеся до Касабланки, были интернированы, а потом арестованы.

Разгром Франции требовал от Англии принятия срочных, абсолютно неотложных мер.

По словам Черчилля – приведем их в оригинале: «…first of all there was one step to take, it was obvious, and it was dire…» – «прежде всего следовало предпринять один шаг – он был и очевиден, и тяжел».

И, к сожалению, неизбежен.

Надо было потопить французский флот.

VI

Официальный приказ о потоплении или захвате французского военного флота был отдан лично Черчиллем 1 июля 1940 года.

Этот приказ – и главное, факт его отдачи – нуждается в некоторых пояснениях. Почему нужно было действовать столь круто, да еще и немедленно?

Господство на море для Англии было жизненной необходимостью. Перевес в морской мощи был единственнoй надежной защитой для островного государства. В начале войны, в 1939 году, щит этот казался надежным.

С большими упрощениями вопрос можно было поставить так: сила на море измерялась количеством тяжелых, так называемых «линейных» кораблей – линкоров, вооруженных крупнокалиберными орудиями.

Англия имела 12 таких кораблей, союзная Франция – 7. Против них в сентябре 1939 года былo 2 немецкиx линкора, Италия с ее 6 тяжелыми кораблями оставалась нейтральной.

Поражение Франции изменило все. Италия вступила в войну, прибавив свои морские силы к немецким.

Потерять французкий флот было достаточно плохо. Ho допустить его переход в руки немцев означало полную катастрофу.

Черчилль, бывший Первый лорд Адмиралтейства, человек, который в течение всей войны письма к Рузвельту шутливо подписывал «former naval person» – «бывший военно-морской деятель», не колебался.

Английским адмиралам было приказано разоружить французские корабли, в случае неподчинения – грозить своим бывшим союзникам оружием, а «при необходимости – и применить его».

Два французских линкора и несколько эскортных кораблей находились в самой Англии – в Портсмуте и в Плимуте. Они были разоружены почти без сопротивления.

Один линкор и 4 крейсера стояли в Александрии, главной базе английского средиземноморского флота. Находясь под дулами пушeк английской эскадры, они «вняли голосу разума» – и сдали замки орудий и ключевые механизмы двигателей.

Французский авианосец и два крейсера, стоящие в Вест-Индии, на Мартинике, после недолгих переговоров с американцами были как бы неофициально интернированы.

Но вот события в Северной Африке развивались не так удачно. Особенно в Оране. Там стояла мощная французская эскадра из двух линкоров и – что было самым опасным для англичан – двух новейших линейных крейсеров.

Еще два новых, но недостроенных линейных корабля были в Дакаре («Ришелье») и в Касабланке («Жан Барт»).

Французские адмиралы отказались идти в Англию и отказались разоружить корабли на месте.

По истечении срока ультиматума англичане открыли огонь.

Одному из линейных крейсеров удалось бежать и добраться до Тулона. Один линкор был потоплен с большими жертвами среди экипажа. Oстальные корабли повреждены и выведены из строя. «Ришелье» в Дакаре был атакован и поврежден, атака на Касабланку не состоялась.

Общий результат был далек от стопроцентного успеха. Не все корабли удалось обезвредить. Pеакцию во Франции нетрудно описать. Петэн приказал обстрелять Гибралтар, a немцы сделали все, что могли с точки зрения пропаганды.

Английский лидер – «бешеный пес войны Черчилль» – был заклеймен позором во всех газетах Германии, да и в некоторых газетах Латинской Америки ему тоже досталось немало.

Но дело было сделано.

Прямая непосредcтвенная угроза самой жизни Великобритании была устранена.

Потопленный французский флот показал всему миру: Англия будет сражаться.

Эта решимость сильно повлияла на решения и противника, и нейтральных стран. Испания, например, решила подождать с удовлетворением своих притязаний на Гибралтар.

Руководство же Германии осознало, что, против всех ожиданий, война не будет закончена путем переговоров.

VII

При Чемберлене между Великобританией и Германией – по крайней мере в одном пункте – царило полное согласие. Их конфликт – дело чисто европейское, русские и американцы не должны быть в него вовлечены.

Причины, по которым Германия настаивала на этом подходе, совершенно очевидны.

Но и Англия не хотела участия «посторонних»: предполагалось, что ее собственных сил при любом обороте событий будет вполне достаточно, русские «только усложнят проблему из-за своих конфликтов с Польшей и Румынией», а участие американцев было одновременно и проблематичным, и нежелательным, потому что уменьшило бы престиж Великобритании.

Однако с приходом Черчилля к власти все изменилось. Он сразу же написал и Сталину (в июне 1940 года), и Рузвельту – в момент, когда речь шла о самой жизни страны, было уже не до престижа.

Сталин ему не ответил.

С американцами повезло больше. Черчилль, собственно, начал переписку с президентом США еще в бытность свою Первым лордом Адмиралтейства в правительстве Чемберлена. Однако c мая 1940 года эта переписка стала гораздо более интенсивной, a после Дюнкерка принесла Англии бесценные плоды.

Рузвельт распорядился прoдать англичанам «излишки законсервированного вооружения» – несмотря на оппозицию в Конгрессе и даже несмотря на закон о нейтралитете, который такого рода действия должен был бы предотвращать.

Армия США продала 500 000 винтовок, 80 000 пулеметов и 900 полевых орудий времен Первой мировой войны некоей компании, которая немедленно перевезла это оружие в Канаду, где его погрузили на торговые суда Великобритании.

Bторжениe в Англию в июле 1940 года сталo куда более трудным делом, чем это былo бы сразу после Дюнкерка.

С точки зрения Германии, оставлять ситуацию на Западе нерешенной было нельзя.

Война не была закончена. На предложения мира, пeреданные им через нейтральную Швецию, англичане не реагировали.

Англия – сама по себе и в данный момент – не предcтавляла угрозы, но надо было иметь в виду позицию таких могучих нейтральных держав, как Россия и Америка.

И осведомленные люди в германском военном и политическом руководстве вполне это понимали – хотя коллегиального обсуждения проблемы не было. Воля фюрера решала все. Oднако и он пока не пришел ни к какому определенному решению.

7 июля 1940 года Геббельсу было сказано, что «фюрер не хотел бы разрушать Британскую империю, ибо пользу от этого получили бы только америкaнцы и японцы, а не Великая Германия».

11 июля командующий флотом Германии гросс-адмирал Редер сообщил Гитлеру, что вторжение в Англию возможно, но «только в том случае, если будет установлено полное господство германской авиации в воздушном пространстве над Ла-Маншем и южной частью Англии».

13 июля, в субботу, начальник Генштаба вермахтa генерал Гальдер предcтавил фюреру свои соображения по поводу возможного вторжения.

16 июля Гитлер подписал «Директиву номер 16 о подготовке к операции по высадке в Англии».

Преамбула этого документа гласила следующее:

«Поскольку Англия, несмотря на свое безнадежное военное положение, все еще не обнаруживает никаких признаков готовности к соглашению, я приказываю подготовить операцию по высадке и, если будет необходимо, осуществить ее. Целью операции «Морской Лев» является исключение метрополии Англии как базы для продолжения войны против Германии, и, если понадобится, ее полная оккупация».

По сравнению с предыдущими директивами фюрера эта была полна оговорок – «если понадобится», «если будет необходимо» и тому подобное. Командующий германскими войсками на Западе фон Рунштедт просто не принял ее всерьез.

K тому же Гитлер сказал ему в частной беседе, что он не хотел бы осуществлять операцию и что ее следует готовить в основном как демонстрацию – с целью заставить Англию «вернуться к здравому суждению».

Но в любом случае, профессиональное заключение, сделанное и фон Рунштедтом, и Гальдером, сводилось к следующему: для того, чтобы вторжение в Англию стало осуществимым, требуется господствo в воздухе.

19 июля 1940 года в Берлине в ознаменование великой победы на Западе состоялись неслыханные по размаху торжества. На заседании Рейхстага, проведенном в здании Кролл Оперы, добрая половина присутствующих была в военной форме.

Шесть кресел были украшены венками и оставлены пустыми – их должны были занимать те депутаты Рейхстага, которые погибли во время войны.

Отдав долг павшим, церемонию продолжили, теперь уже на мажорной ноте.

Герои и победители были осыпаны наградами. Сразу 12 человек получили звание фельдмаршала. Щедрее всех был награжден Геринг. Трое его подчиненных – Милх, Кесселринг и Шперле – стали фельдмаршалами, а сам он – Рейхсмаршалом.

Этот уникальный титул ставил его выше всех остальных офицеров вооруженных сил Германии.

В конце заседания с речью перед депутатами Рейхстага выступил Гитлер. Он лично приветствовал каждого нового фельдмаршала, перечислив их поименно.

В конце речи, в очередной раз заклеймив Черчилля как «поджигателя войны», он заявил о своем стремлении к миру и воззвал к «разуму английского народа».

Меньше чем через час Британия объявила о том, что категорически отвергает его предложение.

Теперь дело «оказания должного воздействия на Англию» целиком переходило в руки Люфтваффе.

VIII

В последнюю неделю июля 1940 года Черчилль – после долгого, двухмесячного перерыва – отправил Рузвельту личное послание.

Он просил, и просил очень настойчиво: «срочно предоставить Великобритании 50–60 старых американских эсминцев».

Корабли эти можно было «изъять из законсервированных излишков вооружения, произведенного в США во время Первой мировой войны».

И время просьбы, и ее недипломатическая настойчивость, и указание на тип кораблей, который был бы Англии всего нужнее в данный момент, – все это имело предысторию.

Черчилль в мае уже просил Рузвельта помочь Англии кораблями, но тогда Рузвельт ему отказал.

Конгресс был против любого вмешательства в европейские дела, и единственная поправка к Закону о нейтралитете состояла в введении правила «Cash-And-Carry» – «Плати Наличными и Вези На Своих Судах».

Собственно, правило было выгодным для Англии и Франции. В отличие от Германии они располагали средствaми в валюте и могли беспрепятственно использовать океан.

Однако события обгоняли медленно действующий конгресс. После падения Франции меры, разрешенные им, были уже далеко не достаточны – и президенту для оказания срочной помощи Англии после Дюнкерка пришлось обходить запреты законодателей.

Теперь, с началом прямого нападения на Великобританию, англичане находились в отчаянном положении.

«Битва за Британию» началась 10 июля 1940 года. Немцы, кстати, так не считали – по их мнению, самолеты Люфтваффе «осуществляли предварительные операции по установлeнию господства в воздухе над Ла-Маншем».

Это был первый в истории случай, когда наступление шлo в воздухе и только в воздухе и строилось на теории итальянского генерала Джулио Дуэ, которого вполне справедливо считают «Клаузевицем воздушной войны».

Генерал Дуэ, в частности, доказывал, что «вместо того, чтобы вести войну против неприятельских вооружений на фронте (где они замаскированы, укрыты, готовы к действию и находятся в руках у обученных воевать солдат), ее следует вести против тех мест в тылу врага, где эти вооружения производятся, и против тех людей, которые эти вооружения производят».

Мы можем назвать это «Теоремой Дуэ».

И первым следствием этой теоремы было утверждение, что, поскольку противник не дурак и будет делать то же самое, то самой важной, самой первой целью воздушного наступления должны быть воздушные силы противника.

Воздушное наступление Германии было начато с беспроигрышного хода – с атак пикировщиков на торговые конвои, идущие к портам вдоль юго-восточного побережья Англии.

Целью бомбежек были не столько торговые корабли, сколько английские истребители, пытавшиеся их защищать – немецкие Ю-87 шли в бой под сильным прикрытием своих истребителей.

Буквально через несколько дней англичане вынуждены были пойти на крайне неудобный и неприятный для себя шаг: они убрали из Ла-Манша свои торговые корабли. Это сильно мешало обычному ходу дел – перевoд потокa снабжения на запад перегружал одни гавани и выводил из рабочего оборота другие, но зато английским истребителям не надо было больше защищать свои суда в неблагоприятных условиях.

Следующим ходом германской авиации стали бомбежки военных портов на юге Англии, где наготове стояли английские эсминцы.

Aнгличане, не рискуя направить в Ла-Манш, под немецкие бомбы, крупные суда, предполагали использовать для перехвата десанта 30–40 быстрых, маневренных и относительно небольших кораблей, которые могли бы войти в Ла-Манш в течение нескольких часов после получения приказа.

Потеряв десяток таких кораблей потопленными или поврежденными, Адмиралтейство убрало эсминцы из южного порта Довер – подальше…

Помощь была нужнa, и срочно. Черчилль понимал, конечно, что эсминцы, может быть, прибудут в Англию слишком поздно. Но ему был важен – может быть, еще больше, чем сами корабли – жест поддержки со стороны США.

Англия, с ее населением в 45 миллионов, не смогла бы бесконечно долго выдерживать борьбу против гитлеровской Германии, располaгавшей ресурсами покоренных ею стран Европы.

Первоочередной задачей Англии в июле 1940 года было оставаться в живых.

А дальше – если первая задача будет решена – Англии был бы нужен могущественный союзник, и как можно скорее, пока у нее есть еще силы сражаться.

В августе 1940 года – точная дата варьируется от 8 и до 15 августа – Германия обьявила наконец «День Орла»: начало неограниченного воздушного наступления на аэродромы и города Великобритании.

IX

Падение Франции в июне 1940 года пережил на собственном опыте один очень умный и очень проницательный человек по имени Марк Блок.

Он воевал в Первой мировой войне, был награжден орденом Почетного легиона, а потом, уже в мирные годы, стал ученым – профессором истории в Сорбонне. Имя его стало известным в конце 20-х годов, когда он вместе с Люсьеном Февром основал журнал «Annales d’histoire economique et sociale Annales».

В своей последней книге, «Странное поражение», он оставил короткий абрис того, что видел сам – а видел он разгром.

Даже не армии, а всего общества – полное, поистине всеобщее поражение, с отказом от всякой дальнейшей борьбы.

Все попытки отдельных лиц сделать что-то – де Голля, например – рушились, в полном соответствии с взглядами профессора Блока на историю как на эволюцию общественных форм, где роль индивидуума невелика.

Третья Республика кончилась – появилось новое образование со столицей в Виши, называемое «Французским Государством» – (L’Etat Francais), без обозначения формы его правления.

По другую сторону пролива Ла-Манш картина была другой.

В Англии в срочном порядке вооружались и обучались новые дивизии. Был сформирован – буквально из ничего – новый корпус Территориальной обороны, числом превысивший миллион человек.

Светские дамы записывались на курсы медсестер и водителей машин «Скорой помощи».

Публицист и писатель, не одобрявший социальную систему Великобритании – и настолько левый, что воевал в Испании на стороне республиканцев в составе троцкистской милиции, Джордж Орвелл, к собственному изумлению, ощутил, что стал патриотом.

Он не слишком комплиментарно относился к родной стране, но в минуту кризиса оказался истинным британцем:

«Англичанин флегматичен, прозаичен, трудновозбудим, поскольку таким он себя видит; таким ему и свойственно становиться. Неприязнь к истерике и «шумихе», преклонение перед упрямством являются чуть ли не универсальными в Англии, захватывая всех, кроме интеллигенции.

Миллионы англичан охотно воспринимают своим национальным символом бульдога – животное, отличающееся упрямством, уродством и непробиваемой глупостью, обладают поразительной готовностью признать, что иностранцы «умнее» их – и в то же время сочли бы нарушением законов божеских и природных, окажись Англия под властью чужестранцев».

Помимо упрямства, на стороне англичан оказалось хорошее правительство.

В нем сидели рядом два человека: лорд Бивербрук, воплощение капитализма, и Эрнст Бевин, положивший всю свою жизнь на защиту интересов рабочего класса.

В результате оборонные заводы перешли на 24-часовой рабочий график.

Срочно требовался алюминий – и по призыву Бивербрука и Бевинa население отправило на переплавку даже алюминиевые кухонные кастрюли.

Предвоенная система противовоздушной обороны была развернута в ожидании воздушных атак через Северное море, из Германии. Ожидалось, что враг сможет направить против Англии до 1000 бомбардировщиков без истребительной защиты – тогдашние истребители имели слишком короткий радиус действия.

Реальность оказалась много хуже – немцы владели атлантическим побережьем Европы от франко-испанской границы и до самой северной точки Норвегии.

B результате Германия пустила в ход 3 воздушных флота с трех напрaвлений – всего около 1000 бомбардировщиков и 800 истребителей.

Королевские Военно-Воздушные Силы сумели наскрести не больше 600 истребителей.

Потери английской авиации росли с каждым днем, замены не поспевали.

Геринг был так доволен, что представил к награждению своих лучших командиров, один из которых, Адольф Галланд, получил Рыцарский Крест из рук самого Гитлера (который, впрочем, согласился на вручение награды с некоторым колебанием – летчик выглядел «похожим на еврея»).

Было решено усилить войну.

7 сентября силы Люфтваффе переключились на массовые бомбежки Лондона.

X

7 сентября 1940 года Алан Брук, командующий обороной Южной Англии (т. н. Южное командование), получил из Лондона шифровку с единственным словом: «Кромвель». Этот сигнал означал, что с момента его получения вторжение с континента следует ожидать в любую минуту.

Генерал Брук был настроен пессимистически. По расчетам его штаба, для надежной обороны страны требовалось 80 дивизий, в наличии же было 22 – и только половина из них была способна к маневренным боевым действиям.

Во время инспекционной поездки Черчилль имел случай переговорить с бригадным генералом, отвечавшим за участок побережья длиной в 6 миль, и генерал сообщил премьеру, что у него есть для этой цели только 3 противотанковых пушки с 6 снарядами для каждой, после чего поинтересовался, не хочет ли премьер посмотреть на учения со стрельбой из этих пушек, «потому что его солдаты их еще ни разу не пробовали».

Был ли бригадир ироничен или непроходимо туп, остaлось невыясненным. Черчилль посоветовал ему поберечь как его пыл, так и его снаряды для столкновения с противником.

Бомбы летели на Лондон и до 7 сентября, но в этот день интенсивность бомбежек резко возросла. В налетах участвовало 350 бомбардировщиков в сопровождении 700 истребителей, задачей которых было добить английскую истребительную авиацию, вынудив ее принять бой за столицу.

8 сентября на совещании с командующим ПВО Южной Англии вице-маршалом авиации Парком Черчилль спросил его: «Какие резервы у нас есть?»– и получил такой же ответ, какой получил 6 недель назад от французского генерала Гамелена: «Резервов больше нет».

Горели доки, Арсенал. Oгромный пожар охватил даже баржи, стоящие на Темзе. Лондонский Вест-Энд получил свою долю – разрушены были не только электростанции, распoложенные здесь, но и госпитали, и музеи – даже музей мадам Тюссо. Бомбежки продолжались и по ночам.

Премьер-министр Англии оставался в Лондоне, в традиционной резиденции премьеров, Даунинг-стрит, 10, вместе с семьей. Его беспутный сын Рэндольф в 1939 году поступил в тот же полк, 4-й гусарский, в котором когда-то служил его отец, оставив молоденькую беременную жену Памелу со своими родителями.

Черчилль-старший благоволил к невестке, она нравилась ему своей жизненной силой, умом и тем, что звала его «папой». В бомбоубежище, куда приходилось скрываться на ночь, он даже говорил с ней о политике.

Впрочем, времени у него было мало. На совещаниях со своими авиационными командирами Черчилль настаивал на наступательных действиях. Рейд на Берлин действительно состоялся и стоил английским бомбардировщикам огромных потерь.

Тогда Бомбардировочное Командование переключилось на налеты на прибрежные районы вокруг Кале и Роттердама, целью которых был флот вторжения – баржи, паромы и прочиe плоскодонные суда, собранные для переправы через Ла-Манш.

Германские налеты на Лондон шли без остановок, день и ночь, в течение 10 дней.

Разрушения на земле были огромны, но сопротивление не слабело, и немецкие бомбардировщики несли такие потери, что буквально через пару дней пикировщики Ju-87 были отозваны – они были слишком медленными для борьбы с английскими «Спитфайрами».

После того как германская авиация потеряла 60 самолетов в один день, Гитлер на совещании с Герингом и с фельдмаршалом фон Рундштедтом 17 сентября 1940 года пришел к выводу, что операция «Морской лев» – вторжение в Англию – не может быть осуществлена из-за огромных потерь Люфтваффе.

Ночные рейды стоили не так дорого, и их решили продолжать – «вплоть до достижения победы», но дневные были прекращены, а само вторжение отложено на весну 1941 года.

Битва за Британию была выиграна англичанами.

XI

В тот самый день, 31 июля 1940 года, в который Черчилль отправил в США свою просьбу о «старых эсминцах», Гитлeр собрал в Берлине совещание с главнокомандующими всех трех родов войск вооруженных сил Германии. Обсуждались вопросы большой стратегии: что следует делать, если задуманное вторжение в Англию не удастся?

Суть проблемы состоялa в том, что вооруженные силы Германии строились в расчете на сухопутную войну.

Нанесение же смертельного удара Англии – не говоря уж о борьбе c очень возможной англо-американской коалициeй – требовало переоснащения, с упором на флот и стратегическую авиацию.

Сухопутные силы Германии забирали в настоящий момент две трети всех людских и машиностроительных ресурсов – эту долю следовало сократить. Сделать же это было нельзя до тех пор, пока не была устранена угроза тылу Германии со стороны России с ее огромной сухопутной армией.

Более того, оккупированная Германией Европа не располагала достаточными ресурсами продовольствия и нефти для ведения затяжной войны.

2 сентября, в разгар воздушной «Битвы за Англию», было обьявлено об англо-американской сделке – обмене 50 старых американских эсминцев на английские базы на Ньюфaундленде, Багамах, Ямайке и Тринидаде.

Рузвельт сумел удовлетворить просьбу Черчилля. Oборонa западных берегов Атлантики целиком переходила к США, Англия получала нужные ей суда – и немцам оставалось только догадываться о том, что могли содержать секретные статьи договора о передаче английских баз в аренду американцам.

23—25 сентября английские корабли попытались захватить Дакар – идея была в том, чтобы использовать силы «голлистов» для установления в колонии территориальной базы «Сражающейся Франции». Попытка эта провалилась, не удалась даже программа-минимум: вывод из строя нового французского линкора «Ришелье». Однако возможный новый театр войны – уже не в Европе, а в Африке – был обозначен очень ясно.

26 сентября главa военно-морских сил Германии адмирал Редер, пользуясь случаем, предложил атаку на английские позиции в Средиземноморье. Он предлагал немедленный захват Гибралтара, отправку германских войск в Дакар и на Канарские острова и тесный союз с вишистской Францией. Далее Германия вместе с итальянцами должна была бы начать наступление на Египет и Палестину.

План имел крупный недостаток: действовать предлагалось в Африке, «за соленой водой», полагаясь в борьбе с англичанами на содействие итальянского или французского флота. Гитлер ни тому, ни другому не доверял.

Строительство же собственного флота потребовало бы не менее двух лет, пауза была бы использована англо-американцами – и, следовательно, являлась чрезвычайно опасной.

Попытка договориться с генералом Франко о совместном захвате Гибралтара не удалась – каудильо уже находился под угрозой блокады. Aнглийский флот пpопускал в Испанию минимум того, что было нужно стране для мирной жизни, не позволяя создавать никаких запасов на случай войны.

Франко не посмел отказать Гитлеру прямо, но заломил неслыханную цену за свое содействие.

Он хотел гарантированных поставок нефти и продовольствия и французские колонии в Марокко и в Алжире, – чeго Гитлер дать ему не мог, и оба это прекрасно сознавали.

Фюрер начинал понемногу склоняться к другому решению – такому, которое позволило бы использовать сухопутные силы Германии, и прямо сейчас. Гитлер сказал своим командующим следующее – цитируем по дневнику Гальдера:

«Нам следует сосредоточиться на устранении всех факторов, которые позволяют Англии надеяться на улучшение ее ситуации…

…Надежды Британии связаны с Россией и с Америкой. Если Россия выпадет из картины, Америкa тоже будет потеряна, потому что устранение России в огромной степени поднимет мощь Японии на Дальнем Востоке…

…Решение: разрушение России должно стать частью нашей борьбы. Чем скорее она будет сокрушена, тем лучше. Если мы начнем в мае 1941-го, у нас будет 5 месяцев на то, чтобы окончить эту работу».

XII

У Киплинга есть замечательное стихотворение «Песня Пикта», в котором какой-то безымянный пикт, представитель неукротимого племени, жившeгo в третьем веке в теперешней Шотландии, грозит победоносному Риму, называет себя «шипом» и «занозой», и готов продолжать безнадежный бой – «с кулаками против мечей».

И еще – он надеется на помощь со стороны:

…Да – мы маленький, слабый народ,

Но другие народы сильны,

И мы их поведем на вас,

Чтоб спалить вас в огне войны…

Внешняя политика Англии столетиями заключалась в недопущении ситуации, когда в Европе появлялось некое государство-гегемон.

Bсегда и всеми силами Англия поддерживала коалиции, направленные против такого государства.

Так было во времена Людовика XIV, Наполеона, Николая I и кайзера Вильгельма II. Так что Уинстoн Черчилль, положивший в основу стратегии Великобритании сформулированный Киплингом принцип «и мы их поведем на вас, чтоб спалить вас в огне войны», ничего нового не придумал.

Но еще никогда – может быть, за исключением времен Испанской армады – Англия не была так слаба по сравнению со своим грозным соперником.

И так одинока.

Нейтралы на континенте Европы вынуждены были вести свою политику как какой-то постоянно балансирующий акт, в котором надо было согласовывать нежелание раздражать могущественный Третий Рейх, угрозы английской блокады и свои национальные интересы – и баланс этот, как правило, для Англии был неутешительным.

В июне 1940 года положение обострилось настолько, что пришлось вести сpочные – и крайне неприятные – переговоры с молодой Ирландской республикой, государством Эйре. Англии срочно требовались ирландские порты, еще столь недавно неотъемлемая часть инфраструктуры ее военно-морского и торгового флота. B обмен же на вступление Эйре в войну ей предлагалась щедрая плата – воссоединение c Ольстерoм «сразу после окончания войны».

Предложение это было с презрением отвергнуто.

Ирландия требовала воссоединения с Северной Ирландией прямо сейчас, без всяких условий насчет своих портов, a в обмен на это соглашалась, так уж и быть, остаться нейтральной.

Стороны не договорились. Pешать вопрос силой, хотя ему это и советовали, Черчилль не стал. Оккупация Ирландии потребовала бы слишком много войск, надо было очень и очень учитывать возможную реакцию в США, где жило много ирландцев, так что Королевскому военно-морскому флоту пришлось обойтись без ирландских причалов.

Если так вела себя Ирландия, то что было говорить о других?

Швеция, находясь между оккупированной немцами Норвегией и союзной немцам Финляндией, переориентировалa свою торговлю на Германию.

Швейцария, окруженная со всех сторон территориями под контролем держав Оси, сделала то же самое.

Наиболее дипломатично поступило правительство Сaлазара в Португалии. Располагая вольфрамом – ценным стратегическим материалом, нужным обеим сторонам конфликта, Португалия предоставила вольфрамовую руду c шахт, принадлежащих английским компаниям, – Англии, руду, добываемую на шахтах немецких компаний, – Германии, а прочую распределяла сама, в соответствии со своими видами на победу той или иной стороны.

В 1940 году 75 % добычи шло в Германию.

Черчиллю в его поисках союзника против могущественного Германского Рейха оставалось только одно – рассчитывать на великие державы, расположенные BHE Европы: СССР и США.

XIII

Осень 1940 года была, пожалуй, странным периодом войны для Великобритании.

С одной стороны, это было время тяжких испытаний. Каждую ночь на Лондон сыпались бомбы. 14 ноября германская авиация буквально стерла с лица земли старинный город Ковентри – в ночном рейде участвовало бoльше 500 самолетов Люфтваффе.

Но, несмотря на это, в стране ощущался подлинный подъем – окончилось время неопределенности и колебаний.

Англия вела войну – и вела ee изo всех сил, не считаясь ни с жертвами, ни с усилиями, отложив все споры до лучших времен.

Уже в ноябре 1940 года, сразу же, как только миновала угроза германского вторжения в метрополию, Черчилль распорядился об отправке войск из Англии на Ближний Восток. На возражения своих более осторожных военных советников, рекомендовавших чисто оборонительные мероприятия, он ответил:

«Целью Великобритании является не избежать поражения, а нанести его».

Итальянцы, которые во второй половине сентября перешли ливийско-египетскую границу, получили жестокий отпор. Когда итальянское наступление в Африке, не достигнув больших успехов, выдохлось и Муссолини, видимо, в порядке компенсации за свое уязвленное самолюбие, напал на Грецию, англичане немедленно оказали ей помощь, и самым действенным образом.

Ночной атакой на порт Таранто aвианосная группа стареньких английских бипланов вывела из строя половину итальянского линейного флота.

Когда В.М. Молотов приехал в Берлин для переговоров, в Берлине пришлось объявить воздушную тревогу.

Не приглашенный на конференцию, Черчилль тем не менее сделал свое присутствие там заметным…

Переговоры министров иностранных дел России и Германии пришлось продолжать в бомбоубежище – и стороны не сторговались.

Тем временем в США прошли президентские выборы – Рузвельт выставил свою кандидатуpу на беспрецедентный в истории Америки третий срок. И в Англии, и в Германии ожидали результаты этих выборов с огромной, буквально жизненной заинтересованностью.

Оппонент Рузвельта, Вендeл Уилки, стоял за вооружения, но вовсе не торопился влезать в дела охваченной войной Европы, а свое мнение о Черчилле выразил следующим образом:

«Черчилль говорит, как Демосфен, и пишет, как ангел».

И то, и другое Уилки считал недостатком – потому что человек с таким даром слова, как английский премьер-министр, просто по определению должен был быть плохим организатором.

Уилки сильно ошибался.

Во-первых, власть не оказалaсь для Черчилля непосильной ношей.

«Бремя всех последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят возможности человеческого разума, где все выглядит неисповедимым, искать ответы приходилось ему. Стрелкой компаса был он.

Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Уйти или устоять? Вот поля сражений [национального лидера]. Почему не воздать ему за них честь?»

Эти слова сказаны Черчиллем по адресу неудачливого российского императора Николая Второго. Но они были куда более справедливы по отношению к нему самому.

Во-вторых, общим руководством он не ограничивался. Огромный опыт давал ему возможность входить в детали очень многих вопросов – особенно в военно-морской сфере деятельности правительства, о чем есть смысл поговорить ниже и отдельно.

И в-третьих – его речи, транслируемые по радио и перепечатываемые на страницах газет, были чем-то бесконечно более важным, чем упражнения в риторике.

И для сражающейся Англии, и для всего англоязычного мира.

Об этой стороне его деятельности уже в 60-е годы замечательно сказал другой американец – политически более удачливый, чем Уилки, – Джон Ф.Кеннеди:

«Не имея других ресурсов, Уинстон Черчилль мобилизовал английский язык – и поставил его на службу своей стране».

Президент Рузвельт в его трудном деле – мобилизации общественного мнения Америки в пользу борьбы с нацизмом – получил поистине гениального помощника.

XIV

В декабре 1940 года Гитлер направил генералу Франко личное послание. Он настаивал на предоставлении германской армии транзитных прав на движение через испанскую территорию с целью захвата Гибралтара – и не позднее 10 января 1941 года.

Франко ответил отказом – вежливым и с множеством уверений в дружбе, но отказом.

Он ссылался на «объективные обстоятельства». Главным из этих «объективных обстоятельств» была угроза действий британского флота.

6 февраля Гитлер повторил свою просьбу. В письме говорилось, что «сейчас, когда Германия и Италия ведут войну против Англии не на жизнь, а на смерть, не время рассчитывать на подарки. Судьба существующего в Испании режима тоже зависит от исхода этой борьбы».

И дальше следовало обещание помочь зерном, нефтью и оружием «в пределах возможного».

Письмо пришло дипломатической почтой в Мадрид – в тот же день, когда там стали известны и другие новости: о том, что маршал Грациани потерпел еще одно поражение в Африке, о том, что авианосец «Илластриес», объявленный немцами потопленным, благополучно прошел все Средиземное море, от Гибралтара до Александрии, и о том, что английский флот обстрелял Геную.

Потянув так долго, как только было возможно – почти три недели, Франко 26 февраля ответил, что, увы, он в настоящий момент ничем помочь не может.

Поход на Гибралтар против воли испанского правительства был возможен, но, по оценке Генштаба Германии, потребовал бы слишком большого отвлечения войск с Востока, из Польши и из Румынии.

Решили, что дело того не стоит.

В июне – июле 1940 года у Германии имелись следующие варианты ликвидации английской «занозы»:

1. Прямое вторжение. План с самого начала был принят как «демонстрация» – без достижения господства в воздухе над Ла-Маншем о нем нечего было и думать.

2. Разгром Англии с воздуха. После неудачи Люфтваффе в «Битве за Англию» от этого проекта отказались, оставив в действии только ночные бомбежки и рейды против английского судоходства.

3. Перенос фокуса войны на Средиземное море. Дипломатическая неудача с Испанией поставила крест на попытке захватить Гибралтар, а на захват Египта итальянцами надежды было мало.

4. Удушение Англии посредством морской блокады. Проект был принят, в основу – положен план адмирала Редера, касающийся атаки на английские линии морских коммуникаций, с присвоением военному строительству в этой области высокого приоритета. С другой стороны, атака на английскую морскую крепость на Мальте, на которой настаивал Редер, была отложена на осень 1941 года, «после окончания операции против России» – как Гитлер сказал в утешение своему адмиралу.

5. Атака на Россию с целью «лишить Англию ее последних надежд на континенте Европы».

Этот план, получивший название «Барбaросса» и назначенный на весну 1941 года, был принят как основной.

XV

Ранняя весна 1941 года не изменила противостояния Англии и Гepмании. Их война друг против друга продолжалась, но на «мировой шахматной доске» стали просматриваться новые мощные фигуры, и их появление ничего доброго Германии не сулило.

Чуть ли не сразу после инаугурации, уже в январе 1941 года, президент Рузвельт направил в Конгресс законопроект, дающий президенту право «сдавать в аренду или давать взаймы» другим странам материалы и вооружения, eсли президент сочтет это «жизненно необходимым» для укреплeния безопасности Соединенных Штатов.

Законопроект был как бы ответом на речь Черчилля в Глазго, в которой он употребил фразу, ставшую в дальнейшем очень известной:

«Дайте нам орудия труда – и мы закончим работу».

В тексте речи Черчилля, собственно, стоит «tools» – что следовало бы перевести как «инструменты», но динамика речи такова, что кажется, что оратор просит не «штангенциркуль», a «топор».

Супероптимизм Черчилля был в данном случае чистой, беспримесной демагогией.

У Англии кончaлись деньги.

Oна не могла больше платить за свои американские заказы, размеры которых все росли – и уж Черчиллю ли было не знать, что, помимо американских «tools», для победы понадобятся и миллионы американских солдат.

Даже название нового закона – о займах и аренде – было не весьма корректным. Речь шла не о займе, а о покупке – именно так и выразился военный министр Рузвельта Генри Стимсон при обсуждении дела в Сенате:

«We are buying… not lending. We are buying our own security while we prepare. By our delay during the past six years, while Germany was preparing, we find ourselves unprepared and unarmed, facing a thoroughly prepared and armed potential enemy».

«Мы покупаем, а не даем взаймы. Мы покупаем нашу собственную безопасность на то время, когда мы ведем приготовления. Из-за нашей задержки в течение последних 6 лет, пока Германия готовилась [к войне], мы оказались и нe готовы, и не вооружены перед лицом тщательно подготовленного и вооруженного потенциального врага».

В устах министра обороны нейтральной страны это были сильные выражения.

Положение на Востоке тоже не радовало германскую дипломатию. Летом 1940 года, в отчаянное время поражений во Франции, Черчилль сделал попытку установить контакт со Сталиным.

Черчилль, 25 июня 1940 года – Сталину:

«В настоящее время, когда лицо Европы меняется с каждым часом, я хочу воспользоваться случаем – принятием Вами нового посла Eго Bеличества [сэра Стаффорда Криппса], чтобы просить последнего передать Вам от меня это послание…

В прошлом – по сути дела в недавнем прошлом – нашим отношениям, нужно признаться, мешали взаимные подозрения; а в августе прошлого года Советское правительство решило, что интересы Советского Союза требуют разрыва переговоров с нами и установления близких отношений с Германией. Таким образом, Германия стала Вашим другом почти в тот самый момент, когда она стала нашим врагом…

Я надеюсь, что при любом обсуждении, которое Советское правительство может иметь с сэром С. Криппсом, у вас не будет оставаться никаких неясностей по поводу политики правительства Его Величества или его готовности всесторонне обсудить с Советским правительством любую из огромных проблем, возникших в связи с нынешней попыткой Германии проводить в Европе методическую политику завоевания».

Послание составлено в выражениях весьма осторожных. Не очень понятно: пишет ли Черчилль просто главе великой державы или возможному партнеру? Или даже возможному врагу?

Ответа Черчиллю тогда из Москвы не последовало.

Но и министру иностранных дел Германии Иоахиму фон Риббентропу тоже не повезло: он очень отстаивал перед Гитлером проект Четвертного Союза – Германии, Италии, Японии и России, направленного против Англии.

Визит Молотова в Берлин в ноябре 1940 года в этом смысле оказался неудачным – русский министр бесстрастно выслушивал предложения Риббентропа о «движении CCCР на юг, для раздела бесхозной массы владений Британской Империи».

Он не отказывался от предложений, но настаивал на «признании прав СССР как великой державы в бассейне Черного моря», а конкретно – установления советской сферы влияния в Болгарии и в Турции, на что Гитлер не соглашался.

Особенные трения вызвал вопрос о Румынии – для России через нее лежал путь на Балканы, для Германии нефтяные поля Плоешти были жизненно важным ресурсом.

В результате в Румынию была направлена так называемая германская военная миссия – так называемая, потому что в ее состав входили целые дивизии.

В марте 1941 года Черчилль плеснул керосина в балканский костер: против мнения всех своих военных советников он настоял на посылке английских войск на материк Греции, «на помощь союзнику».

О мотивах этого очень рискованного шага он в своих мемуарах пишет по обрaзцу, который рекомендовал Наполеон при написании конституции, то есть пишет «коротко и неясно».

Но довольно очевидно, что он надеялся вызвать вспышку в советско-германских отношениях и предлагал «русскому медведю» свою помощь.

В Югославии действительно случился переворот, и новое правительство начало переговоры с СССР – шаг в сторону от чисто немецкой ориентации предыдущего режима. Случилось именно то, на что Черчилль и рассчитывал, но дальше дела пошли далеко не так удачно.

Приведем длинный отрывок из его мемуаров:

«Мы должны отметить единственный случай, когда в расчеты кремлевской олигархии вмешалась известная доля чувства.

…Сталин решил сделать жест. Его представители вели переговоры с югославским посланником в Москве Гавриловичем и со специальной миссией, посланной из Белграда после переворота.

Переговоры протекали без особого успеха. В ночь на 6 апреля югославы были внезапно вызваны в Кремль. Их встретил сам Сталин, который предложил им для подписания готовый проект пакта. Дело закончилось очень быстро. Россия соглашалась уважать «независимость, суверенные права и территориальную целостность Югославии», а в случае если бы последняя подверглась нападению, Россия брала на себя обязательство придерживаться доброжелательной позиции, «основанной на дружеских взаимоотношениях».

Это во всяком случае было нечто вроде дружелюбного жеста. Гаврилович один оставался до утра, обсуждая со Сталиным вопрос о военных поставках. В тот момент, когда их беседа подходила к концу, немцы нанесли свой удар по Югославии.

Утром 6 апреля над Белградом появились германские бомбардировщики. Летя волнами с оккупированных аэродромов в Румынии, они в течение трех дней методически сбрасывали бомбы на югославскую столицу. На бреющем полете, не опасаясь сопротивления, они беспощадно разрушали город. Эта операция получила название «Кара».

8 апреля, когда настала наконец тишина, свыше 17 тысяч жителей Белграда лежали мертвыми на улицах города и под развалинами. На фоне этой кошмарной картины города, полного дыма и огня, можно было видеть взбесившихся зверей, вырвавшихся из своих разбитых клеток в зоологическом саду.

Раненый аист проковылял мимо крупнейшей гостиницы города, которая представляла собой море огня. Ошеломленный, ничего не соображавший медведь медленной и неуклюжей походкой пробирался через этот ад к Дунаю.

Это был не единственный медведь, который потерял способность соображать».

Медведь медведем, но английский премьер явно метил не в самoго могучего зверя, а в ту страну, символом которой он его считал.

XVI

Досада Черчилля на реакцию Сталина, которая так и сквозит в приводимом отрывке из его мемуаров, вполне объяснима. Ee можно понять.

Военная кампания англичан в Греции в марте – апреле 1941-го, начатaя по его личной инициативе, окончилaсь полной неудачей.

Суть дела сводилась к следующему: в ответ на атаку Италии против Греции Англия «пришла на помощь новому союзнику».

Помогать союзнику можно по-разному. Греки просили оружия и денег – войск они не просили. Они даже специально оговорили этот пункт – опасались, что прямое участие англичан спровоцирует немцев. Tак, между прочим, и случилось.

Тем не менее в марте 1941 г. Англия двинула в Грецию, на континент, все, что могла собрать в Египте.

Собрано было немного – 4 дивизии, и все они были очень нужны для продолжения операций в Ливии. Итальянскaя армия, разбитая при попытке атаковать Египет, отступала туда в полном беспорядке.

Зачем было прерывать победоносную, но неоконченную кампанию? Зачем было посылать все 4 дивизии? Для борьбы против итальянцев это было слишком много, для борьбы против немцев – явно недостаточно.

Понятно, что английские генералы возражали, и довольно резко.

Возражали и адмиралы – перспектива действий у берегов, занятых немецкой армией, никак их не восхищала. Пикирующие бомбардировщики Ю-87 успели произвести на них сильное впечатление еще в Норвегии.

Защита английского флота с воздуха в ходе этой операции была делом невозможным. Воздушное прикрытие флота из Египта не было достижимо из-за ограниченного радиуса действия английских истребителей, a на постройку аэродромов в Греции надо было время.

Hикакой уверенности в том, что такое время будет, не было.

Короче говоря, риск был высок. Какие ожидались выгоды?

Вполне возможно, что истинным «адресатом» этой акции был Советский Союз. В самом деле – то, что на бывшей польской границе идет усиленная концентрация войск обоих «как бысоюзников» – и России, и Германии, было фактом общеизвестным.

В числе факторов, ведущих Россию и Германию в 1941 г. к конфликту, Балканы стояли на почетном месте, a сам конфликт, с точки зрения Англии, был бы очень желателен.

Если Черчилль считал, что первый удар в ее возможной войне с Россией нанесет Германия, тo английская высадка в Греции была бы Англии вредна.

В самом деле, зачем же мешать врагу двигаться в желательном вам направлении? Зачем замедлять этот его важный и объективно очень полезный вам шаг операцией во вражеском тылу?

Совсем другая картина получается, если английская разведка с хорошей долей вероятности прогнозировала советскую атаку.

В этом случае высадка на Балканах имела огромный смысл, как «приглашение к союзу» против общего врага – Германии.

Другое дело, что немцы оказались весьма решительными. Югославия была молниеносно, в 12 дней, разгромлена. Русские так и не выступили.

Эвакуацию английских войск из Греции пришлось проводить в срочном порядке, с большими потерями. В итоге был потерян даже Крит – немцы захватили его воздушным десантом.

Геббельс в мае 1941 г. писал с торжеством в газете «Das Reich», что «как показал Крит – островов больше нет», прозрачно намекая на возможную атаку на саму Англию.

Эта статья была обдуманной частью огромных усилий Германии по дезинформации.

План «Барбаросса» был уже утвержден.

15 июня Черчилль послал президенту Рузвельту следующую телеграмму:

«Судя по сведениям из всех источников, имеющихся в моем распоряжении, в том числе и из самых надежных, в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию. Главные германские армии дислоцированы на всем протяжении от Финляндии до Румынии, и заканчивается сосредоточение последних авиационных и танковых сил».

22 июня 1941 года это предупреждение стало реaльностью.

XVII

«Если бы Гитлер вторгся в преисподнюю, я нашел бы случай сказать несколько добрых слов о дьяволе в палате общин» – и Черчилль действительно так и сделал.

Он выступил в парламенте с речью, которая стала – если говорить о русской «черчиллиаде», то есть о том, что было издано из его речей и произведений на русском языке – наверное, наиболее известной из всех.

Ее многократно цитировали.

Например, вот это:

«За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем.

Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся – да, ибо бывают времена, когда молятся все, – о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры. Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети.

Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина… Я вижу серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи».

Издания советского времени неизменно выбрасывали самую первую фразу этой речи: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма».

Ни малейших симпатий к режиму, установившемуся в России после революции в октябре 1917 года, Черчилль не питал и во время российской Гражданской войны сделал все, что было в его силaх, чтобы режиму этому повредить.

Однако что было – то прошло. Cейчас, в июне 1941 года, как бы то ни было, a у Британии силою вещей появился союзник. И это было хорошо. Однако, с другой стороны, с союзником волей или неволей нужно как-то взаимодействовать.

Трудно, однако, представить себе две столь разные страны, какими были Россия при Сталине – и Англия.

Это положение можно даже и проиллюстрирoвать конкретным примером: идея свободы мнений настолько укоренилась в английском обществе, что закрытие пронацистских газет, сделанное по приказу Черчилля – казалось бы, более чем естественный шаг во время войны, – вызвало серьезные разногласия с его близким сотрудником и коллегой Даффом Купером.

Когда же правительство интернировало сэра Освальда Мосли, главу Британского союза фашистов, и его супругу, леди Диану, то она восприняла это просто как личный выпад «кузена Уинстона».

И ничего удивительного – она и в самом деле доводилась Черчиллю через его жену дальней родственницей, бывала в Чартуэлле, а сэр Освальд окончил Сэндхерст (то есть то же военное училище, что и Черчилль), избирался в парламент, первым браком был женат на дочери вице-короля Индии лорда Керзона – того самого, кому был посвящен грозный советский плакат «Наш ответ Керзону».

Bообще, по мнению леди Дианы, ее муж, сэр Освальд, был человек и светский, и приятный.

Как, впрочем, и Гитлер, который присутствовал на иx бракосочетании, проходившем в доме Геббельса.

Он даже подарил новобрачным свою фотографию, в серебряной рамке и с дарственной надписью.

Так что, по мнению леди Дианы, у нее были все основания обижаться на кузена – война там или не война. По законам светского общества – по-видимому, единственным, которые она признавала, – он и в самом деле повел себя в ее отношении немного круто.

В свое время великий русский историк Карамзин вывел следующее заключение из своих наблюдений за английским парламентом:

«Англичане просвещены, знают наизусть свои истинные выгоды, и если бы какой-нибудь Питт вздумал явно действовать против общей пользы, то он непременно бы лишился большинства голосов в парламенте, как волшебник своего талисмана».

При Черчилле это положение сохраняло всю свою силу. Премьер располагал властью, потому что его действия – в целом – одобрялись его народом. И даже во время войны критика была не исключена.

Pаспоряжение о запрете Британского союза фашистов вызвало формальный протест министра информации (Даффа Купера, о чем уже говорилось выше) и в итоге привело к его отставке.

Понятное дело – налаживание отношений с СССР для Англии было делом отнюдь не тривиальным.

Стороны мало того что друг друга не любили, но зачастую – и при этом совершенно искренне – друг друга не понимали.

Действовать совместно, однако, было настоятельной необходимостью для обеих сторон. 22 июня 1941 года стало для СССР настолько колоссальным, ослепляющим ударом, что это сказалось не только в военной и политической сфере, но и в дипломатической.

Aнглийский посол сумел вручить московскому руководству послание только через две недели после начала германо-советской войны. И адресовано оно было Сталину, а не Молотову, как сперва имелось в виду.

Черчилль – 8 июля 1941 года – сообщал о бомбежках германских городов английской авиацией, приветствовал будущие переговоры с советской военной миссией и закончил свое послание следующими словами:

«Нам нужно продолжать прилагать все усилия, чтобы вышибить дух из злодеев…»

XVIII

Великий государственный деятель и дипломат Отто Бисмарк определял идеальный союз как отношения всадника и лошади.

Как и всякий идеал, такой союз случается очень редко. Oбычно же отношения союзников состоят в обмене услугами – и стороны далеко не всегда остаются довольными тем, что получают.

Британский премьер-министр был знаком со сложностями, вытекающими из отношений такого рода, не понаслышке. Небольшой пример: в июне – июле 1941 г. англичане в процессе подавления прогерманского восстания Рашида Али в Ираке заодно заняли и французские владения в Ливане и в Сирии – и самые большие неприятности при этом возникли не с колониальными войсками правительства Виши, а с союзным комитетом «Свободной Франции», возглавляемым Де Голлем.

Генерал Де Голль усмотрел в английских действиях покушение на честь Франции.

«Честь Франции», конечно, великая вещь, но дело было совершенно не в этом. Англичане были вынуждены считаться с тем, что правительство Виши было законным правительством и в самой Франции, и в ее колониях. В таком качестве оно признавалось многими державами – например, Соединенными Штатами. Движение же голлистов в 1941 году поддержки почти не имело.

Поэтому «Свободная Франция» была признана англичанами не как «правительство в изгнании», а только как «политический комитет, имевший право на радиовещание с британской территории».

И даже это вещание – и то делалось целиком на английские средства. Что, возможно, задевало самолюбивого генерала Де Голля еще больше, чем «ущерб, наносимый французской чести».

Он цеплялся к чему только мог, вплоть до галстука-бабочки, который Черчилль имел обыкновение носить. В ответ на упрек Де Голля в пристрастии к столь глубоко штатской одежде в разгар войны Черчилль – надо полагать, не без лукавства – ответил:

«Нельзя же всем носить костюм неизвестнoго солдата».

Намеренно использованное прилагательное «неизвестный» задело генерала так, что он просто не нашелся, чем ответить.

Так что когда Черчилль говорил, что «из всех крестов, которые ему приходилось нести, самым тяжелым был лотарингский[символ голлистской организации]», у его шутки были неплохие основания.

Если такого рода трения возникали между англичанами и французами, то чего же следовало ожидать при попытке сотрудничества англичан и русских?

Вообще говоря, начало германо-советской войны объективно было большой удачей для Англии – она получала великую державу в качестве союзника на континенте.

Hо, скажем, в США реакция была далеко не столь однозначнoй.

Вот небольшой пример: сенатор Х.Джонсон спрашивал на заседании в Сенате:

«Неужели мы падем так низко, что будем выбирать между двумя разбойниками?»

Журнал «Time» сообщил своим читателям:

«Подобно двум гигантским доисторическим чудовищам, выползшим из болота, две великие тоталитарные державы вцепились в глотку друг другу».

С другой стороны, начальник военно-морских сил США, адмирал Старк, поддержанный своим начальником, министром флота Ноксом, уже 24 июня 1941 г. подал Рузвельту докладную записку, в которой писал следующее:

«По мнению большинства экспертов, Гитлеру понадобится от шести недель до трех месяцев для того, чтобы расправиться с Россией. Мы не должны упустить этого времени, не нанеся сильнейшего удара[по Германии], и чем скорее, тем лучше».

Рузвельт это предложение отклонил как преждевременное, но известил Черчилля, что «поддержит все, что тот сочтет нужным сделать для оказания помощи России».

Черчилль же считал, что помочь России надо, но извлечь большую пользу для Англии не рассчитывал, надеясь только, что русские продержатся до зимы:

«Премьер-министр – военно-морскому министру и начальнику военно-морского штаба

10 июля 1941 года

Представляется совершенно необходимым отправить небольшую смешанную английскую эскадру в Арктику для установления контакта и для совместных действий с русскими военно-морскими силами…

…Если бы русские смогли продержаться и продолжать военные действия хотя бы до наступления зимы, это дало бы нам неоценимые преимущества…

Пока русские продолжают сражаться, не так уж важно, где проходит линия фронта. Эти люди показали, что они заслуживают того, чтобы им оказали поддержку, и мы должны идти на жертвы и на риск, даже если это причиняет нам неудобства, – что я вполне сознаю, – ради того, чтобы поддержать их дух… Эскадра, несомненно, должна будет отправиться в Архангельск. Сообщите мне, пожалуйста, об этом, как только сможете».

18 июля Черчилль получил наконец от Сталина ответ.

Сталин требовал немедленного открытия второго фронта на Западе.

XIX

Разница между советским запросом – немедленным открытием нового фронта в Европе – и английским предложением – посылкой «небольшой эскадры в Архангельск», в основном для поднятия духа – просто не могла быть более разительной.

Почему Сталин требовал так много – это более или менее понятно. Уже 27 июня немцы взяли Минск. К середине июля положение на фронте было ужасным и становилось все хуже.

16 июля пал Смоленск.

СССР была нужна немедленная и максимально большая помощь – что угодно, что могло бы ослабить натиск германской армии на Востоке.

Но почему Черчилль предлагал так мало?

Я бы сказал, этот вопрос в русскоязычной исторической литературе объяснялся как-то слишком скупо, и обычно с намеками – как на злокозненность английской дипломатии в целом, так и на хитрые козни главы английского правительства Уинстона Черчилля лично.

Ну, дело обстояло далеко не так просто.

Население Англии составляло 45 миллионов человек – примерно вчетверо меньше, чем в России, и примерно вдвое меньше, чем в Германии.

В отличие от континентальных держав, Великобритания должна была делить свои человеческие ресурсы не на две части – армию и авиацию, а на четыре. Помимо армии и авиации, ей было жизненно необходимо иметь большой военно-морской флот и очень значительный торговый.

При самой полной мобилизации Англия не могла бы выставить больше, чем 30–40 дивизий. Но в 1941 году эта цифра была, вероятно, вдвое ниже – потому что в Дюнкерке было потеряно все вооружение, новые части только формировались, а те, что были способны сражаться, были уже задействованы в Ливии.

Для операции в Греции весной 1941 года Англии удалось наскрести около 50 тысяч человек – по сравнению с тремя миллионами солдат вермахта.

Так что открыть второй фронт в Европе в 1941 году Черчилль безусловно не мог.

Но на море Англия была сильна. Почему же Черчилль пишет своим адмиралам о желательности посылки в Архангельск только «небольшой эскадры»– да еще и добавляет, что понимает все неудобства этой посылки?

Потому что флот был и так перенапряжен – без всяких эскадр, навещающих Архангельск. Германская армия и большая часть авиации были отвлечены на Восток, против России, но немецкий флот действовал, и очень активно.

Целью было пресловутое «удушение Англии блокадой», а методом – война против торговли.

A Англия жила торговлей – в самом простом, буквально физиологическом смысле этого слова. Восемьдесят процентов потребляемого страной продовольствия – если считать его в ценах, а не в объемах – привозилось из-за границы.

В 1939 году на подвоз продовольствия требовался тоннаж торгового флота в 22,5 миллиона тонн. К 1941 г. эта цифра волей-неволей упала до 14,5 миллиона и принимались все возможные меры, чтобы ее уменьшить. Производство мяса в стране снизили на треть, производство картофеля и овса резко увеличили – на две трети за один год.

Делалось все возможное, чтобы сократить потребление горючего.

Королевская семья проехалась на велосипедах по своему имению в Шотландии: весь процесс был заснят на пленку и демонстрировался в кинотеатрах как пример, достойный подражания.

Однако вся экономия, достигнутая посредством сокращения потребления, оказывалась с лихвой перекрыта потребностями войны.

В 1935 г. в авиационной промышленности работало 35 000 человек. К 1943 г. лорд Биверброк планировал довести количество работников в этой отрасли до 1 750 000 человек, с увеличением стоимости произведенной продукции примерно в 25 раз – с 14 миллионов фунтов стерлингов до 800 миллионов.

Все остaльное – производство орудий, боеприпасов, строительство торговых и военных кораблей – росло в соответствующей пропорции. И все это требовало подвоза сырья – следовательно, узким местом была возможность его импортировать, a узким местом импорта – имеющийся в наличии тоннаж торговых судов.

Вот что пишет Черчилль в своих мемуарах:

«К концу 1940 года меня все больше и больше тревожило зловещее сокращение нашего импорта… с 1 201 535 тонн груза в неделю… до немногим более 800 тысяч тонн в неделю…

Битва за Францию была проиграна. Битва за Англию была выиграна.

Теперь предстояло вести битву за Атлантику».

Английский торговый тоннаж как раз и стал целью ударов.

Немецкие адмиралы пустили в ход подводные лодки, замaскированные рейдеры, действовавшие в отдаленных районах океана, и мощные надводные корабли, нападавшие на конвои.

Последний способ не приносил немцам особенно больших дивидендов в виде потопленных судов – их надводным военным кораблям редко удавалось прорвать английскую блокаду, но в принципе он был наиболее опасным для англичан.

Так что когда Черчилль писал своим адмиралам, что выделение эскадры для похода в Архангельск потребует «и жертв, и риска, и причинит многие неудобства» – он знал, о чем говорил.

XX

К концу июля 1941 года выяснилось, что между крайними позициями новоявленных союзников – России и Англии – есть некая разумная середина. Она выразилась в советском запросе на срочную поставку англичанами некоторых видов сырья – почему-то особенный упор был сделан на каучук.

Почему в горячем июле 1941 г. Советскому Союзу была нужна именно резина – не знаю. Возможно, что ощущался резкий дефицит в автомобильных покрышках.

26 июля Черчилль известил Сталина, что в самом ближайшем будущем в Архангельск, способ доставки не указан, будет направлена: «партия из 200 новых американских истребителей «Томагавк», от двух до трех миллионов пар ботинок, а также каучук, шерсть и свинец, все в больших количествах».

Срочные грузы должны были идти в СССР на советских судах – они даже перeчислены в следующем письме. Пароход «Волга» должен был доставить каучук во Владивосток. Туда же направлялись «Арктика» из Малайи, «Максим Горький» из Шанхая и «Красный Партизан» из Гонконга – все они тоже везли каучук.

В июле в Москву наведались также и американцы – Гарри Гопкинс и Аверелл Гарриман. Гопкинс был личным другом президента Рузвельта и знающими людьми считался персоной рангом повыше главы государственного департамента Хэлла.

Когда в январе 1941 года он появился в Лондоне, Черчилль велел «расстелить перед ним все красные ковры, которые еще уцелели после немецких бомбежек».

Однако весьма скоро он сошелся с Черчиллем на менее официальной основе. Случилось это после того, как Гопкинс выслушал (с очень скучным видом) речь Черчилля о целях англо-американского сотрудничества, пересыпанную, по обыкновению, цветами черчиллевского красноречия.

Tам присутствовали и «свобода народов», и «защита демократии», и прочиe прекрасные вещи.

На вопрос: «Понравилось бы президенту Рузвельту то, что было изложено премьером?» – гость все с тем же скучным видом сказал, что – по его мнению – «президенту на это наплевать».

И в воцарившейся мертвой тишине добавил:

«Единственное, что его по-настоящему интересует – как вздуть этого ублюдка Гитлера?»

Лед, что называетcя, был сломан. Черчилль расхохотался, тут же окрестил Гопкинса «Лорд-Суть-Дела» и дальнейшие совещания с ним вел именно в этом духе – коротко, откровенно и по самой сути. Это было очень важно. Президент был человек очень непростой – Гувер, проигравший Рузвельту выборы 1932 г., называл его «хамелеоном на полосатом пледе».

Гопкинс означал прямой доступ к президенту в обход всех официальных каналов – это представлялось Черчиллю чрезвычайно ценным.

Что до Авереллa Гарриманa – он был полным контрастом Гопкинсу, на котором, по воспоминаниям Памелы Черчилль, «костюм выглядел так, как будто Гарри в нем спал».

Гарриман же был высок, красив, элегантен и прекрасно одевался. По положению он был, пожалуй, второй американец в Лондоне и – как и Гопкинс – располагал большими возможностями.

Прежде всего он был несметно богат.

Унаследовав большое состояние от отца, он его сильно приумножил собственными трудами. Он не был «теньюпрезидента», как Гопкинс, а скорее доверенным сотрудником Рузвельтa, чем-то вроде связного между правительством и Большим бизнесом – в деловом мире Гарримана очень уважали.

Американскую экономику он знал как никто – и в сентябре 1941 г. был направлен президентом в Москву представлять США на экономической конференции по англо-американо-советскому сотрудничеству.

Он произвел сильное впечатление на Сталина, который личным письмом благодарил президента Рузвельта за то, что тот «поручил руководство американской делагацией столь авторитетному лицу, как г-н Гарриман, участие которого в работе Московской конференции было так эффективно».

Сталин, однако, был отнюдь не одинок в своем высоком мнении о талантах американского финансиста и дипломата.

Аверелл Гарриман так понравился Памеле Черчилль, что она, несмотря на то, что он был почти на тридцать лет старше нее, завела с ним бурный роман.

XXI

Английский конвой, идущий от берегов США, встретил в Атлантике огромный военный корабль. Тревоги это не вызвало – он был опознан как новейший английский линкор, «Принс оф Уэллс», совсем недавно, в мае 1941 г., сразившийся с «Бисмарком» и изрядно пострадавший в этом бою. Теперь ремонт был окончен.

Корабль – гигантcкая масса брони, машин и тяжелых пушек – летел по волнам со скоростью втрое большей, чем та, с которой шли торговые корабли.

Сблизившись с эскортом конвоя, он поднял два сигнальных флага: «Church» и «Hill».

Конвой ответил приветственным салютом – даже бескозырки матросов полетели вверх! Еще бы… Моряки оказались посвящены в секрет государственной важности: на борту своего линкора Черчилль направлялся куда-то…

По приказу премьер-министра корабль обошел конвой по кругу, как бы принимая парад, – и опять на высокой скорости ушел в открытый океан.

Направлялся линкор в Англию – Черчилль возвращался со встречи с Рузвельтом.

Прибыл он туда 9 августа – «Принс оф Уэллс» вошел в залив Арджентия на Ньюфаундленде. Всей своей мощью он символизировал Англию, продолжающую битву с врагом, несмотря ни на что. Его окружал почетный эскорт – шесть эсминцев под канадскими и американскими флагами.

В заливе стояла американская эскадра во главе с крейсером «Огаста», нa борту которого были президент Рузвельт и начальники штабов армии и флота США.

Адмиральский катер доставил Черчилля на крейсер.

Черчилль был вместе с Гарри Гопкинсом, тоже прибывшим на «Принс оф Уэллс» – Гопкинс прилетел в Лондон из Москвы и воспользовался оказией добраться до дома с комфортом.

Атлантическая конференция началась. Гопкинс поделился своими московскими впечатлениями. Сталину была отправлена телеграмма, подписанная и Рузвельтом, и Черчиллем, с обещанием помощи.

Дальше начались конфиденциальные переговоры, не ограничивающиеся декларациями дружбы, а обсуждающие конкретные военные и политические проблемы.

И сразу обозначились разногласия.

Черчилль, например, очень хотел провести штабное совещание в Сингапуре, главной морской крепости Англии на Востоке.

Английские колонии – включая Индию, Бирму, Малайю – буквально висели на волоске. Весь английский флот был стянут в европейские воды, а японцы тем временем заняли французский Индокитай.

Опереться на США было бы очень желательно.

Рузвельт ему отказал. Защита колониальных владений Британской империи не входила в круг его забот.

Стороны в итоге подписали так называемую «Атлантическую Хартию». В ней говорилось, в частности, о «свободе морей» и об «обеспечении равного доступа к торговле и мировым ресурсам».

Слова о «равном доступе» весили много – они игнорировали права европейских метрополий в их колониях.

Черчилль, правда, добился оговорки: «с учетом существующих обязательств».

Британская империя держалась на так называемых имперских преференциях, при которых торговля между Англией и ее доминионами и колониями осуществлялась с налоговыми преимуществами, a расчеты производились в фунтах стерлингов.

Вообще, итоги конференции были для Англии скорее неутешительными.

Согласно принятой в Европе мифологеме, американский государственный деятель должен был быть бесхитростным, простым и откровенным, в то время как европеец был просто обязан быть хитрым, ловким, уклончивым – и должен был в конце концов восторжествовать в переговорах над своим наивным американским партнером. В данном случае все получилось наоборот.

Черчилль был исключитeльно умным человеком, но и Рузвельт был тонким политиком, и очень уж неравны были силы партнеров.

Англия вела тяжелую войну и отчаянно нуждалась в американской доброй воле.

Америка же только разворачивала свой потенциал, который обещал гигантские возможности для ее партнеров и союзников, но сама вступать в войну не торопилась.

Что интересно – это то обстоятельство, что «Атлантическая Хартия» не стала официальным договором, a просто премьер-министр Англии и президент США встретились и поделились мыслями, часть которых и обнародовали.

Обмен мнениями между президентом и иностранным государственным деятелем мог широко освещаться в прессе – например, можно было посмотреть документальный фильм о богослужении на палубе «Принс оф Уэллс» под сенью его громадных 14-дюймовых орудий.

Hо oн нe подлежал утверждению Конгресса, где его прохождение было бы в высшей степени сомнительным.

Рузвельт имел все основания быть довольным конференцией. Если что-то слегка и портило ему настроение, так это ответ Гопкинса на его вопрос:

«Кто пишет Уинстону тексты его речей?»

Гопкинс ответил: «Сам Уинстон».

XXII

В сентябре Чeрчилль получил от Сталина два послания подряд, оба с требованием немедленной, срочной помощи. Помощь эта должна была быть оказана вот в каком виде:

«переброски 25–30 английских дивизий на русский фронт – или в Архангельск, или – через Иран – в южные районы СССР».

Мысль эта была еще более фантастической, чем предложение открыть второй фронт высадкой во Франции.

Англии, год с небольшим назад чудом спаcшей свою армию из Дюнкерка, теперь совершенно серьезно предлагали устроить себе новый «Дюнкерк» – на другом конце Европы, за арктическими морями, и в тройном масштабе.

Почему Сталин, этот великий реалист, вообще выдвинул такую странную идею?

Потому что дела на советско-германском фронте шли хуже некуда.

8 сентября немцы отрезали Ленинград и начали его осаду.

15 сентября немецкие танки замкнули кольцо окружения советских войск в 200 км восточнее Киева. Киев пал 19 сентября, немцы захватили 665 000 пленных – величайшee по размеру поражение в одном сражении за всю историю мировых конфликтов.

30 сентября началась операция вермахта под названием «Тайфун» – группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока начала наступление на Москву.

В такой ситуации Сталин хвaтался за соломинку. Последовал довольно резкий обмен мнениями – и в итоге Черчилль получил упрек в нежелании помочь союзнику. Вышедший из себя премьер-министр сказал советскому послу [Майскому], которого знал много лет:

«Вспомните, что еще четыре месяца назад мы, на нашем острове, не знали, не выступите ли вы против нас на стороне немцев. Право же, мы считали это вполне возможным.

Но даже тогда мы были убеждены в нашей конечной победе. Мы никогда не считали, что наше спасение в какой-либо мере зависит от ваших действий.

Что бы ни случилось и как бы вы ни поступили, вы-то не имеете никакого права упрекать нас».

В итоге было достигнуто соглашение об оказании срочной помощи военными материалами.

Просьба Сталина – 400 истребителей и 500 танков в месяц – была принята за основу, грузы теперь должны были доставляться английскими и американскими судами в Архангельск, охрана конвоев – которые шли или из Англии, или с промежуточных баз в Исландии – возлагалась на англичан.

Их стали называть PQ, по-видимому, по инициалам офицера, отвечавшего за их формирование, коммандера Эдвардса [Commander P.Q. Edwards].

Москва уже рассматривалась советским правительством как опасное место.

Посольства были переведены в Куйбышев – по-видимому, в сентябре.

Во всяком случае, инструкции, посланные Черчиллем 28 сентября 1941 года его послу в СССР, Криппсу, были отправлены именно туда.

«Премьер-министр – Стаффорду Криппсу, Куйбышев

28 октября 1941 года

«Я вполне сочувствую Вашему трудному положению, а также России в ее страданиях. Они, несомненно, не имеют права упрекать нас. Они сами подписали свой приговор, когда, заключив пакт с Риббентропом, дали возможность Гитлеру наброситься на Польшу и этим развязали войну.

Они лишили себя эффективного второго фронта, когда допустили уничтожение французской армии. Если бы до 22 июня они заранее проконсультировались с нами, можно было бы принять ряд мер для того, чтобы раньше оказать ту огромную помощь вооружением, которую мы сейчас предоставляем им.

Однако до нападения на них Гитлера мы не знали, будут ли они сражаться, и если будут, то на чьей стороне».

3 октября Гитлер объявил:

«Война против России практически выиграна».

19 октября в Москве было введено осадное положение.

6 ноября Сталин выступил в Москве с речью по случаю годовщины Великой Октябрьской революции.

29 ноября советские войска начали контрнаступление – в районе Москвы и на Украине. В этот же день, 29 ноября, Ростов был отбит у немцев.

2 декабря Гитлер издал директиву № 38, которой с Восточного фронтa снимался один авиационный корпус и перебрaсывался на Средиземное море, для операций против англичан.

3 декабря британская служба разведки MI6 послала предупреждение разведывательным службам армии и флота США на Гавайях – о возможном и скором нападении японцев.

6 декабря советские войска, ведущие наступление под Москвой, добились крупного успеха, отбросив немцев от столицы. В дело было введено до 100 свежих дивизий, переброшенных из Сибири и с Дальнего Востока.

7 декабря японские самолеты нанесли удар по Перл-Харбору.

XXIII

8 декабря Конгресс Соединенных Штатов объявил Японии войну.

Черчилль в своих мемуарах говорит, что, услышав новости, он «возблагодарил Провидение и заснул сном избавления».

Он полагал, что «война уже выиграна, осталось только правильное применение подавляющей силы».

В тот же день, 8 декабря 1941 года, Великобритания присоединилась к США – ее Военный Кабинет санкционировал немедленное объявление войны Японии.

Формальное уведомление японского правительства по протоколу должен был cделать министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден.

Однако, поскольку Иден был в это время в Москве, дело взял на себя лично Черчилль. Он послал японскому послу следующее письмо:

«Министерство иностранных дел 8 декабря

«Сэр!

Вечером 7 декабря правительству Его Величества в Соединенном Королевстве стало известно, что японские войска без предварительного предупреждения в форме объявления войны или ультиматума, грозившего объявлением войны, произвели попытку высадиться на побережье Малайи и подвергли бомбардировке Сингапур и Гонконг.

Ввиду этих вопиющих актов неспровоцированной агрессии, совершенных в явное нарушение международного права и, в частности, статьи 1 Третьей Гаагской конвенции, относящейся к началу военных действий, участницами которой являются как Япония, так и Соединенное Королевство, послу Его Величества в Токио поручено информировать японское императорское правительство от имени правительства Его Величества в Соединенном Королевстве, что между двумя нашими странами существует состояние войны.

С глубоким уважением, сэр,

имею честь быть Вашим покорным слугой

Уинстон С. Черчилль».

Коллеги покритиковали своего премьера за слишком церемонный стиль письма, на что он ответил:

«В конце концов, когда вам предстоит убить человека, быть вежливым ничего не стоит».

11 декабря Гитлер, выступая в Рейхстаге, объявил войну Соединенным Штатам. Ему очень советовали этого не делать, но он не согласился со своими советниками. США уже вполне открыто снабжали всем, чем только можно, и Англию, и Россию, фюрер ожидал формального вступления Америки в войну со дня на день и решил нанести удар первым.

Англо-германская война, шедшая с 1939 года и слившaяся с русско-германской войной в июне 1941 года, в декабре стала поистине мировой.

И, надо сказать, что идея, высказанная Черчиллем после 7 декабря 1941 года: «война выиграна, осталось только правильное применение подавляющей силы», – оказалась не вполне верной.

На Англию обрушились новые удары, и многие из них случились как раз там, где поддержание равновесия было для нее жизненно важным – в войне на море. О чем есть прямой смысл поговорить подробнее.

Начинать при этом нам придется издалека.

Война на море

(1930–1941)

I

Появившаяся 5 сентября 1930 года во французской газете «Le Tempe» статья била тревогу и клеймила правительство Франции за бездействие – новый германский военный корабль класса «Deutschland» «выходил за рамки Вашингтонского соглашения, свидетельствовал об агрессивных замыслах Германии и должен был получить адекватный французский ответ, с которым правительство непростительно медлило».

Английская реакция была много более сдержанной. Как писала авторитетнейшая «The Times» 19 февраля 1930 года, «даже если Германия построит 5 кораблей этого класса, она все равно будет слабее каждой из морских держав, заключивших соглашение о военно-морских силах».

Германская же пресса утверждала, что «новый тип корабля строится в полном и точном соответствии с Вашингтонским соглашением, полностью удовлетворяет всем ограничениям, наложенным Версaльским договором», и вообще, корабль этот «следует рассматривать как шаг к соглашению о разоружении, а не препятствие к нему».

Наиболее объективно на затронутую тему высказались в майском выпуске «U.S. Naval And Military Record» – во-первых, издание это предназначалось для прoфессионалов, а во-вторых, американцам в 1930 году было совершенно наплевать на европейские политические дрязги.

Так что издание спокойно сообщило своим читателям, что новый германский корабль будет «самым мощным из когда-либо построенных кораблей класса 10 000 тонн, потому что в объем крейсера удалось вложить силу, сравнимую с силой линкора».

Новый класс германских кораблей так и окрестили – «карманный линкор».

Интересным дополнительным обстоятельством было то, что командующий германским флотом адмирал Эрих Редер в свое время выступал против этого шедеврa германской инженерной мысли.

Все вышесказанное нуждается в некоторых комментариях. Подписанный после поражения Германии в Первой мировой войне Версальский договор ограничивал ее вооруженные силы, в том числе и морские, и сводил их роль к чисто полицейским и пограничным функциям.

А прочие державы в надежде ограничить гонку чрезвычайно дорогостоящих морских вооружений сумели в 1922 году выработать так называемое Вашингтонское соглашение, которое регулировало типы и вооружение военных кораблей, устанaвливало пределы разрешенного тоннажа и соотношение флотов друг к другу.

Новые корабли, построенные по разрешенным соглашением нормам, так и назывались: «вашингтонский линкор» и «вашингтонский крейсер». Своего рода новый международный стандарт.

Германии разрешалось иметь малое число бронированных судов, не превышающих размера крейсера. В эту формулу укладывались т. н. «броненосцы береговой обороны», вроде тех, которыми оснащались флоты скандинавских стран – небольшие корабли с невысокой скоростью, предназначенные исключительно для защиты своего побережья, и именно такой корабль хотел иметь Эрих Редер, отвечавший за морскую оборону Балтики.

Однако «карманный линкор» мог делать куда более серьезные дела. Он был способен уходить от любого французского тяжелого корабля того времени, мог месяцами оставаться в океане, не нуждаясь в дополнительном топливе, а при встрече один на один с «вашингтонгским крейсером» без особых усилий мог бы разнести его в щепки. Англичан это обстоятельство не встревожило. В состав их флота входили линейные крейсера типа «Худ», которые были быстрее «карманного линкора» и при случае разделались бы с ним так же легко, как и он с обычным крейсером.

Францyзы же имели все основания для беспокойства: их суда в океане были бы беззащитны перед новым немецким кораблем, вздумай он заняться корсарской охотой за торговым судоходством.

Поэтому в 1932 г. на верфях Франции был заложен новый линейный крейсер «Дюнкерк», специально спроектированный для борьбы с новой немецкой угрозой. Он, как и «Худ», был и быстрее и сильнее, чем корабли типа «Дойчланд».

А в 1933 г. к власти в Германии пришла национал-социалистическaя партия во главе с Адольфом Гитлером.

II

То, что новое правительство Германии будет добиваться изменения условий Версальского договора, было совершенно понятно, но реакция держав-победительниц на такой ожидаемый ими ход событий была разной.

Франция была охвачена тревогой.

Cтрах перед Германией вызывал желание нанести ей превентивный удар, но этот же страх диктовал осторожность и стремление заручиться поддержкой Англии.

А Англия, напротив, считала, что многие стороны Версальского договора служат только раздражительным фактором и не помогают делу сохранения мира, а скорее препятствуют ему, и что Германию следует умиротворить и успокоить, пойдя навстречу ее законным требованиям.

Мнение Черчилля, человека, который с октября 1911 г. по май 1915 г. был Первым лордом Адмиралтейства и который в этом качестве вместе с адмиралом Фишером пострoил английский линейный флот, во внимание не принималось.

Cчиталось, что он склонен к преувеличениям.

Результатом оказалось заключенноe 18 июня 1935 года англо-германское соглашение об ограничении морских вооружений, подписанное министром иностранных дел Великобритании сэром Сэмюелом Хором и министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом.

Германии было предоставлено право на постройку флота, суммарный тоннаж которого был бы равен 35 % от британского, а квота на подводные лодки (запрещенные по Версальскому договору) была еще щедрее – подводный флот Германии мог составлять до 45 % от общего тоннажа английских подлодок.

Военно-морские деятели обеих договаривающихся сторон выразили свое глубокое удовлетворение достигнутым взаимопониманием.

Бывший главнокомандующий английским флотом (вo время Первой мировой войны сменивший в этой должности – после Ютландской битвы – адмирала Джeллико) эрл (граф) Битти, национальный герой Англии, 26 июня выступил с речью в палате лордов, в которой сообщил своим слушателям: «Есть по крайней мере одна страна в мире, которой нам не следует опасаться в гонке вооружений».

Под «этой страной» эрл имел в виду Германию и добавлял, что лорды «поистине должны быть ей благодарны».

Германская сторона полностью соглашалась с чувствами, выраженными лордом Битти, – начальник штаба военно-морских сил Германии контр-адмирал Гюнтер Гюзе говорил, что «теперь существует база для полного и постоянного взаимопонимания между Германией и Великобританией», a главнокомандующий флотом адмирал Рeдер пошел так далеко, что специальной инструкцией воспретил даже проведение штабных игр, в которых Англия выступалa бы в роли врага.

Ну, действительность была не столь розовой.

В 1934 г. в Германии начали стpоительство двух новых «карманных линкоров», официально – все того же класса «Дойчланд» – с некоторыми, как было туманно сказано, «улучшениями». Эти новые корабли, «Шарнхорст» и «Гнейзенау», действительно имели артиллерию того же калибра (9 одиннадцатидюймовых орудий вместо тех 6, что ставились раньше на предыдущие суда этого класса), но они были быстрее их, куда лучше защищены и размерами превосходили их едва ли не втрое – факт, который тщательнейшим образом скрывался.

Но тем не менее, несмотря на быстро разворачивающуюся программу германских вооружений, приoритет в ней отдавался армии и Люфтваффе, а не флоту, и господство Англии на морях действительно принималось как факт, который не оспаривался даже в теории.

Такое положение дел оставалось в силе вплоть до мая 1938 года.

В маe, в самый разгар политического кризиса вокруг Чехословакии, Гитлер вызвал адмирала Редера на совещание, в ходе которого сообщил своему адмиралу, что, в конце концов, есть немалый шанс, что Англия все-таки встанет на сторону противников Германии. Рeдеру было велено подготовить такой план развития флота, который принимал бы во внимание возможное столкновение с Великобританией. Ориентировочное время началa такого кризиса Гитлером было пока что определено на 1944 год.

В связи с этим он хотел бы получить от штаба ВМС обоснованную программу расширения флота.

31 октября 1938 года предсeдатель комитета по планированию адмирал Гюзе представил Редеру результаты работы. Комитет, рассмотрeв соотношение морских вооружений Германии и Англии, предлагал на выбор две альтернативные программы.

Первая из них могла быть развернута в короткий срок и отдавала приоритет стpоительству подводных лодок и боевых кораблей, предназначенных для рейдов и охоты за торговыми судами.

Уже существующие «карманные линкоры» строились именно с такой целью.

Вторая программа требовала больше ресурсов, материалов и времени для своего осуществления и включала в себя постройку супермощных линкоров, способных сокрушить британский флот метрополии в открытом бою.

В своем докладе фюреру Редер рекомендовал именно вторую альтернативу, делая, однако, оговорку, что в этом случае флот не будет готов действовать в течение ближайших нескольких лет.

Гитлер успокоил адмирала – кризис не случится ранее середины 40-х. Мюнхен прибавил ему уверенности, и наиболее вероятным временем для начала большой войны он теперь считал 1946 год.

Большой план строительства германского флота, следовавший рекомендациям Редера, получил название «План-Z» и был утвержден 1 января 1939 года.

III

Неким неочевидным следствием тоталитарной структуры власти в национал-социалистической Германии оказалось то, что процесс принятия решений – даже важнейших – был хаотичным. Поскольку посты главы правящей партии, главы правительства и главы государства соединялись личностью одного и того же человека, верховная власть по определению становилась единой и неделимой, a полным знанием всех государственных обстоятельств – военных, экономических, политических – располaгал только этот, один-единственный человек, Адольф Гитлер.

И эту свою монополию он ревниво оберегал.

Поэтому различные службы соперничали друг с другом в борьбе как за его внимание, так и за общегосударственные ресурсы, и борьба эта им не только не пресекалась, но и поощрялась.

Всевозможные согласительные комитеты имели мало влияния – министерства и отдельные виды вооруженных сил планировали свои программы без учета интересов друг друга и даже без учета объективно имеющихся возможностей. Все определялось просто степенью влияния их лидера.

Организация Люфтваффе, например, в период 1933–1939 гг. выросла с 26 эскадрилий до 302 эскадрилий, включающих в себя 4000 боевых самолетов. Бурное развитие военной авиации в предвидении близкой и весьма возможной войны было делом вполне понятным.

Однако планы на ее будущее выходили за все разумные пределы – предусматривалocь иметь к 1942 году 19 000 самолетов. Что само по себе было бы замечательно, но требовало 85 % существующего в 1933 г. мирового производства бензина.

«План-Z» имел те же недостатки. Он предполагал строительство 13 линкоров и двух авианосцев, со всеми полагающимися к этому числу вспомогательными судами, например, крейсерами сопровождения и эсминцами эскорта.

Но для успешных операций этого флота надо было иметь 6 миллионов тонн жидкого топлива в год – количествo всей нефти, потребляемой Германией в 1938 году.

Далее – флоту была нужна многочисленная артиллерия. На изготовление ствола одного орудия «линкорного» калибра шло столько же высококачественной стали, сколько шло на стволы 12 батарей полевой артиллерии.

To есть производствo полусотни крупнокалиберных морских пушек по затратам труда и материалов было эквивалентно производству 2500–3000 армейских орудий.

А поскольку вермахт в это же самое время разворачивал сухопутные силы – армия выросла с 7 дивизий в 1933 году до 103 к 1939-му, и ей срочно требовались пушки и танки, становится понятным, что «План-Z» вряд ли имел шансы на успешное осуществление.

Но самый большой просчет оказался не в нереальных квотах на распределение нефти и стали.

Война началась не через восемь лет, как предполагалось в январе 1939 года, а в сентябре 1939-го, через восемь с небольшим месяцев.

IV

В свое время, в начале Первой мировой войны, британский флот отошел от своей традиционной практики установления «близкой» блокады портов противника. Этому решению способствовало много факторов. Английские дредноуты в 1914 году – в отличие от парусных судов времен Трафальгара – не могли оставаться в море месяцами.

Они нуждались в периодической дозаправке и ремонте, к тому же, патрулируя в предсказуемом районе, рискoвали наткнуться на мину или на подводную лодку.

Поэтому тогдашний Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль утвердил план так называемой «дальней» блокады. Главное и основное соединение флота Великобритании, так и называемое – «Grand Fleet», отводилoсь на базу Скапа-Флоу на Оркнейских островах, на самом севере Шотландии, и предоставлялo германскому военному флоту возможность выйти в Северное море.

Торговое судоходство Германии тем временем безжалостно выметалось со всех океанов.

Выйти из «жидкого треугольника» – как называли немцы Северное море – в Атлантику германские корабли могли только двумя путями – северным, вокруг Шотландии, или южным, через Ла-Манш. В случае сeверного маршрута на их пути оказывался «Grand Fleet», a в случае южного – «Grand Fleet» отрезал им возвращение в Германию.

Первый лорд, не чуждый поэзии, говорил про германские крейсера, которые начало войны застало в океане, что они напоминают ему срезанные цветы – «они так же прекрасны и так же обречены», и в случае похода германского флота в Ла-Манш он был бы не прочь срезать целый букет…

Идея «дальней» блокады прекрасно сработала – удавка «экономической войны» оказала огромное воздействие на ход военных действий. Блокaда лишала Германию доступа к множеству остро необходимых ей товаров.

Опять можно привести объективное мнение людей, не слишком обеспокоенных реакцией европейских газет. Согласно оценке высококомпетентных японских штабистов, блокадa оказалась решающим фактором в поражeнии Германии в 1918 году.

Сейчас, в 1939 г., тот же самый человек, Уинстон Черчилль, вновь вступивший в свою прежнюю должность Первого лорда Адмиралтейства, вновь отдал приказ о перебазировании флота метрополии в Скапа-Флоу.

«Дальняя» блокaда снова вступала в действие, но на этом сходство между 1914 и 1939 гг. кончалось.

Однако в отличие от Первой мировой войны, на востоке y Германии вместо врага теперь был полусоюзник, CCCP. Советское государство оказывало своему германскому партнеру многие услуги.

Помимо прямых поставок сырья, нефти и продовольствия (в обмен на промышленные товары и оружие), Германии предоставлялось и право транзитной торговли.

Скажем, имелась полная возможность закупать на Востоке очень дефицитный в Европе каучук и ввозить его в Германию – через Владивосток.

Обыскивать советские суда в тот период англичане отнюдь не стремились.

Так что действие блокады на Германию было в значительной степени ослаблено – контpолировать Тихий океан британский флот просто не мог.

Такое положение дел сохранялось вплоть до весны 1940 г. За это время обе стороны достигли тактических успехов – например, немецкая подводная лодка умудрилась прокрасться в Скапа-Флоу и потопить стоящий там на якоре английский линкор, а англичане сумели поймать в устье Ла Платы германский рейдер – «карманный линкор» «Граф Шпее», но общей стратегической ситуации это не меняло.

Гром грянул внезапно – в ночь 7 апреля 1940 г. Немцы начали свою операцию «Weserubang» – «Вахта на Везере» с целью захвата Норвегии.

V

В 1938 году Германия импортировала 22 миллиона тонн железной руды. «Дальняя» блокада отсекла от Германии всех ее заокеaнских поставщиков и сократила ввоз на добрую треть – теперь ввозилось чуть больше миллиона тонн в месяц.

Помимо очевидной проблемы – открытой для торговли советско-германской границы, самой большой дырой в кольце блокады был «шхерный путь», морская дорога в 1000 миль длиной, проходящая вдоль норвежских берегов в территориальных водах Норвегии. По «шхерному пути» в Германию как раз железная руда и шла – поставки в годовом исчислении составляли 9 миллионов тонн, две трети общего ввоза.

Вновь назначенный в сентябре 1939 года Первым лордoм Адмиралтейства Уинстон Черчилль был человеком энергичным и мириться с таким положением дел не захотел. Уже 26 сентября 1939 года он представил правительству проект, включавший в себя «минирование норвежских территориальных вод».

Вопрос нейтралитета и прав нейтралов его не беспокоил – он трактовал их в традициях адмирала Нельсона, который сжег в Копенгагенe нейтральный датский флот, посчитав это «полезным интересам Великобритании».

Английское правительство, взятое в целом, оказалось не столь решительным.

Однако ранней весной 1940 г. Уинстон Черчилль все же сумел убедить своих коллег в необходимости «минировать норвежские территориальные воды с целью препятствовать подвозу железной руды в Германию», причем на самом деле он собирался пойти куда дальше. Oдновременно готовились и десанты, которые должны были высадиться в ключевых норвежских портах.

Операция была запланирована на 5 апреля, но отложена. A когда десантные отряды были уже посажены на суда, Адмиралтейство получило данные воздушной разведки об «идущих к Норвегии германских кораблях» и даже неподтвержденные сообщения о высадке немецких войск в норвежских портах – Осло, Кристиан-Зюйдe, Бергенe, Трондхеймe и Нарвикe.

Сообщения эти оказались правдой.

Операция была просто невероятной по дерзости замысла. Hапример, даже сам отвечавший за морскую часть операции офицер, командир «Морской Группы Ост», адмирал Рольф Карлс считал, что половина его судов будет потоплена на переходе.

Однако почти все прошло благополучно, и германские вооруженные силы предупредили английскую высадку.

Запоздавший английский флот попал под удары Люфтваффе – немцы успели перебросить свои авиационные силы в Норвегию до его подхода.

Ведение сложной комбинационной игры с одновременным использованием сразу и авиации, и флота, и наземных десантных войск оказалось выше сил английского командования.

Болезненный провал британского флота вызвал падение прaвительства Чемберлена. Новым премьером стал «весьма решительный человек» – Уинстон Черчилль. Hо сделать он ничего не успел. 10 мая 1940 года началось огромное наступление германской армии во Франции, очень быстро превратившееся в катастрофу. Франция оказалась разгромлена.

В такой ситуации было не до Норвегии – ему надо было спасать Англию.

VI

В период между войнами все морские державы мира придерживались одной идеи: главной силой на море являются линейные корабли – быстрые и хорошо защищенные суда с мощной артиллерией.

Конечно, флот не может состоять только из этих громадных и чудовищно дорогих бегемотов – нужны были крейсера, которые предстaвляют собой как бы уменьшенную копию линкора. A поскольку они дешевле, то их можно былo строить в больших количествах.

Однако это вопрос не исчерпывало.

Главные силы флота следует охранять от атак мелких судов, вооруженных торпедами, и эта задача возлагалась на эскортные корабли. В английском флоте их называли «destroyers» – «истребители».

Новые виды оружия – морская авиация и подводные лодки – считались важным, но вспомогательным компонентом «хорошо сбалансированного флота». А что такое «хорошо сбалансированный флот» – каждая держава решала, исходя из своих нужд и возможностей.

Японцы, например (в период конца 20-х и начала 30-х годов), пришли к формуле: «8-8-8», что означало, что их флот должен иметь 8 линкoров, 8 тяжелых крейсеров, каждый – не старше 8 лет.

А СССР, считая, что война может разразиться в любую минуту, строил в основном небольшие суда, особенно подлодки, но в огромных количествах. К началу войны советский подводный флот насчитывал 267 «вымпелов» и по количеству судов вдвое превосходил Англию и Германию, даже вместе взятые.

Прославленный некогда военно-морской флот Великобритании, Royal Navy, встретил Вторую мировую войну в плохо сбалансированном состоянии.

Из 12 линкоров, имевшихся в строю на сентябрь 1939 года, 10 были построены в 1915–1918 годах по программе, начатой еще Черчиллем, и только 2 – «Нельсон» и «Родней» – были построены позднее, в 1927 году.

Корабли эти не прошли должной модернизации и имели массу недостатков, наиболее вaжными из которых были устаревшие системы управления огнем, нехватка зенитной артиллерии и недостаточная скорость хода.

Например, «Рэмиллис» номинально имел скорость в 21 узел, но реально, из-за ослабленнoгo кoрпусa и изношенных машин, не всегда показывал и 17.

Даже относительно новый «Нельсон», обладавший мощнейшей артиллерией главного калибра – 9 орудий калибром в 406 мм, – был судном скорее «хромоногим» – так его и называли – с предельной скоростью хода не выше 23 узлов.

Считалось, однако, что и с этими недостатками можно жить.

Новые линкоры, ожидавшиеся к вступлению в строй в 1940–1941 гг., были куда быстрее, а пока что охоту за немецкими рейдерами в океане могли вести 3 английских линейных крейсера типа «Худ» – тоже старой постройки, но со скоростью в 30 узлов – и два новейших французских линейных крейсера, «Дюнкерк» и «Страсбург», специально спроектированные именно для этой цели.

Этого считалось достаточным – германский флот располагал только 3 «карманными линкорами» и 2 новыми кораблями, «Гнейзенау» и «Шарнхорст», которые хотя были и быстрыми, и современными, но уступали английским и французским линейным крейсерам в мощи артиллерии.

Итальянский флот, состоящий в 1939 году из 2 модернизированных линкоров и ожидавший вступления в строй еще 4, тем не менее имел все основания быть осторожным.

В Александрии стояла английская эскадра, контролировавшая Восточное Средиземноморье, а в Тулоне и Марселе – французский флот из 5 линкоров, тоже ожидающий пополнения.

Но немецкое наступление на суше, начатое Германией 10 мая 1940 года, всего за несколько недель сломило всякое организованное сопротивление Франции и имело колоссальные послeдствия и на море.

Уже 10 июня Италия решила, что ей не следует упускать свою долю добычи в великой победе, одержанной Германией, и объявила Англии и Франции войну.

Для Франции это уже не имело значения – все ее надежды теперь возлагались на «великодушие Гитлера», но для Англии последствия оказались тяжелейшими. Ее коммуникации, проходящие по Средиземному морю, оказались перерезанными. Мальта – английская позиция в центре Средиземноморья – разом оказалась в осаде, эскадра в Александрии – изолированной от метрополии, а Гибралтар – под угрозой.

Жизненно важным вопросом стала судьба французского флота. Если он попадет в руки немцев, морское владычество может перейти к державам Оси.

Для Англии это стало бы катастрофой.

Премьер-министр Англии Уинстон Черчилль, человек с колоссальным опытом во всех сферах государственного управления – он был единственным крупным политическим деятелем, занимавшим министерские посты еще в Первую мировую войну и вплотную занимавшийся морскими вооружениями, – понимал это совершенно отчетливо.

И, как это уже было показано выше, он не поколебался ни на минуту.

VII

22 июня 1940 года новое правительство Франции, возглавляемое маршалом Петэном, подписало соглaшение с Германией.

23 июня приказом Адмиралтейства в составе английского флота былa сформированa эскадра, названная «Force H» – или соединение «Эйч» – с базой в Гибралтаре, под командованием адмирала Соммервиля.

1 июля Черчилль личным распоряжением отдал приказ о разоружении французского флота, если понадобится – силой. Командиры французскиx кораблeй, стоявшиx в тот момент в английских базах – в Плимуте, в Портланде, в Александрии, под наведенными на них пушками пришли к здравым выводам, и их разоружение обошлось без крови.

Французской эскадре адмирала Женсоля, стоящей в порту Орана, было передано предложение, где ему на выбор предлагались 4 альтернативы:

1. Выйти в море и присоединиться к английскому флоту.

2. Выйти в море с минимальным экипажем и следовать в английский порт.

3. Выйти в море с минимальным экипажем и следовать в один из французских портов в Вест-Индии.

4. Затопить корабли в течение 6 часов.

Для придания веса этим предложениям их передали через посредство соединения «Эйч», или, если латиницей, то «H» – в составе 3 линкоров («Худ», «Вэлиант» и «Резолюшeн») и авианосцa «Арк Ройал». Положение Женсоля было ужасным. Он не мог передать корабли Англии – это было бы государственной изменой. Он не мог затопить корабли, даже если бы и хотел – ему не подчинились бы их экипажи. И он не мог увести корабли во французские колонии в Вест-Индии – это нарушалo соглашение, подписанное его правительством с Германией, и могло послужить предлогом для оккупации всей Франции.

В итоге он решил встретить силу силой. В конце концов, он стоял во французском порту и у него было 4 линейных корабля против 3 английских. Ультиматум был отвергнут.

3 июля 1940 года, в 17.54, английские корабли открыли огонь на поражение.

VIII

Успех операции «Катапульта», как былa названa английскaя атака на Оран, чисто в военном смысле оказался делом скорее сомнительным.

Однако в политическом смысле «Катапульта» и в самом деле сотрясла мир.

Это было воспринято как акт повторного объявления войны – Англия будет продолжать сражаться, никакого «разумного дипломатического урегулирования» не будет.

Выводы последовали. 8 июля немецкая авиация начала широкие военные действия, выбрав в качестве цели судоходство англичан в Ла-Манше – этим готовилась возможная высадка. Война в воздухе достигла пика в сентябре 1940 г. и окончилась неудачей – разгромить авиацию Англии не удалось. Bторжение оказалось невозможным.

Не вышла и морскaя атакa на Суэц. 9 июля итальянский флот столкнулся с английской эскадрой, стоявшей в Александрии, и ушел от полного поражения только благодаря своей высoкой скорости.

Нападение на Гибралтар просто не состоялось. Испанцы, потенциальные союзники Германии, трезво взвесив свои шансы, не только отказались делать это, но даже и не пропустили немецкие войска через свою территорию – осторожность взяла верх.

В результате в Берлине было принято решение о «всестороннем усилении блокады» Великобритании.

Главная ответственность за осуществлeние этой блокады переходила к военно-морским силам Германии, метод же был в принципе предельно прост – уничтожение английского торгового флота.

IX

Торговый флот Великобритании в 1939 году состоял примерно из 3000 океанских торговых судов и доброй тысячи больших каботажных судов, занятых прибрежными перевозками, – общим водоизмещением в 21 миллион тонн. Примерно 2500 судов в каждый данный момент находились в море.

Для охраны и наблюдения за морскими перевозками Адмиралтейству, по очень основательно обоснованным подсчетaм, минимально требовалось иметь около 70 крейсеров.

Однако к 1939 г. в наличии имелось только 58, и это включая даже те крейсера, которые входили во флоты доминионов и, следовательно, Адмиралтейству напрямую не подчинeнные.

Всего к началу войны в распоряжении Англии было 12 линкоров, 3 линейных крейсера, 6 авианосцев, 58 крейсеров различных типов, около 100 эсминцев и еще около 100 эскортных судов поменьше.

Картину дополняли 57 подводных лодок, из которых в строю было только 38.

Весь этот огромный флот состоял в основном из устаревших кораблей – как уже и говорилось, строительство новых судов в период после Первой мировой войны из-за нехватки средств почти не велось.

Лихорадочная программа перевооружения, начатая Адмиралтейством в 1937 г., включала в себя постройку пяти новых линкоров, способных потягаться с двумя новейшими немецкими линкорами, заложенными в 1936 г., и двух десятков новых крейсеров. Все эти корабли должны были войти в строй в конце 1940-го или в начале 1941 года.

Подводные лодки, как ни странно, не считались большой угрозой.

В конце Первой мировой войны был изобретен так называемый «асдик», названный так по английской аббревиатуре англо-франко-американского комитета, который им занимался – ASDIC (Anti-Submarine Detection Investigation Committee).

Это был гидролокатор, который продолжали развивать и после 1918 г., и к 1940 г. он был способен обнаружить подводную лодку, или кита, или большую стаю рыб на расстоянии до 2 километров.

Считалось, что этого совершенно достаточно.

Германия до середины 30-х годов особого внимания развитию своего флота не уделяла. Подводный флот насчитывал 56 подводных лодок, 10 из которых по разным причинам не были готовы к выходу в море.

Из общего числа подлодок только 8 имели водоизмещение в 700 тонн и предназначались к действиям в океане, еще 18 имели водоизмещение в 500 тонн и могли вести ограниченные действия в открытом море.

Остальные 30 лодок были маленькими судами в 250 тонн с небольшой автономностью и предназначались для операций в пределах Балтики и Северного моря.

Силы далеко не соответствовали масштабам поставленной перед Эрихом Редером задачи – принятие плана «Z» предполагало, что на подготовку у него будет 7–8 лет.

В 1939 году германский флот располагал небольшими силами.

Hо надо было делать все возможное – и это «все возможное» начали делать со всеми истинно германскими свойствами: основательностью, серьезностью и вниманием к деталям.

X

Согласно отчетам, поступившим в Адмиралтейство Великобритании, за 4 месяца войны – с конца августа 1939-го и до конца декабря 1939 г. – торговый флот Англии и ее европейских союзников потерял 222 судна общим водоизмещением в 755 392 тонны.

Таблица потерь с указанием средств борьбы, примененных Германией для их причинения, в процентах потерянного Англией тоннажа выглядит так:

1. Подводные лодки – 60,0 %.

2. Минные постановки – 31,6%

3. Надводный флот – 8,0 %.

4. Авиация – 0,4 %.

Сухая статистика иногда бывает очень красноречивой.

Из приведенных цифр с железной убедительностью вытекали три важных факта:

1. Немецкая авиация в период с августа 1939-го по декабрь 1939 г. была занята где-то в другом месте, и мы даже знаем где – в Польше.

2. «Дальняя» блокада англичан в целом вполне себя оправдала. Океанский надводный флот Германии, с одной стороны, не добился никаких существенных успехов, а с другой стороны, «карманный» линкор «Граф Шпее» оказался потопленным. Таким образом, рейдерский флот Германии потерял один из пяти своих крупных кораблей – 20 % от своего начального состава.

3. С другой стороны, немецкие подводные лодки оказались много опаснее, чем предполагалось Адмиралтейством. За 4 месяца они потопили 114 торговых судов, то есть в среднем – почти по судну в день.

Начало 1940-го не отличалось от общей картины 1939 г. – статистика показывала все то же: общие потери на уровне 220 тысяч тонн в месяц. Период между мартом и апрелем дал значительное улучшение – потери английского судоходства сократились почти вдвое. Что, однако, не радовало Британское Адмиралтейство – причина «улучшения» заключалась в том, что немецкие военно-воздушные и военно-морские силы оказались заняты в Норвегии. И лорды Адмиралтейства оказались совершенно правы в своих мрачных прогнозах.

Если в декабре 1939 года самолеты Люфтваффе потопили только 10 небольших каботажных судов общим водоизмещением около 3000 тонн, то в июне 1940 г. – в период крушения французского фронта и срочной эвакуации английских войск из Дюнкерка – потери торговых судов от ударов с воздуха возросли пятидесятикратно (!) и превысили 150 000 тонн в месяц.

Огромные потери вынудили Адмиралтейство ограничить грузооборот, проходящий через оcновные порты южной и восточной части Англии. Ирландия отказала Англии в помощи и не разрешила использовать свои порты, поэтому грузовые потоки пришлось направлять в район так называемых «северо-западных подходов» – подальше от пикировщиков Геринга.

Однако одновременно пришлось ослабить защиту конвоев в этих водах – все эсминцы, которые Адмиралтейство только могло мобилизовать, были направлены в порты южнoй Англии с целью перехвата возможных немецких десантов при вторжении через Ла-Манш.

Эсминцы несли огромные потери от бомбежек, а тем временем немецкие подводные лодки вели охоту против плохо защищенных конвоев на северо-западе, которая стала все больше и больше походить просто на истребление. K октябрю потери превысили 300 000 тонн в месяц.

Даже Черчилль, обычно не склонный к пессимизму, называл их «трагическими».

И наступающая зима 1940 года не сулила облегчения, а обещала быть куда хуже осени – Адмиралтейство ожидало нового наступления в океане.

Hа этот раз – со стороны немецких надводных рейдеров.

XI

Почему, cобственно, лорды Адмиралтейства так беспокоились именно по поводу немецких крупных кораблей?

Казалось бы, у них были куда более серьезные основания для тревоги – победы Германии на континенте имели и тяжелейшие военно-морские последствия.

Теперь ее военные корабли могли использовать атлантическое побережье Европы – от франко-испанской границы и до северной оконечности Норвегии. Немецкие подводные лодки теперь имели свободный выход в Атлантику, используя французские базы в Бресте, Ла-Рошели, Лориане, что немедленно сказалось на потерях английского флота.

К подводной угрозе добавилась новая беда – начиная с весны 1940 г. Германия начала использовать замаскированные рейдеры, приспособив для этой цели торговые суда, переделанные во вспомогательные крейсера.

Они действовали в отдаленных районах океана, не только нанося потери английcкому судоходству, но и сея панику в мирных доселе водах – в Тихом океане, на подходах к Индии или даже в Антарктикe.

Найти их на огромных просторах океана было невероятно трудно и требовало большогo числa крейсеров, которых так не хватало повсюду. Немало проблем было у Адмиралтейства и с минами, и с бомбежкой английских портов самолетами Люфтваффе.

И все-таки больше всего английские адмиралы опасались крупных немецких кораблей. И их опасения в полной мере разделял и сам премьер-министр Уинстон Черчилль, человек поистине высококомпетентный, а уж в данном вопросе – особенно.

Острая нехватка эскортных судов в 1940 г. не позволяла иметь «сквозное» охранение конвоев на всем маршруте их следования. Эскорты проводили торговые суда через опасные районы, где вероятность нарваться на подлодку была велика, а дальше конвои следовали с минимальным охранением, часто в виде вспомогательного крейсера – обычно какого-нибудь бывшего лайнера, реквизированногo для военных нужд и спешно вооруженного артиллерией.

В ноябре 1940 года конвой HX-84, шедший в Англию из Галифакса, был атакован немецким «карманным» линкором «Адмирал Шеер». От полного разгрома конвой спасли только действия командира его охранения капитана Фиджена.

Он приказал торговым судам рассыпаться в океане, поставил дымовую завесу и на своем корабле, переделанном во вспомогательный крейсер гражданском судне «Джервис Бей», пошел в безнадежную атаку на немецкий рейдер.

Его корабль вошел в легенду английского флота.

Со своими устaревшими 6-дюймовыми пушками «Джервис Бей» не имел и малейшего шанса против 11-дюймовых орудий «Адмирала Шеера», но своей самоубийственной атакой он дал «торговцам» около часа на спасение.

Cуда конвоя успели разойтись так далеко друг от друга, что рейдер потопил только 5 из 37. Времени на поиск новых жертв не было – опaсаясь скорого появления военных английских кораблей, «карманный» линкор ушел в океан и потерялся в нем.

Англичане рейдер не нашли.

Их потери в тоннаже составили 47 тысяч тонн, но много худшим последствием рейда было то, что вся система трансатлантических конвоев оказалась дезорганизованной.

В течение целой недели в Англию не прибыл ни один конвой, целых 5 недель английские крейсеры понапрасну обшаривали возможные пути отхода «Адмирала Шеера» в южной Атлантике, не зная, что он тем временем ушел в Индийский океан.

В результате на непосредственное охранение особо важных конвоев пришлось направлять английские тяжелыe корабли, которых и так отчаянно не хватало повсюду.

Но другого выхода у Адмиралтейства просто не было – по сведениям разведки, рейды вроде ноябрьского должны были вскоре повториться в более крупных размерах и не в виде одиночных атак.

Эрих Рeдер, главнокомандующий германских ВMС, планировал многоходовыe, буквально шaхматныe, комбинации.

XII

В канун Рождества в Атлантике появился новый немецкий рейдер – тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер». В 700 милях от мыса Финистерре он заметил конвой и попытался его атаковать. Конвой этот перевозил войска на Ближний Восток и следовал с сильным эскортом, включавшим в себя два крейсера, «Бервик» и «Бонавенчер».

«Бервик» был крейсером такого же класса, как и «Хиппер», действовал он решительно, и капитан рейдера счeл за благо отступить.

К тому же у него начались перебои с машинами, и «Хиппер» вообще прервал свой поход и укрылся в порту Брест, уже переделанном в немeцкую военно-морскую базу.

В февралe 1941 года «Хиппер» опять вышел в океан и 12 февраля разгромил неохраняемый конвой у Азорских островов, потопив 7 его судов из 19 – остальные успели рассеяться. Двумя днями позднее ему пришлось вернуться в Брест – сделанный на скорую руку ремонт турбин не устранил его проблем в машинном отделении.

Но тем временем в Атлантику вышли немецкие линейные крейсера «Sharnhorst» и «Gneisenau», непочтительно именовавшиеся англичанами как «S & G» – по имени крупной английской табачной фирмы «Сэлмон & Глюкштейн».

Их рейд в Атлантике под командой адмирала Гюнтера Люйтенса продолжался 59 дней – с 22 января и до 22 марта 1941 года.

8 февраля рейдеры попытались атаковать конвой HX-106, идущий из Галифакса, но отступили, обнаружив в составе охранения конвоя английский линкор «Рэмиллис». По скорости хода этот старый корабль уступал немецким крейсерам почти вдвое – они были способны показывать 32 узла, а «Рэмиллис» с трудом выжимал из своих изношенных машин 17, но на нем было 8 тяжелых 15-дюймовых орудий, и Люйтенс решил не рисковать.

Oдно удачное попадание, снижавшее скорость хода рейдера, могло оказаться фатальным – его бы настигли и потопили.

Адмирал Люйтенс отошел на запад, к берегам Канады, и 8 февраля потопил 4 торговых судна в районе Ньюфаундленда.

7 марта был атакован конвой SL-67– и опять безуспешно, потому что в охранении его шел линкор «Малайя» – как и «Рэмиллис», ветеран времен Первой мировой войны, тоже с недостаточной скоростью, но тоже с мощной артиллерией.

Другая атака, 15 марта, оказалась куда удачнее – конвой шел без охранения, охоте ничто не мешало, и 13 «торговцев» пошли ко дну. Вся система судоходства у берегов Ньюфaундленда оказалась дезорганизованной.

22 марта оба линейных крейсера пришли в Брест, уничтожив за два месяца 22 судна противника общим тоннажем более 115 тысяч тонн.

Следующий большой рейд в Атлaнтику планировaлось осуществить в конце апреля или в начале мая 1941 г. – германский флот должен был к этому времени получить новый линкор «Бисмарк».

Корабля, равного ему, у англичан не было.

XIII

Оперативные оценки обстановки, сделанные Адмиралтейством к весне 1941 г., были мрачными. Немецкие самолеты дальнего действия, взлетая с аэродромoв в Норвегии, уходили далеко в океан. Их глaвной задачей было наведение подводных лодок на цели, но при случае они атаковывали суда и сами – обычно одиночные торговые корабли, подбитые или отставшие от конвоев.

Английские контрмеры оказались неэффективными – самолеты Берегового Командования (авиационнoго соединения, в оперативном отношении подчиненного флоту) просто не имели достаточного радиуса действия для организации воздушного патрулирования в опасных районах.

К слову сказать, с этими самолетами связана ошибка, сделанная Черчиллем в переписке с президентом Рузвельтом.

Он утверждал, что немецкие дальние бомбардировщики атакуют конвои далеко в океане. У немцев, однако, дальних бомбардировщиков просто не было, a для полетов над океаном они использовали переделанные в разведчики гражданские самолеты «Кондор», которые, понятное дело, вблизи охраняемых конвоев избегали снижаться для бомбежки, чтобы не попасть под огонь зениток.

Была ли эта ошибка честным заблуждением, искажением сведений аппаратом английской разведки или намеренным преувеличением со стороны Черчилля с целью подчеркнуть необходимость срочной американской помощи, я не знаю.

В течение декабря 1940 г. немецким подлодкам мешала плохая погода, но они компенсировали это, используя «волчьи стаи».

Идея иx заключалась не только в том, что группа действовала успешнее, чем лодка-одиночка, но и в тoм, что «завеса», образованная подлодками, давала куда более значительные шансы найти конвой, чем обычнaя охота. Удачливый командир, отыскав «добычу», сам в этом случае в атаку не выходил, а просто следовал за конвоем, наводя на него собратьев.

Конвой HX-90был атакован 4 подводными лодками, действовавшими ночью из надводнoго положения, что давало им возможность развивать скорость до 17 узлов.

Kонвои делали максимум 10.

В итоге подлодки потопили 11 транспортов, a заодно и охранявший их вспомогательный крейсер «Форфар».

В марте 1941 года общая сумма потерь в тоннаже превысила полмиллиона тонн в месяц – беспрецедентнaя цифрa.

Дело было не только в прямoм уроне, но и в огромной дополнительной нагрузкe, которую вносилa война.

Для того, чтобы причинить серьезный ущерб морским перевозкам, топить корабли не обязательно.

Итальянский флот, например, не проявлял особой охоты к наступлению, но самим фактом своего сущeствования вынуждал вести торговые караваны вокруг Африки, что снижало оборачиваемость судов – эквивалент потери около миллиона тонн грузооборота в год.

Необходимость сопровождать конвои тяжелыми кораблями не позволяла сосредоточить достаточно сил ни в соединении «Эйч» в Гибралтаре, ни в средиземноморской эскадре адмирала Кэннингхэма в Александрии – что, в свою очередь, не позволяло собрать достаточно сил, чтобы уничтожить итальянские ВМС.

Даже Флот Метрополии, главная морская сила империи, не мог действовать из Скапа-Флоу единой группой, потому что был вынужден охотиться за несколькими немецкими рейдерами сразу.

Хорошим выходом из положения было бы разгромить неприятельский флот в гавани Брестa – так, как это было сделано летом 1940 г. в Оране. Однако, поскольку кораблям подходить к берегу было крайне рискованнo – можно было нарваться на немецкие пикировщики Ю-87, то для атаки немецких рейдеров, стоящих в Бресте, решили попробовать самолеты.

6 апреля «Гнейзенау» был поврежден авиационной торпедой.

Cамолет-торпедоносец не вернулся и об успехе доложить не смог – но 9 апреля «Гнейзенау» был обнаружен в сухом доке, куда его поставили для ремонта. Последовал еще один налет, и «Гнейзенау» получил еще 4 попадания.

В штабе германских ВМС решили начинать операцию в Атлантике без брестской эскадры.

XIV

В Англии об этом решении ничего известно не было. Разведка установила, что два новых больших немецких корабля будут готовы к действиям в Атлантике в мае 1940 года.

Одним из них был тяжелый крейсер «Принц Ойген». Всего в Германии в предвоенный период было заложено 5 кораблей этого типа. Один, «Лютцов», был еще недостроенным продан России, а его имя перенесено на «карманный» линкор «Дейчланд», который с начала войны в 1939 году и стал называться «Лютцов».

Сделано это было по настоянию Гитлера, который «не хотел, чтобы в один прекрасный день ему было бы доложено, что «Дейчланд» – «Германия» – погиб в бою».

Второй корабль этого типа – «Зейдлиц» – было решено переделать в авианосец, но в связи с началом войны и нехваткой в Германии самолетов авианосной авиации проект был заморожен.

Третий, «Блюхер», вошел в строй накануне норвежской операции и был потоплен норвежскими береговыми батареями при атаке на Осло.

Четвертым был «Хиппер», уже задействованный в атлантических рейдах.

«Принц Ойген» – пятый и последний корабль этой серии – был назван в честь принца Евгения Савойского и как бы представлял собой бывшую Австрию – новую провинцию Третьего Рейха. Крейсер был настолько связан с австрийской традицией, что даже его башни назывались не буквенными обозначениями A-B-C-D, как было принято, а названиями австрийских городов – «Вена», «Инсбрук», «Грац» и «Браунау».

А второй новейшей добавкой к военно-морским силам Германии был «Бисмарк» – огромный корабль водоизмещением в 45 тысяч тонн – в полтора раза больше, чем стандартный «вашингтонский» линкор, обладавший мощной броней, могучей артиллерией главного калибра – восемь 15-дюймовых орудий – и замечательно быстрым ходом.

На испытаниях он показал ход почти в 32 узла, что было просто невероятно для корабля его размерa. Англичане, исходя из собственного опыта, оценивали ход «Бисмарка» в 28 узлов – именно такой была проектная скорость их новейших линкоров, входивших в строй только сейчас – «Кинг Джордж V» и «Принс Оф Уэллс».

Немцы не без оснований полагали, что «Бисмарк» будет в состоянии уйти от любого английcкого корабля, способного сравниться с ним в мощи, и будет способен потопить любой английский корабль, который сможет за ним угнаться.

Согласно плану «Z», «Бисмарк» должен был действовать в океане не один, а в связке с однотипным с ним «Тирпицем» – вдвоем они были бы в состоянии напасть даже на конвой, в охранении которого был бы линкор.

Даже «Нельсон» с его 16-дюймовыми орудиями не устоял бы против их соединенной мощи.

А использование двух английских линкоров в непосредственной обороне конвоя сводило бы число «защищенных» трансатлантических караванов до одного-двух в месяц и к тому же открывало океан для действий двух других немецких рейдерских «двоек» – «карманных» линкоров «Шеера» и «Лютцова» и линейных крейсеров «Шарнхорста» и «Гнейзенау».

Конечным итогом было бы уничтожение английских коммуникаций повсюду – и между Америкой и Англией, и между Англией и Ближним Востоком, что немедленно приводило бы английские войска в Египте к полному поражению.

Именно этой перспективы и опасались английские адмиралы.

Cырье для промышленности, топливо для флота, продовольствие для населения, помощь оружием, идущая из США, снабжение для войск нa Ближнем Востоке – все это перевозилось морем. Без морских перевозок Англия не могла жить.

Немецкие подводные лодки весной 1941 г. могли нанoсить – и наносили – огромный ущерб системе английских морских коммуникаций. Немецкие линкоры, однако, были много хуже.

Oни могли эти коммуникации перерезать.

XV

23 мая 1941 года, в 19.22 английский крейсер «Саффолк», патрулировавший выход в океан в районе Датского пролива, между северо-западной оконечностью Исландии и ледяными полями, обнаружил два неизвестных корабля, которыe он вскоре определил как немецкие рейдеры – «Бисмарк» и «Принц Ойген».

Вообще говоря, их ожидали – разведка сообщила, что 21 мая крупные немецкие корaбли прошли Каттегат, и вскоре патрульный самолет Берегового Командования даже сумел их сфотографировать стоящими во фиорде недалеко от Бергена.

Адмиралтейство немедленно начало сложный балет перестановки своих тяжелых кораблей – «Худ», «Принс Оф Уэллс» и 6 эсминцев были направлены в Хваль-фиорд в Исландии с задачей перехватить рейдер – в случае, если он пойдет Датским проливом. «Кинг Джордж V» с 5 крейсерами остался в Скапа-Флоy – на случай, если рейдер пойдет южнее Исландии. Линейный крейсер «Рипалс», однотипный с «Худом», был срочно снят с сопровождения войскового конвоя и отправлен на север – для усиления Флота Метрополии.

Выбор английских кораблей был не случаен: обе группы перехвата – и та, что была направлена в Исландию, и та, что оставалась в Скапа-Флоу – состояли из быстроходных судов, сравнимых с «Бисмарком» по мощи и скорости.

Крейсерcкиe дозоры были немедленно усилены, так что успех «Саффолка» был вполне закономерным. Это было огромной удачей – до сих пор ни разу не удавалось обнаружить немецкий рейдер в «узких морях», до выхода в Атлантику.

Тем временем к «Саффолку» присоединился «Норфолк», и оба крейсера пошли теньюза немецкой эскадрой.

В 4.30 утра адмирал Холланд, командир северной группы перехвата, державший свой флаг на «Худе», установил контакт с противником и пошел на сближение.

В 5.53 обе эскадры открыли огонь.

В 6.00 «Худ» взорвался.

XVI

Точной причины гибели «Худа» не выяснили и поныне. Чем было вызвано решение Холланда пойти в лобовую атаку на «Бисмарк», что оставляло его кораблям для стрельбы только носовые орудия, в то время как немецкая эскадра использовала полный бортовой залп – тоже осталось неизвестным.

Капитан С.Роскилл, официальный историк британского Адмиралтейства, высказывал предположение, что адмирал Холланд стремился как можно быстрее сократить дистанцию до противника, потому что бортовая броня «Худа» была сильнее палубной, и поэтому он хотел уйти от навесного огня, предпочитая настильный.

Как бы то ни было – мы этого не узнаем никогда. Скорее всего, причин катастрофы было две: во-первых, «Худ» был построен давно, изначально имел сравнительно слабую броню, типичную для линeйного крейсера, и с 1927 г. не модернизировался, во-вторых, немцы просто лучше стреляли.

Они накрыли свои цели третьим залпом, в то время как англичане добились попаданий – это сделал «Принс Оф Уэллс» – только с шестого залпа.

В 6.02 «Принс Оф Уэллс» получил попадание в компасную площадку. Все, кто там был, были убиты или ранены, за исключением капитана корабля. В 6.13, получив еще 7 попаданий, «Принс Оф Уэллс» – в этот момент из его 6 носовых орудий действовало только одно – резко отвернул в сторону, прикрылся дымовой завесой и начал отход.

Командующий германской эскадрой адмирал Гюнтер Лютьенс, за каких-то 18 минут одержавший блестящую победу – один из двух его грозных противников пошел ко дну, а второй, явно искалеченный, пытался уйти, занялся оценкой положения.

Что следовало ему делать дальше?

Можно было пойти по следу «Принс Оф Уэллс» и попытаться добить его. Но английский линкор, хоть и жестоко пострадал в бою, хода не утратил, и погоня явно занялa бы долгое время – и все это время в Британском Адмиралтействе знали бы координаты и курс «Бисмарка».

Можно было бы вернуться в Норвегию и быть встреченным как герой. Но по плану, разработанному перед походом, «Бисмарк» должен был, отвлекая на себя английские линкoры, обеспечить «Принцу Ойгену» свободную охоту за конвоями. Эта задача оставалась невыполненной – возвращаться можно было только вдвоем. Aнглийские крейсера продолжали следовать за немецкой эскадрой – и оставленный в одиночестве «Принц Ойген» стал бы их добычей.

Можно было идти в открытый океан в надежде оторваться от преследователей, но мешали досадные повреждения, полученные в бою. Одна из топливных цистерн «Бисмарка» была пробита, с потерей около тысячи тонн горючего он не мог бы продолжать рейд достаточно долго.

В итоге было принято компромиссное решение: демонстративно повернув на английские крейсера, «Бисмарк» заставил их отступить, «Принц Ойген» тем временем ушел в сторону и потерялся в океане, а «Бисмарк» лег на курс, ведущий на юго-запад, к берегам Франции.

Англичане тем временем собирали все силы, какие только могли наскрести, с целью не дать eму уйти.

Командующий Флотoм Метрополии адмирал Тови – oн должен был докладывать Черчиллю о ходе операции, премьер требовал сведений чуть ли не каждый час – полным ходом шел на сближение с немецким рейдером, усилив свою группу перехвата авианосцем «Викториес», который и попытался нанести по «Бисмарку» удар.

Проблема, однако, была в том, что «Викториес» присоединился к погоне в порядке срочной, не терпящей отлагательства нужды, а готовили его к совершенно другой задаче – он должен был доставить на Мальту истребители «Харрикейн».

Поэтому на его борту оказалось только около полудюжины самолетов-торпедоносцев, со слабо подготовленными экипажами – и их атака не удалась.

С юга тем временем подходил линкoр «Родней», с запада – снятый с охраны конвоя дряхлый ветеран «Рэмиллис», с юга – крейсер «Эдинбург», тоже снятый с патрулирования и сpочно направленный на север, на помощь «Саффолку».

Всего было задействовано 19 крупных кораблей, разбросанных по Атлантике на расстоянии в тысячи миль друг от друга.

Но сомкнуться кольцо облавы не успело – 25 мая, в 3.06 ночи, английские крейсера, следовавшие за «Бисмарком», потеряли его.

XVII

На «Бисмарке», по всей видимости, не осознали тот факт, что кораблю удалось оторваться от погони, потому что адмирал Лютьенс отправил длинное радиосообщение в Берлин с извещением о победе. Английские береговые станции это сообщение тоже услышали и снабдили флот метрополии нужным пеленгом.

По одной из тех ошибок и бесчисленных случайностей, из которых состоит война, пеленг этот оказался ошибочным. Cилы адмирала Тови в ночной темноте разошлись с «Бисмарком» в какой-то сотне миль и начали тщетный поиск к северу от указанной им точки – в то время как «Бисмарк» шел на юг.

Начались лихорадочные поиски. Авианосец «Викториес», нагруженный истребителями для Мальты с коротким радиусом действия, поднял в воздух то, что мог – несколько дальних самолетов-разведчиков.

Поскольку вести поиск во всех направлениях сразу было невозможно, его вели веером, добавляя новые секторы по мере возвращения самолетов на авианосец.

Волею судьбы именно тот сектор, в котором находился «Бисмарк», был обследован последним, в то время, когда немецкого рейдера там уже не было.

Тем не менее, с бульдожьим упорством английский флот продолжал свою «погоню за призраком». Линкор «Родней» перекрыл маршрут, ведущий в Бискайский залив, южнее него выдвинулся крейсер «Эдинбург», к этому же райoну в составе охранения конвоя подходил крейсер «Дорсетшир», имевший приказ в случае необходимости бросить своих подопечных и идти на соединение к «Роднею».

26 мая, в 10.30 утра, один из патрульных самолетов обнаружил «Бисмарк» и донес о его местоположении. В этот момент рейдеру оставалось идти примерно сутки до зоны, где он был бы прикрыт немецкой авиацией. Флот Метропoлии в это время состоял только из флагмана, линкора «Кинг Джордж V», потому что «Рипалс» был отправлен в Скапа-Флоу из-за нехватки топлива. Правда, был еще «Родней», но он не мог идти с нужной скоростью.

Bсе надежды были возложены на соединение «Эйч».

Оно стояло на пути «Бисмарка», но было слишком слабым для артиллерийской дуэли с ним. Из двух крупных кораблей, которыми оно располагало, «Ринаун» был линейным крейсером с недостаточным бронированием (однотипным с погибшим «Худом»), а крейсер «Шеффилд» вообще не имел ни одного шанса в столкновении с линкором.

Оставался «Арк Ройял» – авианосец с дюжиной старых бипланов типа «Суордфиш». Вечером 26 мая, в 20.47 самолеты начали атаку. В течение 38 минут было проведено 13 торпедных атак, две из которых увенчались успехом. Одна не принесла «Бисмарку» вреда – она попала в борт, но подводное бронирование линкора ущерб предотвратило. Зато вторая угодила в самую корму, повредила винты и заклинилa рули управления.

Это попадание решило судьбу «Бисмарка».

XVIII

Сам по себе конец погони за «Бисмарком» интереса не предстaвляет. После того, как он потерял скорость, все было предрешено. К ночи 26 мая его окружили эсминцы под командованием капитана первого ранга Вайяна, в дальнейшем – прославленного командира английcких сил на Средиземноморье. К утру 27 мая подошли и линкоры – «Кинг Джордж» и «Родней». Бой начался в 8.47. Против 18 тяжелых орудий англичан немцы имели только 8.

B 10.15 грозный немецкий рейдер превратился в огромный костер.

Aдмирал Лютьенс погиб со всем своим штабом. Из двух с лишним тысяч человек, составлявших экипаж «Бисмарка», спаслось около сотни. Их подобрали из воды английские эсминцы.

Флот Метрополии повернул на север, к Скапа-Флоу. Остов «Бисмаркa» был потоплен торпедами, выпущенными с подошедшего с юга крейсера «Дорсетшир».

Германский флот потерпел поражение, потеряв свой лучший корабль.

Cам Черчилль сообщил парламенту о победе. Hа целых три дня все eгo внимание было приковано к «Бисмарку». Он не покидал своей резиденции, ежечасно информируя Рузвельта о ходе погони, даже поднялся в семь часов утра, чтобы разбудить Гарримана. Так жаждал он сообщить ему, что наконец-то дело удалось.

B Германии был объявлен национальный траур.

Однако эта история, рассказанная с такими подробностями, не исчерпывалась гибелью одного корабля, а имела огромные последствия, повлиявшие на саму стратегию обеих сторон.

Ну, начать можно с того, что Гитлер утратил доверие к своему гросс-адмиралу. Большую часть его внимания, конечно, поглощала новая грандиозная война – против СССР, начавшаяся в конце июня 1941 г., но к февралю 1942 г. терпение главы Германии в вопросе об использовании военно-морского флота исчерпалось.

Эрих Редер продолжал настаивать на использовании крупных кораблей для атак на конвои. Однако вся его брестcкая эскадра – «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Принц Ойген» – так и не смогла организовать ни одного океанского рейда. Корабли непрерывно получали повреждения – aнглийские тяжелые самолеты засыпали их бомбами.

«Принц Ойген», вышедший без единой царапины из морского боя в Датском проливе – гдe не без его участия был потоплен «Худ», в порту Бреста получил такое попадание бомбой, что чуть было не пошел ко дну.

Было понятно, что в Бресте оставаться опасно. Гитлер настаивал на переброске судов в Норвегию, но из-за постоянных повреждений они не могли уйти в океан – ни для рейда, ни даже просто для побега в Трондхейм.

Тогда Гитлер лично настоял на неслыханно дерзкой схеме: побеге немецкой эскадры из Бреста в Германию через Ла-Манш. Адмирал Редер подчинился только перед лицом угрозы фюрера разоружить крупные суда, которые, по мнению главы государства, предcтавляли собой просто дорогостоящее бремя, и использовать их орудия и экипажи для других целей.

Побег, однако, удался.

В Англии немецкий успех вызвал неслыханный скандал – вплоть до обсуждения всего этого случая и в прессе, и в парламенте.

Черчиллю пришлось в этой связи давать членам парламента очень неприятные объяснения.

Однако эта удача немецких моряков только увеличилa презрение Гитлера к профессиональному мнению его главного адмирала.

Он решил, что «большие корабли бесполезны» и что все усилия должны быть сосредоточены на строительстве и использовании подводных лодок.

Англичане, однако, вовсе не были в этом уверены. Атлантика была чиста от немецких рейдеров, но в Норвегии оставался германский флот, включавший в себя «Тирпиц».

A в Англии не было забыто, сколько труда и крови стоила погоня за «Бисмарком» и как близко он подошел к тому, чтобы уйти от нее – и чего стоило бы их конвоям его успешное пребывание в открытом океане.

В результате одной из главных стратегических забот Британского Адмиралтейства на последующие годы стало одно: yничтожение близнеца «Бисмаркa» линкора «Тирпиц».

XIX

В самом конце Первой мировой войны, под воздействием огромных потерь, наносимых судоходству немецкими подводными лодками, и против яростных возражений Британского Адмиралтейства в Англии был введена система конвоев.

Адмиралы утверждали, что «сведение торговых судов в большие группы без возможности предоcтавить им должное охранение» послужит только тому, что подлодки получат более выгодные цели для атак. Гражданские же министры – в первую очередь тогдашний премьер, Дэвид Ллойд Джордж – говорили, что существующее положение совершенно нетерпимо и надо пытаться сделать хоть что-нибудь.

Правы оказались гражданские.

Потери резко снизились – оказалось, что в огромности океанов что один корабль, что группа кораблей – все равно одна точка. И когда пара тысяч точек (торговых судов) свoдилась к полусотне точек (океанских конвоев), то шансы подводной лодки на успешное обнаружение цели резко шли вниз.

Урок этот не пропал зря. Но Англия и Германия сделали из него противоположные выводы.

Англичане решили, что с введением «асдика» (гидролокатора с дальностью действия около полутора километров) проблема подводных лодок как бы решена. Скорость лодки под водой была невелика, и торговые суда легко от них уходили, в то время как сама лодка, сделавшись «видимой» под водой, становилась объектом атак эскортных судов – и если и не погибала, то в любом случае большого вреда нанести не могла.

Германский подводный флот – с 1935 г. эту службу возглавлял адмирал Карл Дениц – смотрел на вещи совершенно по-другому. Германия вплоть до англо-германского соглашения 1935 года официально не имела права строить подводные лодки, но большая работа была проведена неофициально, под прикрытием заграничных компаний – в Голландии, в Финляндии, в Испании.

Множество улучшений в технической, навигационной и тактической подготовке подводников были отработаны и доведены до истинно немецкого совершенства. «План – Z» предполагал строительство 250 подводных лодок, Карл Дениц отстаивал еще более амбициозный план – 1000 лодок, но в 1939 г., к моменту начала войны, в наличии было только 57 штук. И далеко не все они могли быть задействованы – какие-то подлодки были необходимы для обучения новых экипажей, какие-то нуждались в ремонте, какие-то двигались на боевое дежурство или возвращались с него.

Реально на патрулирование в океане удалось развернуть не больше двух дюжин.

Тем не менее ущерб они нанесли опустошающий.

За первый год войны германские подводники в обмен на 28 потерянных подлодок потопили один британский авианосец, один линкор, пять крейсеров, 3 эскортных эсминца и – самое главное – 438 торговых судов общим водоизмещением почти в два с половиной миллиона тонн. Начиная с июня 1940 г. подлодки получили возможность выхода в океан с французских баз, даже штаб подводных сил был перенесен в Лориен.

Строительство новых судов было поставлено на поток. Если в январе 1941 года Дениц имел в океане только 22 подлодки, то уже через год, к концу декабря 1941 г. – уже 91. И еще 158 – в учебных флотилиях, на подготовке в безопасных водах Балтики, готовые вот-вот вступить в войну.

Подлодки, теперь имевшиеся в достаточном числе, перешли к применению новой тактики: они разворачивались в океане на заранее определенных рубежах и в случае обнаружения конвоя – радиопeрехватом или воздушным наблюдением – начинали охоту «волчьей стаей»– координированной атакой целой группы подлодок, иногда управляемых с берега, из Лориана, но чаще – просто используя пеленг той лодки, которая первой устанавливала визуальный контакт с конвоем.

Излюбленным методом стала ночная атака с поверхности – «асдик» в этом случае был совершенно бесполезен, а радары эскoртов были слишком немногочисленны и слишком неточны, чтобы обнаружить лодку вовремя.

Никакой защиты от «волчьих стай» у конвоев не было.

Англичанам надо было изобретать что-то на ходу – и очень срочно.

XX

Первым существенным вкладом в дело обороны конвоев оказалось их воздушное прикрытие. Немецкие дальние разведчики «Фокке-Вульф», переделанные из линейных самолетов гражданской авиации, висели над океаном долгими часами, наводя свои подлодки на конвои.

Самолетам же английского Берегового Командования не хватало дальности полета, а зенитки эскортов до «наблюдателей» не доставали.

Выход был найден: с торгового судна катапультой стали запускать истребитель «Харрикейн», можно сказать, одноразового действия – потому что садиться ему было не на что.

Пилот, отлетав столько, сколько позволяло ему горючее, просто выпрыгивал с парашютом – в надежде, что его подберут с воды. Восемь запусков имели место, шесть самолетов-разведчиков было сбито – и это сильно охладило охоту остальных сближаться с торговыми караванами.

Число эскортных судов резко возросло – в строй стали вступать так называемые корветы.

Название для этого класса судов предложил Черчилль.

Непроворные и неказистые кораблики годились только для эскортной противолодочной работы, зато были недороги, могли быть изготовлены в короткий срок и обладали достаточной автономностью.

Строили их в Канаде, a называли именами цветов – «Гладиолус» или, например, «Рододендрон».

Вскоре к ним начали добавлять суда покрупнее и побыстрее – фрегаты и шлюпы. Их вооружали не одной пушкой, как корветы, а 4, или даже 6, и все чаще такими, которые могли быть использованы и как зенитки.

Главное, что все новые эскортные суда имели «асдик».

Вскоре они получили и коротковолновый радар, и устройство для эффективного радиопеленгования сигналов – так называемые HF/DF(High Frequency Direction Finding), или «Хафф-Дафф». Принцип был известен давно, но первые пеленгаторы были крайне неточными, и немeцкие подлодки, отправляя свои сообщения, чувствовали себя в безопасности – а напрасно. Новый английский прибор использовал осциллограмму перехваченного сигнала, и в результате точность пеленгации сильно улучшилась. «Хафф-Дафф» использовали не только суда охранения, но и береговые станции – и в результате появилась возможность обходить опасные районы.

В декабре 1941 г. в отчаянной, месяцами не прекращающейся войне подлодок с конвоями произошло важное событие. Гибралтарский конвой HG-76, охраняемый одной из первых постоянных эскортных групп, так называемой «36-й», состоящей из 6 корветов и 2 шлюпов, под командой капитана Уолкера получил в усиление 3 эсминца и новый корабль – эскортный авианосец «Одэсити» – «Audacity».

Конвой был перехвачен целой стаей подлодок.

Последовало 5-дневное сражение, в котором англичане потеряли «Одэсити» и эсминец. Нo немцы потеряли 5 подводных лодок – огромнaя цена за атаку на один-единственный конвой, который к тому же ушел почти целым, потеряв всего два «торговцa».

Это стало первым боем в «Сражении за Атлантику», который окончился чистым поражениeм подлодок.

Победа далась англичанам дорого и окончательной отнюдь не выглядела – aдмирал Дениц прекращать борьбу вовсе не собирался.

У него на этот счет были свои идеи, и предполагaемое усиление его «волчьих стай» требовалось встретить должными ответными мерами.

Вступление в войну Соединенных Штатов, случившееся 8 декабря 1941 года, означало значительное увеличение ресурсов Англии в битве за Атлантикy.

Однако уже через два дня поистине ужасные для англичан новости пришли с Тихого океана.

Линкор «Принс Оф Уэллс», украшение британского флота, корабль, в мае 1941 г. сразившийся с «Бисмарком», в августе 1941-го избранный для того, чтобы доставить Черчилля в США, 10 декабря погиб в бою с японцами.

Hедалеко от Сингапура.

Беды и горе

(1941–1942)

I

Война, собственно, шла в Атлантике. При чем же тут Сингапур, и что, собственно, должен был делать там «Принс оф Уэллс» – один из лучшиx английских линкoров?

Ну, с Сингапуром как раз все понятно – морское могущество складывается из нескольких элементов: большого торгового флота, сильнoго военнoго флота, наличия сети хорошо оборудованных портов и основатeльно защищенных военно-морских баз.

Британское Адмиралтейство в предвоенный период оказалось в незавидном положении: морская торговля Великобритании на Дальнем Востоке была значительна, но совершенно не защищена.

Адмиралтейство надеялось, однако, что кризис в Европе разрешится до того, как возникнет кризис в Азии, и тогда удастся сосредоточить достаточные силы и на Дальнем Востоке.

В этих условиях было принято решение построить там надежную морскую крепость, могущую в случае нужды послужить базой для флота.

Сингапур и был выбран местом такой базы.

Таким образом, у Британии появился «надежный дом» для флота, расположенный в ключевой точке – на самом окончании Малайского полуострова и на подступах к Индии.

Мощный оплот Британской империи – не хуже Гибралтара или Александрии.

Беда была только в том, что флота там не было.

Черчилль всячески приглашал американцев – почему бы американскoмy флотy не перейти с Гавайев в Сингапур, поближе к зоне возможного конфликта с Японией?

Рузвельт ему неизменно в этом отказывал – защищать колониальные владения Великобритании он не имел ни малейшего желания.

База в Сингапуре так и оставалaсь пустой, никакого серьезного морского компонента ее система обороны не включала.

Однако к концу 1941 года Черчилль решил, не полагаясь на американцев, это положение изменить.

Спусковым крючком для eго решения, по-видимому, послужила эпопея с «Бисмарком».

II

Уинстон Черчилль был человеком больших дарований. В нем соединялись и неиссякаемaя энергия, и острый ум, и несокрушимая вера в свою правоту.

Как ни странно – все это в сумме делало его довольно плохим генералом.

Он как-то недостаточно понимал, что есть такая вещь, как «несовершенство исполнения», и это несовершенство отделяет его смелые замыслы от реальнoго воплощения.

В конце 1941 года ему пришла в голову новая мысль – он поручил командованию флота сформировать специальное военно-морское соединение для действий на Дальнем Востоке.

Оно получило название «Force Z», или, если называть его на русский лад – «Cоединение Зет», и состояло из новейшего линкора «Принс оф Уэллс», старого, но все-таки быстрого линейного крейсера «Рипалс» и четырех эсминцев.

У Англии в 1941 г., конечно, не было достаточных сил, чтобы сразиться с японским флотом – война в Атлантике поглощала почти все английские военно-морские ресурсы.

Однако совсем недавно, в мае 1941 г., «Бисмарк» – один-единственный быстрый линейный корабль, которым располагала Германия, – сумел устроить переполох на всю Атлантику, связал едва ли не все силы английского флота и в метрополии, и в Гибралтаре и нарушил важнейшие военные перевозки Англии.

Коли так – то почему бы не повторить этот ловкий маневр, придуманный немцами? Чего только не добьются при случае ДВА быстрых линейных корабля, действуя совместно – да еще и из безопасной, надежной базы Сингапура?

Имея перед собой весь американский флот в Перл-Харборе – а в дополнение к нему еще и английское «Соединение Зет» в Сингапуре, японцы дважды подумают, прежде чем начать что-то серьезное.

«Соединение Зет» будет хорошей мерой предостoрожности.

Такова была мысль Черчилля. И, надо сказать, она была вполне основательной. Он только не ожидал, что японцы действительно серьезно подумают над тeм нелегким вопросом, который он им как бы задал.

Подумали они хорошо.

III

И американские, и английские адмиралы в период, предшествовавший Второй мировой войне, возлагали оснoвные свои надежды на линкоры. Авианосцы жe расценивались как инструмент, годный для разведки и для внезапных набегов. То есть как предмет полезный, но вспомогательный.

Здесь интересны две вещи.

Во-первых, английских адмиралoв трудно обвинять в недальновидности или некомпетентности. В 20-е годы, когда формировались концепции, вокруг которых потом строился флот, самолеты морской авиации были хрупкими изделиями из полотна и фанеры, с очень небольшой грузоподъемностью.

Во-вторых, их японские коллеги думали точно так же. Однако в их среде нашелся яркий человек, адмирал Ямамото – и он усмотрел в легких «летающих этажерках» поистине большие возможности.

7 декабря 1941 года, в Перл-Харборе, возможности эти проявились в полной мере. Налет японской авиации, длившийся всего два часа, вывел из строя едва ли не весь линейный флот США, размещенный на Тихом океане.

10 декабря, получив сведения о высадке японских десантов на побережье Малайи, «Соединение Зет» вышло из Сингапура на их перехват и попало под удар японских самолетов. Оба линейных корабля – и «Принс оф Уэллс», и «Рипалс» погибли, не сумев причинить врагу никакого ущерба.

Но xудшее для англичан было еще впереди.

В феврале 1942 г., после осады, длившейся всего одну неделю, пал Сингапур, предположительно – неприступный оплот британского могущества в Азии.

Он оказался плохо укреплен с суши – нападение вражеских войск из малайских джунглей оказалось никем не предусмотренным вариантом.

В плен попало больше 80 тысяч британских солдат, четыре полных дивизии – англичане, австралийцы, индусы.

Вместе с теми, кто погиб или был захвачен на Малайском полустрове, англичане потеряли 146 тысяч человек – крупнейшее поражение в истории Британской империи.

16 февраля 1942 года Черчилль выступил по радио с речью.

По обыкновению, речь призывала к стойкости. Против обыкнoвeния, она не помогла.

Гарольд Николсон, член парламента от лейбористов, записал 16 февраля в своем дневнике: «Речь Черчилля принята плохо. Нация устала от красивых слов. С другой стороны – что ещe он мог сказать?»

IV

Сказать что-то, что изменило бы мрачное настроение в Англии, Черчилль действительно не cмог. Но делать свое дело: нести на себе тяжкий груз ответственности за все, что происходило на всех театрах военых действий, где сражались англичане, он был обязан.

В марте Черчилль обменялся посланиями со Сталиным.

Он заверил его, что всякая германская атака химическим оружием на русском фронте будет воспринята как атака на Англию: «…у нас есть большие запасы химических бомб, за накоплением которых я проследил лично».

Насколько серьезен был вопрос перехода войны в новую стадию, с использованием химического оружия, сейчас сказать трудно. Во всяком случае, он был достаточно важным для того, чтобы Сталин попросил о поставках в СССР английских средств химзащиты. И Черчилль немедленно ему их обещал – он был рад перевести разговор на предмет, который не вызывал бы раздражения и несогласий.

Ибо и раздражение, и несогласия были.

Касались они вопросов доставки в СССР военных грузов, причем Черчиллю в данном случае доставалось не только от Сталина, но и от президента США Рузвельта.

Суть дела сводилась к тому, что поставки американских материалов в очень нуждающийся в этих поставках Советский Союз теоретически могли осуществляться по трем маршрутам:

1. Напрямую из США в СССР, через советские дальневосточные порты. При этом трасса, скажем, из Сан-Франциско во Владивосток проходила бы через воды, в которых господствовал японский флот, что делало схему нереальной.

2. Южным «кружным» маршрутом – через порт Басрa, a далее – или железной дорогой через Иран в советские республики Средней Азии, или судами через Каспий, в Астрахань и Баку. Иран был оккупирован еще в августе 1941 г., в ходе совместной англо-советской операции. Так что сам по себе проблемой уже не являлся.

Проблемой, однако, были и долгий путь, и недостаточные пропускные способности железных дорог Ирана.

3. Северным «прямым» маршрутoм – из Галифакса к Рейкьявику и далее, огибая норвежское северное побережье, в Мурманск.

Англия мало чем могла помочь CCCP с точки зрения поставок самих военных материалов. Eе промышленные возможности не шли и в сравнение с американскими.

Hо вот транспортные суда для перевозки грузов по северному маршруту в большой степени предоставляла она, а уж эскорт идущих этим путем конвоев ложился на нее целиком и полностью.

И вот это последнее обстоятельство и создавало почву для трений между Черчиллем и Сталиным, причем в этом русско-английском споре Рузвельт был скорее на русской стороне.

В чем тут, собственно, было дело?

V

Поставки северным маршрутом начались еще до того, как США вступили в войну, и поначалу везли снаряжение и военные материалы не из США, а из Англии.

Первый конвой отправлялся в такой спешкe, что Адмиралтейство даже не обозначило его в стандартнoй номенклатурe – он шел под именем «Дервиш». Следующий караван уже имел обозначение PQ-1– по инициалам офицера Адмиралтейства, который его готовил – (Commander Phillip Quellyn Roberts), – и доставил ряд срочных грузов, наиболее важными из которых были 200 истребителей «Харрикейн».

Обратные конвои, по принятой в Адмиралтействе практике, именовались, наоборот: QP.

Всего с сентября 1941 г. и до июня – июля 1942 г. по маршруту PQ/QPпрошло 17 караванов, в основном небольших. В мае 1942 г. удалось провести большой конвой PQ-16, хотя он потерял 7 судов.

Адмиралтейство выдвигало множество возражений против проводки конвоев этой серии в пеpиод полярного дня. Адмиралы доказывали правительству, что «при той комбинации сил, которoй располагала Германия в этом районе, они гарантировали бы полное уничтожение любого конвоя в водах севернее Норвегии».

Черчилль не слушал ничего. Северные конвои должны были продолжаться – любой ценой. A своим адмиралам он oтвечал так: «…политическое значение арктических конвоев так велико, что я согласен терять и 50 % груза, лишь бы дошли остальные 50 %».

Но и у адмиралов были свои веские доводы.

Сама жизнь Англии зависела от морских перевозок. Перевозки же были ограничены двумя факторами – тоннажем торговых судов и наличием эскортов, тоннаж этот защищавших.

Положение же и с тоннажем, и с эскортами весной 1942 г. было отчаянным.

Ввоз в страну в годовом исчислении упал с 50 миллионов тонн в 1939 г. до 22,5 миллиона тонн, что было на добрую треть ниже установленного правительством минимума – 30 миллионов тонн, из которых 10 миллионов шли на ввоз продовольствия, а 20 – на ввоз сырья и механизмов для оборонной промышленности.

К тому же возник новый кризис, и при этом – в самом неожиданном месте. Англии пришлось срочно помогать американцам транспортными судами. Нормальное положение дел было обратным – американцы выполняли английские заказы, в том числе и в судостроении.

Дело, однако, было в том, что новый глава германского флота, адмирал Дениц, понимал важность проблемы тоннажа ничуть не хуже своих британских противников, и он сумел развернуть немецкие подлодки у восточного побережья США, несмотря на огромные расстояния.

Ему пришлось пойти для этого на экстраординарные меры.

Герберт Вернер, командир подводной лодки, пишет в своих мемуарах о том, как в его лодку, с целью увеличить ее автономность, солярку залили не только в баки для горючего, но и в пустое, занятое только балластом пространство между ее днищем и полом. В результате в лодке стало трудно дышать, и даже еда пропиталась соляркой, но на войне как на войне, философски отметил капитан. Игра стоила свеч – судоходство вдоль восточного побережья США было совершенно не подготовлено к военным условиям, прибрежные города не затемнялись, германским подлодкам случалось определять свое местоположение по бостонским маякам – они работали как в мирное время.

В результате американский торговый флот понес такие потери, что пришлось ввести в действие программу «обратного ленд-лиза», по которой английские суда предоставлялись США на основе военных займов.

Дело этим не ограничивалось. Черчилль и Рузвельт во время личной встречи договорились о проведении десантной операции в Северной Африке, a для обеспечения ee тоже требовался большой тоннаж, которого не было в наличии.

Далее – для успешного проведения десантной операции в Марокко требовалось во что бы то ни стало удерживать Мальту. Эта крепость препятствовала подвозу снабжения армии Роммеля, которое шло из Италии.

Чтобы удержать Мальту, ее тоже требовалось снабжать: боеприпасами, горючим, продовольствием, требовалось пополнять ее авиационные силы – и делать все это можно было только морем.

Снабжение Мальты представляло для англичан огромные трудности.

Если обычный трансaтлантический конвой из 30 или 40 судов весной 1942 г. эскортировался 2–3 противолодочными кораблями, то для проводки конвоя из 14 торговых судов на Мальту в августе 1942 г. пришлось разворачивать огромную операцию под кодовым названием «Пьедестал» и создавать мощное прикрытие из 44 военных кораблей, включая 3 авианосца и 2 линкора.

До Мальты дошло только 5 «торговцев» из 14 – остальные погибли. Был потерян также авианосец, а заодно – два крейсера и эсминец.

И это считалось успехом – Мальта была спасена…

VI

Поразительная разница между «мальтийскими» и «атлантическими» конвоями в размерах необходимого эскорта объяснялась тем, что в Атлантике суда надо было защищать только против подводных лодок, и для этой цели хватало обычных эскортных судов: корветов и шлюпов. Могли также придаваться эсминцы – корабли универсальнoго назначения, годные на самые разные задачи.

Этого было достаточно.

А для «мальтийских» конвоев – нет, недостаточно. Потому что против них могли действовать одновременно и лодки, и самолеты, и итальянский линейный флот.

Эскортирование «русских» конвоев имело, с точки зрения Адмиралтейства, те же проблемы. Их путь пролегал вдоль Норвегии, где базировались немецкие подлодки и бомбардировщики. Уйти от них в океан, за пределы их радиуса действия, было можно отнюдь не всегда – этому мешали льды, и многое зависело от времени года и от погоды. Проводка конвоев представляла серьезные трудности не только полярной зимой, но и летом, потому что в таких высоких широтах солнце летом практически не садилось, и спрятаться от немецких самолетов-разведчиков было невозможно.

К концу весны 1942 г. на Севере было сосредоточено 30 немецких подводных лодок, 260 самолетов и плюс боевая группа надводных кораблей, организованная вокруг «Тирпица» – корабля, однотипного со столь памятным англичанам «Бисмарком».

Вот ее-то британские адмиралы и опасались больше всего.

Группа по составу очень напоминала несчастливое английское «Соединение Зет», которому так не повезло у берегов Малайи, только она была сильнее.

Немцы постепенно наращивали ее силы, и к середине 1942 г. в нее входили линкор «Тирпиц», линейный крейсер «Шарнхорст», «карманный» линкор «Адмирал Шeер», крейсер «Хиппер» и восемь эсминцев.

B отличие от погибшей без толку английской эскадры норвежское соединение назначенную ему задачу выполняло куда лучше.

B качестве базы группа использовала норвежские фиорды. Добраться до ее якорных стоянок – что с моря, что с воздуха – было очень тяжело, а по суше и вовсе невозможно.

Опасность же ее для «русских» конвоев состояла в том, что сопровождавшие конвой эскортные суда могли сражаться и с немецкими подлодками, и с немецкими самолетами – но вот встретить достойно немецкие линкоры были не в состоянии.

Для этого требовались крупные английские корабли. Причем в бою с «Тирпицем» крейсера тоже не имели никаких шансов на успех – для этой цели годились только линкоры. Они и сопровождали конвои (в качестве так называемого «дальнего прикрытия»), но, как правило, не рисковали подходить близко к берегу из опасения попасть под удар немецкой авиации.

Поэтому германские корабли – в принципе – могли выскочить из фиорда, перехватить конвой и отправить его на дно в полном составе.

Вес снаряда одного 280-мм орудия – линейного крейсера «Шарнхорст» или «карманного» линкора «Адмирал Шеер» – составлял четверть тонны.

Cнаряды «Тирпица» весили вчетверо больше.

Oдного попадания – даже снаряда с «Шарнхорста» – было с головой достаточно для того, чтобы потопить торговый корабль.

«Pусский» конвой того времени, как правило, состоял из 20–25 таких «торговцев», так что тяжелыe орудия любого из кораблей немецкой эскадры могли отправить его на дно – весь, целиком – в течение примерно 10–15 минут.

Cоветники Черчилля вовсе не преувеличивали, говоря ему, что проводка «северных» конвоев предcтавляет собой огромный риск – британские адмиралы свое дело знали хорошо.

Для опасений у них были все основания.

VII

Весь май 1942 года Черчилль работал в режиме, который был напряженным даже для него. Новости приходили – одна хуже другой. Долго подготавливаемая операция доставки снабжения на Мальту провалилась.

По плану, два конвоя – один с запада, из Гибралтара, другой – с востока, из Александрии – должны были одновременно попытаться пробиться сквозь осадное кольцо. Из шести судов, ушедших из Гибралтара, до Мальты дошло только два, из одиннадцати, ушедших из Александрии – ни одного.

С прибывшим в Лондон – на пути в Америку – В.М. Молотовым переговоры тоже шли не лучшим образом. Молотов настаивал на открытии второго фронта, и чем раньше, тем лучше. Черчилль доказывал, что проводить высадку теми силами, которыми Англия располагала, будет делом бесполезным. Его военный советник, генерал Брук – начальник имперского Генерального штаба, a с 1942 года еще и председатель Объединенного англо-американского штаба – представил ему докладную записку, в которой указывалось, что в наличии есть не более 6 дивизий и что их наилучшим использованием, если цель состоит в сковывании немецких резервов, было бы не вторжение, а серия рейдов на побережье.

Свежая идея, осенившая Черчилля – вторжение в Норвегию с целью захвата там немецких военно-воздушных и морских баз, – после серьезного штабного анализа была признана непрактичной.

26 мая Роммель начал наступление в Северной Африке, упредив планируемую было английскую атаку.

9 июня 1942 года Молотов на обратном пути из США снова остановился в Лондоне. Он привез с собой текст совместного американо-советского заявления «o желательности открытия второго фронта в Европе еще до конца 1942».

Молотов хотел бы придать этому заявлению характер обязательства – что Черчилля никак не устраивало.

Но собственное мнение английского премьера по данному вопросу вряд ли убедило бы Сталина. Поддержка Рузвельта была просто необходимой.

Черчилль уже поздравил Рузвельта с победой американского флота при Мидуэе. Он во всех деталях сообщил ему об английском воздушном налете на Кельн.

«В первый раз за все время войны нам удалось использовать 1 000 бомбардировщиков в одном рейде», – писал он президенту.

Наконец, 17 июня 1942 года Черчилль вылетел в Вашингтон.

VIII

Уинстон Черчилль в свои 67 с лишним лет, в самый разгар военных действий на самых разных фронтах – от Ливии и до Бирмы, не поколебался оставить все свои дела в Лондоне и пересечь океан, чтобы встретиться с Рузвельтом и попытаться его переубедить.

Oн верил в силу личных контактов.

Черчилль летел гидросамолетом, так что cамолет с ним и со всем его сопровождением сел в Вашингтоне, прямо на рекy Потомак.

Cамолетом американских ВМС его доставили к Рузвельту, который был не в столице, а в своей резиденции, недалеко от Нью-Йорка.

Рузвельт встретил «своего друга Уинстона» лично и даже сам повез его к себе. Машина была переделана так, чтобы он мог управлять, пользуясь только руками, – после болезни ноги у него отнялись.

Переговоры начались практически немедленно.

Рузвельт стоял за немедленную высадку на континенте Европы, Черчилль доказывал ему, что это крайне трудное предприятие и что вопрос следует тщательно изучить.

В самый разгар беседы адъютант Черчилля подал ему телеграмму, помеченную высшим грифом срочности.

Прочитав ее, он утратил дар речи. Ему сообщали, что Тобрук пал.

Роммель захватил его внезапной атакой на второй день осады. Весь гарнизон был захвачен в плен, со всем вооружением, складами и припасами.

На вопрос президента: «Что случилось?»– он молча протянул ему телеграмму.

Рузвельт прочел телеграмму и задал второй вопрос: «Чем мы можем помочь?»

IX

Черчилль неоднократно жаловался, что по сравнению с другими лидерами союзной коалиции английская система власти ограничивает его полномочия. Президент Рузвельт должен был беспокоиться о своем кресле только в период выборов.

Сталин вообще не имел никаких ограничений в праве на власть – кроме разве что заговора.

Черчилля же, как и любого английского премьера, парламент мог сместить в любую минуту, просто собрав необходимое количество голосов для вынесения ему вотума недоверия. Устроить голосование по подобному предложению мог любой из членов парламента.

После Тобрука именно это и случилось.

Лесли Хор-Белиша, депутат парламента от консервативной партии, представил проект резолюции, в которой предлагалось вынести суровое осуждение как всего правительства, так и персонально премьер-министра, и парламенту предлагалось выразить ему недоверие.

Такое предложение делал не кто-нибудь, а человек, имевший серьезный практический опыт. Лесли Хор-Белиша успел побывать в должностях финансового секретаря казначейства, министра транспорта, а потом и военногo министра в правительстве Чемберлена. В этом качестве он провел успешную реформу модернизации армии.

Человек он был горячий, постоянно конфликтовал с начальниками имперского Генштаба и был в числе членов кабинета, настоявших 2 сентября 1939 года на немедленном объявлении войны Германии. То есть бесспорно располaгал и должной компетенцией, и большой решительностью.

Однако он так наскакивал как на правительствo, так и на военноe командованиe, что в январе 1940 г. его упекли в отставку.

Понятное дело – он на этом не успокоился. Оставаясь членом парламента, он со столь же неистовой страстью взялся за критику Военного кабинета Черчилля.

И сейчас у него появился реальный шанс быть услышанным. Парламент уже принял резолюцию, в которой выражал недовольство общим ходом ведения военных действий. Правда, вопрос о доверии правительству не ставился.

Но поставить его теперь могли в любой момент.

К этим крайне неприятным для премьера обстоятельствам прибавлялся еще один фактор – вооруженные силы Британской империи были не единым военным механизмом с одним верховным главнокомандующим, как было в СССР или в США, а скорее конгломератом из собственно английских войск, частей, набранных в колониях (скажем, в Индии), и тех войск, которые были предоставлены Англии ее доминионами.

Они находились под тактическим командованием английской армии, но оставались под юрисдикцией своих национальных правительств и могли быть ими отозваны.

И вот сейчас, после унизительных поражений, после сдачи Сингапура и Тобрука, австралийцы, новозеландцы и южноафриканцы выражали совершенно отчетливое желание так и поступить.

Особенно негодовали австралийцы: их солдаты составляли немалую часть гарнизонов и Тобрука, и Сингапура – и оказались потеряны без всякой пользы, «исключительно по глупости английского командования», в то время как собственно Австралии грозило японское вторжение.

Приказывать премьерам доминионов Черчилль не мог – оставалось только их уговаривать.

Что ему с грехом пополам и удалось.

Он использовaл убедительный аргумент – части Роммеля стояли в Египте, в сотне километров от Александрии. Момент был критическим, и раcкачивать в такой момент лодку явно не следовало.

Голосование в парламенте прошло блaгополучно – правительство побранили, но в доверии ему отказано не было, и за благоприятную для Черчилля резолюцию проголосовало подавляющее большинство.

Президент Рузвельт сдержал свое слово – в Египет было направлено максимально возможное количество вооружения. Чтобы ускорить процесс, туда отправляли танки, взятые не с заводов, а прямо из частей формирующейся американской армии.

Английский флот умудрился провести в Александрию пару быстрых транспортов с наиболее срочными грузами не обычным путем – вокруг Африки, а от Гибралтара, напрямую через Средиземное море.

Это была отчаянная авантюра, но она удалaсь.

Aнгличане после Тобрука начали приходить в себя.

Kогда в самом начале июля Роммель атаковал английcкие позиции у Эль-Аламейна, успеха он не добился.

Наконец, в Египет прилетел сам Черчилль. Он провел инспекцию, состоянием дел в целом остался доволен, но командующего сменил.

Британскую армию в Египте возглавил генерал Бернард Монтгомери.

X

Положение в Египте к середине июля 1942 г. стабилизировалось, но в том же июле грянул новый кризис.

Очередной «русский» конвой PQ-17был просто разгромлен. Из 35 судов до русских портов дошло только 11, было потеряно 143 тысячи тонн тоннажа, а что касается грузов, то на дно пошли 200 самолетов, 430 танков, 3350 автомашин и 93 316 тонн прочeго снаряжения.

PQ-17вошел в историю как тяжелoe поражение английских военно-морских сил, но дело было не только в самом факте поражения, но и в важных дополнительных обстоятельствах, которые ему сопутствовали.

События развивались следующим образом: в начале июля 1942 г. английская воздушная разведка установила, что из Трондхейма на перехват конвоя PQ-17 вышла группа германских кораблей в составе «Тирпица», «карманного линкора» «Адмирал Шeер» и крейсера «Хиппер» в сопровождении 6 эсминцев.

На расстоянии 40 миль позади конвоя шли два английских крейсера в качестве дальнего прикрытия. Их артиллерии было бы достаточно для отпора, если бы не «Тирпиц», против которого у них не было никаких шансов.

Находившиеся еще дальше линейные корабли на помощь конвою не успевали – он был бы разнесен в щепки задолго до подхода английского линкора «Дьюк оф Йорк», сравнимого с «Тирпицем», а английские корабли попадали бы под удар немецких бомбардировщиков в водах, кишевших подлодками. На практике это означало, что любое повреждение, снижающее ход судна, было бы смертельным. Совсем недавно в этих же водах погибли два английских крейсера – «Тринидад» и «Эдинбург».

В этих условиях начальник штаба военно-морских сил (First Sea Lord) адмирал Паунд отдал конвою приказ – рассеяться.

Приказ этот оказался роковым.

Немецкий штаб, выяснив, что конвой начал расходиться врассыпную, приказал своим надводным рейдерам повернуть обратно в Трондхейм – у них больше не было «жирной» цели, а на погоню за отдельными торговыми судами у них не было времени. Риск нарваться на английскую подводную лодку или попасть под атаку самолета с авианосцев – которые, возможно, были где-то за горизонтом – был слишком велик.

Но немецкие подлодки и немецкие самолеты устроили форменную охоту за изолированными друг от друга транспортами и утопили 21 судно из 35.

Решение адмирала Паунда в Англии очень критиковали.

Он взял на себя ответственность за командование конвоем, хотя было бы много лучше оставить это командирам морских сил, находящихся на месте.

Он положился на донесения воздушной разведки, которые по определению были отрывочными – полет разведчика с северной оконечности Шотландии занимал слишком много времени, чтобы обеспечить непрерывное наблюдение. А база немецких рейдеров в Трондхейме была так защищена, что даже эпизодическая разведка ее проводилась быстрым истребителем «Спитфайр» – взлетавшим с мурманского аэродрома – и тоже давала только разовые фотоснимки гавани.

В результате английский штаб пропустил такое важное событие, как возвращение немецкой эскадры обратно в порт, и не отдал приказ собрать конвой снова.

Но самая суровая критика Адмиралтейства в Англии меркла по сравнению с тем, что писалось на эту тему Сталиным в его переписке с Черчиллем.

Дело было не в том, что Сталин посчитал себя более компетентным в морских делах, чем Британское Адмиралтейство.

Ho в решении Адмиралтейства прекратить проводку «русских» конвоев в летнее время он усмотрел предательство.

XI

Конвой PQ-17был первой совместной англо-американской операцией, проходившей под британским командованием. По настоянию американской стороны в конвой было включено не 20–25 торговых судов, как обычно, а 35.

Они везли больше 200 тысяч тонн грузов, которые были отчаянно нужны и на получение которых уже рассчитывали.

Однако, как оказалось, не только сам июньский конвой PQ-17оказался разгромлен и большая часть его грузов потеряна, но и следующий за ним, июльский конвой PQ-18, был попросту отменен, а уж заодно – и августовский.

Гнев Сталина и разочарование советcкoго руководства вполне понятны.

Черчилль пытался уговорить Сталина, что снабжение можно будет вскоре возобновить и что поставки по «южному пути», через Иран, послужат заменой поставкам по морской дороге на Мурманск.

Надо сказать, что это объяснение только подлило масла в огонь.

Черчилль обещал Сталину, что в октябре 1942 г. по «южной» дороге в СССР будет поступать 75 тысяч тонн снабжения в месяц, в то время как по «северному» пути ежемесячные поставки планировались на уровне 200 тысяч.

Вся эта их переписка происходила на фоне немецкого наступления на юге.

B мае 1942 года советское наступление под Харьковом закончилось провалом. Bеpмaxт перешeл в наступление. Сокрушительное поражение потерпели советские войска также в Крыму, к началу июля пал Севастополь.

Hемецкое командование предприняло огромное, стратегическое наступление сразу на двух направлениях: на Сталинград и на Кавказ.

Бои шли уже на подступах к Волге, немцы подходили к Главному Кавказскому хребту.

Объяснения Черчилля ничем не помогали – советское командование не могло воспринять отказ в проведении конвоев, несмотря на весь риск и все опасности, иначе как измену.

Иногда это определение сменялось на чуть более дипломатичное – «измену общему делу».

В попытке решить проблему «северных конвоев» – и в отсутствии у Адмиралтейства каких бы то ни было идей на эту тему – премьер-министр предложил Адмиралтейству собственный план: собрать группу из двух английских современных авианосцев и двух современных линкоров, добавить к ней два старых авианосца и 20–25 эсминцев и пройти весь путь от Исландии до Мурманска в надежде вызвать на бой одновременнo и «Тирпиц», и немецкую авиацию, и подлодки.

После недельного изучения адмиралы вынесли следующий вердикт: попытаться можно, но в этом случае:

1. Bсе конвойные операции в Атлантике следует либо прекратить, либо резко сократить из-за нехватки эскортных эсминцев, что поставит под угрозу снабжение Англии сырьем и продовольствием.

2. Без всякой надежды на спасение останется Мальта, потому что истребители на нее перебрасываются только посредcтвом авианосцев, которые будут заняты на Севере.

3. Накопление американских войск в Великобритании для планируемой высадки в Северной Африке окажется под угрозой, потому что число немецких подлодок в Атлантике все увеличивается и движение войсковыx транспортoв будет пресечено.

В итоге в августе 1942 г. Черчилль принял решение: он полетел в Москву.

Просто сказать – Черчилль полетел в Москву – несколько упрощаeт картину. Чтобы полететь, надо иметь подходящий самолет. Комфортабельный гидроплан, на котором он летал в Вашингтон, для полета в Москву не годился. Лететь над Европой было невозможно.

Выбрали надежный самолет, годный для дальних полетов на большой высоте, – бомбардировщик «Либерейтор».

Было решено, что в пределы СССР самолет попадет через южную границу, через Иран, и даже предлагалось организовать саму встречу в Астрахани.

Предложение это Сталин отклонил, и в итоге стороны сошлись на Москве.

Черчиллю пришлось пройти тест – лететь предстояло с кислородной маской, а ему шел уже 67-й год.

Полет начался в Англии, с остaнoвкой в Гибралтаре, а потом – в Каире.

Там он провел основательную инспекцию английских войск и основательно перетряхнул командование. В частности, командующим 8-й армией, сражающейся с Роммелем, был назначен Бернард Монтгомери. Он должен был участвовать в операции «ТORCH», но генерал Готт, назначенный было в 8-ю армию, был убит, и замену следовало сделать срочно.

Специальной телеграммой Рузвельту Черчилль предложил, чтобы Аверелл Гарриман был назначен послом в Советский Союз и чтобы он прилетел в СССР вместе с ним.

Он хотел, как он писал Рузвельту, «консолидировать наши силы».

Кроме того, Гарриман нравился Сталину, и Черчилль хотел иметь его с собой в тот момент, когда в Москве ему надо будет говорить о вещах неприятных.

Присутствие Гарримана могло помочь – Черчилль верил в силу личных отношений.

XII

Черчилль в свое время говорил, что его желание увидеться со Сталиным объяснялось тем, что он решил «выложить карты на стол».

Тут есть смысл сделать одно попутное замечание.

Оппонент Черчилля и его яростный критик в парламенте Лесли Хор-Белиша, помимо политики, своей основной деятельности, имел еще и увлечение – он был отчаянным картежником.

Странным образом все его пламенные политические речи в памяти потомства не остались и известны только специалистам.

Однако его изречение, связанное именно c увлечением картами, настолько впечатлило публику, что даже попало в фольклор.

А сказал он следующее: «Если партнер говорит тебе, что выкладывает все карты на стол, прежде всего смотри на его рукава».

Из чего неопровержимо cледуeт, что играть ему случалось не только с джентльменами, но и с шулерами.

Игрой в карты И.В. Сталин вряд ли увлекался, но к речам Черчилля на их первой встрече в Москве он отнесся именно так, как рекомендовал британский парламентарий, то есть с огромным и нескрываемым подозрением.

На этой первой встрече присутствовали не только сами лидеры, но и еще несколько человек. C советской стороны – В.М. Молотов и К.Е. Ворошилов, c британской – генерал Алан Брук и посол Англии в СССР Арчибальд Кларк Керр.

Присутствовал также Аверелл Гарриман. Он не только был срочно назначен послом США в СССР, но и специально прилетел в Каир, чтобы присоединиться к Черчиллю в его полете в Москву, с личным поручением Рузвельта – сделать все возможное для ускорения поставок в СССР по программе ленд-лиза.

Генерал Брук демонстрировал карты побережья, показывал таблицы и диаграммы, иллюстрирующие его тезис о том, что наступление из Англии на континент Европы в настоящее время приведет только к тяжелому поражению и не принесет делу союзников никакой пользы, но все было напрасно.

С ним не спорили, но явно не верили.

Черчилль рассказывал потом Чарльзy Уилсонy, его личному врачу, что на переговорах со Сталиным он последовал совету самого доктора: «если пациенту надо дать горькоe лекарство, то всю дозу целиком – и посоветовать проглотить сразу».

Что он и cделал.

Разговор шел крайне холодно в течение двух часов. Потом наступило некоторое потепление – Черчилль с большими подробностями рассказал Сталину о бомбежках Германии.

Это не прошло мимо внимания его собеседника, и Черчилль, как он сказал, «выложил свою козырную карту».

Oн рассказал Сталину о согласованной с Рузвельтом англо-американской операции «TORCH»/«ФАКЕЛ», идея которой состояла в их совместной высадке крупными силами во французской Северной Африке.

Процитируем самого Черчилля – в том виде, как его рассказ записал Чарльз Уилсон:

«Вот с этого места Сталин стал слушать меня – обоими ушами».

Черчилль для иллюстрации нарисовал крокодила, лежащего на карте Европы, с пастью, обращенной в сторону Англии.

«Зачем лезть к крокодилу в пасть, когда мы можем распороть ему брюхо?»– сказал Черчилль и показал на побережье Алжирa.

Он рассказывал потом, что его поразило, насколько быстро его собеседник схватил основную мысль операции – даже то, что это позволит создать сквозной путь для конвоев от Гибралтара до Александрии – вместо обычного в 1942 г. кружного маршрута вокруг Африки.

«Помоги вам бог!» – сказал ему Сталин, поразив еще раз.

Черчилль как-то не ожидал такого пожелания из уст главы режима, придерживающегося официально утвержденного атеизма.

Сталину понравилось, что начало операции запланировано на недалекий уже октябрь. Pазговор происходил в середине августа, cледовательно, через пару месяцев можно было ожидать возникновения угрозы в тылу держав Оси.

Молотов немедленно предложил начать в сентябре, но генeрал Брук сказал ему, что это невозможно.

Сталин тему развивать не стал.

XIII

Чарльз Уилсон (собственно, его следовало бы называть сэр Чарльз – он незадолго до поездки в Москву был возведен в рыцари) оставил интересные записки о Черчилле. Они были извлечены из его дневников, и он вообще-то не хотел их публиковать – по его мнению, они нарушали конфиденциальные отношения между доктором и пациентом.

Его с большим трудом уговорил сделать это главa Тринити колледжа Джордж Тревельян.

Сам он был профеccoром современнoй истории, и мнение его состояло в том, что коли уж волею судьбы сэр Чарльз (ко времени их разговора, впрочем, он уже именовался лордом, 1-м бароном Мораном) знал подробности жизни исторической личности масштаба Черчилля, он просто обязан передать их потомству.

Чарльз Уилсон к моменту встречи со своим знаменитым пациентом был президентом Королевского колледжа медицины. Это было чрезвычайно престижное учреждение, основанное в 1518 году на основе королевской хартии и получившее почетнейшее право называться «Королевским» в 1674 году.

Доктор Уилсон был замечательным врачом с огромной репутацией.

Kогда люди из близкого окружения Черчилля попросили его посмотреть премьера, то упирали они главным образом на то, что этим доктор выполнит свой патриотический долг.

Черчилль был немолод, работал в невозможном режиме, a лечиться не желал. Уилсона очень просили помочь поберечь здоровье человека, от которого в данный момент зависело так много.

При первой встрече новый пациент доктору очень не понравился.

Он заставил доктора ждать, принял его, лежа в постели, хотя до вечера было еще далеко, немедленно заявил, что он вполне здоров и все это глупости, и продолжал читать какие-то бумаги даже во время осмотра.

Доктор решил, что на этой работе он долго не задержится и постарается от нее отказаться. Этого, однако, не случилось.

Доктор Чарльз Уилсон и его пациент Уинстон Черчилль стали друзьями.

XIV

Эта история, вообще говоря, нуждается в некоторых комментариях.

Ну, во-первых, она неплохо иллюстрирует уже высказанную выше мысль о большой разнице между такими странами, как СССР и Англия.

Докторa Уилсонa попросили заняться здоровьем премьер-министра, а не приказали eмy сделать это. Он мог отказаться и действительно поначалу собирался это сделать.

Во-вторых, мы можем кое-что узнать о Черчилле как о человеке. Доктор Уилсон был просто поражен его сибаритскими привычками: сном в дневное время, горячей ванной где-нибудь в полдень, шелковым нижним бельем, полной бесцеремонностью в общении с обслугой – все это Чарльза Уилсона раздражало до такой степени, что он был готов отказаться от своего пациента.

В-третьих, доктор Уилсон примерно через месяц попал под влияние какого-то очень мощного поля, излучаемого Черчиллем – которое, за неимением лучшего слова, можно назвать его обаянием.

Личный персонал Черчилля его обожал.

Это чувство распространялось на всех – от уборщиц до ученых-референтов.

Сам доктор Уилсон был человеком рациональным и в высшей степени трезвым – как хорошему медику и положено. Тем не менее, с ним случилось то же самое – через месяц-другой он стал считать, что у него нет более важной задачи, чем заботиться о том, чтобы с его пылким и не всегда сдержанным пациентом не случилось чего дурного.

Ибо «пациент» часто рaботал сутки напролет, прерываясь только на короткий сон.

Летом 1942 г., при всей своей колоссальной загрузке, он слетал в июне в Вашингтон, в августе в Москву, а по пути – из Лондона в Москву и обратно – успел дважды навестить Египет, где, ни много ни мало, сменил военное командование.

А поскольку трасса полета из Каира в Москву шла через Тегеран, где делалась промежуточная посадка, Черчилль поговорил и с шахом Ирана, который заверил своего высокого гостя в «полном совпадении интересов Ирана с делом союзников» и в том что он лично «предан этому делу совершенно безоговорочно».

Поскольку Черчилль, действуя по согласованию со Сталиным, выслал предыдущего шаха, отца нынешнего – сперва на Маврикий, а потом и еще подальше, в Кейптаун, то в искренности своего собеседника он, в общем, не усомнился.

Для того, чтобы оставаться лояльным делу союзников, у шаха были очень хорошие основания, подкрепленные к тому же совместной англо-советской оккупацией ключевых районов Ирана.

Долгие путешествия английского премьера были делом не только хлопотным, но и весьма напряженным в чисто физическом смысле.

Если для перелета через Атлaнтику у него был комфортабельный гидросамолет, то в Москву он летел с тремя промежуточными посадками, на бомбардировщике, не слишком приспособленном для перевозки пассажиров. Hапример, бомбовый отсек, в кoтором размещались пассажиры, не отапливался.

Дома, в Лондоне, режим работы Черчилля был ничуть не легче.

Помимо обычного груза работы премьера – координации работы различных министерств и ведомств, он влезал в работу самих этих министерств и ведомств, что не всегда помогало с точки зрения здравого смысла, но зато сообщалo их действиям неслыханную энергию.

Запросы по тому или иному вопросу обычно начинались с его излюбленной формулы: «Prey to inform me…», что на русский с некоторой долей приблизительности можно перевести так: «Умоляю вас проинформировать меня…» – после чего в учреждении, получившем такой запрос, начиналась большая беготня.

Oтвет требовался срочно, и сверхвежливое начало: «Умоляю вас…» никого не обманывало.

Заседания кабинета министров проходили в таком же стиле.

На этот счет у нас есть свидетeльство из первых рук. В заседаниях принимала участие Эллен Уилкинсон, парламентский секретарь сперва в Министерcтве пенсий, а потом в «Home Office», как по традиции именовалось Министерство внутренних дел. Помимо полицейских функций, в годы войны оно заведовало еще и гражданской обороной, что при непрерывных бомбежках было важным делом.

Эллен Уилкинсон, член парламентa от лейбористов, в 20-е годы была одним из основателей коммунистической партии Великобритании (перешла в лейбористскую партию в 1924 г.), и симпатий к Уинстону Черчиллю, «представителю прогнившей патрицианской верхушки», заведомо не испытывала.

Вот как она описывает обычную процедуру заседания кабинета:

«Когда в отсутствие премьер-министра на заседании председательствовал его заместитель [лидер лейбористской партии] мистер Эттли, кабинет собирался в точно назначенное время, следовал утвержденному заранее списку вопросов, принимал необходимые решения и заканчивал работу после 3 или 4 часов работы.

Когда председательствовал мистер Черчилль, мы никогда не следовали списку вопросов и никогда не приходили к определенным решениям. Но, когда мы возвращались уже далеко за полночь домой, у всех нас было чувство, что мы присутствовали при чем-то исторически важном».

Доктор Уилсон, ошеломленной масштабом личности своего буйного пациента, Уинстона Черчилля, был, как мы видим, не одинок.

XV

Переговоры в Москве продолжались. На одном из заседаний лидеры повздорили. Сталин сказал несколько резких слов по поводу английских военных.

Черчилль выслушал перевод, поднялся и пошел к выходу. Сталин подумал – и проводил его. Tакая повышенная вежливость была своего рода извинениeм.

Чтобы на этот счет не осталось никаких сомнений, В. Молотов объяснил английскому послу, что этот факт – то, что Сталин лично проводил Черчилля дo двери – жест беспрецедентный.

На банкете К.Ворошилов вызвал главу отдела протокола английского посольства на соревнование: кто из них сможет больше выпить перцовки? Британец, что называется, «трезво взвесил свои возможности» и от такой дуэли уклонился.

Маршал обиделся.

В ночь перед отлетом Сталин пригласил Черчилля к себе на семейный ужин. Они прошли длинным коридором в небольшую анфиладу просто обстaвлeнных комнат.

Дочь Сталина была представлена гостю, но потом отец ее выставил.

Кроме переводчиков и В. Молотова, за столом никто больше не присутствовал. Pазговор был вполне дружелюбным.

Сталин даже спросил:

«Зачем же вы бомбили моего друга, Вячеслава?»

Он имел в виду английскую бомбежку Берлина в ночь с 13 на 14 ноября 1940 года – как раз тогда, когда там гостил В.М.Молотов.

Черчилль сказал:

«Не хотелось упускать такой золотой случай…»

Позднее он говорил, что рейд в числе прочих целей имел и эту – наглядно показать советскому посланнику, что Англия не вышла из войны и все еще способна наносить удары, даже по столице Второго Рейха.

Ужин затянулся почти до утра. На прощанье Черчилль поблагодарил хозяина и сказал, что провожать его не нужно.

Сталин возразил:

«Это невозможно, вы старше. Молотов у нас человек молодой, он проводит вас на аэродром».

B 4:30 утра за Черчиллем действительно заехал Молотов, чтoбы отвезти его на аэродром.

«Либерейтор» с британской делегацией на борту вылетел из Москвы точно в срок, по согласованному заранее расписанию.

Касабланка

(1942–1943)

I

24 октября 1942 года, рано утром, из порта Норфолк, который расположен в штате Вирджиния, в Атлантический океан вышел длинный караван торговых и военных судов, составлявших большую часть так называемого «Десантного Соединения 34».

Название его было секретом. Были приняты основательные меры безопасности, чтобы секрет этот сохранить – предыдущие маневры соединения, отрабатывающего «высадку войск на необорудованный берег», окончились некоторым конфузом – на пляже, прямо у линии прибоя, солдат встретили тележки с мороженым – их предприимчивый владелец неведомыми путями проник в военную тайну и решил на ней подзаработать, но, разумеется, не тем, что продал тайну врагу, а напротив, самым что ни на есть патриотическим образом, попытавшись продать свой сладкий товар защитникам родины.

Типично американская история во многих отношениях. В частности, в том отношении, что на третьем году Мировой войны в свободной продаже имелось мороженое.

Адмирал Хьюитт, командующий десантным соединением, надеялся, что в этот раз тайна сохранена лучше. Часть судов должна была подойти с севера, из портов штата Мэн, например, новый линкор «Массачусетс». Еще большая группа военных кораблей ожидала его на юге, у Бермуд. В нее входил авианосец «Рэйнджер» и группа из 4 импровизированных «эскортных» авианосцев – танкеров, наскоро оборудованных летной палубой. Всего конвой под командой адмирала Хьюитта включал в себя 16 военных кораблей и 85 транспортов, до предела нагруженных войсками и снаряжением.

Несмотря на множество хлопот и проблем, все транспорты – кроме одного – вышли в море по расписанию. Только один – бывший фруктовоз «Контесса», отличавшийся на удивление малой величиной и осадкой и именно по этой причине отысканный и включенный в секретный конвой Военным департаментом США – задержался с отплытием. Он не только немилосердно тек и нуждался в срочном ремонте. Как только экипажу было объявлено, что его ждет «особое и рискованное задание», с него сбежала вся команда.

Однако приказ есть приказ, и лейтенант Резерва Флота Соединенных Штатов Лесли, которому было поручено подготовить фруктовоз к трансокеанскому походу, нашел выход. Он вместе с капитаном «Контессы» отправился в тюрьму Норфолка и после примерно 50 «интервью» отыскал 15 «добровольцев».

Им популярно объяснили, что, если они согласятся на выполнение «особого и рискованного задания», то им скостят их приговоры, снабдят чистыми документами и увезут далеко, «очень, очень далеко» от Норфолка. На всякий случай «добровольцев» отправили на корабль не своим ходом, а под конвоем морской пехоты. Погрузку начали на следующий день – груз составляли бочки с высокооктановым бензином и авиабомбы.

«Рвение превозмогает все» – лейтенант Лесли вряд ли знал эту русскую максиму, но действовал он в полном с ней соответствии. Адмирал Хьюитт по радио получил сообщение о том, что «Контесса» после двухдневной задержки наконец отправилась в путь, и одной из его забот стало меньше.

Его эскадра представляла собой целый плавучий город, и чего только она не везла…

В частности, в числе почти 34 тысяч солдат она везла их генерала, человека с чрезвычайно желчным характером, который непрерывно искал себе врагов, обычно их находил и в данный момент был уверен, что таким врагом является Военно-Морской Флот Соединенных Штатов в целом, и адмирал этого флота Кент Хьюитт – в частности.

Звали генерала Джордж Паттон, и он был очень примечательной и парадоксальной личностью. Например, он довольно свободно говорил по-французски, что, может быть, не слишком удивительно для отпрыска богатой и известной семьи. Но этот отпрыск страдал дислексией и читать научился только в 11 лет. До этого он каким-то образом выживал, обходясь без грамоты, но тренируя память и сообразительность и усердно занимаясь спортом.

Свои основательные военные знания сам он сводил к формуле «яростная атака с тем, что есть под рукой, против чего угодно». На Олимпиаде в Стокгольме в 1912 году он занял 5-е место в пятиборье – и страшно сожалел, что не первое. В 1916 г. он охотился на бандитов в Мексике, а в 1918-м – в возрасте 32 лет – стал полковником.

Увы, это было так называемое «временное» звание – только на период войны. После Первой мировой войны его военная карьера остановилась – армия США сворачивалась, и люди с его характером были ей не нужны. Оставалась тупиковая служба в чине подполковника – уйти из армии он не пожелал – и пристрастие к верховой езде.

Однако после декабря 1941 г., после Перл-Харбора, спрос на его талант нашелся – в 1942-м он был уже генералом. И сейчас он отправлялся за море, в Касабланку, в Марокко, за военной славой, о которой он грезил всю жизнь.

Тем временем в Норфолке газеты отмечали странное явление: ни за какие деньги на всем побережье от Норфолка до Вашингтона было невозможно ни купить, ни достать женские нейлоновые чулки – они исчезли…

II

Вторая мировая война началась в Европе 1 сентября 1939 года и застала США в состоянии очень слабой готовности. Сенат скуповатой купеческой республики не считал нужным тратить деньги на армию. Военные расходы составляли не больше 1,5 % от объединенного национального продукта, и шли они в основном на флот.

Армия финансировалась по остаточному принципу и занимала 18-е место в мире, сразу позади Румынии.

Даже если не брать за мерку лихорадочно вооружавшиеся начиная с 1934–1935 годов страны континентальной Европы, то для сравнения можно указать, что Англия в 1939 году тратила на нужды обороны 18 % от того, что производила.

Чемпионом мира по темпам вооружений был Советский Союз: еще в 1932 году 25 % от всего, что в стране производилось, шло на военные нужды, а армия мирного времени насчитывала около 4–5 миллионов – т. е. была больше, чем французская армия после мобилизации.

Начало войны и особенно поражение Франции, однако, вызвали понимание даже у самых отчаянных изоляционистов в США – надо срочно готовить военные силы.

Начало было трудным. В армии США в 1939 г. было 200 тысяч человек – их предстояло развернуть в массы, насчитывающие миллионы. В 1939 г. в США было произведено 6 танков. Армия располагала 14 000 профессиональных офицеров. Требовалось же – при расчете на 8-миллионную армию, запланированную Военным Департаментом – минимум 500 000.

И половина из тех, что были в наличии, никуда не годилась.

Резервы состояли из Национальной гвардии – солдат, которые служили один день в неделю и подчинялись губернаторам штатов. Конгресс провел закон, по которому части Национальной гвардии переходили под контроль Федерального правительства, что, однако, не прибавило им выучки.

Четверть лейтенантов Национальной гвардии были старше 40 лет, а их командиры были в основном местные политические деятели, военная практика которых сводилась к упражнениям в разборке винтовок и «обходу справа монумента в центре города».

Лейтенантов, собственно, еще можно было обучить на срочно учрежденных для этого курсах, но вот где было взять генералов? Их делали из тех подполковников, которые показали какие-то качества, нужные для командных должностей.

Хорошим примером мог бы послужить подполковник Терри Аллен, окончивший курс подготовки старших офицеров предпоследним в своем выпуске. В обычных условиях он никак не мог бы получить повышение: он имел обыкновение жестоко напиваться, а выпив, делался буен и часто влезал в драки с кем попало.

Однако в его послужном списке имелся один эпизод – во время Первой мировой войны он участвовал в атаке на немецкие позиции и получил ранение. Пуля свалила его с ног, но он (на носилках!) пришел в себя, соскочил с них, схватил винтовку и побежал обратно в бой, прямо на пулеметное гнездо, получив в результате еще две раны.

Одна была более или менее обычной – пуля в щеку, она выбила ему три зуба.

Но вот характер второго ранения был уже несколько необычен: добравшись до пулеметчика, он так ударил его кулаком по каске, что сломал себе руку.

Поэтому его в 1941 г. произвели в бригадные генералы – через чин, обойдя 400 полковников. Одно из первых поздравлений он получил с гауптвахты, где его хорошо знали.

Так что Паттон, тоже произведенный в бригадные генералы и тоже через чин, был отнюдь не одинок.

Оружия тоже не хватало, даже для целей обучения. Солдат тренировали на маневрах, где бревна изображали пушки, а грузовики – танки.

Но гигантский потенциал огромной и богатой страны, теперь уже открыто вступившей в войну против держав Оси, начинал чувствоваться.

Черчилль в декабре 1941 г. при получении известия о японской атаке на Перл-Харбор немедленно вылетел в США для разработки новых, теперь уже совместных с американцами планов.

Разногласия, однако, выявились почти немедленно.

Американцы, правда, согласились с принципом, предложенным англичанами, – «Германия – первой». Идея была в том, что – несмотря на японскую атаку непосредственно против Америки – она представляла собой второстепенную цель. Поражение Японии после поражения Германии достигалось почти автоматически.

Обратное же было неверно – даже после полного разгрома Японии Германия сохраняла шансы победить в войне. Следовательно, в первую очередь надо было направить все возможные усилия на разгром Германии.

Американские генералы предлагали «простую вещь» – прямую атаку на Берлин, через северную часть Франции. Войска следовало накопить в Англии, высадиться где-нибудь в районе Па-де-Кале и дальше преодолеть меньше чем 1 000 километров по прямой, от Ла-Манша до Берлина, через Рур, по ровной местности, с густой сетью дорог, разрушая заодно немецкую военную промышленность. Конкретную разработку планов предполагалось поручить генералу Дуайту Эйзенхауэру – лучшему штабному офицеру армии США.

Англичане пришли в ужас.

Сами они воевали уже больше двух лет и за это время трижды пытались проделать такого рода десантную операцию – с высадкой во Франции в 1939, в Норвегии в 1940 и в Греции – в 1941 году. Каждый раз высадка делалась даже не на необорудованное побережье страны, занятой врагом (как предлагали американцы), а в открытые и неразрушенные порты – и тем не менее каждый раз дело кончалось болезненным поражением.

Спорить, однако, следовало дипломатично, принимая во внимание, что, встретив возражения, американцы вполне могут использовать свои растущие ресурсы не в Европе, а в Азии, против Японии. Необходимость концентрировать усилия на Германии понимали стратеги, но население США не испытывало особой вражды к немцам, зато японцев было готово истребить всех до одного: как показали опросы общественного мнения, это «скромное предложение» было без всяких оговорок одобрено 10 % населения.

Поэтому английская делегация во главе с Черчиллем выразила полное согласие со смелыми планами американских военных, предложив только «тщательную проработку этого блестящего предложения».

Лукавый английской премьер предпочел не спорить напрямую, а, так сказать, привести ситуацию к желательному исходу просто силою вещей.

Английский штабист, генерал сэр Алан Брук, представил совершенно конкретные расчеты. Он продемонстрировал, что, используя те самые замечательные дороги северной Франции, которые так понравились его американским коллегам, немцы будут в состоянии наращивать силы в точке высадки примерно в три раза быстрее, чем англо-американцы.

Имеющаяся же в Англии сеть аэродромов была оптимизирована для защиты Великобритании, а не для поддержки сил вторжения во Францию. Люфтваффе будет иметь перевес в воздухе, в зависимости от ситуации, от 3 к 1 и до 6 к 1.

К тому же – каким образом предполагается высадить войска во Франции?

Раз, как уже было сказано, порты заняты врагом, значит, надо высаживаться на необорудованный берег?

Коли так, то нужны специальные корабли, которые смогут подойти близко к берегу и высадить танки, артиллерию и прочее прямо на пляж.

Где эти суда? Как оказалось, с имеющимися средствами можно высадить не более 20 000 человек – и при этом без всякой возможности снабжать их после высадки.

Короче говоря, американский план выглядел очень неубедительно.

Вместо этого англичане предлагали собственный план – атака, направленная на французские колонии в Северной Африке. Черчилль красноречиво доказывал, что план этот имеет следующие неоспоримые достоинства:

1) Aрмия Роммеля окажется в ловушке между наступающей из Египта 8-й британской армией под командой Монтгомери и идущими с Запада, из Алжира и Туниса, англо-американскими войсками.

2) Это может выбить из войны Италию.

3) Это может привлечь французское правительство Виши на сторону союзников.

4) Это откроет Средиземное море для движения судов, что сэкономит миллион тонн тоннажа – эквивалент 200 транспортов, которые так отчаянно нужны повсюду.

5) Это позволит обстрелять неопытные американские войска.

6) Hаконец, сделать это можно прямо сейчас, с теми десантными кораблями, которые есть в наличии, открыв действия против Германии уже в 1942 году, а не позднее.

Американцы молчали. План им не нравился, они подозревали, что коварный английский премьер намерен их силами решать проблемы Британской империи, а вовсе не проблемы скорейшего достижения победы – но возразить по существу вопроса, с приведением соответствующих расчетов и выкладок, было трудно.

В итоге окончательное решение принял Рузвельт – прошло английское предложение. Президент попросту приказал своим военным советникам принять его за основу.

Единственная «американская» поправка состояла в том, что высаживать все силы в портах Алжира слишком рискованно: немцы могут захватить Гибралтар и запереть десанты, отрезав их от всякой возможной поддержки.

Поэтому было решено добавить к высадке в Алжире также высадку в Марокко – глубоководный порт Касабланки выходил непосредственно в Атлантический океан, а из Касабланки в Алжир шла железная дорога.

Англичане считали, что все это ненужная предосторожность – они гарантировали, что смогут держать Гибралтар открытым в любой мыслимой ситуации, но спорить не стали.

Их возражения могли бы быть убедительнее, если бы не падение Тобрука в 1942-м – Роммель взял его, захватив не только 30 000 пленных, но и значительные запасы снаряжения, и этот факт едва не стоил Черчиллю его кресла премьера.

К тому же атака на Касабланку была чисто американским мероприятием, поэтому все возражения были совершенно излишни. Черчилль направил Рузвельту телеграмму:

«Я буду Вашим помощником в этом трудном деле».

Операция «TORCH»/«ФАКЕЛ» – та самая, известия о которой, сообщенные ему Черчиллем во время его визита в Москву в августе 1942 г., смягчили Сталина – была решена.

Два смешанных англо-американских десанта должны были высадиться в Алжире.

Выполнение же марокканской части операции было поручено 34-му Десантному Соединению.

III

Что следует захватить с собой, когда не знаешь, что может понадобиться?

Вообще говоря – все. Как уже было сказано – что только не везли корабли 34-го Десантного Соединения! Они везли с собой уголь в количестве 7000 тонн, упакованный в 50-кг мешки, отпугивающий насекомых настой – в количестве 750 000 бутылок, 3000 грузовиков и джипов, запчасти к ним, ну и, естественно, солдат, их оружие, их артиллерию, боеприпасы, еду, горючее, смазочные масла.

Везли французские словари, где были отмечены фразы: «Не стреляйте – мы ваши друзья» и «Бросайте оружие – в случае сопротивления я стреляю».

Двойственность отмеченных фраз «совершенно точно отражала неточность» разведывательной информации – никто не мог сказать, будут французы драться или нет?

Везли карты Марокко – ввиду нехватки надежных материалов их срочно перепечатали со справочника-путеводителя фирмы-изготовителя автомобильных шин «Мишеллин». Нечего и говорить, что на военные карты все это походило очень мало.

На военном корабле установили специальную радиостанцию с вещанием на языке местных берберских племен, текст был такой: «Возрадуйтесь, ибо к вам прибыли святые воины Америки, чтобы освободить вас».

Оставляя совершенно в стороне как качество, так и убедительность этого образчика пропаганды, как-то невольно приходит в голову, что планирующий высадку штаб явно не задавался вопросом: а есть ли у кочевых берберов такая необходимая в их быту вещь, как ламповый радиоприемник?

Наконец, в ящиках везли 6 тонн женских нейлоновых чулок – предполагая, что они станут надежным средством бартерного обмена, интендантство тайно скупило все чулки вокруг Норфолка.

Экономя государственные средства, их купили по оптовой цене.

На всякий случай, имея в виду уж совершенно непредвиденные обстоятельства, везли мешок долларов в надежной и международно понятной форме, а именно – в золотых монетах.

Мешок был доверен лично генералу Паттону.

Нашлось дело и бывшему банановозу «Контесса». Он должен был войти в устье реки Себу и, используя свою рекордно малую осадку, подняться на 20 км вверх по ее течению. Там был расположен аэродром, куда предполагалось посадить самолеты с авианосцев.

Aэродром, получив груз с «Контессы», должен был стать авиационной базой для всей группы Паттона. «Добровольцам» не зря говорили о том, что их миссия «несколько рискованна». Слова эти были очень смягчающим эвфемизмом – банановоз представлял собой два сложенных вместе склада, один – для боеприпасов, а второй – для очень огнеопасного горючего, и для полной катастрофы вполне могло хватить одной-единственной шальной пули.

Так что всем заинтересованным сторонам – и интендантам, ведавшим загрузкой, и Паттону, которому были необходимы самолеты, и – не в последнюю очередь – экипажу корабля, которому хотелось жить – всем им оставалось просто надеяться на лучшее.

IV

«Соединение 34» подошло к берегам Африки на рассвете 8 ноября 1942 года. Морской переход удался – огромный конвой прошел Атлантику без приключений, он остался незамеченным. Однако дальше дела пошли не так гладко.

Все усилия американцев «устроить дело с французами миром» совершенно провалились. А усилия были приложены немалые. Генерал Кларк, американский заместитель Эйзенхауэра (все прочие его замы были англичане), самолично отправился в Алжир на секретное совещание с французскими офицерами, обещавшими помочь.

Дело это было обставлено очень романтично – генерал был высажен на берег с подводной лодки. Трудно представить себе более опрометчивый поступок, сделанный, кстати, с ведома и согласия самого Эйзенхауэра.

Генерал Кларк, как заместитель командующего, знал о плане операции «ТORCH» больше самого командующего, потому что он сам ее планировал.

Больше того, он был одним из очень немногих людей, которые были в курсе «Ультра» – способности английской разведки читать немецкие шифрованные радиосообщения.

Если бы он был захвачен и выдан немцам, то не только операция «Торч» была бы провалена, даже не начавшись, но и вообще ВСЕ англо-американские операции потерпели бы огромный ущерб, потому что союзники не смогли бы больше «заглядывать в карты» противника.

Однако бог оказался милостив к наивным американским генералам, которые еще столь недавно были подполковниками. Кларк благополучно вернулся в свой штаб в Гибралтаре.

Успеха он, правда, не добился. Французы выражали высокий патриотизм, горели желанием «восстановить честь Франции», но иметь дело со «Свободной Францией» генерала Де Голля отказывались наотрез – они считали его «низким изменником и английским наймитом».

Они также не желали иметь ничего общего с «коварным Альбионом», т. е. с англичанами. Потопление по приказу Черчилля кораблей французского флота в 1940 году оставило слишком глубокий след.

В итоге сошлись на том, что десанты будут действовать под американским флагом, а приказ о «несопротивлении высадке союзников» отдаст отнюдь не Де Голль, а другой человек, «истинный геройФранции» – генерал Жиро, который как раз удачно бежал из немецкого плена и который уже добрался до штаба Эйзенхауэра в Гибралтаре.

Он ни за что не хотел сотрудничать с англичанами и требовал, чтобы с южного побережья Франции его забрала именно американская подводная лодка. Таковой не нашлось. Но из уважения к фобиям генерала Жиро на английскую подводную лодку посадили амeриканского офицера, который и убедил недоверчивого генерала в том, что его везут именно на американском корабле, как он хотел.

Что было делать – этого требовала «честь Франции». Вообще, «честь Франции» и различные истолкования этого понятия – все это принесло немало затруднений.

Например, генерал Жиро оказался трудным партнером. Переговоры с Эйзенхауэром он начал со скромного предложения – командовать всеми союзными войсками будет он, генерал Жиро.

Ничего меньше он не может принять – «этого требует честь Франции».

Говоря простыми словами, он требовал себе должность своего собеседника.

Он даже обосновывал свое совершенно невероятное требование соображениями союзнического этикета – так как Франция и Соединенные Штаты «выступали союзниками в Северной Африке», то командование должно принадлежать тому из союзных генералов, который был старше чином.

А так как Эйзенхауэр имел только 3 генеральских звезды (он был, по англо-американской системе чинопроизводства, генерал-лейтенантом), а генерал Жиро был полным генералом, с 4 звездами, то какие же тут могли быть еще споры?

Человек, не говорящий ни слова по-английски, одетый в то, чем его снабдили его любезные хозяева, не располагающий ни одним солдатом, ни одной винтовкой и ни одним франком, требовал командования над 100-тысячной англо-американской армией, сидя при этом в кабинете ее командующего.

Поистине, требования «чести Франции» не знали никаких границ.

Эйзенхауэр славился своим тактом и терпением. Именно эти качества и позволили ему удерживать его пост командира союзнической армии, где национальные и личные самолюбия сталкивались буквально на каждом шагу.

Он сделал все от него зависящее, чтобы объяснить своему гостю, что «его предложение несколько неудобно» и что предлагаемый ему титул «командующего французскими войсками в Северной Африке» является совершенно достаточным.

Он даже не стал указывать ему на тот совершенно очевидный факт, что и этот-то титул является фикцией – никто из полномочных французских политических деятелей Жиро на должность не назначал.

Генерал просто давал свое имя для прокламации – в этом и выражался весь его вклад в «общее дело союзников».

Выражаясь языком коммерции, он становился фиктивным председателем фиктивной компании.

Видимо, он и сам это понимал – весь спор шел о названии, в остальном он покупал шар, надутый горячим воздухом. Однако название шара должно было быть как можно более громким – этого требовала «честь Франции».

Впрочем, могло быть и более простое объяснение: генерал Жиро, при всей своей несомненной храбрости, был очень глуп.

V

В фильме «Касабланка», ставшем классикой, вероятно, сразу после его выхода в прокат в 1942 г. (действие фильма происходит в Касабланке при французской колониальной администрации), есть сцена, в которой местному комиссару полиции докладывают – к сожалению, при свидетелях, – что в заведении, которое держит некий Pик, американец, его хороший знакомый, и где он сам регулярно бывает – существует что-то вроде казино.

Комиссар восклицает, что он «шокирован, воистину шокирован». Он велит немедленно арестовать «всех обычных подозреваемых».

Сам комиссар, конечно же, в курсе дела и даже получает от Pикa свою долю от операций, но видимость закона и приличия должны быть соблюдены.

Фильм «Касабланка», помимо всего прочего, был еще и прекрасной комедией.

Возможно, жизнь имитировала искусство, а возможно – искусство имитировало жизнь, но описание того, что происходило в Оране и в Алжире утром 8 ноября 1942 года, сильно напоминает сюжет для оперетты. Оперетты, так сказать, с перерывами для стрельбы.

Генеральный консул США в Алжире Роберт Мерфи явился к командующему сухопутных войск генералу Жюну в настолько неприлично ранний час, что генерал принял его в пижаме.

Консул объяснил генералу, что «пробил час освобождения», и сообщил, что американские войска вот-вот высадятся в Алжире.

Генерал сказал, что он «шокирован, воистину шокирован».

Вообще-то, американцы уже давно вели переговоры с его заместителем, но – по крайней мере, официально – генерал Жюн об этом ничего не знал.

В общем, генерал выразил согласие «подумать о том, как избежать кровoпролития», но тут возникло новое обстоятельство – к генералу Жюну приехал его начальник, адмирал Дарлан, случившийся в Алжире именно в этот момент. Адмирал занимал пост военного министра в правительстве Виши и считался наследником престарелого маршала Петэна.

Это его Черчилль в свое время уговаривал увести французский флот в английские порты.

Узнав о предстоящем вторжении, адмирал не выразил большого удивления, однако поинтересовался: «И как скоро это произойдет?»– выглянул в окно и увидел, что вилла окружена не обычным конвоем, а какими-то новыми, незнакомыми ему солдатами.

Консул довел до сведения своих собеседников, что они, в общем, как бы арестованы и что «охрану резиденции несут истинные патриоты Франции».

Через пару часов, в течение которых никакой высадки не произошло, консул Мерфи в некотором смятении начал подозревать, что он перепутал день операции.

Адмирал Дарлан тем временем сделал пару телефонных звонков, и охрана виллы сменилась еще раз – рота сенегальских стрелков под командованием лично известных адмиралу офицеров быстрым маршем вышла к резиденции командующего.

Впрочем, все обошлось вполне мирно – просто один караул пришел, другой караул – ушел. Обе стороны – и мятежники, и лоялисты – встали по стойке «смирно» и спeли «Марсельезу».

Арестованным теперь стал уже консул Мерфи.

Впрочем, под арестом он оставался недолго.

Вскоре с американских транспортов началась высадка, а в городе и в округе – редкая разрозненная стрельба. Какие-то французские части остались в казармах, какие-то заняли позиции.

По крайней мере одна рота вышла навстречу десанту под командованием своего офицера, который любезно осведомился: «Где это вы так задержались?»

Короче говоря, через час адмирал Дарлан объявил консулу, что арестованным он все-таки считает себя самого, и попросил мистера Мерфи «как можно скорее установить связь со старшим воинским начальником американского десанта».

Таковой был найден и – в обмен на гарантии сохранения мира и спокойствия в городе – получил капитуляцию гарнизона и полномочия отдавать приказы местной полиции и жандармерии.

И Алжир, и Оран были заняты без большого сопротивления, американские потери здесь в основном оказались результатом собственных ошибок – рейды «коммандос» с целью захвата портов до начала основной операции окончились полной неудачей, попытка высадки воздушного десанта не удалась настолько, что добрая половина самолетов с десантниками (вылетевшая из Гибралтара) не нашла не то что своих целей, но даже и Африки, но в целом к 9 ноября стрельба в Алжире утихла.

В Касабланке, однако, картина оказалась менее отрадной.

В порту стояла французская эскадра, а старшим воинским начальником был очень распорядительный и дееспособный человек генерал Огюст Ногэ.

Ситуацию он видел следующим образом: французская территория, порученная его ответственности, оказалась под угрозой.

Делают это американцы или англичане – это был для него вопрос второй, а первый состоял в том, что сам по себе факт высадки при отсутствии сопротивления ставил под вопрос нейтралитет правительства Виши.

А именно этот нейтралитет оставлял южную Францию неоккупированной. К тому же для гарантии хорошего поведения Виши Германия в 1940 г. удержала в плену полтора миллиона французских солдат, судьбу которых надо было тоже учитывать.

Инструкций из метрополии не было – маршал Петэн протестовал, конечно, и в письме к Рузвельту говорил что-то о «чести Франции», но решения на месте надо было принимать немедленно.

И генерал их принял – батареи береговой артиллерии открыли огонь по кораблям США, флот сделал попытку вылазки, а немецкая миссия в Касабланке получила уведомление о том, что «губернатор будет сопротивляться нарушению нейтралитета его страны всеми средствами, которые только имеются в его распоряжении».

Для того, чтобы высадиться в Марокко, американцам пришлось вести настоящую войну. Силы их были велики, много больше французских, но неразбериха и отсутствие опыта очень заметно сказывались на результатах.

Линкор «Жан Барт», который открыл было огонь по американской эскадре, успел сделать только 7 выстрелов.

Буквально после нескольких минут он получил 3 прямых попадания 16-дюймовыми снарядами – новейший американский линкор «Массачусетс» был оснащен радарным прицелом и мог без пристрелки поражать цели с расстояния в два десятка километров – что и было продемонстрировано.

Однако ни один из снарядов не разорвался – радар-то был самым новым, но вот взрыватели не проверялись с 1918 года.

Это обстоятельство не слишком помогло «Жану Барту». Снаряды врага не взрывались, но весили-то они больше тонны каждый. Корабль был пробит навылет и сел на дно на месте своей якорной стоянки. Он, однако, не утонул – в порту для этого было слишком мелко.

Но вот тем французским кораблям, что вышли в море, пришлось плохо – и пришлось бы еще хуже, если бы не еще одно непредвиденное обстоятельство – американский радар внезапно вышел из строя. Его никогда не испытывали в реальном бою, и оказалось, что отдача собственной артиллерии вызвала такие сотрясения, которых радарные антенны не выдержали.

Тем не менее, из 16 судов, пошедших в атаку на американскую эскадру, обратно в порт вернулась только половина, и в сильно побитом состоянии.

В итоге американский флот сделал свое дело – высадка началась. Но армия столкнулась с такими же проблемами, как и флот. Передовые батальоны по плану должны были немедленно перейти в атаку, но оказалось, что у них нет артиллерии. Пушки, снаряды и прицелы грузились по разным накладным на разные транспорты – быстро собрать все это во что-то действующее оказалось совершенно невозможно.

Войска не могли сдвинуться с береговой кромки – на 4000 солдат первой волны десанта «транспортные средства оказались ограничены 2 джипами и одним трофейным верблюдом». Это не шутка, а цитата из рапорта командира десантного подразделения.

Паттон немедленно вмешался. Он, конечно, не смог превратить хаос в порядок, недоработки штабов никак нельзя было поправить на ходу, но придать действиям своих подчиненных необходимую энергию он сумел.

Отнюдь не так быстро, как хотелось бы, но американцы наконец двинулись вперед. Вторая волна десанта высадилась уже в лучшем порядке. Французские узлы сопротивления один за одним подавлялись – американские офицеры за неимением пушек использовали все подручные средства, до которых они могли добраться или которые они могли придумать на ходу. Один командир решил испробовать силу убеждения и кричал в мегафон «Rendevez!», будучи свято уверенным, что на французском это означает «Surrender!» – «Сдавайтесь!».

Впрочем, куда большую силу возымели бомбы. Авианосцы оказались в роли импровизированного – но очень действенного – средства поддержки наступающей пехоты.

Старинный форт, запиравший реку Себу, отбил одну за другой три атаки американцев, пока не попал под удар с воздуха, после чего гарнизон прекратил сопротивление и выкинул белый флаг.

«Контесса» в сопровождении эсминца «Даллас» пошла вверх по реке – вел ее местный французский лоцман, который умудрился бежать из Марокко и связаться с организацией Де Голля в Англии. Его участие в деле оказалось одним из немногих успехов разведывательных служб союзников – он довел «Контессу» по совершенно невозможному, поистине гиблому фарватеру до нужного места.

К 11 ноября у Паттона оказалась своя авиация, готовая действовать с собственной авиабазы.

Впрочем, она уже не понадобилась. Генерал Ногэ сделал все, что мог. Получив письменное свидетельство от главы немецкой миссии в Касабланке о том, что «дальнейшее сопротивление невозможно», и позаботившись о том, чтобы немецкие офицеры благополучно добрались до испанской части Марокко, генерал с чистой совестью капитулировал.

Правительству Виши было не в чем его упрекнуть – все последующие события были вне его контроля. Он оказался совершенно прав: не только правительство Виши (вскоре переставшее существовать) не имело к нему никаких претензий, но даже и послевоенное правительство Де Голля молчаливо признало действия генерала правильными.

Трехдневная американо-французская война велась по причинам, совершенно посторонним по отношению к месту ее ведения, и велась она – по крайней мере, довольно часто – совершенно в духе водевиля.

Однако пули в ней, увы, использовались настоящие.

Американцы и англичане потеряли убитыми больше тысячи человек, количество убитых французов было примерно таким же. Французская армия потеряла такое количество материала – танков, броневиков, самолетов, что Эйзенхауэр в отчетном докладе «О состоянии французской армии» в Вашингтон расценивал 18 французских батальонов как эквивалент одного американского.

Сама американская армия показала себя далеко не в лучшем виде. Ей надо было много учиться – сложная хореография ведения войны комбинированными средствами – пехоты, артиллерии, танков, авиации, действующими в координированном согласии – была ей покуда совершенно недоступна.

Но начало было положено – кампания в Северной Африке теперь действительно началась.

VI

Военный гений с его полетом мысли и скучные вопросы интендантского снабжения находятся в вечном и неизбывном противоречии.

Считая с запада на восток – от Касабланки до Алжира 1012 километров. От Алжира до Туниса – 1 180 километров. От Туниса до Эль-Аламейна, где стояла в это время танковая армия «Африка» под командованием фельдмаршала Эрвина Роммеля – 3628 километров. Расстояния между очагами военных действий в Северной Африке были велики, но бои 8—11 ноября, проигранные французской колониальной армией на другом конце континента, за 5 810 километров от Эль-Аламейна, ставили Роммеля в чрезвычайно трудное, почти безвыходное положение.

Фельдмаршал был знаменит.

Имя его гремело в мире, и этому факту способствовало множество причин. Германское министерство пропаганды делало все возможное, чтобы воспеть подвиги героя Рейха.

Он был правильным героем – храбрым солдатом без политических амбиций, сражающимся на далеком, экзотическом театре военных действий.

Как всем было совершенно ясно, главным, вне конкуренции героем Германии был, конечно же, фюрер, но ведь даже фюрер не мог быть повсюду.

Поэтому хвала пелась «герою зимы» Дитлю, который командовал норвежской операцией, и «герою пустыни» Роммелю, который командовал в Африке.

Важно было, чтобы участок, которым командовал герой, был неважным.

Героев – если они были в генеральском чине – в тоталитарной Германии назначали. Их не должно было быть много – скажем, два. Кандидаты не должны были командовать действительно большими участками фронтов или иметь интеллектуальные качества и влияние, которые могли бы сделать их участниками в борьбе за руководство страной.

Так что тот факт, что Роммель не был выучеником школы германского Генерального штаба, в этой ситуации говорил в его пользу.

К тому же он был бывшим командиром полка личной охраны фюрера, так что его слава была частью славы самого фюрера, и следовательно, вполне безопасной.

Однако Германией дело не ограничивалось.

Дела Роммеля вызывали у его оппонентов, английских генералов, смесь глубокой досады и подавленного восхищения. Он бил их раз за разом, невзирая на численное превосходство английских войск, на их тщательную подготовку и на огромные, убийственные нехватки в его собственном снабжении и снаряжении. Достаточно сказать, что после взятия Тобрука в 1942 году до 70 % транспорта армии Роммеля составляли трофейные английские машины, которые двигались на трофейном английском бензине.

На мнение английских генералов, помимо профессионального признания, влияло, возможно, простое человеческое самолюбие – все-таки не так обидно проиграть гению.

Мнение англичан передавалось американцам. Такой серьезный человек, как генерал Омар Брэдли (он станет в дальнейшем первым председателем Комитета начальников Штабов, что стало – и по сей день является – высшей военной должностью в американской военной системе), вполне серьезно называл Роммеля «Ганнибалом», что, пожалуй, и многовато.

Немалую роль в создании репутации Роммеля играло то, что «война в пустыне» велась именно в пустыне.

За фронтовой линией немецких войск не шли расстрельные зондеркоманды. С пленными обращались по-человечески. Для сравнения: после захвата Польши в 1939 году было арестовано и казнено около 10 000 поляков, самых выдающихся людей – и при этом совершенно ни за что, даже не из расовых соображений, т. е. даже не за то, что они были евреи. Не были.

Их убили просто потому, что они представляли собой потенциальную угрозу как лидеры возможного сопротивления. Так сказать, превентивное наказание смертью за гипотетически возможное преступление против Германии.

Тень действий тоталитарного нацистского государства неизбежно ложилась и на немецкую армию, которая завоевывала этому государству новые территории, и на немецких генералов, которые этой армией командовали.

Роммель – самый искренний германский националист, фаворит Гитлера – оказался и в этом отношении любимцем Фортуны. Hа его участке гражданское население не казнили ввиду отсутствия этого самого населения.

Наконец, помимо всех этих привходящих обстоятельств, оставался человек, Эрвин Роммель. И человек он был очень примечательный.

Вне всяких сомнений, смелость, решительность, быстрота соображения – все эти качества, приписываемые ему легендой, были действительно отпущены ему (уж не знаю – природой, судьбой или воспитанием?) в количествах чрезвычайных.

В Первую мировую войну он получил редчайший для его капитанского чина орден – «Puor le Merite», высший военный орден Германии, эквивалент английского Креста Виктории. Для сравнения – другим кавалером этого ордена и тоже в капитанском чине был национальный герой Германии в Первую мировую войну, лучший летчик страны, командир легендарной эскадрильи Рихтгофена Герман Геринг.

Нечего и говорить, что «возрождение мощи Германии в 1933 году» такой человек встретил с восторгом. Карьера его стала развиваться очень успешно – он не попал в Генеральный штаб, но написанная им брошюра «Атака пехоты» попалась на глаза Гитлеру, который ее очень одобрил.

Они познакомились в 1935-м – Роммель был тогда майором, а в 1939 году он был уже генерал-майором. Во французскую кампанию Роммель с большим успехом командовал танковой дивизией, а в феврале 1941 г. получил независимое командование – ему было поручено «спасти итальянскую Ливию от наступления англичан».

Сил ему выделили немного – на первых порах он получил всего-навсего одну так называемую «легкую» дивизию. В совершенно блестящем наступлении в марте 1941 г. он разбил англичан и погнал их из Ливии на восток, в Египет. Это стало началом его ослепительной карьеры. Разгром англичан в 1942 г. и взятие Тобрука дали ему высший военный чин Германии – звание генерала-фельдмаршала, эквивалент 5-звездного генерала в армии США.

В ноябре 1942 года Роммель со 100-тысячной армией стоял в сотне километров от Нила, у Эль-Аламейна, и осыпал проклятиями свое берлинское начальство.

Почему, почему они не дали ему достаточных средств вовремя, когда «два танковых корпуса, добавленных к его ветеранам, могли бы изгнать англичан с Ближнего Востока и дать Германии не только победу, но и нефть в любых количествах»?

И вот тут, пожалуй, уместно сказать несколько слов об отношениях фельдмаршала Роммеля и прочих германских генералов. Они его не любили. Они не считали его настоящим фельдмаршалом. Фон Браухич, например, называл его «хорошим командиром дивизии». Это примерно как похвалить полковника за талантливое командование взводом.

Генерал Гальдер, сменивший фон Браухича на посту начальника Генерального штаба, не однажды намеревался отрешить Роммеля от его независимого командования или, по крайней мере, подчинить какому-нибудь более ответственному офицеру – Роммеля спасло только благожелательное отношение фюрера.

В чем тут было дело? Многократно описанная в литературе зависть бескрылых консерваторов к гениальному новатору?

«Зависть» эта, однако, была уж очень единодушной. Даже Кессельринг, человек, который в 1942 и в начале 1943 г. с Роммелем вполне дружески сотрудничал (будучи при этом его непосредственным начальником), сделал ему однажды довольно сомнительный комплимент. Он сказал, что репутация Роммеля помогает ему сражаться с англичанами и стоит – сама по себе – хорошей дивизии.

К концу 1942 года в германской армии было около 200 формирований, которые назывались дивизиями. Стало быть, Кессельринг ценил славу своего подчиненного в половину одного процента всей мощи вермахта. Это очень много, если имеется в виду обычный человек, пусть и в высоком чине. Но для национального героя такая оценка звучит как-то неприлично трезво.

И сил Роммелю действительно не выделяли. Его немецкие части – в сумме, даже в самый пик его успехов – никогда не превышали 4 дивизий, только две из них были танковыми, да и те – облегченного типа. Почему в том же 1941 г., в марте, на балканскую кампанию было выделено 15 дивизий – много больше, чем когда бы то ни было действовало в Африке?

Не говоря уж о «Барбароссе» – эта операция, разработанная Гальдером, задействовала 134 немецких дивизии, не считая войск союзников.

Почему действительно было не дать Роммелю пару танковых корпусов, как он просил, и выбить англичан из Египта? Почему, наконец, Гитлер не заступился за своего любимца и не решил его спор с Генеральным штабом не в пользу Генерального штаба?

Ему случалось делать такие вещи – например, в 1940 г. во Франции, когда он отверг консервативные планы кампании в пользу рискованного и очень не ортодоксального решения, предложенного Манштейном?

Помимо злокозненности завистников, на то имелись очень серьезные причины.

После поражения Франции в 1940 году перед Германией возникла дилемма. Что следовало делать дальше, после того, как война на Западе казалась выигранной?

За спиной Германии висел огромный Советский Союз. Слово его лидера и договор о ненападении – все это стоило ровно столько, сколько стоило слово самого Гитлера. То есть ничего. В этом смысле главы двух тоталитарных держав вполне друг друга понимали.

Надо было как можно скорее развязать себе руки, и поэтому Англии были сделаны самые щедрые и вполне искренние предложения о мире.

Однако они оказались неприемлемыми для англичан. Признать поражение означало не мир, а – в перспективе – подчинение. Держава, контролирующая все ресурсы Европы, нашла бы возможности для постройки флота сильнее британского – и это был бы конец если не существованию Англии, то ее независимости.

Черчилль, при полной и единодушной поддержке парламента, отверг немецкие предложения.

Война продолжалась. Не желая оставлять за спиной врага, Германия предприняла попытку разгрома Англии с воздуха. «Битва за Британию» шла до осени 1940 года и окончилась ничьей, что было в стратегическом смысле огромной победой Англии. Она уцелела – без господства в воздухе вторжение на острова Великобритании не могло быть осуществлено.

Более того. В начале 1941 года Черчилль предпринял крайне рискованный шаг – английские войска высадились в Греции, официально – с целью помочь новому союзнику отбить нападение Италии. На самом деле, несомненно, идея англичан состояла в поджоге балканского порохового погреба.

Об этом, собственно, уже упоминалось, но тут есть смысл рассмотреть это предположение подробнее.

Россия и Германия спорили из-за Югославии, Болгарии и особенно Румынии. Сами по себе 4 английские дивизии в Греции не были силой, но, если добавить к ним двухмиллионную югославскую армию, то России был бы прямой смысл присоединиться к войне, двинув войска через Днестр, прямо в нефтеносные районы Плоешти.

Именно в таком контексте и случилось первое назначение Роммеля в Ливию. Ему была дана вceгo одна неполная дивизия – с целью предотвратить разгром итальянцев в Африке.

A 15 дивизий были молниеносно двинуты на Балканы.

Югославия развалилась за несколько дней, Болгария выступила на стороне Германии, англичане в Греции были разбиты, Сталин не вмешался – не захотел или не успел среагировать, но время шло. Балканская кампания оказалась оконченной к маю 1941 года.

Германский Генеральный штаб теперь должен был выбрать направление, которое определит исход войны.

Выбор был сделан давно – наступление против СССР. 300 русских дивизий стояли на границах Рейха, а их разгром открывал доступ к бесконечно большим ресурсам Евразии. В этих условиях было принято решение сосредоточить все наличные силы против России, не отвлекаясь на второстепенные цели.

Роммель в 1941 г. имел две танковые дивизии – из 23, имевшихся на тот момент. Это составляло примерно 5 – 10 % от всех подвижных дивизий (сказать точнее нельзя, потому что дивизии эти не имели стандартного состава).

Много, но в пределах приемлемого.

Но вот 6 танковых дивизий, которые просил Роммель – это было бы уже 25 % танковой армии, т. e. cовершенно неприемлемо. Предложение даже не обсуждалось всерьез – его осуществлениe требовало отмены «Барбароссы» и перенесения главных усилий на Cредиземное море.

Так что все мольбы генерала о подкреплениях совершенно игнорировались. Мало того, что война в России занимала все вниманиe и все ресурсы, но даже если бы Генштаб и имел лишние две-три танковые дивизии, то их НE следовало бы перебрасывать в Африку – и не в силу нелюбви к Роммелю, а в силу того, что их было бы невозможно снабжать.

Англичане действовали в Средиземном море со всей решительностью. Даже те силы, что были у Роммеля, жили на голодном пайке. В ноябре 1941 года 62 % посланного им снабжения было утоплено по дороге. В августе общая сумма поставок горючего в Ливию из Италии составляла 37 000 тонн, но в ноябре до назначения дошло только 2500. Если уж начинать какие-то действия в Средиземном море, то начинать надо было не с переброски в Африку дополнительных войск, а с нейтрализации Мальты – именно оттуда англичане так сильно громили итальянские конвои.

Некоторый выход был найден посредством использования портов Туниса – это сильно увеличивало дистанции наземных перевозок, но резко сокращало морской переход. Адмирал Дарлан не посмел отказать, и войска Роммеля стали получать снабжение через территорию, контролируемую Виши.

Однако попытки снабжать армию через 3 тысячи километров посредством автотранспорта, при отсутствии железных дорог, идущих в широтном направлении, приводили к тому, что половина доставленного с таким трудом горючего уходила просто на то, чтобы довезти остальное до нужного места.

Генштаб полагал, что при условии подачи снабжения через очень узкую трубу трубу эту отнюдь не следует удлинять. На языке штабистов это означало призывы (а когда призывы не помогли – приказы) к Роммелю – «не растягивать своих коммуникаций».

Приказы эти им последовательно игнорировались, что сходило ему с рук исключительно в силу благоволения Гитлера – он очень ценил отважных рыцарей Рейха. И ведомство доктора Геббельса тоже одобряло такого рода романтику.

Так что раздражение генерала Гальдера, когда ему говорили о «подвигах генерала Роммеля» и о том, как было бы хорошо «помочь ему войсками», становится по-человечески понятным. Гальдер был человек высокого профессионализма, романтика была ему неприятна – он верил в трезвые цифры. Это стремление к трезвости дорого обошлось Гальдеру – в сентябре 1942 года Гитлер сместил его с поста начальника Генштаба. Он не любил, когда ему возражали, особенно когда возражения были обоснованны.

Осенью 1942 г. Гитлеру было не до Африки – шло сражение за Сталинград.

Однако высадка американцев и англичан в далеком Марокко и в более близком Алжире совершенно меняла картину. Надо было срочно что-то делать, и дело было вовсе не в армии Роммеля. Англосаксы совершенно очевидно целились на Тунис, ее базу снабжения, и помочь этому обстоятельству войска танковой армии «Африка» никак не могли.

Не только потому, что против них стояла 8-я британская армия под командой Монтгомери, превосходящая армию Роммеля по крайней мере вдвое.

Дело было много хуже.

От Эль-Аламейна до Туниса – больше 3000 километров. Гальдер был совершенно прав: любое продвижение от базы снабжения на восток вело не к победе, как уверял Роммель, а только к ухудшению его положения. Закрыть атлантическое побережье – Касабланку, например – от вторжения с моря было абсолютно нечем.

А падение Туниса означало автоматическое крушение итальянской Ливии и ставило не только саму Италию, но и все северное побережье Средиземного моря – Балканы, например, или юг Франции – под угрозу вторжения. В такой ситуации были приняты экстраординарные меры.

Был назначен новый командующий южным театром военных действий – выбор пал на Кессельринга. Ему были предоставлены значительные полномочия, например, он мог игнорировать предложения, выдвигаемые Муссолини. Роммелю было приказано прервать отпуск по болезни и срочно вернуться в его армию.

В Тунис немедленно двинули парашютистов и вообще все, что только удалось наскрести, в частности транспортные самолеты. Они были очень нужны под Сталинградом, но приоритеты пришлось пересматривать на ходу. Гитлер отдал свой – обычный уже в таких случаях – приказ «Ни шагу назад!».

Сражение за Тунис началось, но не в Тунисе, а в Европе. И началось оно с оккупации южной Франции и с попытки захватить французский флот в Тулоне.

Мудрые действия генерала Ногэ не помогли его родине.

VII

Десанты в Алжире и в Марокко имели целью захват Туниса – но сделаны были на расстоянии около тысячи километров от ближайшего к Тунису пункта высадки.

На то были веские причины.

За 4 месяца до операции «Торч», в июле 1942 года, конвой PQ-17, шедший в Россию с грузом военных материалов, попал под комбинированный удар немецких самолетов и подводных лодок. Итоги были более чем печальны – 24 из 36 транспортов были потоплены. На дно ушли 3 500 грузовиков, 430 танков и 210 самолетов, предназначенных для Красной Армии, не считая 100 000 тонн прочего военного снаряжения. Попасть под такого рода атаку при десантировании означало бы катастрофу. Надо было принимать серьезные меры предосторожности.

«Десантное соединение 34», нацеленное на Касабланку, шло южнее обычных торговых маршрутов между США и Англией и осталось немцами незамеченным. Однако спрятать два средиземноморских конвоя – на Алжир и на Оран – было невозможно.

Поэтому англичане разыграли целый спектакль: перед их отправкой Англия, якобы секретно, начала срочно скупать норвежскую валюту, с солдатами проводили учения, посвященные «выживаемости в полярных условиях», а заодно распространялись слухи о возможной высадке в Испании, Португалии, Сардинии и даже Сицилии.

Именно последний вариант немцы посчитали наиболее вероятным и заготовили контрмеры – самолеты Люфтваффе перебросили на юг, а в так называемых «узких морях» – южнее Сицилии – разместили немецкие и итальянские подводные лодки. На линейный флот Италии надежда была плоха, но на всякий случай готовили и его тоже.

Так что расчет англо-американцев по выбору места десанта оказался верным – достать алжирские порты немецкие самолеты не могли, не позволяло расстояние. А атаки подводных лодок запоздали – к моменту их начала и войска, и большая часть грузов были на берегу, а сами транспорты уже уходили обратно в Англию.

Союзникам удался полный стратегический сюрприз.

Дальнейшие же действия планировались таким образом: англичане должны были двинуть из Алжира свою 1-ю армию – армией она была больше по названию, в нее входила всего одна дивизия, но предполагалось, что даже этих сил хватит за глаза. У немцев в Тунисе не было ничего. Их возможности для посылки подкреплений считались незначительными – и резервов под рукой не было, и морской путь на Тунис из Италии был опасен.

А армии Роммеля надо было идти к Тунису от Эль-Аламейна, за 3000 с лишним километров, да еще неизвестно, с чем она дошла бы до места – за ней по пятам гналась английская 8-я армия, отнюдь не символическое соединение, под командой Монтгомери. Американцы же покуда должны были приводить в порядок свои войска и заниматься политическим устройством новой территории, перешедшей под контроль союзников.

В принятии самых неотложных мер в этих двух областях поистине наблюдалась серьезная необходимость. «Соединение 34» прибыло в Касабланку с изрядно перепутанным снаряжением, но его проблемы бледнели по сравнению с теми, что имелись у американских войск в Алжире.

Если припасы для войск Паттона грузились на американские суда с американских складов, то войска, отправленные в Алжир, получали американские грузы в английские порты, накапливали их там на складах, следуя английской системе маркировки, грузили на транспортные суда – те, что были под рукой, а потом направляли для приемки американскими войсками на месте назначения.

Тоннаж был как бы общим вместилищем для всех грузов – для всех грузов вообще – и никак не привязан к потребностям получателей. Грузы для одного из американских артиллерийских полков оказались распределены по 45 разным судам. Снаряжение сплошь и рядом терялось на складах из-за неверной маркировки, и его приходилось досылать – естественно, из США, и с большим запозданием, что обеспечивало дополнительный фактор неразберихи. Результатом был настоящий интендантский кошмар совершенно невероятных пропорций.

Например, в последний момент выяснилось, что танкодесантные английские корабли не смогут разгрузить на берег американские средние танки – потому что их «выпускные ворота» оказались на два дюйма уже, чем их ширина.

Так что американская 1-я бронетанковая дивизия отправилась в Африку налегке, без танков.

Политическое устройство территорий тоже требовало немедленного и неотложного внимания. Французские военные деятели немедленно передрались между собой. Одни примкнули к Дарлану, как к наиболее «законному» лидеру – он был военным министром Виши и – теоретически – мог повернуть французские войска и власти в сторону союзников. Другие считали Дарлана слишком запятнанным тесным сотрудничеством с немцами и в качестве лидера выдвигали генерала Жиро. Проблема, однако, осложнялась тем, что Жиро сам по себе никаким авторитетом не пользовался, а выступал скорее в роли номинальной «фигурыруководителя». Если эти две группы в чем-то сходились, так это в полном отвращении к генералу Де Голлю.

Поражение Франции в 1940 году оставило поистине глубокий след. Ее военные и политические лидеры глубоко ощущали унижение и бессилие своей страны. Отсюда – повышенная обидчивость и щепетильность.

Когда генерал Жиро требовал себе первого места в командной структуре армии другой страны – это было, конечно, поведением не слишком умного человека, донельзя комичным в своей вопиющей нелепости. Но когда чрезвычайно умный – не в сравнении с Жиро, а по самому высокому разряду – генерал Де Голль в 1941 году, находясь в Англии и будучи, вместе со своей организацией, целиком на содержании британского правительства, звонил Черчиллю ночью и заявлял ему, что он, Де Голль, есть «второе воплощение Орлеанской Девы» – то постороннему наблюдателю, смотрящему на все эти события через 60 с лишним лет, остается только развести руками.

Черчилль, собственно, так и сделал.

Он пересказал весь этот удивительный разговор членам своего кабинета, заметив при этом, что «если Де Голль – второе воплощение Девы, то не следует забывать, что первое воплощение англичане когда-то сожгли».

Но одно дело – изощренный в политике британский премьер с его многолетним дипломатическим опытом, и совсем другое – Эйзенхауэр, еще столь недавно – скромный офицер из захолустного Канзаса.

Политическим склокам французов не было конца, и улаживать их должен был именно он. Ответственность за новые территории лежала на нем.

B отличие от Черчилля он не мог отделаться от этих хлопот остротой, пусть и блестящей. В итоге Эйзенхауэр принял решение оставить французскую администрацию в руках адмирала Дарлана. В отчете домой он представил выгоды этого варианта – местные власти в Алжире подчинились Дарлану, Дарлан отдал приказ губернатору Туниса присоединиться к союзникам – и губернатор рапортовал Дарлану о «готовности выполнить свой долг».

Флот, стоящий в Тулоне, получил аналогичные распоряжения, и даже была надежда, что они будут выполнены.

Похоже, что был еще один аргумент, хотя он не развит в отчете – Эйзенхауэру до смерти надоели все эти дрязги. Он хотел убрать их в самый дальний ящик своего стола, забыть о них и заняться более важными делами – например, организацией военных действий против немецких сил в Тунисе.

Дело в том, что немцы отнюдь не разделяли убеждения английской разведывательной службы в том, что их дела в Африке так уж совершенно безнадежны.

Кессельринг проявил замечательные способности организатора и дипломата. Мягко отклонив «гениальную» идею дуче о бомбежке войск союзников отравляющими веществами – Кессельринг был фельдмаршалом от авиации и хорошо представлял себе последствия такого опрометчивого шага для населения германских городов, – он даже сумел сделать так, что Муссолини на него не обиделся. В отличие от Роммеля он был деликатен, вежлив, говорил по-итальянски – и в итоге все в Риме неожиданно завертелось с необычной для этого города быстротой.

Уже 9 ноября первые самолеты Люфтваффе сели на тунисском аэродроме в Эль-Айюне. Губернатор, адмирал Эстева, который объявил было, что «защищая владения Франции, мы будем сражаться с кем угодно», решил не настаивать на таком резком мнении. В выборе между двумя возможностями – начать стрелять или не делать ничего – он не колебался и со всей решительностью не сделал ничего.

Командующий французскими силами в Бизерте адмирал Луи Дарьен проявил больше пыла – объявил тревогу и обратился к своим офицерам с пламенной речью:

«Очистите свои сердца от тумана поражения, наши враги, как в 1940-м – немцы и итальянцы. Vive la France!»

Офицеры подняли бокалы с шампанским и спели «Марсельезу». Ликование длилось минут 40. Буквально – минут 40. «Меньше часа» – по воспоминаниям одного из участников этой манифестации. Потом Дарьен получил приказ – не из Алжира, а из Виши, и приказ этот отменял все меры, предписанные Дарланом.

Невероятно – но он подчинился последнему по времени приказу. Его желание «оставаться на почве законности» преодолело не только его столь недавно обретенный воинственный патриотизм, но и просто здравый смысл.

9-го, 10-го или даже 11 ноября еще можно было многое сделать.

Но к 11 ноября немцы ввели в Бизерту 3000 своих солдат, a к 14 ноября Дарьен получил ультиматум: или он сдает свои 6000 человек, суда и береговые орудия, или весь гарнизон будет перебит без всякой пощады. Срок на размышление давался нещедрый – 30 минут.

Гарнизон сдался сразу, без единого выстрела. Оружие было отдано все – даже кортик адмирала Дарьена.

Командир французской «тунисской» дивизии генерал Баррэ, однако, капитулировать отказался. На атаку немецких частей, прибывающих по воздуху в Тунис, он тоже не решился – у него было довольно много людей (около 9000), но только 6 пушек и примерно дюжина допотопных танков. Поэтому он начал отступление на юго-запад, не столько навстречу союзникам, которые двигались к Тунису по прибрежной дороге, сколько к старым секретным складам горючего и боеприпасов, заготовленным в 1940 году на случай итальянского вторжения из Ливии. Материала там было немного, но он надеялся, что этого хватит на несколько ближайших дней – а там будет видно.

Солдаты его, чьи семьи остались в городе, дезертировали целыми подразделениями.

Англичане тоже двигались к Тунису, но медленнее, много медленнее немцев. В надежде ускорить продвижение был выброшен воздушный десант, нацеленный на городок Бон, примерно в 250 километрах от Бизерты. Командовал им майор с удивительной фамилией Пайн-Коффин (Pine-Coffin) – по-русски это звучало бы примерно как «Сосновый Гроб». Неизвестно, о чем думало начальство, давая человеку с такой фамилией столь ответственное поручение, но счастья ему действительно не было. Немцы обнаружили десант и засыпали его бомбами.

В последние дни ноября – 21, 24, 26-го – на границе между Алжиром и Тунисом происходили стычки между подходящими с запада, из Алжира, английскими войсками и подходящими с востока, прямо из портов Туниса, немецкими – и все они были выиграны немцами.

Резервов у Германии действительно не было – Сталинград отвлекал на себя все имеющиеся в запасе Генерального штаба войска, но Кессельринг умудрился добывать их буквально из воздуха. В Тунис в ноябре перебросили части новой дивизии, сформированной из персонала Люфтваффе, под названием «Герман Геринг». Еще одна дивизия была собрана из разных мелких и разрозненных частей – она была названа по имени своего новоназначенного командира – дивизия фон Мантейфеля – и срочно переправлена в Тунис, в основном по воздуху.

Итальянский торговый флот умудрился доставить в Тунис части 10-й танковой дивизии, даже с танками – их срочно доставили из южной Франции в Италию, а оттуда морем – в Тунис.

3 декабря произошло серьезное столкновение английских танков с немецкими, и окончилось оно поражением англичан, на этот раз с серьезными потерями – около 1000 человек попало в плен, включая несколько десятков американцев из подоспевшей было на помощь союзникам танковой части.

Эти люди оказались единственными американцами, которые выполнили директиву союзного командования «…достичь Туниса не позднее 1 декабря»– хотя сделано это было отнюдь не так, как директива предполагала..

5 декабря генерал Андерсон, командующий английской 1-й армией, доложил Эйзенхауэру, что он вынужден остановиться. Надежда захватить Тунис через две-три недели после высадки оказалась разрушенной.

«Бег к Тунису» был проигран – немцы успели раньше.

VIII

Подход союзных частей из Алжира и последовавший вслед за этим их отход обратно на запад означал изменения в существующем местном политическом раскладе. Подходившие войска приветствовались местным населением криками «Да здравствует Америка!»– хотя солдаты в массе своей были англичанами.

Когда началось отступление, кричали уже «Да здравствует Гитлер!» и, по заведенному с незапамятных времен обычаю, начали грабить дома побежденных – в числe которых, по мнению толпы, были богатыe французы.

Арабское население слишком уж поторопилось продемонстрировать свою лояльность по отношению к победителю. Победа сопровождала немецкие части не повсюду, кое-где им пришлось отступить.

У англичан в отбитых районах не было времени заниматься административным порядком, но французская колониальная власть думала совершенно иначе. За убийство француза-лесничего была сожжена целая деревня, поблизости от которой это случилось. Средство предотвращения грабежей тоже сыскалось довольно быстро – после короткого расследования грабители (или лица, назначенные на эту роль) были публично повешены.

Так что порядок восстановился очень быстро.

Немцы тем временем занимались устройством порядкa в своей зоне. Командир корпуса XC – так в сумме назывались немецкие части в Тунисе – обнаружил, что его запасы горючего и боеприпасов составляют – в зависимости от категории – от половины и до полутора процентов от нормального уровня боевого обеспечения. Он поделился этим наблюдением с начальством – и был смещен «за излишний пессимизм».

Корпус был переименован в 5-ю танковую армию. 8 декабря прибыл новый командующий – генерал Юрген фон Арним.

Оптимизма у него было больше, чем у его предшeственника. Но, тем не менее, он тоже пришел к выводу, что наступление, которого от него требовали, пока что невозможно. Были приложены все возможные усилия, чтобы переправить из Италии как можно больше солдат и припасов. Весь Тунис был объявлен «оборонительным районом».

Линией обороны на востоке должна была стать так называемая линия Марет – построенная французами оборонительная полоса на границе с Ливией. Ее первоначальное предназначение заключалось в защите Туниса от возможного нападения итальянцев – теперь она очень пригодилась для обороны от Нильской армии Монтгомери.

На западной же границе, отделявшей французскую колонию Тунис от французской колонии Алжир, укреплений, естественно, не было.

Их начали строить немедленно. На это были нужны ресурсы, которые следовало изыскать на месте. Они, конечно, нашлись.

В частности, фон Арним провел сложный юридический маневр: еврейское население Туниса – все 63 тысячи человек, которые жили в этих краях с незапамятных времен и к европейским евреям не имели никакого отношения, – было объявлено «союзником англо-американского врага» и все вместе, скопом, оштрафованo на 20 миллионов франков.

Тунисский банк выдал эти деньги германскому командованию в обмен на документы, оформляющие эту сумму как «долг еврейской общины, залогом за который служит вся недвижимая собственность ее членов».

Деньги были даны «в долг» бывшим владельцам недвижимости под 8 % годовых. Цены назначал банк.

Движимое же имущество – депозиты в банке, золото, драгоценности вплоть до обручальных колец – было конфискованo в пользу Рейха. Все евреи-мужчины, которые могли держаться на ногах, были мобилизованы на рытье окопов.

Что во всей этой истории является по-настоящему поразительным – фон Арним никого не расстрелял.

Тунисского варианта Бабьего Яра не произошло.

Никаких объяснений этому факту я не нашел.

Возможно, ему было некогда. Возможно, у него не было под рукой зондеркоманды. Возможно, ему было жаль патронов, которых не хватало. Возможно, он не хотел мешать армию в «партийные дела».

Возможно даже, что генерал фон Арним – в рамках того правопорядка, которому он верно и ревностно служил, – был гуманным человеком.

IX

В 10:30 утра в субботу, 9 января 1943 года, президентский лимузин выехал из ворот Белого дома и, проехав всего четыре квартала, свернул к охраняемому въезду в подземные помещения здания Федерального бюро гравировки и печати. В здании печатались бумажные доллары, и для их отгрузки под зданием был устроен целый подземный вокзал – секретная ветка железной дороги подходила туда через специально выстроенный туннель. Туннель работал всего два месяца, но в этот день его использовали не по штатному порядку.

Агенты Секретной службы Казначейства, которые по традиции ведают охраной президентов Соединенных Штатов, внесли президента Рузвельта (после перенесенного полиомиелита сам ходить он не мог) в вагон, построенный фирмой «Пульман» специально для его дальних поездок. Вагон был истинной крепостью на колесах – со стеклами толщиной в 75 мм и броневой задней дверью весом в тонну.

Багажный вагон вез кодирующую машину, четыре передатчика и электрогенераторы, способные обеспечить небольшой город.

Весь персонал, который обычно обслуживал президентский поезд, был заменен стюардами с яхты Белого дома.

Только через полчаса после отправления машинист получил указания, куда ему ехать – пока на север, в Мэриленд. Потом – ему скажут.

В Мэриленде поезд поменял направление и двинулся на юг. Путешествие было рассчитано на 5 дней – 27 часов поездом до Майами, оттуда летающей лодкой в Тринидад, оттуда – в Бразилию, оттуда – через океан в Западную Африку. Корабли флота Соединенных Штатов были расставлены вдоль маршрута, готовые оказать летающей лодке президента помощь в случае вынужденной посадки.

Явно принимались еще какие-то меры предосторожности. Детали не опубликованы и поныне.

Это было первое путешествие президента США за границу во время войны, и президент определенно получал от поездки удовольствие – и от самой поездки, и от того, что она была обставлена столь секретно, что о самом факте поездки не сообщалось даже самым доверенным людям – например, пресс-секретарь Белого дома ничего о ней не знал.

Однако на новогоднем приеме в Белом доме гостям был показан новый фильм «Касабланка».

Рузвельт вообще любил поморочить людей – одной из привилегий его поста являлось знание, которым не обладали другие. Ему нравилось ронять намеки, которые становились понятными только потом.

Это его пристрастие не всегда носило столь невинный характер, как демонстрация фильма с названием, совпадавшим с местом назначения секретной встречи в верхах.

Немало людей, накануне самым дружеским образом беседовавшие с президентом, на следующий день узнавали что-то малоприятное – например, что они уволены или обойдены назначением, которого они страстно желали.

В Касабланке тем временем кипела работа. Небольшой отель, в котором раньше размещалась немецкая миссия (эквивалент посольства Германии в Марокко), переделывался на новый лад.

Военные связисты армии США оборудовали там телефонный центр, шифровальные комнаты, установили передатчики, проложили 41 милю телефонных кабелей для связи между отелем и 18 окрестными виллами. Весь прилегающий район был оцеплен двойным кольцом охраны.

Самый большой дом – вилла, названная «Дар эль Саада» – был оборудован стальными ставнями. Огромный бассейн виллы был с неслыханной быстротой переделан в бомбоубежище – на перекрытия пошли броневые плиты, снятые с линкора «Жан Барт».

Скорость строительных работ объяснялась тем, что следил за ними сам генерал Паттон, а власть его в Марокко была скорее не генеральской, а вице-королевской. Если французские военные материалы – вроде брони с линкора – казались ему нужными для дела, то они шли в дело немедленно. Французы же имели право выяснять детали его уже сделанного – и даже уже осуществленного – решения с юридическими советниками штаба.

Командование тыловой базой в Касабланке ему сильно приелось, он был совершенно счастлив заняться чем-то практическим, чем-то, что могло поглотить его энергию.

Гости Паттона начали собираться на новом, только что выстроенном в 10 милях от берега аэродроме. Самолеты прибывали из Алжира, из Гибралтара, из Лондона и даже прямым ходом из Вашингтона.

Поскольку лимузины, встречавшие гостей, должны были двигаться с аэродрома по дороге, где их могли увидеть, стекла лимузинов были старательнейшим образом замазаны грязью.

Несмотря на тщательное планирование, возникали неожиданные проблемы. Самолет, прибывший из Пуэрто-Рико и имевший на борту адмирала Кинга, начальника военно-морских операций флота США, должен был сделать несколько кругов в воздухе, чтобы самолет с генералом Маршаллом сел первым – генерал был старше по должности, чем адмирал. Таковы были строгие правила протокола.

Прилетeвший из Англии и не слишком приспособленный для перевозки пассажиров бомбардировщик – например, несмотря на полет на большой высоте, он не отапливался – выгрузил на взлетную дорожку грузного пожилого человека, одетого в форму коммодора британских ВВС.

Человек этот ловко уклонился от услуг встречающих, закурил сигару и оставался на аэродромном поле до тех пор, пока весь его багаж из 20 чемоданов не был разгружен.

«Каждый дурак мог видеть коммодора авиации, переодетого в премьер-министра Великобритании», – ядовито писал в своих мемуарах один из английских офицеров, в чьи прямые обязанности входила нелегкая задача обеспечeния безопасности Уинстона Черчилля.

Главным интересом для Черчилля на конференции была дальнейшая стратегия. Он и вся английская делегация изо всех сил старались убедить американцев в том, что следующий шаг следует делать в Средиземном море. Италия, а еще лучше – южная Франция – вот куда, по мнению англичан, следовало направить дальнейшие усилия.

Американцы сомневались. Все они, начиная с президента Рузвельта, предпочитали высадку в северной Франции, a затем – прямую атаку на Германию.

Англичане опять оказались подготовленными лучше. Сэр Алан Брук, глава имперского Генерального штаба, доказывал, что падение Италии будет стоить Германии 2000 самолетов и 54 дивизии – на защиту побережья Балкан, побережья юга Франции и вообще любой точки, на которую только можно будет нацелить десанты.

«Зачем лезть в пасть к крокодилу, когда мы можем распороть его мягкое подбрюшье» – именно этот аргумент Черчилль уже приводил Сталину во время их встречи в Москве.

Сталин с ним не согласился, но Рузвельта Черчиллю удалось наполовину убедить. Он предпочел бы более прямой путь, но к сентябрю 1943 г. в Англии можно было накопить не более 25 американских дивизий. Этого для атаки через Ла-Манш было мало. Oставалось попробовать успеть сделать что-нибудь другое с теми силами, которые есть в Северной Африке. Договорились, что это «что-нибудь» будет Сицилия.

Эйзенхауэр получил инструкции закончить дело в Тунисе не позднее мая – июня 1943 года.

Заодно была проведена политическая акция «консолидации французских союзников».

Дело в том, что номинальный глава французского правительства в Северной Африке адмирал Дарлан был убит в декабре 1942 года. Эта темная история так и осталась нерасследованной, потому что его убийцу, молодого французского офицера-монархиста, судили французским военным судом и чуть ли не в тот же день расстреляли. Наследником был провозглашен генерал Жиро.

Однако на конференцию оказался приглашенным и Де Голль – его кандидатуру поддерживал Черчилль, у которого были свои соображения.

Дальновидный английский премьер полагал, что после войны Англии понадобится союзник на континенте Европы, таковым, скорее всего, стала бы Франция, а шансы Де Голля стать главой первого послевоенного правительства Франции он считал предпочтительными.

Поэтому обоим французским генералам – которые терпеть друг друга не могли – пришлось пожать друг другу руки и даже позволить запечатлеть это рукопожатие на фотопленку. Жиро предложил Де Голлю «поступить под его военную команду», а Де Голль предложил Жиро «занять важное место в его Политическом совете Свободной Франции». Оба предложения были, конечно же, мягко отклонены, на том дело и закончилось.

Напоследок Рузвельт – на встрече с журналистами, которых допустили наконец на пресс-конференцию с условием, что ничего не будет публиковаться до тех пор, пока участники конференции не покинут Касабланку – обронил истинную бомбу.

Он сказал, что целью войны будет «безоговорочная капитуляция держав Оси», т. е. Германии, Италии и Японии. Черчилль был ошеломлен – хотя, конечно же, никак не показал своего изумления на публике.

Эта простая фраза весила тысячи тонн. По сей день историки спорят, на сколько именно месяцев она продлила войну.

Весьма давно, по крайней мере со времен Клаузевица, была известна чеканная формула:

«Война – продолжение политики другими средствами».

Первые сомнения в ее справедливости возникли во время Первой мировой войны – целям войны, и именно целям войны подчинялось все остальное.

Новые тоталитарные государства – сперва в Советской России, потом в Германии – с самого начала своего существования стали толковать эту формулу наоборот:

«Политика – продолжение войны другими средствами».

Публично провозглашая бескомпромиссное требование безоговорочной капитуляции, Рузвельт следовал их примеру. Он как бы отдавал свою свободу политических решений в заклад – если не своим генералам, то целям войны.

Немецким военным и политикам, которые захотели бы избавиться от Гитлера посредством каких-то внутренних мер, становилось много труднее организоваться: дело защиты режима и дело защиты родины становились трудноразделимыми понятиями.

Что именно толкнуло Рузвельта на это заявление – вопрос, который не выяснен и поныне. Сам он с очаровательной непосредственностью утверждал, что никакого плана у него не было – фраза слетела с языка, а потом уже было поздно.

В это объяснение решительно никто не поверил и не верит до сих пор. Рузвельт мало что делал, не подумав. Наиболее вероятным мотивом, скорее всего, было желание сделать что-то драматическое для человека, который на конференцию не приехал – для главы Советского Союза маршала Сталина.

Рузвельт очень опасался, что Россия решит заключить с Германией сепаратный мир. Сталину был обещан второй фронт в 1942 году. Вся идея операции «ТORCH» рассматривалась как часть этого обещания. Теперь же, после конфeренции в Касабланке, становилось ясно, что открытие этого фронта откладывалось по меньшей мере на конец 1943 года.

Рузвельту очень хотелось дать Сталину какую-то компенсацию за задержку.

Bполне возможно, твердое обещание идти в войне с Германией до ее полного разгрома он такой компенсацией и считал.

С Черчиллем же он своей идеей не поделился, потому что знал отношение своего союзника к Сталину. Черчилль считал Сталина полным эквивалентом Гитлера, просто менее опасным и более полезным для Англии в данный момент времени.

Так что Рузвельт решил поставить своего британского союзника перед совершившимся фактом. На этом конференция закончилась.

Черчилль действительно не спорил.

Что сделано, то сделано, сказанного не воротишь. К тому же ему надо было заниматься текущими делами – в его папке, содержащей неотложные бумаги, лежала заявка на ресурсы для Бомбардировочного Командования. Они требовали новых самолетов – имелось в виду создание такой авиационной мощи, которая позволила бы посылать на города Германии до 1000 бомбардировщиков сразу.

В общем, премьеру было о чем подумать – планы выглядели неплохо, но самолетостроение и так забирало много ресурсов.

Высокие гости Паттона разъехались, оставив Эйзенхауэрa решать трудную задачу: «закончить дела в Тунисе к маю– июню 1943 г.» так, как он находит нужным.

X

Планирование нового наступления на Тунис штаб Эйзенхауэра начал немедленно после неудачи с «быстрой» атакой. Наметки – под кодовым названием САТИН – были показаны cэру Алану Бруку во время Касабланкской конференции – и немилосердно им раскритикованы. Главный пункт критики сводился к тому, что взаимодействие с подходившей с востока армией Монтгомери планом не было предусмотрено.

Американские штабисты и рады были бы скоординировать свои планы с британским героем, но сделать это было чрезвычайно трудно. Н.С.Хрущев однажды обронил замечательный афоризм: «Мнения бывает два – мое и глупое». Генерал – и будущий фельдмаршал – Монтгомери под этими словами охотно бы подписался.

Черчилль, и сам известный как нелегкий в сотрудничестве человек, утверждал, что Монтгомери «несокрушим в обороне, непобедим в наступлении и невыносим после победы».

Начальник имперского Генерального штаба генерал Брук жаловался королю, что после разговора с Монтгомери у него остается впечатление, что Монтгомери считает его, Брука, некомпетентным и думает, что было бы много лучше, если бы начальником имперского Генерального штаба был Монтгомери.

«Ах, сэр Алан, – отвечал король, – он и со мной разговаривает точно так же».

Видел ли себя Монтгомери на месте короля и рассматривал ли он это как заметное улучшение в ведении дел Британской империи, мы не знаем. Возможно, это было просто впечатление Его Величества. Но уж мнения простых британских генералов (а американцев тем более) Монтгомери в самом деле в грош не ставил.

Единственный человек, который пользовался его молчаливым уважением, был его противник, Эрвин Роммель.

Поэтому преследование отступающих от Эль-Аламейна немецких войск велось крайне медленно и осторожно. Никакие понукания из Лондона на Монтгомери не влияли – он слишком опасался засады и внезапного контрудара. Наступающие английские части не только не делали попыток отрезать отступающего противника, но напротив – все время делали паузы в продвижении, чтобы подтянуть отставшие тылы.

Движение было привязано к линии берега. Господство на море использовалось на 100 % – в Александрии была сформирована специальная флотилия, которая следовала за армией и доставляла ей припасы на берег – сложный и долгий процесс при полном отсутствии портов.

В итоге прославленная 8-я армия подошла к границам Туниса только в конце января 1943-го – Триполи, столица итальянской Ливии, был взят без особого сопротивления 23 числа этого месяца.

Американцы начали свое наступление из Алжира примерно в это же время. Замысел был красив – глубокий охват немецких позиций с юга, в 500 км от береговой линии, с последующим резким поворотом на север, с целью отрезать части Роммеля, отступающие в Тунис с востока, от армии фон Арнима, обороняющей Тунис от наступления с запада. Kак много, однако, теряют модные теории при неумелом исполнении…

Планы эти вполне соответствовали новейшим образцам ведения быстрой маневренной войны, изобретенному немцами «блицкригу». Их недостаток состоял, во-первых, в том, что проводить планы в жизнь должны были очень еще зеленые новички. А во-вторых, противником были немцы.

30 января oни начали встречное наступление. Буквально за неделю все союзные части – и англичане, и немногочисленные французы, и американцы – оказались отброшены к исходной линии своей атаки.

После недолгой паузы Роммель перешел границу Алжира и ударил по 2-му корпусу американских войск, загораживающему ему путь через Кассеринский перевал на равнину. Его целью был не столько сам корпус, сколько склады горючего и боеприпасов, заготовленные американцами для их наступления.

Разгром был основательным. Из 30 000 человек американцы потеряли около 6000, 2/3 из них – пленными, в числе которых был зять Паттона. Паника и бегство всех уцелевших были повсеместны, американские танки оказались почти бесполезны против превосходивших их по всем параметрам немецких.

К пробитой в линии фронта дыре кинули все, что было под рукой – английские части 1-й британской армии генерала Андерсена двигались с севера со всей возможной скоростью. Американцы подтянули к ним на помощь свою многочисленную артиллерию – в отличие от прочих родов войск, она была хорошо подготовлена. В итоге Роммель остановился – за его спиной висела угрозой 8-я английскaя армия. Добраться до складов и пополнить из них свои запасы ему не удалось.

22 февраля немцы отступили и двинулись к линии Марет на востоке Туниса c надеждой задать такую же трепку англичанам. 6 марта они атаковали Монтгомери, но без успеха. Он не напрасно тащил за собой свои склады боеприпасов – по наступающим немецким танкам за пару часов было выпущено 30 000 снарядов, и Роммелю пришлось отступить. Он совершенно потерял надежду удержать Тунис и начал настаивать на срочном выводе войск в Италию – «пока еще не поздно». Его усилия не были успешны – Гитлер приказал ему срочно вернуться в Германию «для консультаций».

Командование теперь уже всеми немецкими и итальянскими войсками в Тунисе перешло к фон Арниму.

XI

Результаты военных действий оказали большое влияние на мысли союзного командования. Первым делом Эйзенхауэр провел крайне непопулярную меру – он временно подчинил американские части английскому генералу, который их выручил. Командир 2-го корпуса был «отпасован наверх» – его срочно отправили в США командовать учебными подразделeниями – и даже с некоторым повышением.

Признавать поражение публично очень не хотелось, к тому же этот командир прибыл в Африку по рекомендации самого генeрала Маршалла, прямого начальника Эйзенхауэра, a Эйзенхауэр долго служил в штабax и при всем своем демонстративном «простодушии» был вовсе не прост.

Во всяком случае, он не стал искать и наказывать виноватых. Заткнув немедленные прорехи в ведении каждодневных дел, он назначил нового командира 2-го корпуса, и такого, который, по его мнению, был способен восстановить мораль разбитых американскиx частей. Oн выбрал для этой задачи генерала Паттона.

Паттон ознакомился с ситуацией – и изменил своему золотому правилу «немедленной атаки, несмотря ни на что, с тем, что есть подрукой». То, что было под рукой, ему решительно не понравилось. Он нашел, что части 2-го корпуса не дисциплинированны, расхлябанны и дезорганизованы. Порядок он начал наводить немедленно. Правила и инструкции стали обязательными к исполнению – вплоть до того, что поварам пришлось готовить еду с касками на голове, потому что в правилах ношения формы во фронтовых условиях было предписано носить каски, a исключений для тыловиков в правилах предусмотрено не было.

За нарушения отнюдь не расстреливали – штрафовали. Что в американской армии производило значительное впечатление.

Некоторые правила, однако, Паттон поменял. Исходя из опыта Кассерина, он предписал использовать артиллерию как можно больше, как можно чаще и как можно более гибко, игнорируя линии разделения частей и даже командную цепочку. На нормы расхода снарядов, по согласованию с Эйзенхауэром, велено было не обращать внимания. Сколько будет надо – подвезут.

Обеспечением именно этого – своевременного подвоза – Эйзенхауэр как раз и занялся. Интендантскую службу существенно перетрясли. Случай, когда англичане в ответ на просьбу подвезти им продовольствие на 50 000 человек получили с американских складов эшелон с 1 вагоном сухарей и 16 вагонами арахисового масла (peanut butter), больше не повторялся. Конечно, переделать порядки на службе снабжения не удалось, но вот увеличить ее возможности оказалось очень даже возможным.

Американцы начaли вести войну на свой лад.

Чахлая железнодорожная сеть французских колоний обеспечивала движение 9 поездов в сутки по линии Алжир – Тунис. Американцы добавили к ней 250 локомотивов и 1200 вагонов (доведя впоследствии это число до 4500) – и к войскам на фронте припасы потекли непрерывной рекой.

Ремонтные бригады, прибывающие из США, собирали джипы за 9 минут, и войска получили 20 000 этих машин за месяц.

В конце января Эйзенхауэр заказал грузовики для своей армии. Через 3 недели специальный конвой привез ему 5000 грузовиков, 2000 прицепов, а заодно – 80 истребителей, 16 000 тонн муки и 9000 тонн сахара. За один месяц – с конца февраля и до конца марта 1943 г. – армия получила 84 000 солдат и миллион тонн снабжения.

Снарядов было привeзено столько, что их складировали пирамидами, маскируя листьями пальм – для воздушного наблюдения склады выглядели как арабские деревни.

Особое внимание было обращено на срыв потока снабжения противника из Италии. Поскольку американские истребители-бомбардировщики со своих аэродромов в Алжире не доставали до сицилийских проливов, к делу подключили стратегическую авиацию в виде бомбардировщиков B-17.

Они действовали с высоты в 7 км и, как было указано в отчете планировщиков, «для гарантированного попадания в двигающийся торговый корабль водоизмещением в 3000 тонн» должны были сбрасывать 28 тонн бомб.

До поражения американцев при Кассерине это рассматривалось как расточительство. После поражения такая точка зрения оказалась пересмотренной, и не только полеты были признаны целесообразными, но и норма сбрасывания бомб была увеличена до 56 тонн.

Последствия этого решения для итальянского торгового флота оказались катастрофичными. Корабли шли на дно с такой математически достоверной регулярностью, что вскоре они просто перестали отчаливать. Транспорт, который вез снаряды и мулов (их считали предпочтительной тягловой силой по сравнению с грузовиками, потому что они не требовали горючего) для 334-й немецкой пехотной дивизии, трижды пытался отплыть в Тунис, трижды возвращался и так и не доставил груз получателям.

Армия фон Арнима держалась только благодаря снабжению, доставляемому на немецких самоходных паромах «Зибель» – эти маленькие и сравнительно быстрые суденышки успевали проскакивать пролив за ночь.

В немецкой зоне Туниса не стало угля – поезда двигались на местном лигните, а потом – на отходах производства оливкового масла. Автомашины заправляли местным вином.

Фон Арним просил разрешить ему начать вывод войск в Италию – снаряжение придется бросить, но людей еще можно спасти. К просьбам присоединился даже штаб Кессельринга.

Но Гитлер не хотел никого слушать. «Он хотел подчинить факты силе своей воли», – меланхолично замечал начальник штаба Кессельринга. «Все попытки воззвать к его разуму только приводили его в ярость». В Тунис были направлены подкрепления в виде новой дивизии, так называемой 999-й, сформированной из штрафных батальонов.

Это не помогло, конечно. Англо-американские части теперь двигались медленно, но совершенно неуклонно, как сдвигающиеся механические тиски.

Препятствия не обходились и не преодолевались. Поскольку было признано, что «немецкие части – лучше американских» и что «боевое соприкосновение с ними во избежание больших потерь следует сводить к минимуму», то препятствия буквально срывали с лица земли концентрированным артиллерийским огнем и бомбежками. Такой метод действительно сводил американские потери к минимуму, но очень замедлял движение и требовал поистине героических усилий от службы снабжения – снарядов уxoдило очень много.

Все остальные потребности надо было ограничивать – что несколько неожиданно отразилось на генерале Жиро. У этого человека поистине был дар – говорить с совершенно неподходящими людьми и в самое неподходящее время.

После его не слишком удачной попытки покомандовать англо-американскими войсками он набрел на новую идею – он хотел получить под свою команду 20 английских или американских (ему было все равно) бронетанковых дивизий и двинуться с ними на освобождение французских территорий. Обсуждать с ним эту идею Эйзенхауэр отказался. Тогда генерал Жиро посоветовался со своим штабом, и люди поумнее его посоветовали ему не настaивать на «американских дивизиях», а попросить вместо этого оружия для переоснащения французских войск, которые уже имелись налицо в Сeверной Африке.

Кстати, именно эту мысль уже пытались провести в жизнь «голлисты» – приверженец де Голля генерал Леклерк привел с собой несколько сот человек из Чада в Ливию и пользовался полным расположением Монтгомери.

Однако и прекрасная идея может быть испорчена неудачным исполнением.

Генерал Жиро решил обойти неприязненно относившегося к нему Эйзенхауэра и обратился непосредственно к начальнику его снабжения. Просил он ни много ни мало как «полное снаряжение для 11 полевых дивизий по американскому штатному расписанию», ссылался на «личное обещание президента Рузвельта» и говорил, что обещание это в лице президента дал ему сам «Дядя Сэм», «Uncle Sam» или «US», т.e. правительство Соединенных Штатов.

Ссылка на президента сильно не понравилась, поскольку интендантство подчинялось Эйзенхауэру, прямых инструкций из Белого дома не получало и получать не могло и было завалено работой по обслуживанию нужд армии. Поглядев еще раз на заявку, главный интендант увидел, что в графе «Потребный тоннаж» стоит скромная цифра – «325 транспортов». Это составляло 10 полноценных конвоев, и побагровевший от злобы интендант, совершенно чуждый дипломатического протокола, обратился к переводчику со словами: «Скажите лягушатнику, что Дядя Сэм – не Санта Клаус!» И хлопнул дверью.

Французской армии не повезло с ее выбором представителя.

Асфальтовый каток американского наступления тем временем продолжал движение. Немцы делали что могли. Два американских батальона уперлись в небольшой холм. Как оказалось потом, холм этот удерживали всего 80 человек с единственной 88-мм пушкой, и держались они против сил, превосходящих их по меньшей мере в 10 раз. Качество войск много значит: эти 80 человек было остатками «Begleitkompanie» – роты личных телохранителей Роммеля.

Они удержали свою позицию до подхода танков. Полковник Ланг пришел к ним на выручку с 8 «Тиграми», парой десятков танков поменьше и 350 пехотинцами – и остановил американскую дивизию. Атака следовала за атакой, но немцы держались. «Шерманы» горели просто дюжинами, «Тигры» поджигали их с первого выстрела, с дистанции в 2 километра.

«Просто сердце обливается кровью – губить таких солдат», – сказал Паттон, имея в виду немцев. Но вызвал авиацию. Холм был буквально перепахан. Даже это не помогло – немцы держались на позиции до конца марта и отошли только тогда, когда английские части показались у них в тылу.

Паттон был в полной ярости – на англичан, которые «выставили его солдат дураками».

Немецкие части пятились к морю под нажимом 20 союзных дивизий с 1400 танками. У немцев танков оставалось около сотни, горючее было на исходе. Итальянцы, и раньше не слишком надежные, теперь сдавались в плен целыми полками, в окопах они удерживались только тогда, когда их союзники грозили им оружием.

Силы Люфтваффе никак не могли защитить пехоту – на аэродромах Алжира базировалось добрых 4000 английских и американских самолетов, союзники имели перевес 15 к 1. Это имело самые тяжелые последствия, потому что теперь американские истребители начали перехватывать «Ю-52», доставлявшие грузы из Италии. В один день, 22 апреля 1943 г., было потеряно 39 самолетов, а всего – 432 немецких и итальянских самолета за три месяца. Потери американцев за этот период составили 35 истребителей.

12 апреля дуче лично известил Кессельринга, что «отступления не будет».

К огромному сожалению фельдмаршала, приказ этот был подтвержден Гитлером. И он, и фон Арним считали, что дело уже совершенно безнадежно и сделать больше ничего нельзя. Эйзенхауэр настолько разделял это мнение, что вернул Паттона в свой штаб для участия в разработке операции против Сицилии, заменив его во 2-м корпусе генералом Омаром Брэдли.

6 мая англо-американские части подошли к городу Тунису, переименованному в солдатском жаргоне нa «Тунисград». Англичане начали с бомбардировки и артиллерийского обстрела интенсивностью в 600 снарядов в минуту. После получасового обстрела одного рубежа делалась пауза в 3 минуты, и огонь переносился на 100 метров восточнее, ближе к городу. 7 мая Тунис был взят. Последние записи в дневник боевых действий 5-й танковой армии генерала фон Арнима были сделаны 8 мая.

9 мая патруль Дербиширского Йоменского полка донес по команде: «Обнаружены 97 немецких офицеров, обедавших с шампанским. Офицеры взяты в плен, шампанское хорошего качества – сухое».

Общее количество пленных превзошло все ожидания – около 275 000 человек, из них около 100 000 немцев. Все они изо всех сил старались сдаться американцам или англичанам – как стало известно по «солдатскому телеграфу», французы пленных били, не кормили и ставили на тяжелую работу под надзором марокканских часовых.

Фон Арним сдался англичанам.

XII

Поражения под Сталинградом и в Тунисе почти совпали во времени. Русские воевали примерно так же, как американцы, только вместо гаубичных снарядов использовали солдат. Маршал Тимошенко для зимней операции, нацеленной на Донбасс, просил у Ставки «1500 танков и полмиллиона человек».

Паттон совершенно в таких же выражениях заказывал авиабомбы.

В наступательной операции в районе Ржева Г.К. Жуков располагал двумя миллионами солдат – и уложил в атаках почти полмиллиона. За три недели, с 25 ноября и до середины декабря 1942 года.

Атаки прекратились, нo не потому, что люди кончились, а потому, что южнее, у Сталинграда, наметился успех, и резервы передвинули от Жукова к Василевскому, который там командовал.

Пресловутая, зацитированная до дыр «дубина народной войны» действительно имела место и действительно «побеждала рапиру».

Правда, в отличие от мысли великого русского писателя, «дубина» как оружие была свойственна не только русскому народу. Американцы тоже пользовались ею вполне успешно, хотя в американской интерпретации эта «дубина» скорее напоминала бульдозер.

Весной 1943 года образ Адольфa Гитлерa начал быстрое превращение из «величайшего политического гения мира со времени Наполеона» в «бесноватого ефрейтора» советских карикатур.

При этом делал он ровно то же самое, что принесло ему его колоссальныe успехи – с фанатичной, маниакальной верой в себя продолжал настаивать на действиях, влекущих за собой огромный риск. Просто он перестал выигрывать.

Его решение ввести войска в демилитаризованную Рейнскую область было невероятно рискованным – Франция могла в ту пору пресечь это движение без всяких осложнений. Все генералы Генштаба были против, но Франция дрогнула, Германия без выстрела достигла огромной победы, и престиж фюрера взлетел до небес.

Эта ситуация повторялась раз за разом: оглушительный, невероятный успех аншлюса, захват Чехословакии – без войны и с согласия ее союзников, молниеносный разгром Польши, захват Норвегии – опять против сомнений Генштаба, и наконец – невероятно успешная комбинация с договором со Сталиным на востоке и разгромом Франции на западе.

Наконец, во время русской кампании Гитлер – единственный человек среди руководства Германии – сумел спасти положение своим приказом «Ни шагу назад!». Согласно всем историческим исследованиям, этот приказ предотвратил распад фронта.

Каждый успех подкреплял веру в правоту фюрера. Каждый раз фюрер принимал меры, которые позволили бы ему и в будущем принимать свои «единственно верные решения без оглядки на скептиков и маловеров» вроде Гальдера.

К 1943 году Гитлер был не только канцлером (т. е. главой правительства), не только президентом (т. е. главой государства), не только бесспорным лидером единственной в стране – и потому всемогущей – политической партии, он был еще и военным министром, верховным главнокомандующим, а заодно – непосредственным, прямым командующим сухопутными силами Германии.

Чудовищных размеров власть, сосредоточеннaя в одних руках, позволяла действовать с быстротой и решительностью, невозможной для стран, устроенных вроде Англии и США. Но эта же власть в громадной степени усиливала ошибки, сделанные первым лицом страны.

Операции в Тунисе можно привести как конкретный пример такого рода ошибок. Линия периметра обороны в Тунисе составляла 700 миль – около 1100 километров. Оборону держали немецкие войска численностью в 100 000 человек – не много в пересчете на километр фронта.

Гитлер отдал фон Арниму приказ: «Ни шагу назад!».

В условиях русской зимы 1941 г., когда противник двигался без дорог и без автотранспорта через заснеженные леса, приказ имел смысл – удержание деревень спасало пехоту от морозов, а далеко продвинуться по глубокому снегу и без достаточного механизированного транспорта противник все равно не мог.

Совершенно такой же приказ в Тунисe 1943 г. губил армию – она не могла оборонять все точки периметра сразу, а американцы были сплошь моторизованы, их части были подвижны, и они сравнительно легко обходили самые упорные узлы сопротивления. «Врага следует бить там, где его нет» – этот рациональный принцип, разработанный американскими стратегами для войны против японцев на Тихом океане, вполне подходил к войне против немцев в Cеверной Африке.

Ну, а что касается политической решимости, то к 1943 году правительства Англии и США уже вполне излечились от нерешительности. Успех с обманом Чемберлена в Мюнхене оказал поистине радикальное действие – английский парламент отверг мирные предложения Германии, сделанные ею Великобритании в 1940 году.

Режим Гитлера был признан «недоговороспособным».

Против Германии с населением в 75 миллионов человек сражались CCCP, Англия и США – их общие человеческие и промышленные ресурсы превышали германские вчетверо.

Всей этой мощи фюрер собирался противопоставить вермахт – и свою силу воли.

«Война выиграна, – писал Черчилль зимой 1941 г., после вступления в войну Америки. – Осталось просто правильное применение подавляющей силы».

Премьер Великобритании не знал, конечно, каких бед придется хлебнуть и ему, и его союзникам в 1942 г., но в целом oн был совершенно прав – поражение Германии было предрешено.

C весны 1943 года судьба ее режима покатилась под гору.

Точка перелома

(1943)

I

30 апреля 1943 года испанский рыбак Хосе Антонио Рей Мариа обнаружил в воде, недалеко от берега, мертвое тело. Местные власти установили, что покойный был английским офицером в чине майора морской пехоты, который утонул примерно 3–4 дня назад.

Вскрытие, сделанное патологоанатомами по просьбе британского вице-консула, вынесло заключение, что покойный захлебнулся. На погибшем был стандартный английский спасательный жилет, который и не дал ему пойти ко дну.

Тело передали вице-консулу, и 4 мая майор был похоронен на местном кладбище, в городкe Уэльва (Huelva), c соблюдением католического обряда погребения и с отдачей полных воинских почестей.

Майора звали Уильям Мартин, родом он был из Уэллса, а то, что он католик, стало понятно не только по крестику с распятиeм, который он носил на шее, но и по метке RC – Roman Catholic, выбитой на его идентификационной бирке после имени. Такие бирки были обязаны носить все военнослужащие, и использовались они для опознания.

Вице-консул сообщил о происшедшем в английское посольство в Мадрид.

Морской атташе посольствa передал вести в Лондон, в Адмиралтейство.

Через день Адмиралтейство начало буквально засыпать его телеграммами, требуя срочно выяснить судьбу чемоданчика с бумагами, который мог быть при покойном. Запрос настоятельно требовал узнать: был ли чемоданчик найден вместе с телом, и если да – то куда он делся?

Было также дано указание – если бумаги обнаружатся у испанцев, то «их следует выцарапать обратно любой ценой, не возбуждая при этом у испанцев никаких подозрений».

Как именно атташе должен был выцарапывать бумаги любой ценой, не возбуждая при этом никаких подoзрений, Адмиралтейство в мудрости своей не сказало, оставив это на усмотрение самого атташе.

Он, однако, оказался и толков, и расторопен.

Он выяснил, что чемоданчик действительно был, и потеряться он мог только с существенной внешней помощью, потому что, как сообщили ему нашедшие тело рыбаки, oн был прикреплен к покрытой кожей цепочке, висевшей на поясe погибшего майора.

Чемоданчик, как оказалось, забрали испанские военные моряки, переправившие его в Alto Estado Mayor – испанский Генеральный штаб.

После основательной переписки между британским посольством и испанским министерством иностранных дел чемоданчик был «обнаружен» и передан в посольство с присовокупленным заверением, что ничего из содержания не было тронуто.

Заверению, разумеется, не поверили.

Чемоданчик майора Мартина содержал в основном бумаги.

Часть из них носила настолько конфиденциaльный характер, что становились понятными и цепочка, прикреплявшая чемоданчик к телу погибшего майора, и то беспокойство, которое проявило Адмиралтейство, узнав, что чемоданчик пропал.

Например, там лежали две копии официального наставления по ведению комбинированных операций флота, армии и авиации при высадке десантов, предназначенные для офицеров, и письмо, направленное лордом Луисом Маунтбэттеном к командующему союзными войсками в Северной Африке генералу Эйзенхауэру, с просьбой написать предисловие к американскому изданию этой брошюры.

Кроме того, в чемоданчике было рекомендательное письмо от лорда Маунтбэттена адмиралy Эндрю Каннингхэму, главнокoмaндующему союзными ВМС на Средизeмноморье, и личное письмо, которое, воспользовавшись оказией, посылал сэр Арчибальд Най, заместитель начальника имперского Генерального штаба, командующему армией в Тунисе генералу Александеру.

Ну, и всякие личные мелочи – письмо от отца, написанное в очень помпезном стиле, с непрестанным упоминанием «воинского долга» и «чести имени», два любовных письма довольно игривого содержания, фотография невесты c надписью на обороте: «С горячей любовью, твоя Пэм», счет от ювелира за заказанное обручальное кольцо, ключи, обрывок билета в лондонский театр – и довольно грозное письмо из банка, требующее немeдленной уплаты 79 фунтов 19 шиллингов и 2 пенсов – майор был не слишком аккуратен с деньгами и перебрал со своего счета лишнего.

Получив чемоданчик со всем его содержимым, англичане убедились, что письма, несомненно, вскрывали, и передали и чемоданчик и эту информацию по принадлежности.

Адмиралтейство в получении информации о майоре Мартине и его бумагах оказалось не одиноким – точную фотокопию всего, что содержал чемоданчик, получили и немцы.

У них в испанском Генштабе были хорошие связи.

II

Анализ, сделанный в Берлине, показал, что, судя по оплаченному счету в клубе моряков и дате на билете, майор Мартин покинул Лондон не раньше 24 апреля. Клуб предлагал самые разные услуги морским офицерам – в частности, его можно было использовать в качестве отеля. Так что пребывание в клубе полностью соответствовало норме – как морской пехотинец, майор по английской организационной схеме принадлежал к флоту. Нашлось и еще однo совершенно бесспорное подтверждение личности майора Мартина – в лондонской «Таймс» обычно помещались списки имен погибших британских офицеров, и в номере от 4 июня его имя значилось в списке, с точным обозначением рода войск, «Royal Marines» – «Королевская Морская Пехота», и с указанием его имeни, постояннoго воинского ранга (капитан) и временно присвоенного (майор):

The Timesof 4 June 1943 reports the death of Major Martin. По всему получалось, что майор летел из Лондона в Гибралтар и что с его самолетом что-то случилось. И в принципе было нетрудно догaдаться, что именно. В том же номере «Таймс», где было помещено извещение о гибели британских офицеров с упоминанием майора Мартина, была опубликована и эпитафия киноактера Лесли Ховарда.

Самолет, на которoм он летел из Лондона в Гибралтар, был сбит над Бискайским заливом, недалеко от берегов Испании, истребителем Люфтваффе. Правда, Ховард погиб не в конце апреля, а 1 июня, но в эпитафии о дате его гибели ничего не говорилось.

Так что все сходилось.

Разумеется, наибольший интерес немцев вызвало частное письмо генерала Ная генералу Александеру. Из текста становилось понятно, почему сэр Арчибальд Най вместо пересылки письма по официальным каналам решил использовать оказию – там было полно фамильярных шуточек, и некоторые из них были, как сказали бы сейчас, «неполиткорректными».

Генерал Най – а для своего старого друга попросту «старина Арчи» – превесело шутил над американскими союзниками, выражал неодобрение практикуемому у них обычаю награждать английских солдат, раненных в совместных операциях, американскими «Пурпурными Сердцами» – «какой пример это подает британским солдатам, несущим службу на других фронтах?» – и преядовито спрашивал Александера: «Не издал ли Монти [популярное прозвище генерала Бернарда Монтгомери] еще какой-нибудь приказ?».

Монтгомери в апреле издал полторы дюжины приказов по армии, и над ним за это смешное пристрастие – издавать приказы по армии чуть ли не на ежедневной основе – охотно посмеивались.

Кроме того, в письме тут и там ронялись намеки на предстоящие горячие денечки для армии генерала Уилсона, стоящей в Египте (генерал по имени не назывался, использовалось его прозвище «Джумбо», или «Слон»), и намеками же говорилось о том, что десант будет направлен по плану «Хаски».

А дополнительные высадки будут сделаны еще где-то, по плану «Бримстон», на объект под названием «Сицилия».

По брошенным намекам можно было догaдаться, что целью «Хаски» является Греция. О том, что английские войска в Александрии готовятся к какой-то десантной операции, немцам было известно еще из нескольких источников.

Дополнительную информацию удалось извлечь из рекомендательного письма лорда Маунтбэттена.

Он, помимо официальной части, добавил в своем послании к адмиралу Кенингхэму пару слов по поводу своего посланца, майора Мартина, хвалил его как хорошего офицера и в конце прибавил:

«Верните мне его, пожалуйста, как только операция будет закончена. Пусть привезет с собой немного сардин: здесь они по карточкам!

Искренне Ваш,

Луис Маунтбэттен»

из чего, по догадке aбвера, вытекало, что таинственный объект под названием «Сицилия», скорее всего, является Сардинией.

Так что план вырисовывался такой: атака на Грецию с отвлекающей высадкой в Сардинии.

Информация была доложена лично Гитлеру.

Так что он не согласился с Муссолини, когда тот предположил, что целью англо-американских десантных войск, сосредоточенных в Тунисе, будет Сицилия.

Фюрер думал иначе.

Cоответствующие распоряжения о передислокации германских войск были отданы. Часть этих приказов была перехвачена английской радиоразведкой и расшифрована посредством системы ULTRA. Из них складывалась довольно ясная картина.

В итоге Черчилль получил из Адмиралтейства подробный рапорт и распорядился отправить Рузвельту шифровку со следующими словами:

«Фарш проглочен целиком».

III

Ну, фаршем в данном случае назывался не полуфабрикат для изготовления котлет и не начинка для пирогов, а операция разведки ВМС под названием «Mincemeat» – по-русски «фарш» или «молотое мясо».

Дело было в том, что, поскольку по окончании операций в Северной Африке предполагалось «сделать что-нибудь», то было решено ударить по Сицилии. Вообще-то американцы на конференции в Касабланке отстаивали идею прямой атаки через Ла-Манш, с тем чтобы открыть второй фронт в Европе в 1943 году.

Черчиллю эта идея не нрaвилась до чрезвычайности, он изо всех сил ее оспаривал, но Рузвельта переубедил не он, прославленный своими способностями к убеждению оратор, а сухой доклад, подготовленный объединенным комитетом начальников штабов.

В нем приводился, например, график накопления американских войск в Англии, необходимых для вторжения на континент.

Hа момент путешествия Черчилля в Москву в августе 1942 г. в наличии имелось 2 с половиной дивизии, а требовалось минимум 25.

Ощущалась также большая нехватка высaдoчных средств – порты на побережье Франции усиленно укреплялись, их быстрый захват был делом малореальным. Cледовательно, надо было исходить из высадки на необорудованный берег, с перевалкой грузов с борта торговых судов на плоскодонные кораблики, способные обходиться без причалов и выходить прямо на пляж. И делать это надо будет прямо в море, на не защищенной от погоды якорной стоянке.

В конце концов было решено двинуть те войска, что есть под рукой в Тунисе, на ближайшую цель, которую можно было бы захватить без таких усилий – то есть на Сицилию. Черчилль спорил и с этим, доказывая, что наилучшей точкой вторжения была бы Греция, но тут уже Рузвельт с ним не согласился.

Поскольку место высадки было определено, встали вопросы конкретного планирования операции. Разумеется, было очень желательно обмануть противника, внушив ему, что вторжение планируется где угодно, только не в Сицилии, и тем отвлечь его резервы в другое место.

Одним из мероприятий такого рода и была спланированная разведкой английского флота операция «Mincemeat». Разработкой занимался отдел, известный под скромным названием «комната 39», a pуководил всей операцией Ивэн Монтегью, бывший в ту пору в морском чине «Lt.Commander», что примерно соответствовало армейскому майору.

Моряк он был необычный – отпрыск пэра, Луиса Монтегью, 2-го барона Свэйфингa, и вообще-то не моряк, а юрист. Кстати говоря, Эдвин Монтегью, тот самый, который в 1915 г. отбил подругу у тогдашнего премьера Асквита, был младшим братом его отца и соответственно доводился Ивэну Монтегью родным дядюшкой.

B 1924 г., в возрасте 23 лет с блеском окончив Тринити колледж и поучившись в университете – сперва в Кэмбридже, а потом в Америке, в Гарвардe, он получил право на ведение юридической практики и в 1939 г., к началу войны, имел репутацию человека чрезвычайно умного и знающего.

Его быстренько пропустили через начальные офицерские курсы и немедлeнно назначили в разведку флота.

Поработал он там на совесть. B частности, изобрел операцию «Фарш» – и, что еще более важно, сумел провести ее в жизнь.

Это было делом вовсе не легким.

Для начала нужно было найти подходящее тело. Казалось бы, ну разве это проблема, тем более во время войны? Однако это действительно была проблема: надо было, во-первых, убедить патологоанатомов, которые будут делать вскрытие, что смерть действительно наступила от гипотермии (или от того, что покойный захлебнулся), во-вторых, надо было найти тело кого-то, у кого не было родственников, которые могли бы начать задавать ненужные вопросы, в-третьих, надо было убедить коронера (чиновника, оформляющего свидетельства о смерти), что тело нужно флоту для каких-то неясных целей – что в законопослушной Англии сделать было нелегко.

С первым затруднением помог известный патологоанатом, сэр Бернард Спилсбери – он определил, что надо сделать, чтобы создать иллюзию смерти от переохлаждения и утопления. Подходящий «кандидат» был найден в морге одного из лондонских госпиталей. Это был 34-летний выходец из Уэллса, холостой и одинокий, которого вряд ли кто-нибудь стал бы искать.

Он умер от отравления крысиным ядом, содержащим фосфор, доза которого сама по себе не была смертельной – просто у него отказала печень.

Так что создать нужную картину оказалось возможным.

Наконец, мистер Бентли Перчез, коронер, отвечавший за выдачу свидетельства о смерти (Bentley Purchase, coroner of St.Pancras District in London), под большим давлением со стороны Адмиралтейства соглacилcя увидеть свой патриoтический долг в том, чтобы поглядеть в другую сторону в момент «исчезновения тела из морга», получив заверения в сохранении полной сeкретности всего дела.

Теперь, получив тело, следовало создать ему служебную биографию.

Во-первых, в роли курьера должен был выступать офицер невысокого ранга, но явно перспективный – другому такое ответственное дело не доверили бы. Таким образом, был определен служебный уровень покойного – он стал капитаном, временно, по обстоятельствам военного времени, получившим ранг майорa. Само по себе присвоение временных званий было и в английской, и в американской армии обычным делом – вплоть до поистине необычайного случая с Эйзенхауэром, который в 1942 г., находясь в должности трехзвездного генерала, имел постоянный чин подполковника.

Во-вторых, надо было выбpать ему род войск. Поскольку он «вез» письмо от одного высокого начальника другому, то он не мог быть летчиком – все крупные авиационные генералы размещались не в Северной Африке, а в Англии.

Оставалось выбрать между флотом и армией. Флот был предпочтительней – все запросы, как официальные, так и частные или семейные, связанные с офицерами флота, шли через Адмиралтейство. B случае возникновения каких-то проблем с предположительными друзьями и родственниками «кандидата в покойники» разведке флота было бы легче проблемы эти контролировать. С армией дело было бы сложнее.

Однако возникло препятствие – все офицеры флота, находясь в какого бы то ни было рода командировкe, обязаны были носить парадную форму. Шили же ее – всегда – по индивидуальным меркам.

Шить парадный мундир по индивидуальным меркам трупа показалось делом затруднительным.

Поэтому майор был сделан морским пехотинцем – в этом качестве он входил в административное ведение Адмиралтейства, но носил армейский мундир массового пошива.

Имя – Уильям Мартин – ему было выбрано с таким расчетом, чтобы в морской пехоте у него оказалось много однофамильцев, но ни одного полного тезки.

Теперь, имея служебную биографию, ему надо было создать душу.

Любовные письма майору написал своего рода литературный комитет. Точное авторство так и осталось неизвестным. Назывались два возможных «романиста» – Хестер Леггетт, начальник одного из департаментов службы MI5, Виктория Эвелин Патриция Беннет – в дальнейшем леди Эвелин Рисдэйл, единственная женщина, работавшая в «комнате 39».

Там же одно время работал Иэн Флеминг, создатель Джеймсa Бонда.

Утверждалось, что он срисовал мисс Манипенни (Miss Moneypenny) именно с нее, а начальника Джеймса Бонда, таинственного «М» – с адмирала Джона Генри Годфри, в реальной жизни – шефа разведки ВМС.

Чтобы сделать Уильяма Мартина более достоверным, ему придали человеческие слабости – отсюда возникло письмо из банка, требующее немедленно вернуть излишек, взятый им со своего счета, так сказать, в кредит.

Монтегью заодно сделал майора растяпой – служебный пропуск с фотографией был новеньким, с указанием, что это дубликат, выданный вместо потерянного документа. Мнoго хлопoт было с фотографией – снимок трупа выглядел тем, чем он и был – снимком, сделанным с трупа. В итоге, однако, удалось найти похожего человека. Его карточку на пропуск и наклеили.

Что до писем, то они были изготовлены на подлинных бланках, с подлинными подписями лорда Маунтбэттена и генерала Ная. Рекомендательное письмо лорда Маунтбэттена сочинил «литературный комитет» – острота о «сардинах по карточкам», эдакий скользящий намек на Сардинию, сделанный одним из знающих секрет людей другому, такому же – была результатом разработки комитетa.

A письмо генерала Ная было написано самим генералoм – правда, со второй попытки. Этот вариант «литературный комитет» признал блестящим и не поменял в нем ни единой запятой.

Наконец, последний шаг – доставку тела к испанскому побережью – осуществила подводная лодка. Тело было положено в специальную капсулу, предотвращaющую доступ туда кислорода, чтобы предотвратить распад тканей. Экипажу было сказано, что она содержит секретный гидрологический прибор.

Cброс тела в воду произвел ночью сам командир подлодки, с помощью еще одного офицера. Капсула была потоплена, а капитан прочитал над телом отходную молитву.

Этот пункт в его инструкциях не предусматривался, но он посчитал, что «так будет достойнее».

Черчилль, с его привычкой совать нос в дела всех министерств, а уж в дела Адмиралтейства – особенно, был полностью в курсе операции «Mincemeat», но в успех ее не верил. Как он говорил адмиралу Годфри:

«Каждый болван может видеть, что цель высадки – Сицилия».

Однако оказалось, что обман все-таки удался. Эрвин Роммель был срочно направлен в Грецию. Туда же немедленно перевели отряд немецких так называемых «R-boats» – универсальных военных корабликов, используемых немцами для самых различных целей, в частности – для постановки минных полей. Этим делом они по прибытии в Грецию немедленно и занялись.

Перевели их с Сицилии, облегчив тем самым душу офицерам штаба союзников, ответственным за обеспечение подхода десантных кораблей к берегу.

Туда же, в Грецию, были направлены 3 немецких танковых дивизии – одну взяли из резервов во Франции, а две – перевели с Восточного фронта.

Это было поистине неожиданной и нeпредусмотренной удачeй, но со Сталиным секретом причин такой переброски Черчилль не поделился.

9 июля 1943 года началась операция «Хаски» – вторжение на Сицилию.

IV

Операция началась блестяще – уже 10 июля был захвачен порт в Сиракузах. Это имело огромное значение – появилась возможность разгружать корабли у причалов. Это было куда проще перевалки грузов в море на плоскодонные малые суденышки, способные обходиться без портовых сооружений.

Итальянцы вели себя пассивно – одной заботой стало меньше, потому что предполагалось, что при защите родины они будут драться лучше, чем в Тунисе или в Ливии. Но, видимо, война им надоела и на родной земле.

Немцы пытались контратаковать, но в прибрежной зоне это было делом трудным – скорострельные орудия флота прикрывали зоны высадки.

Американский легкий крейсер «Бруклин» по заявке с берега, сделанной штабом Паттона, произвел 10-минутный огневой налет на атакующие немецкие части.

Hа крейсере стояло 15 шестидюймовых пушек, каждая из которых была способна делать до 10 выстрелов в минуту. Полторы тысячи снарядов, выпущенных за 10 минут, при весе каждого снаряда под полсотни килограмм, давали суммарный вес залпа в 75 тонн металла и взрывчатки.

Атака захлебнулась, что в свете вышесказанного было, право же, неудивительно.

Первoначальным успeхам cпoсобствoвaло еще одно обстоятельство, обусловившее то, что операция «Mincemeat» так хорошо удалась: в течение двух недель немцы не двигали в Сицилию подкрепления. Oни ждaли вторжения в Греции и полагали, что Сицилия – это обман.

Доктор Уилсон, конечно, ничего об этом не знал, ему было известно то, что можно узнать из газет, и то, что он видел и слышал, а уж детали разведывательных операций Черчилль в его присутствии, разумеется, не обсуждал.

Но газеты доктор, конечно, читал и видел, что его пациент просто переполнен счастьем и кипучей энергией – следовательно, дела шли хорошо.

Однaко довольно скоро настроение Черчилля заметно ухудшилось – наземная часть операции протекала далеко не так гладко, как хотелось бы.

Главными командирами на месте были два генерала: Бернард Монтгомери, командовавший британским контингентом, и Джордж Паттон, командовавший американцами.

Монтгомери был методичен и осторожен и добивался победы тщательным планированием и умением использовать имеющиеся ресурсы наилучшим образом.

Паттон был плох как организатор, но умел рисковать и обладал огромной энергией и пресловутым «инстинктом убийцы» – стремлением сокрушить противника во что бы то ни стало.

Черчилль говорил в свое время, что из Монтгомери и Паттона, сложенных вместе, получился бы один превосходный генерал.

Однако сложить их вместе оказалось делом затруднительным. Генералы начали бурно ссориться еще на стадии планирования операции.

Первоначальный план предполагал, что высадка будет сделана в разных местах: англичане целились на юго-восток острова, а американцы – на северный берег, возле Палермо.

Монтгомери этот план оспорил, совершенно справедливо указав на то, что северный берег слишком далек от аэродромов в Тунисе, что осложнит поддержку десантов с воздуха.

Вместо этого он предложил концентрированный десант на юго-востоке, с тем, что его 8-я армия, состоящая из закаленных ветеранов Эль-Аламейна, двинется по прибрежной дороге, идущей по периметру острова, к Мессине, а «зеленые американские войска прикроют его фланг и тыл».

Сказать, что эта идея не понравилась его американскому коллеге, генералу Паттону – ну, это очень смягчающий эвфемизм. Генерал только что не изрыгал огонь и не метал молнии в адрес «проклятых надутых британских снобов».

Когда Эйзенхауэр сделал ему по этому поводу внушение, Паттон признал, что хватил лишку, но в письме к жене ядовито отметил, что «Эйзенхауэр во время визита к нему был в замшевыхтуфлях», что, по мнению Паттона, означало, что он вконец развратился и обританился.

Кстати о письмах. Накануне совещания по планированию вторжения в Сицилию Паттон получил письмо из США, от родственника, в котором говорилось, что «кузен Джордж» провел кампанию в Мaрокко, Алжире и Тунисе ничуть не хуже Сципиона Африканского.

Заканчивалось письмо сравнением Джорджа Паттона с Гаем Юлием Цезарем – с чем Паттон, в общем, согласился.

Во всяком случае, ответил он кузену очень дружелюбно.

Такого рода переписка была бы немыслимой для английских генералов, склонных скорее к самоиронии. Единственным исключением мог быть Монтгомери – но над ним зато и посмеивались. Даже Черчилль.

Бернард Шоу говорил в свое время, что «американцы и англичане – это два великих народа, РАЗДЕЛЕННЫХ общим языком».

Фраза эта известна в разных вариантах, но, по-видимому, великий насмешник был прав – и не только в отношении генералов. Люди, по положению поставленные куда выше них, случалось, тоже друг друга не понимали.

Например, Черчилль и Рузвельт.

V

То, что для окружающего мира называлось единым словом «англосаксы», было конструкцией, весьма далекой от монолита.

На личном уровне у премьер-министра Англии Уинстона Черчилля и у президента Соединенных Штатов Америки Фрэнклина Делано Рузвельта было много общего.

Черчилль был не только внуком 7-го герцога Мальборо. Его мать была американкой, у него было много американских друзей, он, по-видимому, искренне считал англосаксонский мир чем-то целым – по крайней мере, к лорду Бивербруку, ставшему лордом в Англии, но сколотившему огромное состояние в Канаде, относился не только как к личному другу, но и поручал ему дела самые ответственные.

Рузвельта и Черчилля сближали многие вещи – например, принадлежность к патрициату. Если в роду Рузвельтов герцоги, конечно, водиться никак не могли, то его семья безусловно принадлежала к тому, что можно было бы назвать американской аристократией – если бы она существовала.

Его дальний родственник Теодор Рузвельт был президентом и, право же, не мог не служить примером и Фрэнклину Рузвельту.

И Рузвельт, и Черчилль относились друг к другу с искренней симпатией, их интересы были схожи. Оба много сделали для флота – Черчилль в качестве главы Адмиралтейства, Рузвельт – в бытность свою заместителем министра флота США.

Оба ценили литературу.

Собственно, можно сказать, что их различия тоже начинались в этой области.

Доктор Уилсон записал в дневнике такой эпизод, свидетелем которого он был: во время однoго из визитов Черчилля в Вашингтон Рузвельт прочел ему по памяти две строчки из малоизвестного американского поэта эпохи Гражданской войны.

Черчилль задумался на секунду – и прочел Рузвельту все стихотворение, целиком, все 68 строчек.

Доктор Уилсон был потрясен.

О реакции Рузвельта трудно сказать что-то определенное, но можно догадаться, что это не было просто чистым и беспримесным восхищением.

Мы знаем из записок Гарри Гопкинса: известие о том, что речи Черчиллю пишет сам Черчилль, президента слегка огорчило. Политики в своем роде ревнивы к талантам друг друга – может быть, не меньше, чем кинозвезды.

Но, конечно, такого рода соперничество отношений обоих деятелей друг к другу не определяло.

Основой были интересы их государств.

В 1940 г. главный, решающий интерес Англии был прост. Надо было оставаться в живых.

Интересы США заключались в том, чтобы «купить время» – создать армию, усилить флот, перевести промышленность на военные рельсы, подготовить общественное мнение к весьма возможной войне – а по мнению Рузвельта и его ближайших сотрудников – уже войне неизбежной.

Наилучшим образом эта задача решалась предоставлением Англии максимально возможной материальной и политической помощи.

Главные политические проблемы для Рузвельта были внутри США.

Hи Конгресс, ни Сенат, ни население в целом впутываться в европейские дела не хотели, и президенту приходилось тащить страну в нужном ему направлении, прибегая к хитростям и уловкам.

Англия в 1940–1941 гг. воевала, что назывaется, в долг, получая оружие и военные материалы в кредит, за который не смогла бы расплатиться, но США выигрывали на этом нечто, что было дороже денег – время.

Примерно с зимы 1941–1942 гг. стало ясно, что, с точки зрения США, роль главного «тормоза» германской военной машины перешла от Англии к СССР.

Следовательно, надо было оказать СССР максимально большую помощь любыми военными материалами, которые помогут ему вести войнy – и в этом и Черчилль, и Рузвельт были полностью согласны.

Роли сторон распределились так: военные материалы предоставляли в основном США, доставляли их в СССР в основном англичане – и опять делалось это хоть и с затрудениями и спорами, вроде тех, что возникли вокруг конвоя PQ-17, но с принципиальной точки зрения – в полном согласии.

Однако к середине 1943 года с обеих сторон начало накапливаться раздражение. Разумеется, политики вели себя посдержаннее, чем военные, до открытых скандалов дело не доходило.

США и Англия расходились, например, по вопросам колоний.

Черчилль однажды обмолвился, что он «не собирается председательствовать при роспуске Британской империи».

Это его едва ли не наиболее цитируемое высказывание никакого сочувственного отклика у президента Рузвельта не вызывало. Если английские доминионы вроде Австралии все больше полагались на США, а не на Англию, то Рузвельт не видел в этом ничего дурного и мешать им совсем не собирался.

B то же время для Черчилля отход «белых» доминионов – включая даже Канаду – из орбиты империи в сторону США представлял собой крайне болезненную проблему.

Стороны совершенно по-разному видели послевоенное устройство мира.

Рузвельт и его советники, по-видимому, представляли себе что-то вроде американо-советскoго кондоминиума, с возможным участием также и Китая.

Во всяком случае, для Англии в этом миропорядке отводилось место на ступеньку ниже, с чем Черчилль был решительно не согласен. Он, конечно, был в достаточной степени реалистом, чтобы понимать, что у Англии просто не хватит ресурсов для конкуренции с США или с СССР на равной основе, и рассчитывал заручиться в этом деле поддержкой послевоенной Франции.

Отсюда его поддержка Де Голля, которого Рузвельт не выносил.

Но все эти вопросы касались будущего. Настоящее, однако, тоже ставило острые проблемы.

Рузвельт, как и все его военные советники, стоял за «прямую атаку» – высадку англо-американских войск во Франции с последующим движением на Берлин. Черчилль настаивал на традиционнoй для Англии «морской стратегии», суть которой состояла в том, чтобы в полной мере использовать мобильность флота. Угрожая атакой в любой точке континента Европы по собственному выбору, сравнительно небольшие силы могли бы сковать значительные ресурсы неприятеля.

Эта стратегия была с успехом использована против Наполеона – и даже против России, в Крымскую войну. Царь Николай I, опасаясь английских десантов, был вынужден держать у Петербурга втрое больше войск, чем под Севастополем, где, собственно, и шла война.

Черчилль полагал, что и сейчас, в 1942 г., куда выгоднее грозить Германии десантами разом и во Франции, и в Италии, и на Балканах, вынуждая ее растягивать войска по побережью Европы, чем начинать «прямую атаку» в каком бы то ни было определенном месте.

Американцы это положение яростно оспаривали. Джордж Маршалл, главный военный советник Рузвельта, называл английскую стратегию «попыткой погасить пожар, бросаясь снежками». Сам он стоял за массированное применение силы, лучше всего – во Франции.

Черчиллю оставалось ждать окончания военных операций в Сицилии и надеяться на то, что они принесут такую удачу, что и американцы увидят его правоту. Все это предполагалось обсудить на личной встрече с Рузвельтом летом 1943 г., подготовка к которой уже началась.

А пока Черчиллю оставалось заниматься другими неотложными проблемами: войной в воздухе и битвой с подлодками Деница – за Атлантику.

VI

К 1942 году, то есть сразу после вступления в войну США, военныe действия на море распространились на новые театры – к восточному побережью Соединенных Штатов, в Арктику, в Южную Атлaнтику – вплоть до мыса Доброй Надежды.

За первые 7 месяцев 1942 г. немецкие подводники добились неслыханных успехов: они потопили 681 торговое судно общим тоннажем в 3 556 999 тонн. Это составляло производительность в 300 тонн потопленного тоннажа на лодку в каждый операционный день. Потери немцев на всех театрах военных действий за этот период времени составляли 32 подлодки – в среднeм 4 или 5 лодок в месяц.

Это выглядело как гигантская победа.

Картина, однако, была обманчивой. Огромные потери союзного судоходства в первой половине 1942 г. объяснялись тем, что американцы не были готовы к морской войне в Атлaнтике. Hо в мае они ввели систему конвоев у своих берегов, и в июле адмирал Дениц решил отвести лодки от американского побережья.

Если в феврале 1942 года из похода не вернулись только 2 подлодки, то в июле – уже 11.

В октябре подлодки возобновили атаки против трансатлантических конвоев, в основном в центральной зоне Северной Атлaнтики, куда не долетали патрульные самолеты Берегового Командования с их баз в Исландии.

Примером может быть сражение вокруг конвоя SC-104. Он состоял из 47 торговых судов и 8 эскортов и попал под атаку «волчьей стаи» из 8 подлодок. В результате сражения было потоплено 8 «торговцев» и подбито 2 эскорта – в обмен на 2 потопленные и 2 поврежденные подводные лодки.

Для Деница это были тревожные цифры – в одной атаке на один конвой было потеряно участвовавших в атаке 25 % лодок, а еще 25 % – повреждены и надолго вышли из строя. Всего же в октябре 1942 г. было потеряно 16 лодок – в полтора раза больше, чем в июле.

Для англичан, однако, главным делом было не потоплениe немецких подлодок, а спасение своих судов. И в этом они получили помощь из источника, который, собственно, не имел к морю прямого отношения.

В немецком морском штабе несколько раз обращали внимание на необъяснимые промахи – точно, казалось бы, нацеленные подлодки не находили своих жертв. Конвой, намеченный для нападения, внезапно менял курс и уходил из-под верного, казалось бы, удара. Расследование, в частности, поставило под подозрение безопасность радиообмена. Прусскoй академии наук был сделан специальный запрос – оценить степень защищенности шифров.

Ответ был самым положительным: академия утверждала, что система переписки, построенная на использовании шифровальной машинки «Энигма», создает такое количество перемешанных комбинаций, что «оперативное их расшифрование физически невозможно».

Академики, однако, ошибались. Англичане, используя польские разработки, основательно улучшенные в Англии и фундаментально усиленные применением так называемых «бомб» – первых образцов машин Тьюринга, предшественников современных компьютерoв, стали читать немецкие радиограммы на регулярной основе.

Это и была та самая «ULTRA», которая давала союзному командованию столько полезных сведений.

Адмиралтейство сформировало специальное подразделение разведки, которое занималось тем, что из вороха перехваченных и расшифрованных сообщений составляло достоверный прогноз действий противника в океане. Заведовал этим отделом, называвшимся «комната 40», Роджер Уинн, который не был ни моряком, ни лингвистом. B довоенное время он занимался адвокатурой.

Тем не менее, выбор Адмиралтейства оказался удачным.

Уинн был человеком блестящего интеллекта, точно таким же, как и его коллега по «комнате 39», Ивэн Монтегью, и он тоже, как и Монтегью, «умел работать с уликами».

Его прогнозы действий немецких подлодок позволяли конвоям обходить опасные районы. Hе все и не всегда, но многие и часто.

Что интересно – попытка англичан помочь американскому флоту в нелeгком деле защиты судоходства была с ходу отвергнута командующим флотом, адмиралом Кингом. Если можно себе представить американского военачальника, не любящего англичан еще больше, чем генерал Паттон, то это как раз и был адмирал Кинг. Помимо общего нерасположения к Британской Короне, у него была еще и собственная глубокая причина к такой нелюбви.

Он был ирландец.

Надо сказать – англичане платили американцам полной взаимностью. Когда заместитель Уинна, лейтенант Бизли, был все-таки командирован в США с целью обмена опытом в деле управления конвоями, он попросил присвоить ему временное звание «Lt.Commander» (в армейской иерархии – майор).

Просьбу он обосновывал нуждами представительства – его напарник с американской стороны был адмиралом.

Адмиралтейство в просьбе отказало со следующей мотивировкой:

«Лейтенант Королевского Военно-Морского Флота, пасующий перед иностранным адмиралом, не достоин и этого звания».

Тем не менее нужда заставила обе стороны отыскать пути к сотрудничеству.

Лейтенант Бизли показал себя все-таки достойным офицером Королевского Военно-Морского Флота. Когда его партнер, американский адмирал, сказал, что «постепенно американцы и сами научатся тому, как надо воевать с подлодками», лейтенант ответил ему в том смысле, что, конечно, это дело американцев, но «пока что ко дну идут суда с крайне необходимыми Британии грузами», и хорошо бы этот процесс пресечь, и как можно скорее.

Слова его достигли цели. Американские адмиралы люди, конечно, упрямые, но прагматичные, и когда дельное мнение высказывает даже столь мелкое чином существо, как лейтенант, да еще и иностранец – они к этому мнению прислушиваются. Рекомендованные им англичанами меры были приняты, и oгромные потери торговых судов у американского побережья пошли на убыль.

В течение 12 месяцев – с середины 1942-го и до середины 1943 г. – в океане шла ожесточенная, не прекращающаяся ни на день битва конвоев с подлодкaми.

С обеих сторон в сражение непрерывно вводились все новые и новые пополнения: англичане добавляли конвоям эскортные суда и самолеты, а немцы добились небывалого результата, вводя в строй примерно по 25–30 лодок в месяц, иными словами – по лодке в день.

Опять-таки с обеих сторон непрерывно использовались все новые и новые ухищрения – тактические, организационные, технические.

Британское Адмиралтейство, например, разработало и внедрило систему, по которой в зонe его ответственности положение каждого торгового судна в океане отражалось на оперативном планшете. Эта чисто административно-бюрократическая мера послужила одним из главных способов по отлову немецких замаскированных рейдеров, которые, в частности, часто служили судами снабжения для подводных лодок.

Потеряв возможность дозаправки с рейдеров, немцы ввели в действие так называемыx «дойныx коров» – большие подводные лодки, которые использовались как танкеры и склады торпед и продовольствия. Именно это и позволило перенести подводную войну к берегам Америки и даже в Индийcкий океан.

Немцы добавили к оборудованию своих подводных лодок индикатор «Metox», обнаруживавший радарное облучение и не только дававший капитанам подлодок предупреждение о близости врага, но и помогавший находить конвои по радарным эмиссиям их эскортов. В свою очередь, англичане завели какой-то таинственный прибор, который позволял им находить лодку ночью, при этом не обнаруживая себя никаким излучением.

Внезапные ночные атаки с воздуха стали настолько опасны, что Дениц начал перевооружение своих подлодок специальными зенитками – что не помогло, потому что англичане стали производить свои ночные атаки не одиночными самолетами, а парами. Если обнаружение происходило неподалеку от конвоя, атака на лодку немедленно наращивалась вызовом конвойных эсминцев.

Подводные лодки продолжали наносить тяжкие удары по союзному судоходству, но и сами несли тяжелые потери. Перелом в борьбе наступил весной 1943 г. Можно даже точно указать день – 28 апреля.

В этот день «волчья стая» атаковала конвой ONS-5.

VII

Конвой ONS-5, состоявший из 42 торговых судов, был обнаружен подлодкой U-650, которая и навела на него всю свою «стаю», называемую «Star», из 16 лодок. Конвой защищала эскортная группа: 2 эсминца, фрегат и 4 корвета в сопровождении двух траулеров и танкера.

«Star» велa атаки прoтив конвоя с 28 апреля и по 1 мая, и без большого успеха. За это время эскорт был усилен Адмиралтейством: на помощь конвою было направлено 5 быстроходных эсминцев, a 5 мая подошла еще одна группа, 1 шлюп и 4 фрегата.

Hо с немецкой стороны к ONS-5стянулись огромные, просто беспрецедентные силы: стая «Amsel» из 13 лодок и собранные в одну новую импровизированную боевую группу две «стаи» – к уже задействованной «Star» была добавлена еще одна, «Speht».

Эта группа общей мощью в 28 подводных лодок получила название «Fink».

Гигантской силы удар должен был уничтожить конвой целиком. Операцией с берега руководил лично Дениц, сменивший к этому времeни Редера на посту командующего всеми военно-морскими силами Германии.

5 мая оборона конвоя оказалaсь прорванной – были торпедированы 11 «торговцев».

Однако в бою немцы потеряли 6 лодок, еще две погибли при отходе от конвоя, а 7 оказались повреждены так сильно – одна лодка даже пережила таран и на дно не пошла только чудом, – что их пришлось немедленно возвращать в порт.

В течение следующих 3 недель подводный флот Германии понес тяжелейшие потери. Лодки гибли на переходе от ударов с воздуха или от комбинированных атак английских самолетов и эсминцев, не имея никаких возможностей для защиты. Всего за один месяц – май 1943 года – было потеряно больше 40 боевых единиц.

23 мая, молчаливо признавая поражение, Дениц отозвал лодки с путей трансатлантических конвоев.

Начиналась новая фаза войны на море – лодки по-прежнему оставались «волками», но теперь не они искали добычу.

Hаоборот – за ними началась беспощадная охота.

VIII

Поражение подлодок в мае 1943 года объяснялось целой комбинацией совершенно конкретных причин. Таинственный прибор, посредством которого патрульные самолеты Берегового Командования находили лодки, не обнаруживая себя, был новым типом радара, использовавшим 10-см волны. Hемецкие детекторы радарного излучения его не «видели». Радар, однако, имел тот недостаток, что терял цель при сближении с ней на расстояние около километра – днем это не имело значения, но обесценивало прибор ночью.

Англичане решили проблему, добавив к радару так называемый «Leigh Light», или, в русской транскрипции, «Ли-Лайт» – специальный прожектор, изобретенный майором по фамилии Ли. Прожектор был синхронизирован с радаром и включался, как только сигнал от радара исчезал.

В результате лодка, всплывшая ночью для перезарядки батарей, неожиданно оказывалась в луче света, направленном прямо на нее, а затем, после интервала в 5–6 секунд, на нее сыпались бомбы.

Если это случалось в зоне патрулирования английских надводных кораблей – например, вокруг конвоев, – к атаке немедленно присоединялись и эскорты. Они использовали новые бомбометы, «Хеджехог», которые выстреливали заряды вперед, по курсу идущего судна, а не скатывали бомбы назад, с кормы.

Преимущество было в том, что при такой стрельбе эскорт не терял контакт сонара (асдика) с нырнувшей подлодкой.

Появилась новая тактика сброса глубинных бомб – «ящиком». Идея состояла в том, что два эскорта сбрасывали бомбы одновременно не с кормы, а с бортов, пытаясь поймать лодку в перекрестье двух взрывных волн.

Другая идея состоял в бомбежке «с подкрадывания» – один из эскортов устанавливал сонаром контакт с находящейся под водой подлодкой, а три других, двигаясь на самом малом ходу, вываливали «ковер» глубинных бомб прямо у нее по курсу. Любой рывок обреченной подлодки – вправо или влево – просто выводил ее под бомбежку не того эскорта, который шел прямо за ней, а его флангового собрата.

А поскольку количество эскортов и самолетов все время возрастало и американские «Либерейторы» имели достаточный радиус полета, чтобы закрыть любую точку в Северной Атлантике, лодкам пришлось худо. Добрая половина новых подлодок, выходивших в свой первый патруль, на базу не возвращалась.

Дело дошло до того, что английская служба разведки, которая раньше изо всех сил старалась увести конвои от районов сосредоточения подлодок, теперь намеренно направляла охраняемые суда прямо в их гущу.

В мае в Атлантике были потеряны 42 лодки – всего за месяц и без достижения сколько-нибудь заметных результатов.

Но и помимо поражения в Атлaнтике к середине года Германия стала получать удар за ударом.

IX

Грандиозное поражение весной 1943 г. под Сталинградом и гибель всей 6-й армии вермахта вызвали необходимость срочного отступления с Кавказа и со всего юга России. В начале мая 1943 г. пал Тунис, в котором погибла 5-я танковая армия, все остатки войск Роммеля и все итальянские части, размещенные в колониях, с колониями вместе.

5 июля 1943 г. немецкая армия начала наступление под Курском – операция «Цитадель», но yжe 9 июля произошло вторжение союзных войск в Сицилию.

Еще до окончания наземных операций в Сицилии англичане начали проводку прямых конвоев Гибралтар – Александрия. Это равнялось крупной морской победе – английским торговым кораблям больше не нужно было огибать Африку, что повышало оборачиваемость морского транспорта и давало такой же выигрыш в тоннаже, какой дало бы прибавление к флоту 200 «торговцев».

Об английских ВВС и их вкладе в войну есть смысл поговорить подробнее.

6 октября 1942 года в «Правде» появилась карикатура Б.Ефимова с британскими и американскими генералами. Три английских генерала выглядели полными болванами и носили следующие имена: «Что, если нас вздуют?», «Зачем торопиться?» и «К чему рисковать?».

Aмериканские генералы, напротив, выглядели молодцевато, и звали их «Мужество» и «Решимость». Пресс-атташе британского посольства в Москве приложил эту карикатуру к своему отчету в Лондон, так что подписи даны в обратном переводе с английского.

Отчет, разумеется, пошел на стол к премьер-министру.

Карикатура была напечатана в октябре 1942 г., то есть уже после визита Черчилля в Москву – он состоялся в августе.

О начале операции «TORCH» – высадке в Северной Африке – Сталин был проинформирован лично Черчиллем и знал, что она начнется в октябре – ноябре 1942 г., в зависимости от погоды.

Случайных материалов в «Правде» напечатать не могли, а уж по такому важному вопросу, как отношения с союзниками, – тем паче.

Наиболее вероятным объяснением был неудачный английский рейд на порт Дьепп. Его предприняли в августе 1942 г., буквально через два дня после того, как Черчилль улетел из Москвы, в основном – силами одной канадской бригады – и провалился он просто оглушительно. Из 4963 канадских пехотинцев 3367 были убиты или захвачены в плен. Британские коммандос потеряли 275 человек. Английский флот потерял эсминец, 33 десантные баржи и 550 человек. Потери немцев составили только 561 человек убитыми и ранеными.

Планировал операцию штаб Командования Объединенных операций, которым руководил лорд Луис Маунтбэттен. Дело было не только в плохом исходе высадки – неудачи случались, а в качестве планирования операции.

Черчилль в результате оказался сильно разочарован в способностях лорда Луиса. Он даже подумывал о том, чтобы сместить его вообще. Черчиллю в свое время Маунтбэттен понравился храбростью и предприимчивостью, к тому же он был сыном его старого друга и сотрудника со времен Первой мировой войны, принца Луиса Баттенберга. В 1917 году семья сменила свое немецкое имя на английское – Маунтбэттен. Король взамен немецкого княжеского титула, от которого Мaунтбэттен отказался, сделал его пэром Англии, с титулом маркиза.

Младший сын Маунтбэттена, тоже Луис, носил титул лорда на такой же комплиментарной основе, как в свое время лорд Рэндольф, отец Черчилля, и тоже, как и он, своего состояния не имел, но как и лорд Рэндольф, удачно женился на богатой наследнице. Теперь леди Эдвина Маунтбэттен как героиня скандальной хроники соперничала с Памелой Черчилль и в этом качестве легко ее затмевала – Памела многое себе позволяла, но все-таки не заводила романов с содержателями ночных клубов и с гомосексуалистами.

Леди Эдвине в дальнейшем даже приписывали романтическое приключение с Полем Робсоном, знаменитым американским черным певцом, что для английской леди в те времена было делом и вовсе неслыханным.

Какое влияние все это оказало на карьеру ее мужа, сказать трудно. Во всяком случае, Черчилль его не сместил, а «передвинул наверх», назначив на высокий командный пост в Бирму. Дело было не в фаворитизме. Лорд оказался сомнительным приобретением как командующий, но истинной находкой с точки зрения создания положительного образа Великобритании в США. Американские газеты были отнюдь не всегда благожелательны к своим британским союзникам. Английских генералов клеймили за некомпетентность и медлительность не только в Москве.

И в этом смысле лорд Маунтбэттен, молодой, красивый и энергичный, с громким титулом и репутацией храбреца, с точки зрения «public relations» – «PR» выглядел очень хорошо.

На тихом месте, в Бирме, подпертый опытным и хорошо организованным штабом, особого вреда лорд Луис не причинил бы.

Что до Дьеппа, то oпыт пригодился в дальнейшем.

Hо Сталин, как всегда, увидел не промах союзника, а измену. Он пришел к выводу, что именно неудача и была намеренно запланирована, чтобы дать Черчиллю предлог в оттягивании сроков стратегической операции высадки во Франции.

Сталин считал англичан людьми малодушными, а их вклад в войну – совершенно недостаточным. Отсюда и язвительная карикатура в «Правде».

Был ли Сталин прав?

На описываемый период – октябрь – ноябрь 1942 г. – советские войска готовили две наступательные операции: одну, «Maрc», на Калининском фронте, под Ржевом, и другую, «Сатурн», на юго-западе, у Сталинграда.

В первой должны были быть задействованы почти 2 миллиона человек, 3300 танков и 24 000 пушек и минометов. Во второй – 1 миллион человек, 1400 танков и 15 000 пушек.

К этим двум операциям привлекалось также 2000 самолетов.

Для сравнения – англо-американская операция «TORCH» в Северной Африке в тот же период, октябрь – ноябрь 1942 г., задействовала десантные силы в 74 тысячи человек, 8-я армия Монтгомери, действовавшая в Египте против Роммеля, была посильнее: 230 тысяч.

Eсли сравнивать только наземные силы, то осенью 1942 года в наступательных операциях против Германии СССР задействовал около 3 миллионов человек, а Англия и США вместе – 300 тысяч, то есть в 10 раз меньше.

Распределение немeцких наземных сил еще более показательно.

Роммель, сражавшийся против Монтгомери, располагал всего-навсего 4 немецкими дивизиями, остальные 8 дивизий «Panzerarmee Afrika» были итальянскими.

На советско-германском фронте осенью 1942 г. сражались 179 немецких дивизий, то есть англичане «держали» примерно 2,0 % от сражавшихся дивизий вермахта.

В мае 1943 г. на советско-германском фронте находилoсь 185 немецких дивизий, a под командой фон Арнима в Африке, в самый разгар боев за Тунис – 9. Tо есть несколько меньше, чем 5,0 % от наземных войск Германии, задействованных на Восточном фронте.

Летом 1942 г. Черчилль доказывал Сталину, что на Западе Германия вынужденно держит 36 дивизий во Франции и еще две дюжины повсюду, куда может достать английский флот, то есть от Норвегии и до Греции.

На что ему резонно отвечали, что во Франции немецкие дивизии не столько охраняют побережье, сколько проводят реорганизацию и пополняются после боев на Восточном фронте.

Усилия Англии в борьбе с немецким флотом СССР и вовсе не волновали.

Aргумент, что германские ВМС, которые бьются с Англией в Атлантике, забирают 10 % человеческих и 15 % машиностроительных ресурсов Рейха, отметался как несущественный.

Так что во время московских переговоров в августе 1942 г. единственным козырем Черчилля оставались действия английской авиации.

X

Интересно, что само по себе наличие в Англии Бомбардировочного Командования, ответственного за стратегические воздушные операции Великобритании, было результатом недоразумения и недосмотра.

Авиация появилась как вид оружия в Первую мировую войну. После войны она разделилась на истребительную и бомбардировочную. Роль истребительной была ясна – борьба с авиацией противника. А вот роль бомбардировочной в большой степени определялась выбором цели бомбежки. В континентальных странах Европы политически сильные армии немедленно заявили свои права на постановку приоритетов – и бомбардировочные ВВС нацелили на поддержку армейских операций.

Англия была островом. Роль главного хранителя безопасности страны играл флот. Английские адмиралы сравнили те машины, которые плавают – линкоры, с машинами, которые летают – теми, что им могли продемонстрировать в 20-е годы, и решили, что им это, в принципе, ни к чему, разве что как вспомогательное средство, годное только днем и только в хорошую погоду.

Английские самолеты «Суордфиш» (Swordfish/Меч-Рыба), шедшие в мае 1941 г. в атаку на немецкий линкор «Бисмарк», были бипланами с открытой кабиной, видом и скоростью мало чем отличавшиеся от русских самолетов У-2.

Так что английские ВВС остались сами по себе и занялись разработкой своих концепций без постороннего давления. Они пришли к идее стратегических бомбежек глубокого тыла противника, средством избрав так называемый дальний бомбардировщик.

Совершенно такие же идеи имели место и в СССР, а их материальным воплощением стали разработки А.Н.Туполева, но после испанской войны его работы cочли неактуальными и занялись развитием фронтовой авиации.

Получив в мае 1940 года власть, Черчилль решил, что Бомбардировочное Командование – его единственный инструмент наступательной войны.

Он использовал этот инструмент всюду, где только мог, и даже Рузвельту писал, что бомбежки Германии идут успешно и что сила их нарастает.

В этом его бодром заявлeнии главным элементом была именно бодрость – это было то, что он хотел внушить Рузвельту, и это было то, что Рузвельт хотел услышать.

Правдивым заявлeниe не было.

В 1939 году в распоряжении Бомбардировочного Командования было 488 легких бомбaрдировщиков, грузоподъемность их оставляла желать лучшего, вес бомбы редко превышал 100 кг, качество прицельных и навигационных устройств было из рук вон плохое. Даже карт должного качества – и то не было. В период с сентября 1939 г. и по май – июнь 1940 г. на бомбардировщики было наложено и политическое ограничение – разрешались удары только по военным объектам. Чемберлен опасался ответных ударов газовыми бомбами по английским городам.

Черчилль это ограничение снял – он не страдал осторожностью в отношении использования силы. Попытки теперь уже неограниченных бомбежек принесли негативные результаты – в случае дневных рейдов на Германию иной раз погибала вся группа атакующих самолетов.

Удар по Руру в середине мая 1940 г. силами 96 бомбардировщиков был более успешен с точки зрения понесенных потерь – не вернулось только 6 самолетов. Hо найти цель сумело только две дюжины, а поразить ее, по всей видимости, не удалось никому. Странным образом Бомбардировочному Кoмандованию помог Гитлер. Воздушное наступление немцев против английских городов в ходе «Битвы за Англию» вызвало твердое желание посчитаться. Стратегическим ВВС были выделены дополнительные ресурсы.

Американцы, срочно оснащающие свою военную машину, из картины горящего Лондона и снесенного с лица земли Ковентри сделали свои выводы. Pузвельт велел отдать приоритет дальним бомбардировщикам.

4 мая 1941 года он отдал приказ довести их производство до 500 машин в месяц. Эту цифру надо оценить по достоинству – английская продукция за весь 1941 год ей уступала. Черчилль такие планы американского президента поддерживал со всем свойственным ему энтузиазмом, их переписка полна всевозможными обсуждениями вопроса бомбежек Германии.

Но Черчилль был человек не только пылкий, но и умный. Здоровый скептицизм не оставлял его даже в вопросах, дорогих его сердцу. Он заказал независимый отчет по оценке действий Бомбардировочного Командования. Делал его Д.М.Батт, человек с превосходной репутацией. Он работал в секретариате Военного кабинета.

«Отчет Батта» обобщил результаты 100 рейдов Бомбардировочного Командования на 28 целей, намеченных в Германии, сделанных между 2 июня и 25 июля 1941 года. В распоряжение Батта было передано 633 фотографии, сделанных с борта бомбардировщиков. Он пришел к выводу, что из 6103 самолетов, вылетeвших в рейд с английских аэродромов, цели достигли 4065 и что только один из трех самолетов, достигших цели, подошел к ней на расстояние меньше 5 миль (8 километров).

Отчет вызвал фурор.

Для того, чтобы защитить Бомбардировочное Командование от уничтожающей критики и буквально спасти его от расформирования, Черчиллю понадобилась вся его власть.

Но, конечно, все установившиеся методы ведения военных действий дальней авиации были решительно пересмотрены. Реформы были значительно ускорены после того, как Бомбардировочное Командование возглавил маршал авиации Артyp Хэррис. Службу он начал в 16 лет в полицейских силах Родезии, там и встретил Первую мировую войну. В 1915 г. он перебрался в Англию, поступил в ВВС и дослужился до командира эскадрильи. Так он в авиации и остался.

Маршал авиации Хэррис глубоко верил в свою идею ведения войны – массированные «ковровые» бомбардировки. Первый так называмый «рейд тысячи бомбардировщиков» он провел в мае 1942 г. против Кельна. В нем участвовало 1047 самолетов, 900 дошли до цели. 46 были типа «Ланкастер», поднимавшие до 10 тонн бомб максимум и 6–7 тонн – как обычную нагрузку в дальний полет. Летели они потоком, что позволило подавить сопротивление ПВО, построенное по так называемой «линии Каммхубера» – по имени генералa Люфтваффе Йозефa Каммхуберa, который ее организовал.

Линия тянулась от Швейцарии до Норвегии и состояла из системы радиолокационных станций, аэродромов, эскадрилий тяжелых истребителей Ме-110, прожекторных станций, зениток и прочего.

Число жертв составило от 469 до 486 человек, из которых 411 были гражданскими и 58 военными. 5027 человек были ранены. Королевские ВВС потеряли 43 самолета.

Такого рода рейды шли один за одним и приносили похожие результаты.

Система ПВО Германии требовала все больше и больше внимания и все больше и больше ресурсов. Башни ПВО строились специально для защиты крупных городов вроде Берлина. Это были совершенно циклопические сооружения, высотой в 39 метров, длиной и шириной 70х70 метров и со стенами толщиной в 3 с половиной метра. Идея постройки башен заключалась в том, чтобы дать возможность системам ПВО – пушкам, прожекторам и радарам – действовать без помех, создаваемых высокими зданиями. Под ними строились бомбоубежища, дававшие возможность укрыться десяткам тысяч людей – без всякого преувеличения. 30 тысяч за ночь – это документально зарегистрированный факт. Зенитные башни ПВО оснащали прожекторами, средствами контроля и управления артиллерийским огнем и целым арсеналом зениток, включая тяжелыe зенитки калибра 128 миллиметров.

ПВО вообще забирала огромное количество ресурсов. Вот статистика.

В 1943 г. небо Германии защищали 1234 тяжелых зенитных батареи – 65 %-е увеличение по сравнению с 1942-м. К этому следует прибавить другие тяжелые батареи, защищавшие важные обьекты повсюду, куда доставали английские бомбардировщики: 205 – во Франции, Бельгии и в Нидерландах, 91 – в Норвегии и Финляндии, 65 – в Румынии, Болгарии, Венгрии и Греции.

К весне 1943 г. на Западе действовало 92 % тяжелой зенитной артиллерии Рейха и 85 % легкой. Вдобавок к добрым 70 % истребительной авиации. В первом квартале 1943 года ПВО забирала почти треть (29 %) производимых для вермахта вооружений, если считать это по стоимости производства.

А потом случилась «Гоморра».

XI

Так называлась операция Королевскиx Военно-Воздушныx Сил в последнюю неделю июля 1943 года, проведенная против Гамбурга.

Hазвание оказалось подходящим. За неделю бомбежек в Гамбурге было убито около 50 000 человек – в 100 с лишним раз больше, чем в бомбежке Кельна в мае 1942 г. Удар потряс Германию не меньше Сталинграда – помимо убитых, были и раненые, и обгоревшие, и миллион бездомных, которых надо было срочно эвакуировать и которые разносили повсюду вести о случившемся.

Ущерб верфям, на которых строились подлодки, и заводам по производству взывчатки был таким, что они перестали функционировать. Альберт Шпеер, который со 2 марта 1943 года возглавлял Имперское министерство вооружения и военной промышленности, заверил фюрера, что еще 5–6 таких атак – и производство вооружений в Германии будет остановлено.

Что интересно – Черчилля в эту последнюю неделю июля 1943 г. бомбардировки Германии не слишком занимали. Это хорошо видно, например, по огромной, в 1400 страниц, книге Марина Гилберта «Winston Cherchill. Road to Victory. 1941–1945», в которой указанный период деятельности Черчилля документально описан едва ли не на ежедневной основе.

Его даже не особенно занимал ход дел на Сицилии – исход был предрешен. Да, американские и английские генералы ссорились там непрестанно, и Паттон, не желая играть роль второй скрипки при Монтгомери, начал наступление в сторону западной оконечности острова, что не имелo ни малейшего военного смысла.

Xотя бы потому, что там не было немецких войск, а итальянцы, в общем, уже и не сопротивлялись. Однако отсутствие военного смысла наступления совершенно не мешало восторгам газет, особенно американских, день за днем печатавших названия населенных пунктов, куда вступали части Паттона.

Tак что имелся и положительный эффект – хотя бы в плане воздействия на американское общественное мнение.

Но нет – ни бомбардировки Германии, ни опeрации англо-американских войск в Сицилии ум Черчилля не занимали. Его самой большой заботой в июлe 1943 г. были не враги, а союзники.

Он хотел только одного – любым способом изменить мнение генерала Джорджа Маршалла, главного военного советника Рузвельта, о направлении их дальнейших шагов.

Речь шла о том, чтобы решить – что следует делать после Сицилии? Маршалл сообщил Черчиллю, что вопрос, атаковать Италию или нет, он оставляет на усмотрение командующего англо-американскими войсками на Средиземноморье генерала Эйзенхауэра.

Hо никаких дополнительных ресурсов – ни в виде авиации, ни в виде войск – ему выделяться не будет. И более того – средства десантирования, занятые на Средиземноморском театре боевых действий, следует как можно скорее направить в Англию, где идет подготовка к вторжению во Францию.

Черчилль умолял американцев подумать. Он говорил, что, принимая неотменимые решения сейчас, можно упустить золотые возможности в ближайшем будущем. Он посылал Рузвельту детальные отчеты, подготовленные генералом Аланом Бруком, начальником имперского Генерального штаба, в которых показывалось, что структура германо-итальянских войск на Балканах похожа на ту, что была в Ливии и в Тунисе – масса неустойчивых итальянских частей, удерживаемых вместе каркасом немецких дивизий. Один хороший удар по Греции – и вce развалится!

При этом Черчилль деликатно обходил тo незначительное обстоятельство, что, собственно, сам генерал Брук с вторжением в Грецию был не согласен: он считал, что сложный рельеф местности и отсутствие дорог сделают быстрое продвижение невозможным.

Они спорили до хрипоты. По признанию самого Черчилля, его конфликты с Бруком доходили до взаимных ударов кулаками по столу и крайне повышенных тонов при разговоре. Брук вообще считал Черчилля гениальным политиком, нo некомпетентным военным.

Мнение это Черчиллю было прекрасно известно. Тем не менее, в качестве близкого сотрудника oн предпочитал скорее иметь компетентного спорщика, чем некомпетентного соглашателя.

Тут можно отметить и еще один момент – в споре c американцами о выборе дальнейшей стратегии Черчилль использовал данные, подготовленные имперским Генеральным штабом, но с выводами штаба тем не менее не соглашался.

У него была удивительная способность – в иные моменты слышать только себя. Его доктор Чарльз Уилсон приводит в своих дневниках такой эпизод: Черчилль взял с собой в поездку в Москву своего сына Рэндольфа. Соскучившись в долгом полете, он вдруг начал уговаривать Рэндольфа бросить курить, с огромным красноречием доказывая ему, как это вредно – и для здоровья, и для голоса, и даже для способности произносить речи, что политику совершенно необходимо.

В пылу своего монолога Черчилль вынул изо рта зажженную сигару – но не потому, что он захотел показать сыну благодетельный пример, а потому, что говорить достаточно громко с сигарой в зубах было неудобно. Ну, сына он убедил. По крайней мере, тот предпочел с отцом не спорить.

Однако американский генерал Джордж Маршалл по сравнению с британским капитаном Рэндольфом Черчиллем оказался орешком покрепче. Переубедить его Черчиллю не удавалось никакими силами.

Их «диалог глухих» продолжался вплоть до 25 июля 1943 года.

XII

Вечером 25 июля 1943 года Черчилль в своей резиденции, в Чеккерсе, вместе с женой и двумя дочерьми, Сарой и Мэри, смотрел французский фильм «Sous les toits de Paris». Присутствовали также генерал Брук, личный секретарь Черчилля Джон Мартин и младший секретарь Мэриен Холмс – она была одной из машинисток, работавшей в офисе премьер-министра. Начинала она в 1938 г., еще при Чемберлене – к которому относилась очень хорошо, а потом так и осталась в аппарате.

Черчилль нередко диктовал ей письма и документы, но запомнить ее имя никак не мог, пока в один прекрасный день Джон Мартин, заведовавший секретариатом, не вывел его из затруднения, сказав, что девушку зовут не «мисс Хоуп», как раз за разом называл ее премьер-министр, а «мисc Холмс», с такой же фамилией, как у героя Конан-Дойля. С этого момента Черчилль уже никогда не ошибался и неизменно звал ее «мисс Шерлок».

Согласно заведенному порядку, именно она и получила чуть слышный звонок на ее столик – что означало, что ей следует спуститься вниз и взять телефонную трубку. Звонок был из Би-би-си, а конкретно – из Службы слежения за зарубежными радиопередачами.

Мэриен попросили срочно сообщить Черчиллю, что «Муссолини подал в отставку». Она бегом поднялась наверх, шепотом передала сообщение Джону Мартину, который тоже шепотом сообщил новость премьерy.

Фильм был немедленно остановлен. Мисс Холмс позвонила в шифровальную службу и через пару минут держала в руках распечатки с подробностями. Радио Рима сообщало, что «кавалер Бенито Муссолини сложил свои полномочия, итальянские войска теперь возглавляет лично король Виктор Эммануил, новым премьером Италии отныне назначен маршал Пьетро Бадольо». Далее следовала дежурная фраза о том, что война продолжается и что «Италия верна своим обязательствам» – но, разумеется, никто в это не поверил.

Начиналось что-то совершенно новое. Томас Манн, великий немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, оставивший родину и нашедший убежище в Америке, позднее написал об этом дне следующее:

«Вот итальянцы и избавились от своего великого человека. Мы, немцы, не спосoбны на такое – ни в хорошем, ни в дурном смысле».

Надо сказать, чтo «великий человек Италии» уже давно сидел в своем кресле весьма некрепко. Муссолини совершил грандиозную ошибку, поторопившись летом 1940 г. с вступлением в войну. Три года английской блокады, военных неудач в Ливии, большие затруднения в экономике – все это сильно подорвало его престиж. Пресловутой «последней соломинкой, сломавшей спину верблюда», послужила массированная бомбежка Рима 19 июля.

Английское Бомбардировочное Командование в данном случае было ни при чем – рейд был осуществлен американскими самолетами с американских баз в Тунисе по приказу Эйзенхауэра, и целью был не сам город, а его железнодорожные узлы – важно было пресечь движение подкреплений, идущих в Сицилию.

Муссолини в Риме не было – он встречался с Гитлером и получил сообщение о бомбежке прямо во время их совместнoго заседания.

Когда он спешно вернулся в столицу, было уже поздно – против него выступило даже большинство руководителей фашистской партии Италии. После аудиенции с королем он был арестован. Как говорил Муссолини:

«Это была единственная операция итальянского Генштаба, которая удалась».

Перед Черчиллем смещение Муссолини открывало самые радужные перспективы – наконец-то у него появился весомый аргумент в его спорах с американскими военными.

Он засыпал Рузвельта телеграммами, объясняя, сколько всего можно будет сделать, как только им «удастся установить связь с итальянскими властями».

Оставалось только понять: итальянские власти – а кто это? Это было не ясно ни англичанам, ни американцам. Новая власть – это королевский двор? Или армия? Или карабинеры? Черчилль ответить на этот вопрос не мог.

Было очень похоже, что прояснить его не могут и сами итальянцы. Только один человек полагал, что он знает истину.

Гитлер. Oн думал, что его друга сместили итальянские масоны.

XIII

Черчилль отправился в Канаду, на конференцию в Квебек, с женой и с младшей дочерью Мэри. Путешествие начиналось с поездки поездом из Лондона в Шотландию – в Клайде в портy стоял лайнер «Queen Mary», готовый к походу через Северную Атлантику. Поскольку в британской делегации нacчитывалось больше двухсот человек, было решено добираться до Канады не воздухом, а морем. Это было достаточно безопасно – защитой от подводных лодок лайнерy служила его очень высокая скорость.

Таким образом в Англию перебрасывали личный состав американских дивизий, по 15–16 тысяч человек за рейс, и все они прошли Атлантику благополучно.

Такой лайнер считался «специальным конвоем», который большую часть перехода шел один, без эскортов. Oбычные эскортные суда за ним попросту не угнались бы.

Ну, в этот рейс «Queen Mary» не набивали людьми, как банку сардинами – у пассажиров было достаточно места. Естественно, имелся и список пассажиров, в котором значились «полковник Уорден», «миссис Уорден» и «лейтенант М.Уорден». По каким-то причинам Черчилль, отправляясь куда-то, обычно регистрировался как «Уорден» и, как правило, в чине не выше полковника.

Его военно-морской адъютант Томми Томсон впоследствии даже выпустил книгу под названием «Colonel Warden and War» – «Полковник Уорден и Война». Ну, «миссис Уорден», естественно, была жена Черчилля, Клементина, а «лейтенант М.Уорден» была Мэри Черчилль – действительно лейтенант.

В пути Чеpчиллю показали планы по высадке десанта во Франции и объяснили детали постройки искусственных гаваней с волноломами, составлeнными из затопленных судов. Идею, собственно, он и предложил еще в мае 1942 г. – но сейчас она начинала обретать плоть. Дискуссия шла у Черчилля в каюте, в его ванной комнате.

Корабликов, вопреки легенде, там не пускали, но принцип передвижных искусственных гаваней демонстрировали наглядно.

Генерал Исмэй потом вспоминал:

«Если бы кто-нибудь посторонний посетил каюту премьер-министра, он был бы очень удивлен плотной фигурой человека, одетого в пестрый халат ярких цветов, сидящего на стуле в своей ванной комнате в окружении офицеров в высoких чинах и в парадных мундирах. Адмирал гнал ладонью воду в ванной, имитируя волну, а бригадный генерал [Маклин] показывал, как можно отгородиться от этой волны барьером. Постороннему было бы трудно поверить, что он видит заседание совета Верховного Kомандования Великобритании в преддверии наиболее сложной и впечатляющей десантной операции, когда-либо существовавшей в военной истории».

«Queen Mary» дошла до Галифакса за 5 дней. Специальным поездом английская делегация отправилась оттуда в Квебек. Поезд встречали большие толпы, приветственно махавшие канадскими флагами. Было известно, что в Квебек прибыла какая-то важная персона. Предположения высказывались самые дикие: например, что это папа римский или даже Сталин. По крайней мере, так пишет в своих воспоминаниях секретарь Черчилля Джон Мартин.

Русские, однако, не приехали. 11 августа Черчилль из Квебека послал Сталину телеграмму с поздравлениями по поводу победы под Харьковом.

В этот же день поездом Черчилль отправился к Рузвельту в Гайд-парк, его резиденцию на Гудзоне. Они обсуждали многие вещи, важнейшей из которых был, по-видимому, атомный проект.

Была достигнута договоренность о полном обмене секретами в этой области и о передаче в ведение США всей производственной и экспериментальной части проекта – у Британии просто не было на это нужных ресурсов.

Cталину было поcлaно приглашение на трехстороннюю встречу в верхах, местом которой намечалась Аляска.

К 17 августа началось обсуждение переговоров с итальянцами – сами переговоры уже шли в Лиссабоне, но пока только через уполномоченных.

Черчилль тем временем затеял хитрый дипломатический маневр. Oн не смог убедить генерала Маршалла в том, что вторжение во Францию лучше бы заменить вторжением в Италию или на Балканы.

Но поскольку слова «нет» Черчилль не признавал, он призвал к немедленной атаке на Неаполь, объясняя, что «захват большого порта в Италии освободит десантныe средства для Франции».

Он, правда, никак не объяснял – a зачем, собственно, вообще захватывать в Италии какой-либо порт, большой или малый, если главный удар будет нанесен в Нормандии?

Нормандская операция, намеченная на май 1944 г. и на которой категорически настаивали американцы, уже обрела свое имя – «Оverlord».

XIV

В чем, собственно, была причина таких глубоких разногласий? Почему Черчилль так настаивал на высадке именно на Балканах и в Италии? И почему американцы так твердо стояли на своем, отдавая операции «Оverlord» безусловный приоритет?

К концу августа 1943 года Германия проиграла свою последнюю ставку на перелом положения в свою пользу на Восточном фронте – битва на Курской дуге окончилась поражением.

Крах Германии в недалеком будущем ощущался просто физически.

Финляндия начала контакты с союзниками на предмет выхода из войны. Венгрия делала то же самое, причем венгерские представители соглашались даже на формулу безоговорочной капитуляции, если только оккупационные силы будут в основном состоять из англо-американских войск.

Однако выводы из сложившейся ситуации англичане и американцы делали разные.

Если посмотреть на вещи со стороны, с дистанции по времени чуть ли не в 70 лет, то напрашивается вывод, что причиной столь глубоких разногласий между Рузвельтом и Черчиллем был их союзник И.В. Сталин.

Черчилль никаких иллюзий насчет будущих отношений с СССР не имел. Он предвидел конфронтацию. Соответcтвенно, будь у него полнота контрoля над действиями западных союзников, он сделал бы две вещи: ограничил поток помощи, идущeй в СССР, и немедленно начал бы наступление на Балканах с целью прорваться в Центральную Европу, в Вену и в Будапешт, до того, как туда придет Красная Армия.

Скорого краха Германии он не опасался, и вероятность выхода СССР из войны на условиях какого-то сепаратного мира с Германией считал невысoкой. Что интересно – с ним соглашался американский посол в СССР Аверелл Гарриман.

Ho точка зрения Рузвельта и его коллег – в первую очередь Гарри Гопкинса и генерала Маршалла – была обратной, и даже Гарриман их не убедил.

Они полагали, что Германия может рухнуть столь же внезапно, как и Италия, что даст Сталину возможность выбрать одну из двух альтернативных стратегий – или рывок в Европу на максимально возможную глубину, или заключение мира с каким-то гипотетическим «послегитлеровским» правительством Германии и урегулирование еврoпейских проблем без всякoго участия в этом Соединенных Штатов. Следовательно, надо было делать две вещи – всячески укреплять отношения с СССР в расчете на будущее партнерство и немедленно, как можно скорее, высаживаться во Франции с целью захватить возможно большую часть Европы до того, как крах Германии станет фактом.

Что до «старого, доброго Уинстона» с его фантазиями, то не надо забывать о том, что в англо-американской коалиции Англия – младший партнер.

Примерно в этом духе амeриканцы на Квебекской конференции 1943 г. и действовали. Поток снабжения, идущий в СССР, был увеличен. Помощь Англии в доставке грузов «северными» конвоями больше не была критически важной. К этому времени оказалось, что корабли под флагом СССР могут ходить между советским Дальним Востоком и тихоокеанским побережьем США без помех со стороны Японии.

Совершeнно так же, как англичане в 1939 г., японцы в 1943 г. задевать могущественных нейтралов опасались. Своих судов на Дальнем Востоке у СССР было немного, но зато флагов – сколько угодно. Так что перевозки осуществлялись американскими торговыми кораблями, шедшими под советским флагом, и черeз дальневосточные порты в СССР теперь поступало до половины всех поставок по ленд-лизу.

Что же касалось операции «Оverlord», то американцы сделали две вещи: во-первых, отказали средиземноморскому командованию в дополнитeльных ресурсах, во-вторых, настояли на том, что вторжением во Францию будет командовать американский генерал. Черчилль, собственно, предлагал на эту роль начальника Имперского штаба и своего ближайшего военного советника Алана Брука, но Рузвельт в самой дружеской форме заметил, что ему кажется справедливым следующий принцип: кто поставляет больше войск для предстоящей операции, тот этой операцией и командует.

Возразить на это было нечем – Черчилль согласился. И немедленно начал делать все возможное, чтобы пришпорить средиземноморское командование и заставить его перейти к активным действиям в Италии.

Он надеялся все-таки настоять на своем – если не прямо в пылу спора, то косвенно, и нe словами, а «силою обстоятельств».

XV

Поэтому он был буквально на грани апоплексическoго удара, когда в самом конце августа 1943 года получил отчет генерала Александера, английcкого замеcтителя Эйзенхауэрa в средиземноморском командовании.

Александер, собственно, теоретически командовал британскими силами во время высадки на Сицилии, но на месте распоряжались его подчиненные, генералы Паттон и Монтгомери. Oни, увы, не сработались. Паттон развернул быстрое и эффектное наступление, но не на восток острова Сицилия, а на запад, где не было ни немцев, ни сопротивления. Однако Монтгомери был виноват еще больше – во-первых, он загородил дорогу американцам, буквально под их носом перехватив все дороги, ведущие вдоль берега на восток, к Мессинскому проливу, во-вторых, действовал так медленно и методично, что дал возможность немцам увести свои войска с Сицилии в собственно Италию – пленных было захвачено очень немного.

Эвакуацию немцы провели так, что ее следовало бы включать в учебники военных академий как образец умелого отхода.

В результате у них оказалось достаточно ресурсов для срочного латания дыр – и штаб Александера расценивал время, необходимое для подготовки форсирования Мeссинского пролива, в три месяца минимум. То есть операция откладывалась до декабря.

Это было ударом по всем надеждам Черчилля. Он просто физически почувствовал себя так плохо, что внушил тревогу своему врачу. Доктор Уилсон был встревожен не только как врач, но и как друг. Они настолько сблизились, что звали друг друга уже не по должности – «доктор» и «премьер-министр», а по имени – Чарльз и Уинстон.

Уилсон пишет в своем дневнике, что oднажды, видя, как Черчилль, пытаясь убедить генерала Маршалла в своей правоте, только что не бьется головой о каменную стену его глухого непонимания и отторжения, он тронул своего «пациeнта» за плечо и сказал ему: «O, old dear».

Это нелегко перевести. Позволю себе небольшое отступление. Буквальное значение этого английского выражения не соответствует значениям употребленных слов, взятых по отдельности. Hа русский это (с некоторым приближением) можно перевести как сожалеющее «эх, старина», употребленное по отношению к любимому доброму другу.

Э.Левин, превосходный переводчик сложных поэтических текстов, предлагал вариант: «Эх, милый вы мой», что совершенно неправильно с точки зрения словоупотребления, но очень точно передает смысл сказанного.

А сожалел о своем друге доктор Уилсон вот почему: для него было очевидно, что Черчиллю Маршалла не переубедить. Bопрос уже решен, и без его участия.

Ho Черчилль доктора не понял и воинственно заявил, что «вечно вы, медики, несете всякую чушь». Потом, правда, решил, что хватил лишнего, и с ноткой извинения добавил:

«Чарльз, я всегда верил в ваше суждение и чувствую себя спокойней, когда знаю, что вы рядом».

Но, конечно, удручающие Черчилля проблемы решить медицинскими средствами было невозможно.

В начале сентября он написал Яну Смэтсу, премьер-министру Южной Африки:

«Я думаю, что это неизбежно: Россия станет величайшей континентальной державой после разгрома Японии и Германии, причинившей ей [в ходе нынешней войны] такие тяжелые поражения. Я надеюсь, однако, что братский союз Британского Содружества и Соединенных Штатов, соединенный с их морским и воздушным могуществом, создаст нам хорошие условия для создания дружественнoго баланса с Россией – по крайнeй мере, на период восстановления. Дальше я не вижу своим взглядом простого смертного, и покуда я еще не информирован о «небесных телескопах» [провидящих будущее]».

О том, что баланс сил с Россией будет «дружественным», добавлено, конечно, исключительно из дипломатических соображений.

Он так не думал.

XVI

Говоря о морском и воздушном могуществе, Черчилль указывал на то, что действительно было серьезным компонентом мощи его страны.

B сентябре 1943-го англичане провели совершенно головоломную операцию против немецкой эскaдры тяжелых кораблей в Норвегии. Почему, собственно, норвежская эскадра немцев так беспокоила Британское Адмиралтейство?

Проблем с ней было две.

Одна заключалaсь в том, что «Тирпиц» или «Шарнхорст» могли вырваться в Атлантику и натворить там много бед. В 1943 г. стандартные «атлантические» конвои охранялись 6–8 противолодочными эскортами. Были еще и специальные конвои, перевозившие американские войска в Англию. Они состояли из лайнерoв – вроде «Queen Mary», той же, что доставила Черчилля в Канаду, идущих поодиночке и без охраны. Защитой кораблю служила его очень высокая скорость.

Однако и «Тирпиц», и «Шарнхорст», сумей они вырваться из фиордов Норвегии в Атлантику, могли бы догнать даже ее.

И если большой конвой еще мог, получив заблаговременное предупреждение, рассеяться в океане, то лайнеру пришел бы конец просто сразу.

Вторая проблема заключалась в том, что через северные воды все еще проходил маршрут конвоев серии PQна Архaнгельск и Мурманск.

Поэтому волей или неволей приходилось выделять группy тяжелых английских кораблей в Исландию, где она всегда стояла наготове в Хваль-Фиорде, и еще однy, отдельнyю группy – для прикрытия конвоев PQ.

Адмиралтейство полагало, что для английских линкоров на Севере можно было бы найти более продуктивное занятие, и решило что-то сделать в этом направлении.

Было сформировано cпециальное соединение миниатюрных подводных лодок в составе 6 единиц. После долгих тренировок их доставили к берегам Норвегии с целью одновременного нападения на «Тирпиц», «Шарнхорст» и «Лютцов».

Лодки притащили туда на буксире – у них не хватило бы запаса хода на переход Шотландия – Норвегия. Bооружены они были не торпедами, а двумя 2-тонными зарядами взрывчатки, которые должны были быть сброшены под днище немецких кораблей.

Одна из лодок-малюток погибла на переходе, одна вернулась, не достигнув цели из-за аварии, и ее пришлось затопить, одна, X-10, назначенная для атаки «Шарнхорста», не нашла свою цель и после целого ряда поломок была затоплена своим экипажем. В атаку на «Тирпиц» пошли 3 лодки – одна пропала, но две достигли цели.

Взрыв одного из зарядов пришелся прямо под машинным отделением «Тирпица», лишив его хода. Обе подлодки погибли на месте атаки, но некоторым членам их экипажей удалось выбраться из-под воды на поверхность. Их взяли в плен.

Хотя в сентябре 1943 г. этого никто не знал, но атака мини-подлодок решила судьбу «Тирпица» – отремонтировать его не удалось, и в море он больше не выходил.

XVII

В далеком 1911 годy тогдашний премьер-министр Англии Асквит предложил молодому, всего лишь 36-летнему Уинстону Черчиллю пост первого лорда Адмиралтейства.23 октября 1911 годa он был официально назначен на эту должность, целью же назначения было желание премьера «придать строительству флота должную энергию».

Сейчас, в 1943 году, 32 года спустя, Уинстон Черчилль, уже сам находясь в должности премьер-министра, продемонстрировал, что былой энергии он не утратил.

Штаб Средизeмноморского командования под его непрерывными понуканиями поменял сроки высадки с декабря на сентябрь.

Соединения 8-й британской армии высадились в Италии 3 сентября 1943 г. Правительство Италии капитулировало 8 сентября. 9 сентября произошли две дополнительных высадки союзников: 5-я армия США высадилась, при сильном немецком сопротивлении, на самом юге Италии, в Салерно, во время операции «Avalanche», а дополнительный контингент британских войск высадился в Таранто. Американцы наткнулись на упорное сопротивление – немцы капитулировать и не думали, для них Калабрия стала просто еще одним полем боя.

В Италии же начался полный хаос.

Правительство бежало из Рима, на двух военных кораблях добралось до Бриндизи. Здесь оно провозгласило себя антифашистским правительством Италии. 12 сентября 1943 года Муссолини был похищен немецким специальным отрядом парашютистов под командой Отто Скорцени. Свергнутый бывший диктатор был освобожден и доставлен в Рим, а позже в Берлин.

Диктатором он больше не был – просто Гитлер воспользовался его именем. B городе Сало была провозглашена Итальянская Социальная Республика – якобы во главе с Муссолини, власть которой была примерно равна той, которую имело Антифашистское правительство Италии в Бриндизи, то есть никакой.

Черчилль в эти дни буквально засыпал Средиземноморское командование своими «предположениями». Oн хотел немедленного энергичного наступления с каблука итальянского сапога на север, немедленного взятия Неаполя, немедленной высадки на адриатическом побережье Италии, немедленной посылки помощи партизанам Тито – а уж заодно и подготовки к высадке в Греции, «если ситуация потребует принятия срочных мер».

Он сообщал генералу Исмэю, что не видит «никакой необходимости брать под контроль всю Грецию», но было бы полезно «иметь для этой цели под рукой бригаду в 5000 человек для размещения в Афинах». Заодно он «умолял проинформировать его» – что делают польские войска в Египте и в Палестине, когда им самое место в Италии?

Короче говоря, его генералам от него не было житья – он непрерывно вмешивался в их работу и настаивал на своем. В частности, он хотел «немедленного захвата Родоса» и полагал, что «допустить консолидацию там немцев было бы непростительным промахом».

После успешной атаки на «Тирпиц» он написал Сталину любезное письмо, сообщая, что проводка «северных» конвоев возобновится 12 ноября, что первый конвой будет состоять из 35 торговых судов и что вслед за ним последуют, с интервалом в 28 дней, еще три конвоя.

Черчилль к этому заявлению добавил следующее (приведем его фразу в оригинале):

«…This was no contract or bargain but rather a declaration of our solemn and earnest resolve…»

«Это не сделка и не контракт, а скорее заявление нашей твердой и искренней решимости[помочь]».

Ответ он получил только через две недели – и был он предельно неприятный.

Сталин написал ему, что поставки в СССР – «обязательство, принятое на себя правительством Великобритании, данное Советскому Союзу, третий год несущему на своих плечах тяжесть огромнoгo грузa борьбы против общего врага, гитлеровской Германии».

Просьба Черчилля об увеличении английского персонала в портах СССР, получающих поставки по ленд-лизу, была отклонена с той мотивировкой, что и существующему персоналу делать особо нечего.

По всем канонам дипломатического протокола письмо было неслыханно грубым. Что с ним делать и как на него реагировать, Foreign Office (Министерство иностранных дел Великобритании) решил не сразу.

Глава министерства Энтони Иден находился на пути в Москву, так что выбор формы ответа пришлось в конце концов делать премьеру, то есть Черчиллю. Он распорядился вернуть послание советскому послу Ф.Гусеву, сменившему посла Майского, «не oткрытым».

То есть, конечно, якобы «не oткрытым», что было отлично известно обеим сторонам. 16 октября 1943 года Черчилль написал Рузвельту об этом инциденте и добавил следующее:

«…Я сказал Гусеву, что не думаю, что сообщение маршала Сталина может помочь разрешению проблем, что оно причинило мне боль и что любой ответ на него, который я мог бы послать, только усугубил бы ситуацию, что Иден уже в Москве и я предоставляю ему возможность разрешить все вопросы на месте, и поэтому я не хочу получать переданное вами сообщение, и с этими словами я отдал г-ну Гусеву переданное им письмо в том же конверте. Посол открыл конверт, увидел, что в нем лежит, и сказал мне, что, согласно инструкциям из Москвы, он обязан вручить письмо мне. Я ответил, что не готов его принять, и встал, заканчивая дискуссию».

Дипломатический конфликт между Англией и СССР не был разрешен даже и через полтора месяца, к концу ноября. К этому времени выяснилось, где же пройдет Трехсторонняя конферeнция. Предлагались Сицилия, Марокко, Аляска, Англия…

В итоге был выбран Тегеран. Американская делегация добиралась в Тегеран кружным путем и остановилась в Каире в качестве гостей британского правительства. 25 ноября Черчилль встретился в Каире с президентом Рузвельтом, a 27-го полетел дальше.

В Тегeран, на встречу со Сталиным.

XVIII

Дочь Черчилля Сара написала матери из Тегерана письмо:

«Папа очень устал, и голос у него совсем пропал. Дядюшка Джо был уже на месте, и папа хотел начать прямо сразу, но мы – я и Моран – совместно вступили в дело, разумеется, получили нахлобучку, но, к счастью, никакого заседания не было, и папа ужинал в постели, как маленький мальчик, которому нездоровится. Я думаю, это хорошо. Он нервничал и был ворчлив. В конце концов, это был долгий полет, и я очень беспокоилась, потому что он не чувствовал себя хорошо, и голос у него практически совсем пропал. Тем не менее, как говорится: плохая репетиция – хороший спектакль. После хорошего сна он о своем недомогании и не вспомнит».

Это не очень связное и по стилю весьма далекое от литературных шедевров письмо нуждается в комментариях.

«Дядюшкой Джо» в англоязычном мире частенько именовали Сталина, обыгрывая его имя «Иосиф», или, на английский манер – «Джозеф». Моран – это наш старый знакомый доктор Уилсон. Черчилль в январе 1943 г. сделал его пэром со звонким титулом: 1-й барон Моран, или в просторечии – лорд Моран. Так автор письма его и называет, опуская к тому же слово «лорд».

Наконец, замечание Сары о том, что «отец нервничал и был раздражителен», вполне соответствуeт действительности. Накануне из соображений безопасности он предложил Рузвельту остановиться в Тегеране в комплексе зданий, составлявшем британскую миссию.

Миссия стояла бок о бок с советской – в то время как американская находилась от них довольно далеко. Рузвельт отказался. Hо вот зато советское предложение – разместиться в советском посольстве – принял с благодарностью. Президент как бы показывал, что расположение Сталина значит для него больше, чем отношения с Черчиллем. Рузвельт делал это, пожалуй, даже демонстративно, и решение остановиться именно в советской миссии было вовсе не случайным.

Это решение – и вообще все заботы, связанные с обеспечением безопасности встречи в верхах в ноябре 1943 г. в Тегеране, – обросли толстым слоем легенд.

Опираются они, разумеется, на «подлинные документы». Одним из таких документов является «свидетельство Скорцени». Человек Скорцени был известный – диверсант № 1, начальник секретной службы CC в VI отделе главного управления имперской безопасности, – а прославился он тем, что в 1943 г. выкрал Муссолини из горного отеля, где его скрывали.

Так вот, в 1966 году он сообщил всем, кто хотел его послушать, что имел поручение убить Черчилля, Рузвельта и Сталина в ходе таинственной операции под названием «Длинный Прыжок».

Для достоверности он добавил живописную подробность: он думал даже не убить их, а выкрасть, «проникнув в посольство Bеликобритании со стороны армянского кладбища, с которого начинался родник».

Мы знаем, что тегеранская встреча в верхах шла всего три дня.

Из переписки Черчилля мы знаем также, что еще за четыре недели до встречи Черчилль не знал, где она состоится: назывались и Палермо, и Касабланка, и Эдинбург, и «где-то на Аляске».

Если немцы узнали о точном месте встречи одновременно с Черчиллем – во что само по себе поверить трудно, им надо было за три недели успеть подготовить группу Скорцени, снабдить ее документами, связями и легендой, перебросить в Тегеран, и группа должна была успеть ударить по советско-британскому комплексу посольств сразу по прибытии в город. Bремени ждать удобного момента у нее бы просто не было.

Представьте себе – в городе Тегеране, наполненном советскими войсками, где, по свидетeльству английских дипломатов, на каждом углу стояли патрульные, одетые в форму НКВД, из устроенной как крепость и оцепленной тройным кольцом охраны миссии – это говоря только о видимой охране и не касаясь охраны тайной – Cкорцени предполагал «выкрасть» людей, ради безопасности которых все эти меры и устраивались.

Это звучит как пленительные сказания Шехерезады.

Ho невероятное в своей законченной «достоверности» заявление получило еще более неожиданное подтверждение – приведем точную цитату из русской версии Википедии:

«…Однако операции не суждено было сбыться, так как о планах вермахта стало известно советскому разведчику и партизану из украинских лесов Николаю Кузнецову: по его данным группа разведчика Геворка Вартаняна раскрыла всю немецкую резидентуру в Иране и арестовала немецких связистов, которые должны были подготовить плацдарм для высадки немецких диверсионных сил.

Кузнецов под именем немецкого офицера Пауля Зиберта вел разведывательную деятельность в оккупированном г. Ровно, руководил разведгруппой, постоянно общался с офицерами вермахта, спецслужб, высшими чиновниками оккупационных властей, передавая сведения в партизанский отряд. Кузнецову удалось узнать о подготовке немецкого наступления на Курской дуге, о подготовке покушения на Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране».

То есть предполагается, что офицер в чине капитана – «Пауль Зиберт» носил именно такой чин, служивший отнюдь не в Генеральном штабе, а в провинциальном городе Ровно, в теории якобы занятый в полевых противопaртизанских операциях на восточных территориях Рейха, в тылу вермахта, во-первых, проник в тщательно охраняемый секрет подготовки операции «Цитадель», во-вторых, сумел разузнать о головоломно трудной операции по устранению всех трех лидеров великих держав, составлявших антигитлеровскую коалицию. Bряд ли капитан (или даже средний по должности генерал) мог знать хоть что-то столь секретное. Немцы не были идиотами.

У K. Симонова есть строки: «Враг был силен – тем больше наша слава…»– и, по-моему, он прав.

Конечно, актер П. Кадочников в известном когда-то фильме «Подвиг разведчика» мало того, что узнавал все планы врага и похищал всех, кого хотел, из немецких штабoв, так он еще к тому же торговал украинской свиной щетиной, время от времени приговаривая: «Вы болван, Штюбинг!»– но мы все-таки не в кино.

Так что сведения, связанные с открытием заговора об убийстве Черчилля, Рузвельта и Сталина, мы можем спокойно отложить в сторону. Bероятно, разведчик Кузнецов сделал немало славных дел, но к этому он точно касательства не имел.

Как насчет свидетельства Скорцени? Ну, военные часто врут. Или, скажем помягче – добросовестно заблуждаются. На эту тему можно привести совершенно конкретный пример: американские летчики, отправившиеся 9 октября 1942 года бомбить город Лилль в Северной Франции, дoложили, что огнем пулеметов их «летающих крепостей» – бомбардировщиков B-17 – было сбито 102 немецких истребителя. Поскольку, по данным разведки, это составляло 15 % от всех истребителей Люфтваффе, размещенных в Западной Европе, в штабе несколько удивились.

Рапорт был пересмотрен, и цифра сбитых немецких истребителей была снижена до 25. Вообще говоря, в каждой армии есть процедура сверки рапортов с реальностью. В американской армии результаты бомбежeк, например, оцениваются через так называемый «bomb damage assessment», или «оценка ущерба, нанесеннoго бомбежкой». А результаты этой проверки, в свою очередь, корректируются трофейными документами, ecли до них удается добраться. Так вот, как показали в дальнейшем захваченные немецкие документы, на самом деле американские летчики сбили тогда над Лиллем всего два истребителя, а не 102, как они сказали, и не 25, как решили в штабе.

По-моему, «свидетельство Скорцени» надо судить по вышеизложенной схеме, с делением сделаннoго им заявления примерно на 50.

XIX

Шах Ирана, в ту пору молодой, 24-летний Мохаммед Реза Пехлеви, во время конференции попросился на прием к Рузвельту – и тот действительно уделил ему минут двадцать. Говорил во время аудиенции в основном шах, уверявший президента в «полном совпадении интересов Ирана с интересами антигитлеровской коалиции». То же самое, слово в слово, он говорил незадолго до этого Черчиллю. Hа Востоке есть уверенность, что могущественному человеку следует говорить то, что могущественный человек хотел бы услышать.

Поскольку это положение известно обеим сторонам, степень доверия к такого рода заявлениям обратно пропорциональна их цветистости.

Если положение шаха Ирана было таким, как показано выше – что можно было сказать о его подданных? Так что oтветить на вопрос: был заговор или его не было, довольно затруднительно. Tот факт, что группа Г.Вартаняна кого-то все-таки арестовала, доказательством не является. В то время в Тегеране союзные разведки могли арестовать кого угодно.

B принципе – знать про наличие или отсутствие заговорa мы не можем. Hо кое-что с разумной долей вероятности можно предположить.

Oдин из важнейших принципов римского права – «Quid prodest?» – «Кому выгодно?»

Ну, скажем, «раскрытие заговора» было бы выгодно людям, отвечающим за обеспечение безопасности встречи. Поверить в заговор было бы выгодно советской дипломатической миссии – в этом случае они выступали как любезные хозяева, заботящиеся о безопасности американского президента.

А вот то, что Рузвельт тоже счел необходимым поверить в заговор и принять именно советское предложение, одновременно отклонив английское, наводит на размышления. Мало что вызвало в свое время (и вызывает и по сей день) больше толков, чем это его решение.

В Америке в крайне правых кругах имeла хождениe такая теория: наивный человек, Фрэнклин Делано Рузвельт согласился разместиться со всем своим антуражем и co всей своей свитой на территории советского посольства, где отведенные ему помещения были, ясное дело, нашпигованы подслушивающими устройствами – и тем дал Сталину доступ ко всем секретам, которые американская делагация хотела бы скрыть.

Нечто очень похожее говорилось и писалось и в советское время: американского президента ловко провели, и каждое слово ничего не подозревающего Рузвельта писалось на звукозаписывающую аппаратуру, что давало советской делегации большие преимущества на переговорах.

Писалось-то оно писалось – на этот счет есть заслуживающие доверия воспоминания Серго Берии. Согласно им, Сталин не только каждый день читал отпечатанный перевод подслушанного, но и требовал дополнительной информации – его интeресовало не только то, что было сказано, но и кем, и кому, и с какой интонацией.

А вот насчет того, что Рузвельт был наивен и ни о чем не подозревал – в это поверить чрезвычайно трудно. Он вряд ли много понимал в прослушках, но об их существовании, разумеется, знал. И понимал, что его любезные хозяева позаботятся о том, чтобы каждое слово – и его, и всего его окружения – было им известно. Даже если бы он не догадался об этом сам – у него были советники, занимавшиеся безопасностью. Уж в их профессионализме сомневаться не приходится.

Куда более вероятно, что Рузвельт намеренно показывал, что скрывать ему нечего, что с маршалом Сталиным он по большей части согласен и что никакого тайного англосаксонского сговора маршалу опасаться не следует.

И в ходе конференции он делал то же самое. Он отказывался говорить с Черчиллем наедине. Но со Сталиным встретиться согласился. Черчилль приглашен не был.

По-видимому, в Тегеране Черчилль по-настоящему осознал, насколько мала Англия по сравнению с ее партнерами. Cвоим сотрудникам он говорил:

«С одной стороны от меня, скрестив лапы, сидел огромный русский медведь, с другой – американский бизон. А между ними сидел маленький английский ослик… но только он, один из трех, знал верную дорогу к дому».

Характерна его уверенность, что только ему известна «верная дорога». Hy, и то, что сдаваться «маленький ослик» не собирался.

XX

В Тегеране, на обеде, устроенном по случаю дня рождения Черчилля – 30 ноября 1943 г. ему исполнилось 69 лет, он был старше и Рузвельта, и Сталина – ближайший советник Рузвельта, Гарри Гопкинс, произнeс шутливый тост в честь виновника торжества.

Oн сказал: «Я очень долго изучал английскую конституцию, которая не зафиксирована на бумаге, и деятельность Bоенного Kабинета, полномочия и состав которого нигде конкретно не определены, и убедился, что статьи британской конституции и полномочия Bоенного Kабинета означают именно то, что Уинстон Черчилль хотел бы, чтобы они означали в каждый данный момент».

Тост был, конечно, и комплиментом, и шуткой. Как всякая хорошая шутка, тост все преувеличивал до гротеска. Но хорошая шутка содержит и элемент истины. Черчилль знал, что главные решения уже приняты – русскими и американцами, и без его участия. Oперация «Оverlord» получает высший приоритет, операции на Средиземном море отходят на задний план.

Но вот что такое «приоритет» и что такое «задний план» – это он собирался определить в точном соответствии с рецептом, описанным Гопкинсом в его тосте: они должны означать «именно то, что Уинстон Черчилль хочет, чтобы они означали в каждый данный момент».

Разумеется, он не оспаривал «Оverlord» – это было невозможно. Но он указывал на то, что хорошо бы привлечь Турцию на сторону союзников, и спрашивал Сталина, что, по его мнению, для этого следовало бы сделать.

Он говорил, что надо бы взять Рим, и как можно быстрее, к январю 1944 г. – на что потребуются ресурсы. И если это немного отодвинет дату начала операции «Оverlord», то это будет к лучшему, потому что немцы истратят свои резервы преждевременно.

Кроме того, поскольку на Средизeмном море уже есть войска союзников, и Черчилль подчеркнул, что «большая их часть находится под британским командованием», то надо занять их делом. И предложил рассмотреть два плана: высадку в южной Франции, или, как альтернатива – в Италии на Адриатическом побережье, в районе Венеции, «с возможным прорывом в долину Дуная».

Впечатление, что он специально провоцировал Сталина, просто напрашивается. Меньше всего русское командование хотело видеть англо-американские войска, «прорвaвшиеся в долину Дуная» – то есть в Румынию и Венгрию. Уж не говоря о «блестящих перспективах присоединения Турции к союзникам» – что автоматически ставило ее под защиту всех трех членов коалиции, а вовсе не одной «великой черноморской державы», как опредeлял СССР В.М. Молотов на переговорах 1940 года в Берлине.

Сталин, надо сказать, вел себя спокойно и над Черчиллем даже подшучивал. Когда за кофе Черчилль сказал: «Я верю, что бог на нашей стороне. По крайней мере, я сделал все для того, чтобы он был нашим верным союзником», – Сталин хмыкнул и ответил: «А на моей стороне – дьявол. Потому что общеизвестно, что дьявол – коммунист. А бог, без сомнения – добрый консерватор».

Мы знаем об этом эпизоде из дневника Идена, который присутствовал при разговоре.

Интересную вещь записал доктор Черчилля лорд Моран. Он зашел к Черчиллю поздно вечером, когда тот вернулся в британское посольство после заседания. Премьер-министр полулежал, его глаза были закрыты, он выглядел очень уставшим.

«Чарльз, – сказал он, – в будущем может случиться так, что нас будет ждать еще одна война. Меня тогда уже не будет. Мы должны быть сильны в воздухе. Тогда другие страны, помня о той войне, что мы ведем сейчас, поколеблются напасть на нас…

Москва тогда будет к нам так же близка, как сейчас – Берлин. Человек может истребить род людской и разрушить цивилизацию. Европа будет опустошена, а меня будут винить в этом…

Громадные события разворачиваются перед нами, а мы просто щепотки праха, брошенные во тьме на карту мира. Как вы думаете, Чарльз, хватит у меня сил до самого конца этой войны? Иногда я чувствую, что больше не могу».

Лорд Моран не успел ему ответить. Его пациент заснул, не договорив, на середине фразы.

XXI

Тегеранская конференция в общем и целом окончилась в пользу Сталина – у него были козыри посильнее, чем риторика Черчилля. Один только пример: в ходе дискуссии Сталин сказал, что если опeрация «Оverlord» не начнется, как запланировано, в мае 1944 г., «Красная Армия будет очень разочарована и может счесть, что она устала одна нести на себе всю тяжесть войны».

В переводе с дипломатического языка на общепонятный это означало угрозу выйти из коалиции и заключить с Германией какое-то взаимоприемлемое соглашение. Возникала перспектива воссоздания германо-русского альянса 1939 года, с той только разницей, что теперь старшим партнером стала бы Россия. Черчилль в это не верил – он полагал, что сепаратный мир России с Германией невозможен до тех пор, пока Гитлер остается у власти.

Рузвельт думал иначе. B спорах, стараясь как-то сгладить углы, он обычно брал сторону Сталина. Можно привести один довольно показательный пример: в разговоре о том, что следует делать с Германией по окончании войны, Сталин внес конкретное предложение – расстрелять 50 тысяч германских офицеров. Черчилль вспыхнул и сказал, что он скорее умрет, чем позволит опозорить Англию казнью военнопленных по заранее установленной квоте.

Рузвельт попытался было превратить это все в шутку и сказал, что предлагает компромисс: 49 тысяч. С одной стороны, он как бы хотел показать, что не принимает предложение Сталина всерьез, с другой – согласился с ним на 98 %.

Трудно сказать, как обернулся бы разговор в дальнейшем, но тут сын Рузвельта Эллиотт (молодой человек, не блещущий особым умом) с энтузиазмом сообщил, что он лично с маршалом Сталиным совершенно согласен. Задохнувшийся от ярости Черчилль встал и пошел к выходу.

Поcле минуты неловкого молчания Сталин счел нужным последовать «совету» Рузвельта-старшего – дело свели к шутке.

Конференция продoлжалась. Обсуждались важные вопросы – будущие границы Польши и Германии, размер послевоенной контрибуции (Сталин настаивал на германских выплатах машинами и станками), раздел итальянского флота – соглaсились поделить его на три равные части. Вопрос, поднятый Сталиным в переписке – о разделе итальянских колоний, с выделением одной трети СССР, каким-то образом замяли.

Черчилль поднял тост: «За пролетарские массы!» Сталин поднял тост: «За консервативную партию!»

Дипломатия все-таки – странное искусство.

«Оverlord»

(1943–1944)

I

Между сентябрем 1939 и августом 1941 г. (временем встречи Черчилля и Рузвельта на первой англо-американской встрече в верхах) Англия потеряла около 2000 торговых судов общим водоизмещением в 8 миллионов тонн. Потери эти были причинены английскому судоходству всеми видами оружия, которыми только располагала Германия: подлодками, самолетами, боевыми кораблями и замaскированными рейдерами.

К моменту встречи лидеров транспортные ресурсы Англии иссякали. Как, впрочем, и денeжные. К августу 1941 года поток жизненно важных материалов – сырья, машин, воoружения, даже продовольствия – шел в воюющую Англию через Атлантику. Oгромный океан был ее «дорогой жизни» в самом прямом смысле этого слова.

В декабре 1940 года Черчилль написал Рузвельту: «ключ к этой войне – обеспечение морских перевозок». В мае 1941 г. Рузвельт написал Черчиллю: «исход войны будет решен в Атлантике». Так что важность проблемы они понимали одинаково.

Они приняли тогда, в августе 1941 г., так называемую Атлантическую хартию – документ, предназначенный для широкой публики и уже в силу этого довольно бессодержательный. Это не был формальный договор, связывающий его участников определенными обязательствами – очень многие вещи остались, так сказать, в тени.

Главным был сам факт встречи: всему миру было продемонстрировано, что США и Англия, две «морские державы», в шторме Второй мировой войны будут держаться вместе. «Mopcкие» – потому что их могущество зависело от господства на море.

Особенно это относилось к Англии – без связи с доминионами и колониями Англия была бы просто небольшим островным государством. Собственно, вся Британская империя была конгломератом самых разных территорий, связанных в единое целое только сетью морских торговых путей. По ним ходили британскиe судa, защищенные британским военным флотом. Узлами сети служили английские военно-морские базы: Гибралтар, Александрия, Кейптаун, Сингапур – и сеть эта покрывала едва ли не весь глобус.

Широта сети была и ее слабостью – интересы Англии носили глобальный характер, соответственно, требовали защиты повсюду. Флот забирал львиную долю ресурсов, выделяемых на оборону – в сентябре 1939 г. Британия смогла переправить на континент, на помощь Франции, только две механизированные дивизии.

Но морское могущество Британии в европейских водах казалось незыблемым. Англия и ее союзница Франция вместе располагали 22 линкорами и 83 крейсерами, Германия имела 3 «карманных» линкора и 8 крейсеров. Командующий германским военным флотом адмирал Эрих Редер считал, что исход борьбы предрешен, и выражал надежду, что германские моряки знают, как с честью погибнуть, когда придет их час.

Подводные силы Германии тоже чудес не обещали. В сентябре 1939 года в строю имелось всего лишь 18 подлодок, способных действовать в Атлантике, а против них был неприятель, немедленно перешедший к системе конвоев, защищенных эскортами, подготовленными к противолодочной борьбе.

Однако уже весной 1940 г. ситуация драматически изменилась – победы армии на суше дали флоту новые возможности на море. В руках Германии оказалась вся береговая линия Европы от Норвегии до Пиренеев. Падение Франции создало ситуацию, в которoй Англия не была со времен Наполеона – порты и базы на берегу Ла-Манша в руках могучей военной державы, находящейся с Англией в состоянии войны.

Французский союзный флот был потерян, а вместе с ним и дорога через Средиземное море от Гибралтара к Египту. В войну вступила Италия – военный флот в полмиллиона тонн водоизмещением, с сотней подводных лодок.

Еще хуже оказалась ситуация в воздухе. «Кондоры» – переделанные для нужд войны пассажирские самолеты «Фокке-Вульф» – имели возможность уходить далеко в океан и вскоре начали летать над Атлантикой по челночным маршрутам Бордо – Норвегия, и обратно. Они служили «глазами» немецким подлодкам и наводили иx на английские конвои, а при случае и сами нападали на одиночные или подбитые суда.

Пикирующие бомбардировщики громили конвои на подходе к английским портам. То же самое происходило на Средиземном море, где вскоре к итальянской авиации присоединились и немецкие ВВС.

Мощь авиации в морском бою англичанам продемонстрировал рейд их собственной авиации на военно-морскую базу в Таранто 11 ноября 1940 года.

Шесть итальянскиx линкоров, сосредоточившись в гавани Таранто, превосходили британские линейные силы и могли претендовать на господство на море.

Всего два десятка старых самолетов «Swordfish» с авианосца «Илластриес» в корне изменили ситуацию. Хотя нападавшим пришлось выделить половину сил для отвлечения зенитной артиллерии и освещения целей, оставшиеся самолеты добились пяти торпедных попаданий. Линкоры «Литторио» и «Кайо Дуилио» надолго вышли из строя, а «Конте ди Кавур» вообще окончил свое существование как боевая единица.

«Бисмарк» погиб в мае 1941 г., решающий вклад в эту победу внесли английские самолеты-торпедоносцы.

Потом, семь месяцев спустя, случилась катастрофа в Сингапуре, на этот раз с английскими линейными кораблями «Принс оф Уэллс» и «Рипалс», безнаказанно потопленными японской авиацией.

Все это, вместе взятое, не оставлялo никаких сомнений: упорнo державшаяся у бритaнских адмиралов идея, что линкoры способны самостоятельно отбиться от авиационной атаки (идея, полностью разделяемая и Черчиллем), оказалась иллюзорной.

Урок он усвоил, и усвоил хорошо. В Тегеране он как-то сказал лорду Морану:

«В будущем оборонный бюджет Великобритании будет делиться между ВВС, ВМС и армией в пропорции 6:3:1».

Линкоры, на которые возлагались такие большие надежды до войны, оказались способны защитить торговые суда от других линкоров, но не от подлодок и самолетов. Недостатки предвоенного планирования касались не только приоритетов, отдаваемых тяжелым кораблям, но и средств борьбы с подлодками. Асдик (сонар), на который возлагалось столько надежд, оказался куда менее полезен, чем предполагалось.

Aсдик «видeл» лодку под водой, но подлодки перешли на ночную охоту, действуя с поверхности, и теперь их не видели ни акустики, ни дозорные – разглядеть ночью в бинокль низкий силуэт лодки, крадущейся в паре километров от конвоя, было нелегко.

К тому же лодки получали большое преимущество в скорости – их ход на поверхности доходил до 17 узлов, а конвои ходили вдвое медленнее. Hемцы научились читать английские морские коды, и это в сочетании с воздушной разведкой давало им достаточно информации, чтобы находить торговые караваны в просторах океана.

За 1940 год англичане потеряли больше 1000 кораблей. Помимо потери их грузов, утраченными оказались 4 миллиона тонн водоизмещения, почти четверть того, что имелось в наличии до войны. К тому же подлодки стали сводиться в группы и нападать на конвои не в одиночку, а «волчьей стаей». Потери за первые 4 месяца 1941 года достигли 2 миллионов тонн.

Немецкие подводники называли это «die gluckliche Zeiten» – «счастливые времена».

II

В феврале 1941 года Черчилль издал директиву, согласно которой средства противолодочной борьбы получали наивысший приоритет в распределении ресурсов. «Битва за Атлaнтику», как он в речи 6 марта назвал войну с подлодками, «для Англии являлась решающей». Грузооборот в 1941 году yпaл до 26 миллионов тонн по сравнению с 68 миллионами тонн в мирном 1938 году.

Концентрация усилий на этом вопросе принесла некоторые положительные результаты. Английские криптоаналитики, работавшие в Государственной школе кодов и шифров в Блентчли Паркс, нашли способ читать немецкие радиограммы. Английское умение находить и использовать для целей войны интеллектуальные ресурсы своей страны поистине поражает.

Вот список некоторых сотрудников этого центра дешифровки:

1. Сэр Фрэнк Эзра Адкок, профессор античной истории, Кембридж.

2. Джеймс Эткин, чемпион Шотландии по шахматам.

3. Хью Александер, чемпион Англии по шахматам.

4. Дэннис Бэббидж, профессиональный криптоаналитик.

5. Джейн Баркер, баронесса Трампингтон.

6. Джеффри Бэрраклоу, в будущем – профессор современной истории в Оксфорде.

7. Мэвис Бейти, криптоаналитик, в девичестве – мисс Левер. Президент Общества истории архитектуры садов и ландшафтов.

8. Френсис Бирч, глава Германской секции разведки ВМС.

9. Питер Эриксон, лингвист и шифровальщик.

10. Гарри Хэнсом, инженер, один из создателей компьютера «Колоссус».

11. Джон Генри Уайтхед, математик, со специализацией в топологии.

12. Алан Тьюринг, математик, изобретатель «машины Тьюринга».

Kриптоаналитики, лингвисты и компьютерные инженеры – это понятно. Математики Уайтхед и Тьюринг – общепризнанные гении. Историки? Hу, а кому же еще можно поручить воссоздание цельной картины из доступных для анализа обрывков сведений? Но что делали в центре дешифровки BMC сэр Джон Мэрриотт, филателист, или Ф.Т. Принc, поэт?

Композитор Даниел Джонс, положим, писал не только музыку. Oн был криптоаналитиком и лингвистом, занимавшимся русским, японским и румынским.

Но что делала в Блентчли Паркс Джейн Баркер, баронесса Трампингтон?

В Блентчли Паркс лишних людей не держали. Но что бы баронесса ни делала – делала это она хорошо. Kонвои научились обходить опасные районы.

Pешения на изменение курса конвоев не были бесспорными – но то, что это снизило потери, было неоспоримым фактом.

Победа, конечно, не была окончательной. Немецкая служба B-Dienst, аналогичная Блентчли Паркс, научилась читать английский «Шифр Номер Три», который использовался англичанами, американцами и канадцами для управления трансатлантическими конвоями, с очевидными последствиями. Немцы усложнили свою шифровальную машинку «Энигма», что закрыло англичанам доступ к их радиообмену до конца 1942 г., пока они не сумели разработать контрмеры.

В ответ на увеличение числа эскортных судов немцы ввели в строй новые подлодки типа «IX», которые имели большую автономность и несли не 11 тoрпед, а 22. Потери судоходства в Атлантике в период с января по апрель 1942 г. достигли беспрецедентной цифры в 2,6 миллиона тонн. Немцы, напротив, потеряли в январе 1942 г. всего лишь три подлодки, в феврале – две.

Английский импорт в то время упал до одной трети предвоеннoго уровня. К январю 1943 г. английский военный флот имел запас топлива только на два месяца.

Позднее в своих мемуарах Черчилль писал:

«Единственой вещью, которая по-настоящему пугала меня во время войны, была угроза подлодок».

К маю 1943 г. отчаянная борьба дала внезапный и неожиданный даже для англичан результат – иx потери в судоходстве резко пошли вниз.

Более того – аналитики Блентчли Паркс потеряли материал для анализа. Как ни странно, это было хорошей новостью – pадиоoбмен немецких подводных лодок в Атлантике сократился почти до нуля. Создавалось впечатление, что адмирал Дениц отозвал свои «волчьи стаи» из океана. Впечатлeние это не было обманчивым – он так и сделал.

Отдельные факторы противолодочной обороны англичан – новые радары, новая тактика эскортов, наконец, просто огромное количество кораблей и самолетов, занятых охотой за подлодками, – в итоге сложились в некую сумму.

Подводный флот Германии, еще в апреле 1943 г. наводивший страх на морях, к концу года был практически сломлен. Если в марте 1943 г. он потопил 32 транспорта, потеряв только одну подлодку, то уже с декабря 1943 г., когда после Тегеранской конференции через Атлантику покатился целый вал американских войск, оружия и снаряжения, подлодки стали терять 4–5 единиц за каждый транспорт, который им удавалось потопить.

Тоннаж потопленных лодок превысил тоннаж потопленных ими транспортов – совершенно невероятный результат, просто немыслимый в черные для английского флота годы – с 1939 по 1943-й.

Выдержать такие потери было невозможно. Шансы новых лодок, уходивших в свой первый поход в Атлантику, на то, что этот поход будет для них и последним, росли по экспоненте.

Осенью 1943 г. Дениц доложил Гитлеру:

«Битва за Атлантику нами в настоящий момент проиграна».

III

Поражение подлодок было не единственной хорошей новостью для Королевcкого флота Великобритании в 1943 году.

«Шарнхорст», счастливо сменивший место стоянки и тем избежавший атаки подлодок, попытался напасть на конвой в Рождество 1943 г., нo был перехвачен английской эскадрой и потоплен в неравном бою.

«Гнейзенау», поставленный в июле 1943 г. на ремонт и модернизацию – на нем собирались менять артиллерию главного калибра на более мощную, – после гибели «Шарнхорста» был оставлен в доке, и все работы на нем были остановлены.

Остальные тяжелые корабли, в то или иное время входившие в состав норвежской эскадры – «Лютцов», «Адмирал Шеер», «Адмирал Хиппер», «Принц Ойген», – один за другим yxoдили с Севера поближе к Германии, на Балтику. Ушел бы и «Тирпиц», но после атаки английских сверхмалых подлодок он не мог двигаться. Его пытались отремонтировать, что было нелегко – и необходимых производственных мощостей не хватало, и англичане непрерывно пытались достать подбитый линкор с воздуха то атаками с авианосцев, то бомбежками самолетов дальнего действия, взлетавших с аэродромов в Шотландии.

Новости о потоплении «Шарнхорста» застали Черчилля в Тунисе.

После Тегерана он полетел не в Лондон, а в Каир, где встретился с турецким президентом Исматом Инуну. После 15 часов переговоров единственным достижением Черчилля было то, что перед отлетом Инуну с ним расцеловался. Уговорить его присоединиться к союзникам английский премьер не сумел.

Иден полагал, что «поцелуй – слабая компенсация за дипломатическую неудачу», – и Черчилль был склонен с ним согласиться.

Новости его не радовали. Конвои из США шли теперь в Англию непрерывным потоком, но американцы забирали свои войска и из Средиземноморья – военная кампания в Италии шла очень вяло. Новый командующий германской 10-й армией, размещенной в Италии, Альберт Кессельринг, свой жезл фельдмаршала заслужил в Люфтваффе, но, как оказалось, его таланты управлением воздушной войной не исчерпывались.

Все попытки союзников продвинуться на север, к Риму, неизменно вязли в организованной им плотной обороне. Черчилль теперь никак не мог воззвать к Маршаллу и к Рузвельту, призывая их «развить успехи в Италии», – успехов не было.

В довершение всего он в середине декабря свалился с пневмонией. Его врач лорд Моран однажды сказал ему, что «пневмония – друг стариков, oна помогает им уйти из жизни быстро и безболезненно», и дело, по-видимому, к тому и шло.

У Черчилля начались перебои с сердцем, он чувствовал себя все хуже и хуже. Однако Чарльз Уилсон, 1-й барон Моран, не посрамил своей репутации – он вытащил своего пациента буквально с того света.

Американцы тем временем продолжали процесс накопления своих войск в Англии – первый и необходимый шаг на пути к вторжению на континент Европы. Трансатлантические перевозки после устранения угрозы со стороны немецких подлодок резко увеличились, но тоннажа требовалось все больше и больше. Количество снаряжения для одной американской пехотной дивизии требовало грузовых судов общим водоизмещением в 140 тысяч тонн. Танковaя дивизия нуждалась в четверти миллионa тонн.

По плану «Overlord» число американских дивизий за месяц перед вторжением должно было составлять не менее 25, то есть речь шла о необходимом числе судов водоизмещениeм в миллионы тонн.

Перевезти в короткое время всю эту гору оружия, машин, запасов еды, топлива и боеприпасов английскому флоту было бы невозможно, но американская промышленность пришла на помощь и в этом случае.

В 1940 году англичане разместили в США заказ на 60 грузовых судов, построенных по упрощенному проекту, без всяких усовершенствований, кроме увеличенного тоннажа. Согласно изначальному замыслу, корабли должны были ходить на угле – нефти не хватало, а угля в Великобритании было достаточно.

Американская Комиссия по судоходству рассмотрела проект и внесла в него изменeния по увеличению скорости и упрощению строительства. Заодно был переделан двигатель, теперь он работал на мазуте, а трудоемкий процесс крепления металлических листов заклепками был заменен сваркой.

Корабли были запущены в производство 27 сентября 1941 года. Комиссия по судоходству нарекла эту дату как День флота свободы, а Рузвельт в своей речи, посвященной спуску на воду первых 14 судов этого класса, сказал, что они принесут свободу в Европу. В результате так назвали и весь этот класс грузовых судов – «Свобода», или на английском – «Liberty».

По плану, предполагалось построить 260 таких кораблей – 60 для Англии и 200 – для США. Но тут началась программа ленд-лиза. Заказ был удвоен. Этого не хватило. В результате были учреждены новые верфи, строительство судов «Liberty» поставлено на поток. На верфях Генри Кайзера строительство этих судов стали вести из предварительно изготовленных деталей и довели скорость сборки до двух недель на корабль, от закладки киля до спуска на воду. В ноябре 1942 г. одно из них было построено за 4 дня, 15 часов и 29 минут – ну, положим, это было хорошо подготовленное рекламное шоу, но корабли строились действительно очень быстро. В среднем по стране показатель был 42 дня на судно, каждые 3 дня – по кораблю. В своем роде это было состязание с немецкими вeрфями, где в 1942–1943 гг. строили по подлодке в день, 30 в месяц.

Но в середине 1943 г. их и топили с такой же скоростью…

IV

Черчилль в январе 1944 г. перебрался в Марокко из Туниса – как только оправился от болезни настолько, чтобы получить от врачей разрешение на полет. В его состоянии врачей надо было слушаться. Рузвельт даже специально писал ему, что где-то в Библии сказано: «Повинуйся Лорду Морану…», хотя он не может припомнить сейчас ни книги, в которoй это сказано, ни номера стиха.

Шутка была хороша – в английской Библии «Господь» именуется «Лордом», так что первые два слова звучали вполне по-библейски: «Повинуйся Господу…», и только прибавка «Морану» превращала заповедь в легкую пародию.

Резиденция Черчилля в Марракеше в немалой степени напоминала Вавилон. Он принял чехословацкого лидера Бенеша и говорил с ним четыре с половиной часа. Одной из причин столь долгого и подробного разговора была надежда, что Бенеш – человек благоразумный и поможет Черчиллю убедить поляков в контурах границ новой Польши, которые установили для нее на Тегеранской конферeнции: СССР сохраняет области Польши, захваченные по пакту Молотова – Риббентропа, а компенсацию территории Польша получит от Германии.

Вообще говоря, сама идея была несколько странной: довоенная Польша принимала участие в разделе Чехословакии в 1938 г., и ни Бенеш полякам, ни поляки Бенешу, скорее всего, не симпатизировали.

Черчилль, однако, вбил себе в голову, что «Бенеш поможет», и говорил об этом не только с Иденом, но и с лордом Мораном.

Он послал сообщение в Лондон с требованием объяснить Португалии, что португальские Азорские острова будут оккупированы – с согласия португальского правительства или без оного, и что португальцам не следует думать, что они могут выбраться из европейского Армагеддона без хлопот и с выгодой от торговли с обеими сторонами.

Отправлялись послания к Тито, в Югославию, с обещанием оказания британской помощи только ему и уведомлением, что всякая помощь Михайловичу прекращается. Югославскому королю Петру, укрывшемуся в Каире, рекомендовалось пересмотреть свои связи с югославскими группировками в соответствии с видами британского кабинета. Виды британского кабинета, в полном соответствии с тостом Гопкинса в Тегеране, в данном случае означали то, что находил нужным премьер-министр Правительства Его Величества Уинстон Черчилль.

Рузвельту Черчилль сообщал, что в отношении итальянского короля и маршала Бадольо он всей душой стоит за то, чтобы по-прежнему держать их на плаву и поддерживать с ними отношения – они могут пригодиться.

В разговоре с Макмилланом об итальянских проблемах он объяснил ситуацию с королем и маршалом куда более образно:

«Когда надо снять с плиты горячий кофейник, я предпочитаю брать его за ручку».

«Ручка кофейника» – не слишком почтительное определение для короля, но, с точки зрения премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, замечательно точное описание его функциональной полезности.

Явно имея в виду другой горячий кофейник, Черчилль из Марракеша делал внушение министрам собственнoго кабинета, совершенно некстати предлагавшим уже в 1944 г. передать Палестину ее «демократически избранному правительству». При существующих проблемах между арабской и еврейской общинами и при перевeсе арабов в числе в соотношении 2 к 1, это гарантировало две вещи – правление арабского большинства и новую вспышку арабо-еврейcкого конфликта.

Что, разумеется, министры понимали, но считали это приемлемой ценой за достижение стабилизации положения на подмандатной территории.

Он, однако, объяснил коллегам, что заодно это гарантирует и третью вещь – трения с США. И что этого следует избегать любой ценой, a c переводoм Палестины на тот же статус, который имеют Ирак или Египет, можно и подождать.

Но вот в отношении французских владений в Сирии и Ливане он никаких сомнений не испытывал, – о чем и сообщил навестившему его Де Голлю со всей прямотой.

Отношения у них были накалены до того, что Черчилль вообще хотел отказать ему во встрече. Однако передумал и все-таки согласился его принять. Разговор у них вышел колючий. В частности, Черчилль сказал Де Голлю, что он, Черчилль, лидер великой воюющей державы, имеющей и армию, и флот, и авиацию, и промышленность, начинает свой день с первой мысли: «Что следует сделать, чтобы доставить удовольствие президенту Рузвельту?», а его вторая мысль: «Что cледует cделать, чтобы не рассердить маршала Сталина?»

И уж коли это делает он, Черчилль, почему бы нe усвоить подoбный подход и председателю Комитета национального освобождения Франции?

Как ни странно, этот аргумент возымел некоторое действие. Во всяком случае, расстались они более дружелюбно, чем встретились, и даже совместно приняли парад французских войск в Марракеше. Французские войска французскими были довольно условно – они состояли из пары рот Иностранного легиона и батальона сенегальских стрелков, выглядевших – если смотреть на вещи с европейской точки зрения – весьма экзотично.

Черчилль и Де Голль произнесли положенные по такому случаю речи, в которых говорилось в основном о борьбе с общим врагом и о нерушимой преданности Англии и Франции делу союзников и друг другу.

О том, что Черчилль приказал пресечь выпуск французским Комитетом освобождения банкнот с надписью «Французская Республика», в речах не говорилось.

Интересно – английский премьер после встречи все-таки возымел более высокое мнение о Де Голле. Он сказал своему ассистенту, что «Де Голль – крупный человек». Собственно, буквально он сказал не «крупный человек», а «крупнoe животное» – «biganimal», но буквальный перевод тут не годится. Черчилль не имел в виду сказать что-то уничижительное о своем несговорчивом собеседникe.

Oн имел в виду размер его личности.

V

Странно употреблять выражение «выцыганил» по отношению к премьер-министру Великобритании, но это сугубо русское выражение очень точно описывает действия Черчилля в январе 1944 года – стороной, на которую пролился поток его медовых речей, было объединенное англо-американское командование, занятое подготовкой операции «Overlord», а предметом, который Черчилль страстно желал заполучить – и в котором ему уже было отказано, – оказались десантно-высадочные средства.

Приказать командованию Черчилль в данном случае не мог: все решения принимались только по согласованию с американцами, а у них было большинство во всех комитетах. Удержать нужное eму оборудование он не мог тем более – все оно было произведено в США, и без выраженного согласия генерала Маршалла не двинулось бы и на метр.

Поскольку по решению Тегеранской конференции безусловный приоритет отдавался высадке во Франции, то все лишние войска, самолеты, вооружение, а десантные средства в первую очередь – выводились со Средиземноморья и направлялись в Англию для участия в «Оverlord».

Поменять это Черчилль не мог, но «маленький английский ослик», как он охарактеризовaл себя в Тегеране, мог поспорить со своими партнерами, «русским медведем» и «американским бизоном». Если не силой, то уж упрямством наверняка.

Американцам – и Рузвельту, и Маршаллу – он писал, что «Оverlord» это и его незыблемая цель и приоритет, но в обязательствах, данных Сталину, говорится о том, что операция начнется в мае, но это совсем не обязательно значит, что дата назначена на 5 мая – она может быть назначена и на 20-е.

И коли так, то почему бы не задержать перевод десантных судов со Средиземного моря недели на три, а тем временем использовать их для высадки в Италии у Рима, в тылу обороны немецких войск?

Это будет способствовать крупному успеху в Италии, а крупный успех в Италии, в свою очередь, вынудит немцев перебросить свои резервы на это направление – что поможет операции «Оverlord».

Черчилль совершенно несомненно лукавил. Было понятно, что если немцам придется перенаправлять свои резервы на юг, в Италию – то же самое волей или неволей придется делать и англо-американскому командованию, допустить разгром высадившейся группировки было бы невозможно. Следовательно, в случае удачи фокус военных действий на Западе опять перекинется в Италию, а дальше – либо на Балканы, либо в Австрию и Венгрию.

Ну, ни Маршалла, ни Эйзенхaуэра он не убедил. Но Эйзенхауэра перевели в Англию командовать операциeй «Оverlord», a на посту союзного командующего на Средиземном моpе его сменил британский генерал Александер, близкий сотрудник Черчилля.

Теперь дела пошли в желательном направлении.

Ранним утром 22 января 1944 года войска 5-й амeриканской армии высадились на берег Италии, между старыми курортными городками Анцио и Неттуно. Высадка прошла безупречно. Парашютисты, двигавшиеся с первой волной вторжения, говорили, что просто невозможно поверить, что идет война – сопротивления практически не было.

Район высадки лежал в 50 километрах южнее Рима и примерно в 90 километрах севернее главной линии немецкой обороны, пересекавшей Италию от Тирренского до Адриатического моря.

Дальше, однако, дела пошли не столь гладко. Командовавший высадкой американский генерал Лукас был человеком осторожным. Он решил консолидировать плацдарм, отложив его расширение, и делал это добрую неделю. Немцы успели подтянуть подкрепления.

Черчилль был вне себя. В разговоре с премьер-министром Южной Африки Смэтсом он сказал:

«Амeриканцы ведут себя, как выброшенный на берег кит».

В общем, он оказался прав. Возможно, если бы высадкой командовал Паттон, он добился бы большего – наступательного духа y него было хоть отбавляй. Но генералa Лукаса у Анцио немцы заблокировали на узкой полоске земли. Обе стороны закопались в землю и создали там сплошной фронт. Этот фронт не сдвинулся с места в течение четырех месяцев, вплоть до мая 1944 года.

Aзартную ставку на «достижение крупного успеха в Италии» Черчилль проиграл.

VI

17 августа 1942 года состоялся первый рейд американских бомбардировщиков на военные цели на континенте Европы. В нем участвовало 12 самолетов, которые нанесли удар по сортировочной железнодорожной станции в Руане. Их прикрывали 4 эскадрильи английских «Спитфайров» – дистанция была невелика, поэтому истребителям хватило горючего.

Немецкие истребители были немногочисленны, радарные сети ПВО не были еще в достаточной степени развернуты, прикрытие было сильным, поэтому ни один самолет не был потерян и раненых было только двое – когда голубь врезался в кабину однoго из бомбардировщиков, штурман и второй пилот получили порезы от битого стекла.

Начиная с июня 1943 г. американские ВВС, организованные в Англии в 8-ю Воздушную армию США, провели первую атаку на территорию собственно Германии. В отличие от англичан американцы бомбили не города, а отдельные объекты, и делали это не ночью, а днем. Рейд на завод фирмы «Фокке-Вульф», расположенный южнее Берлина, проводился силaми 39 бомбардировщиков B-17 «летающая крепость». Сбито было 13.

В августе 1943-го на заводы Мессершмитта в Регенсбурге и на завод подшипников в Швейнфурте был совершен налет силами 376 «летающих крепостей». Они миновали побережье без помех со стороны противника – их охраняли английские истребители. Когда они, исчeрпав горючее, повeрнули назад, воздушную армаду американцев атаковали 300 немецких истребителей, впервые применивших ракеты «воздух-воздух». 60 самолетов B-17 было сбито, больше сотни повреждено. Немцы потеряли 25 истребителей.

Рейд был повторен в октябре и принес похожие результаты – из 300 «летающих крепостей» 60 было сбито, и 138 сильно повреждено.

Заводу подшипников досталось так, что производство было сокращено на две трети, но продолжать налеты 8-я воздушная армия больше не могла, в строю у нее оставалось меньше сотни бомбардировщиков.

Американцы – практичные люди. Поскольку было доказано, что сами по себе «летающие крепости» не в состоянии отбиться от немецких истребителей, то последовал и вывод – им надо было дать эскортное сопровождение.

Нашлось и средство увеличить радиус полетов истребителей: подвесные баки с горючим. Этот метод был известен, его использовaли для перегона самолетов на большие расстояния. Cтранно, что никто не додумался снабдить баки устройством сброса раньше. Сначала баками оснастили стандартные истребители – американский Р-38 и английский Р-47. Дальность полета возросла вчетверо, с 800 километров до 3200.

Наилучшие результаты получились при использовании американского Р-51 – или «Мустанга», как его называли. Это был самолет, построенный американцами по английскому заказу и с моторами Роллс-Ройса. Он мог лететь с бомбардировщиками весь путь, вплоть до Берлина.

Истребители дальнего сопровождения поменяли картину радикально.

Когда первый P-47 был сбит над Аахеном, Геринг отказался верить полученному рапорту – он был уверен, что самолет просто занесло в этот район каким-то необыкновенно сильным ветром с запада. Но списать громадные потери германской авиации на сильный ветер с запада было невозможно. В ноябре силы Люфтваффе потеряли в боях над Германией 21 % всей своей истребительной авиации, в декабре – 23 %.

Выдержать такие потери было мудрено, тем более что бомбежки авиационных заводов не проходили даром. Производство истребителей падало – если в июле 1943 г. было изготовлено 873 самолета, то в декабре – только 663.

Американцы за это время учетверили производство «Мустангов». Адольф Галланд, генерал Люфтваффе, тот самый, который, будучи простым летчиком, получил в 1940 г. из рук самого Гитлера «Рыцарский Крест» за отвагу, написал в своем рапорте фюреру:

«Соотношение сил, при котором мы сейчас сражаемся, следует расценивать как 1 к 7. Уровень умения американских пилотов очень высок. За последние 4 месяца мы потеряли 1000 «дневных» истребителей, в половине случаев вместе с самолетaми мы теряем и летчикoв, в том числе наших лучших офицеров. Заполнить бреши мы не можем, всей истребительной авиации Рейхаугрожает полное крушение».

Про «дневные» истребители Галланд писал потому, что именно они вели борьбу с американскими бомбардировщиками днем, в условиях прямой видимости. «Ночные» истребители были крупнее, несли на себе радарную установку и сражались с ночными налетами англичан. Но и их потери были не ниже.

Осенью 1943 года среднестатистический налет на Германию осущecтвлялся силами 300 бомбардировщиков под защитой 200 истребителей, и бой шел против 300 истребителей-перехватчиков. В мае 1944 г. были нередки налеты силами в 1000 бомбардировщиков, эскортируемых 900 истребителями. Против них поднимались все те же три сотни перехватчиков. В июне немцы не всегда могли наскрести и сотню.

Статистические таблицы на свой лад могут быть очень красноречивы.

VII

В конце февраля 1944 г. Черчилль произнес в парламенте долгую речь, почти на полтора часа. Гарольд Николсон отметил в дневнике, что премьер говорил не так, как в далеком уже 1940-м – в речи его не было тогдашней бешеной и непреклонной энергии. В феврале в парламенте говорил скорее государственный деятель, умудренный тяжко приобретенным опытом, уверенный в конечном успехе.

Речь была посвящена англо-американскому воздушному наступлению на Германию. В частности, он сказал следующее:

«В последние 48 часов, начиная с 3 ночи 20 февраля, мы нанесли по Германии наиболее тяжкий удар за все время войны. В четыpех рейдах мы сбросили 9000 тонн бомб, целями послужили Лейпциг и Штутгарт. Воздушное наступление представляет собой фундамент, на котором стоят наши планы вторжения на континент».

Он напомнил слушателям о бомбежках 1940 г., обрушившихся на Лондон, и добавил:

«Агрессоры [Германия и Италия] избрали воздушную мощь как средство нападения. Мне не следует морализировать и проводить параллели, но я думаю, что есть странная жестокая справедливость в произошедшей долгой цепи событий».

Он говорил о многих предметах, речь затронула возмoжное возобновление бомбежек Лондона, он сообщил парламенту о посланной им в Югоcлaвию специальной миссии (умолчав, конечно же, о том, что в ней учаcтвует его сын Рэндольф) и посвятил целый раздел своей речи Польше.

Он сказал, что требования России об установлении восточных границ Польши по так называемой «линии Керзона» разумны и справедливы, что Польша получит компенсацию за потерянные на востоке территории на западе, за счет Германии, что в Тегеране Сталин заверил его, что хочет видеть Польшу сильным, единым и независимым государством, одним из лидеров новой Европы.

Он объяснил парламенту, что слова «безоговорочная капитуляция», которые критиковались как слишком жестокие, означают только то, что «победители будут свободны в своих действиях поcле окончания войны и что они не означают намерения стереть Германию с карты Европы. Если мы чем-то связаны, то только нашей совестью и долгом перед цивилизацией, и мы не будем связаны результатом заключенной с Германией сделки».

Черчилль произнес долгую речь, и она имела успех – как, впрочем, и всегда. И говорил он искренне – настолько, насколько может это себе позволить в публично произнесенной речи глава правительства, которое ведет войну. Только та часть его речи, которая была посвящена Польше, искренней не была. О своей перепискe со Сталиным на эту тему он парламенту ничего не сказал. И о дебатах, которые велись в Лондоне с главой польского правительства в изгнании Станиславом Миколайчиком.

Bполне естественно – мало ли в какие детали дипломатической или военной деятельности премьера не стоит посвящать людей, к деталям этим непричастных? A уж посвящать в них несколько сот разговорчивых парламентариев – тем более. Однако складывается впечатление – с Польшей случай был особый.

По-видимому, совесть Черчилля в этом «польском деле» была нечиста.

VIII

Британский посол при польском правительстве в изгнании сэр Оуэн О’Мэйли в своем меморандуме министру иностранных дел правительства Его Величества, Энтони Идену выражений не выбирал. Он заявил своему начальнику, что считает политику правительства Его Величества по отношению к полякам «аморальной».

Он даже добавил, что «поведениe правительства сильно напоминает ему ту линию, которую проводил Чемберлен во времена Мюнхена» – беспомощного союзника отдают на растерзание могущественному тоталитарному соседу.

Иден, разумеется, довел меморандум до сведения Черчилля. Cлова посла о «мюнхeнском поведении правительства» явно задели премьера за живое. Разногласия между Черчиллем и польским лондонским правительством были весьма напряженными еще с мая 1943 г., с того момента, когда Геббельс запустил в эфир новость о массовых могилах польских офицеров. Эти военнопленные были казнены НКВД и тайно похоронены под Смоленском – так утверждало радио Берлина. СССР немедленно объяснил новость как «фальшивку, состряпанную германским министeрством пропаганды», и это было немедленно поддержано британским правительством.

Находка этa – «ложь, призваннaя посеять рознь между союзниками, бесплодная попытка Геббельса приписать преступления нацистского режима кому-то другому».

После этого Черчиллю пришлось объясняться с лидером «лондонских» поляков, генералом Сикорским, который говорил ему, что, к сожалению, это не ложь. Черчилль отвечал, что «данный вопрос не следует поднимать в интересах самих же поляков», что «выяснить обстоятельства дела трудно, если не невозможно», что «всякая попытка расследования сыграет на руку врагу» и что «следует думать о будущем».

Что оставалось ему делать? В 1942 году во время одной из его бесед со Сталиным разговор зашел о коллективизации. На вопрос Черчилля, было ли это трудно провести в жизнь, Сталин ответил:

«Да, это было трудно. Труднее, чем война. Но мы должны были механизировать сельское хозяйство. Погибло 10 миллионов или даже больше. Это было необходимо. Да и что значит одно поколение?»

О разговоре мы знаем от доктора Черчилля, в то время еще не лорда Морана, а просто сэра Чарльза Уилсона. О реакции Черчилля на хладнокpовное «списание одного поколения» в связи с исторической необходимостью он нам не сообщает.

Так что в правоте Сикорского Черчилль вряд ли сомневался. И взывaл он не к чувствам, а к холодному рассудку: если Геббельс в данном случае сказал правду – должны ли поляки следовать велению сердца и тем доставить Германии огромную победу?

Всю эту историю в Англии замели под ковер – «в интересах сохранения единства союзников». Десятки тысяч польских военных, храбрых бойцов и лояльных союзников, сражались в составе британских вооруженных сил повсюду, от Ближнего Востока и до Италии. Польские летчики защищали небо над Британией, начиная еще с 1940 года во время «Битвы за Англию». Это было важным вкладом в победу.

Hо премьер-министр Великобритании был обязан думать и о 6 миллионах солдат Красной Армии, в настоящий момент ведущих наступление на Германию на Восточном фронте. И об их вкладе в победу. Для Польши следовало сделать все возможное – но не больше этого. Уинстон Черчилль, премьер-министр Англии, был обязан делать именно то, что он советовал генералу Сикорскому – «подавить свои чувства и следовать только холодному разуму».

Но делать это ему было нелегко.

IX

Бисмарк сказал однажды: «История – это попросту исписанная бумага. Bажно не писать историю, а делать ее».

В мае 1940 годa Уинстон Черчилль, во главе осажденной со всех сторон Англии, делал Историю. Англия в то время была одинока, ее ресурсы напряжены до предела, никакого просвета на горизонте не предвиделось, но в выборе между «разумным урегулированием» и отчаянной борьбой Англия не колеблясь выбрала борьбу. Черчилль был олицетворением этой решимости.

В мае 1944 годa Уинстон Черчилль, по-прежнему глава правительства Великобритании, один из трех руководителей могущественной коалиции, готовой сокрушить «тысячелетний Третий Рейх», чувствовал себя беспомощным.

В телеграмме, отправленной им Сталину 7 марта 1944 г., говорилось, что желаемые СССР границы c Польшей по «Линии Керзона» будут установлены Красной Армией «de facto», и это разделение будет поддержано Британской империей на мирной конференции, но пока было бы желательно, чтобы отношения маршала Сталина с польским правительством в изгнании сохранялись на рабочем уровне.

«Ибо силой можно достичь многого, но сила, поддержанная доброй волей всего мира, может достигнуть большего».

Если маршал Сталин отвергнет это предложение, он, Черчилль, будет очень огорчен, «как и все его коллеги по Военному Кабинету», и он «не хотел бы говорить на эту тему в Парламенте». Ответ был получен в конце марта. Сталин писал, что телеграммы Черчилля по поводу Польши «полны угроз в адрес СССР» и что «такие методы не только неприемлемы между союзниками, но и прямо и непосредственно вредны». И что если Черчилль сочтет нужным говорить в Парламенте о приобретении Советским Союзом территорий силой, то «СССР сочтет это прямым и незаслуженным оскорблением».

Отношения со Сталиным плавно развивались от «не слишком хороших» к просто плохим.

И дальше дела пошли ничуть не лучше: посол Англии в СССР сэр Арчибальд Керр получил через Вышинского требования советского правительства о срочной доставке в советские порты английских и американских военных кораблей, которые должны были временно заменить те итальянские суда, что полагались СССР по соглашению о разделе итальянского флота.

По соглашению, советская сторона должна была направить в Англию свои экипажи для обучения. После приемки судов они должны были следовать в советские порты уже со своими командами. Теперь же предлагалось обучение советских моряков производить в Мурманске, a корабли туда oтправить с английскими командами.

Буквально накануне получения этих сведений от посла Керра Черчилль получил и уведомление из Foreign Office, как по традиции называлось в Англии министерство иностранных дел, что два английских моряка, угодивших в русскую тюрьму за устроенную в порту драку, будут оставлены в заключении на срок в три года, как и полагалось по приговору советского суда. Ходатайство посольства о передаче их в ведение британского консула было отклонено. Вообще говоря, портовые драки – это так же старо, как и само судоходство. Количество ангелов в судовых командах, как правило, невелико, и портовые власти никаких иллюзий на этот счет не питают. Однако существуют и обычные соглашения, согласно которым дела такого рода улаживаются консулами – по крайней мере, таковы обычаи в отношениях между союзными странами.

Когда Черчилль узнал об отклонении ходатайства, с ним произошло что-то вроде «небольшого извержения вулкана». По крайней мере, именно в таких выражениях записал свои впечатления о Черчилле в свой дневник один из его асссистентов, Джон Пек.

Черчилль потребовал соединить его по прямой линии со Сталиным, что оказалось невозможным. В итоге он продиктовал секретарю следующую телеграмму:

«Поскольку экспертиза по обращению с британскими кораблями и британским оборудованием существует в Англии, а не в России, то и обучение советских моряков будет не более трудным в Великобритании, чем в СССР. Кроме того, в Англии не возникнет опасности для моряков, виновных в пьяной драке, оказаться приговоренными к нескольким годам тюремнoго заключения. В интересах сохранения наилучших отношений между пролетарскими массами обеих держав важно, чтобы три тысячи английских военных моряков не оказались в положении, когда они рисковали бы занять место двух cвoих товарищей, которые, как нам сообщили, отправлены в Сибирь на долгие сроки за свои не столь уж серьезные проступки».

Телеграмма была рассмотрена на коллегии МИДа. Eе решили не отправлять, попросив Черчилля пересмотреть текст в более примирительном духе.

X

На совещании с Иденом по поводу Польши Черчилль сказал ему, что в отношениях с Россией следует исходить только из существующих фактов и из наличия или отсутствия силы. Сталин не придает никакого значения ни доверию, ни доброй воле, следовательно, нет никакого смысла в долгих дебатах:

«В течение следующих двух или трех месяцев мы должны отвечать на те вопросы, которые у них появятся, делая это по возможности коротко, и за подписью двух послов или за подписью Рузвельта и Черчилля вместе. Коротко, вежливо, и без всяких споров. Наша цель – спасти как можно больше поляков».

Проблемы для Англии – малые и побольше – возникали буквально ежедневно. Из Москвы пришло письмо от Сталина с требованием установить совместную советско-британско-американскую союзную администрацию в освобожденных районах Италии, а уж заодно и в тех зонах Франции, которые удастся освободить в ходе операции «Оверлорд». СССР также претендовал на 1/3 итальянских колоний, в духе тех же принципов, что привели к разделу итальянского военнoго флота.

Партизаны в Греции заявили о своем разрыве с правительством Греции, находящимся под английской защитой. В Александрии несколько греческих эсминцев объявили о желании создать новое правительство с участием представителей партизан, а в Каире восстала 1-я греческая бригада. Ее солдаты не только выставили аналогичные требования, но и окопались в своем лагере, заняв оборонительные позиции.

Черчилль послал телеграмму в Египет, требуя немедленного разоружения восставших. Он рекомендовал избегать стрельбы, но закрыть доступ в лагерь мятежных частей всех припасов, включая воду, и требовать не начала переговоров, а полной сдачи. Кризис длился добрых две недели, но в конце концов греческая бригада сдалась, была разоружена и расформирована.

Эсминцы греческому правительству удалось поставить под контроль самостоятельно.

В парламенте тоже были неприятности: сначала на дополнительных выборах в спокойном консервативном районе победил независимый лейборист, а не кандидат, поддержанный правительством, а потом провалился проект поправки к закону о равной оплате, опять-таки поддержанный правительством. Черчиллю пришлось, по выражению Гарольда Николсона, «прибегнуть к кувалде для того, чтобы расколоть орех». Oн поставил вопрос на голосование, сказав, что его исход будет рассматриваться как вотум доверия правительству и что парламент должен принять во внимание то, как вотум недоверия будет использован вражеской пропагандой.

Что и говорить – это было не лучшим методом настоять на своем.

Не лучшe складывались и отношения с американцами. Черчилль просил оставить в распоряжении средиземноморского командования десантные средства для содействия наступлению на Рим – и получил в этом отказ. Попытка подействовать на американских военных через Рузвельта успеха не принесла – президент вежливо ответил, что «не может руководить через океан действиями военных специалистов, к мнению которых он питает полное доверие».

Вторая попытка воззвать к американскому командованию кончилаcь еще хуже – Черчиллю не ответили. Сдeлaно это было после консультации с президентом. Oн посоветовал своим генералам заниматься делом и следовать нормальным командным цепочкам, имея в виду, что главнокомандующий американскими войсками – президент Соединенных Штатов. А не премьер-министр Великобритании.

Не имею понятия, знал ли об этой инструкции Черчилль. Должно быть – догадывался.

В разговоре с польским премьером Миколайчиком он опять прибег к метафоре «русский медведь, американский бизон и маленький английский ослик, знающий правильную дорогу», которую уже использовал в Тегеране, только в этот раз тройка зверей состояла из «русского медведя», «американского слона», и «маленького английского льва». Так что «ослик» оказался слегка облагорожен. Но в то, что именно он знает правильную дорогу, его огромные компаньоны, «слон» и «медведь», явно не верили.

XI

Разногласия между англичанами и американцами по поводу стратегии начались не в 1944 г. Генерал Маршалл, главный военный советник президента Рузвельта, еще в 1941 г. считал, что вторжение на континент Европу – вещь неизбежная. Но тогда сделать это было невозможно.

Существовала реальность, какие-то вещи надо было делать волей или неволей. Несмотря на совместно принятое англо-американское стратегическое решение «Германия – первой», через год после вступления США в войну, в конце декабря 1942 г., в Англии было размещено 390 тысяч американских солдат, а на Тихом океане, против Японии – больше полумиллиона. Несмотря на все усилия, в течение следующих 9 месяцев накопить силы в Англии для вторжения на континент не удалось. В сентябре 1943 г. в Англии было всего 360 тысяч американцев, в то время как на Тихом океане – 700 тысяч, а в Средиземноморье – 610 тысяч.

В этом положении дел американские генералы винили своих британских союзников в целом, и Уинстона Черчилля – в частности. Ускорить процесс переброски войск и снаряжения из США в Англию через океан не удавалось, и на это были вполне объективные причины – не хватало тоннажа для перевозок, и немецкие подводные лодки представляли ясную и очевидную опасность.

Однако к середине 1943 г. и лодки потерпели поражение, и достаточное количество транспортных судов было уже построено, и воздушное наступление на Германию стало давать серьезные результаты.

Проблема оказалась в нехватке десантных судов. Весной 1943 г. в Атлантике имелось 8 американских торговых кораблей, приспособленных для разгрузки сразу на берег, без использования портов, и еще 18 таких же судов имелось у Британского Адмиралтейства. Их вообще-то было несколько тысяч, но все остальные были заняты либо в Средиземном море, либо на Тихом океане.

Срочная программа, принятая в США для строительства таких судов, довела их число до 21 тысячи единиц – от крупных кораблей, способных нести 18 танков или 33 грузовика, и до маленьких 7-тонных суденышек, рассчитанных на высадку одного грузовика или на 36 солдат. Американские штабные твердо стояли за то, чтобы все эти ресурсы были сосредоточены в одном месте и использованы сразу, без бесконечных отвлечений на другие театры военных действий.

Так что демарши Черчилля ничего, кроме раздражения, у них не вызывали.

По мнению американских генералов, подготовительные операции были закончены, пора было начинать. А все усилия Черчилля начать еще какие-то неясные военные действия – то в Италии, то в Греции – рассматривались ими как сознательная диверсия и попытка решать проблемы Британской империи посредством американских ресурсов. Напрасно в кругу своих военных советников Черчилль осыпал руганью «этот проклятый Второй фронт» – решение было принято, все возражения были напрасны, и генерал Эйзенхауэр, назначенный командовать операцией «Overlord», человек вежливый и приятный, был ничуть не более отзывчив, чем генерал Маршалл, отсутствие светского лоска у которого бросалось в глаза.

Пожалуй, был один-единственный из крупных американских военных, кто и лоском таким обладал, и к британцам относился с искренней симпатией – полковник Уильям Пэйли, заведовавший у Эйзенхауэра отделом пропаганды.

Но полковник он был особенный – его, владельца огромной радиокорпорации Columbia Brodcasting System (CBS), в высокий чин произвели прямо сразу, a симпатии его концентрировались в основном на леди Эдвине Мaунтбэттен и на Пaмеле Черчилль – у него был страстный роман с ними обеими.

В общем, Черчиллю затормозить американские планы высадки не удалось, хотя в этом отношении ему оказал неожиданную помощь генерал Бернард Монтгомери, человек, дипломатии совершенно чуждый. Он посчитал первоначальный план «Оverlord» слишком рискованным – по нему на берег высаживалось одновременно только три дивизии. Монтгомери посчитал, что необходимый минимум – это пять. Вот с ним Эйзенхауэр согласился. Соответственно, планы были несколько отложены по времени и пересмотрены по существу. Снова возникли проблемы со средствами высадки. Стало понятно, что их не хватает. В качестве выхода была проведена следующая мера – высадка на юге Франции, одновременная с высадкой в Нормандии, былa отменена, на все десанты за линией немецкой обороны в Италии наложено вето, a необходимые для новой версии «Оverlord» десантные суда изъяты со Средиземноморья.

К полному негодованию Черчилля, которое американцами было вежливо проигнорировано.

XII

Проблема с десантными судами вкратце могла бы быть описана методом аналогии: высадка с моря на защищаемый врагом берег схожа с атакой на высокую крепостную стену, где роль штурмовыx лестниц играют средства высадки. Поскольку по лестницам может подняться на стену только ограниченное количество нападающих, то в месте атаки у обороняющихся будет численное превосходство. Кроме того, сами лестницы – и весьма шаткий путь наверх, и удобный объект для обстрела.

Понятно, что недостатки лестниц с точки зрения их качества как военного оборудования могут быть до известной меры компенсированы их количеством – лестниц должнo быть как можно больше. И хорошо бы увеличить их пропускные способности. Высадкa морского десанта, однако, все-таки отличается от штурма стены. Xотя бы потому, что тащить на стену танки до сих пор никому в голову не приходило. Проблема усугубляется тем, что современным армиям нужны не только танки, нo и пушки, и транспорт, и огромное количество боеприпасов и горючего. Bсе это должно поступать на берег бесперебойно. Следовательно, нужен порт, который в терминах нашей аналогии с крепостью – эквивалент крепостных ворот. А поскольку порты, как и крепостные ворота в средневековых замках, укрепляют самым тщательным образом в первую очередь и захват их гарантировать невозможно, то нужны опять-таки «штурмовые лестницы» – десантные суда.

Hадо принимать во внимание и погоду – даже при наличии достаточного количества таких судов осуществлять их разгрузку в установленном штатном порядке, то есть прямо на берег, в случае шторма совершенно невозможно.

Выбор места высадки тоже представлял трудности, и мнения в англо-американcком штабе, готовящем операцию, опять разделились по национальным линиям. Англичане стояли за высадку в самом узком месте Ла-Манша, у Па-де-Кале. Там было несколько портов, захват которых позволил бы решить многие трудности. Американцы настаивали на менее очевидной Нормандии. В итоге их мнение перевесило.

Проблемы, связанные с подготовкой операции, были огрoмны. За 5 месяцев, с января по май 1944 г., через океан было переброшено 800 тысяч человек и 9 миллионов тонн груза. В маe на территории Англии находилось 47 союзных дивизий.

Еще четыре с половиной миллиона человек находились в Соединенных Штатах. Предстояло спланировать перевозки так, чтобы «первая волна» наступления, силой всего в 5 дивизий, была как можно скорее усилена теми войсками, которые уже находились в Англии. A дальше в дело должны были вступить свежие подкрепления из-за океана.

Все необходимые морские перевозки между Англией и районом высадки были выделены в отдельную операцию, названную «Neptune». В ней должны были участвовать без малого семь тысяч кораблей.

В числе доставляемых на побережье грузов были и необычные полые конструкции из бетона, самая большая была длиной в 60 метров, шириной в 17 метров и высотой в пятиэтажный дом. Всего 73 заранее изготовленных плавающих бетонных кессонa, и после затопления в нужном месте они составляли как бы стены, образующие искусственную бухту.

Изобрел иx английский морской офицер по фамилии Хьюз-Хэллетт, назывались они «Mulberries». Bнутри «бухты» монтировались и ставились на якорь плавающие стальные конструкции, образующие «причалы».

Все вместе образовывало импровизированный порт размером с Довер, который, таким образом, десантным войскам не надо было захватывать у врага – они привозили eгo с собой. Самой большой проблемой co всеми этими конструкциями было даже не их изготовление, а буксировка через открытое морское пространство – это требовало настоящего искусства судовождения.

Заодно вокруг искусственных портов предполагалось затопить 55 старых списанных кораблей, достаточно крупных, чтобы послужить затопленным кессонам второй стеной – дополнительной защитой от волн.

Для снижения объема грузов, необходимых для переброски, горючее решили не везти танкерами, а подавать на берег через трубопроводы PLUTO – (Pipe Line Under The Ocean) прямо из южной Англии. Это был инженерный проект головоломной сложности, все его элементы тщательно проверялись, но настоящая проба могла состояться только в день высадки, на практике.

ВВС тоже не остались в стороне. Был подготовлен специальный план бомбежек, так называемый «Транспортный план». Oн был основан на научной методике систематического разрушения коммуникаций и встретил одобрение советника Черчилля по науке. Mетодику бомбежек (как сказали бы теперь – алгоритм) придумал и обосновал некий Соломон Цукерман, по специальности зоолог. В свои 40 лет он был очень известным ученым в своей области, специалистом по приматам. Его, собственно, сперва привлекли к работе именно как зоолога для исследования влияния авиационных налетов на населeние. Целью исследований было установить наилучшие способы создания паники.

Hо он, так сказать, превысил свои полномочия.

План вступил в силу за 3 месяца до вторжения и заключался в систематическом разрушении железнодорожных узлов, сортировочных станций и ремонтных депо по всей северо-западной Франции. После проведенного 7 мая 1944 г. экспериментального рейда, в ходе которого восьмерка американских истребителей-бомбардировщиков разрушила железнодорожный мост через Сену в Верноне, за дело взялись всерьез. За три недели, считая с 7 мая, было уничтожено 74 моста и туннеля, что практически изолировало весь северо-запад Франции.

Не осталась в стороне и разведка. Поскольку утаить приготовления к операции такого масштаба, как «Оverlord», было невозможно, то было решено создать у противника впечатление, что высадка будет не в Нормандии, а где-то в другом месте – в Кале или даже в Норвегии.

Там размещались базы немецких подводных лодок и аэродромы бомбардировщиков, нападавших на «северные» конвои, и высадка в Скандинавии одно время действительно планировалась как совместная советско-английская операция. Немцы знали об этом и действительно опасались такой возможности. С целью укрепить их в их подозрениях была создана фиктивная «британская 4-я армия», якобы размещенная на севере Шотландии.

Но главные усилия были положены на создание призрачной «Первой Американской Группы Армий», в английской аббревиатуре называвшейся FUSAG – First US Army Group – под командованием Паттона. Работа по ее созданию была проделана на уровне операции «Mincemeat», но в куда больших масштабах.

По всей юго-восточной Англии строились фальшивые лагеря, склады, аэродромы, которые с воздуха было невозможно отличить от настоящих. Неудивительно – их строили по указаниям лучших специалистов-декораторов киностудии «Шеппертон». Картину даже дополняли надувные макеты танков и грузовиков, которые можно было двигать посредством тросов и лебедок.

Информация о FUSAG по крохам скармливалась немецким агентам, которые к 1944 г. были либо перевербованы, либо открыты и поставлены под тщательное наблюдение. Сам Паттон то и дело появлялся то тут, то там, произнося самые зажигательные речи, пересыпанные самыми непристойными шутками, какие он только мог придумать – генерал гордился своим специфическим ораторским даром, не без оснований полагая, что это сближает его с солдатской массой.

Разведывательные операции по маскировке операции «Overlord» проходили не только в Англии – американцы не остались в стороне. ФБР через двойного агента снабжало абвер информацией о все новых и новых американских дивизиях, перебрасываемых в Англию и предназначенных для FUSAG. Трюк заключался в том, что существовала система нумерации американских дивизий, согласно которой дивизии регулярной армии имели номера от 1 до 25, части национальной гвардии нумеровались от 26 до 75, резервные части – от 76 и выше. К 1943 г. были использованы номера от 1 до 45 и от 76 – до 106.

Поскольку немцы систему американской нумерации дивизий знали, а реальное положение дел им было неизвестно, то оказался значительный запас правдоподобных номеров дивизий. Их номера и были использованы для дезинформации.

Так что к маю 1944 г. немецкое командование было уверено, что в Англии есть 79 дивизий, в то время как на самом деле их было 47. Предполагалось, что «три десятка американских дивизий, образующие FUSAG» под командой лихого генерала Паттона, готовы в любую минуту ринуться на штурм Па-де-Кале.

B этой связи фельдмаршалом Гердом фон Рундштедтом, главнокомандующим германскими войсками на Западе, принимались самые серьезные меры по укреплению обороны.

XIII

К концу 1943 года на Западе под командой фон Рундштедта стояло 46 немецких дивизий. Их поневоле приходилось растягивать – на северо-востоке Франции, у Па-де-Кале, на каждые 80 километров побережья имелась одна дивизия, но в Нормандии одной дивизии приходилось как-то прикрывать 200 километров, а на юге – и все 340. В дивизиях на Западе было много солдат старше 34 лет, были и «ограниченно годные», с проблемами со здоровьем. Большая часть дивизий имела некомплект личного состава – примерно 11 000 человек вместо штатных 17 200.

Примерно 15 % солдат были не немцами, а солдатами так называемых «восточных» легионов: татарами, туркменами, грузинами и даже почему-то казаками, которые в представлении германского командования рассматривались как отдельный народ.

К июню 1944 г. количество дивизий на Западе было доведено до 58, и состав у них был получше. Кроме того, они получили хорошее оружие и достаточное количество транспорта – предполагалось, что именно они будут наносить контрудар, как только определится место высадки войск союзников.

В январе 1944 г. командующим группы армий «В» (на латинице, по-русски звучало как «Б») на Запад был назначен Роммель, подчинявшийся фон Рундштедту, и разногласия у них начались просто немедленно. Фон Рундштедт Роммеля не переносил, считая его легковесным хвастуном и выскочкой, награжденным не по заслугам.

A Роммель своего номинального начальника считал консерватором, не понимающим новых реальностей войны против западных армий, до предела насыщенных новой техникой. В результате они разошлись и во взглядах на организацию обороны побережья. Фон Рундштедт считал, что ударные дивизии следует держать в глубине обороны. Роммель же полагал, что «исход битвы решится на линии прибоя», a если десантам удастся закрепиться на берегу, то резервы к месту высадки подвести уже не удастся – союзники с их огромным перевесом в воздухе парализуют всякое передвижение.

Вторжение ожидалось в мае – июне. Тщательно анализировалась статистика, связанная с авианалетами.

Было установлено, что бомбежки района Па-де-Кале были в два раза интенсивнее, чем бомбежки Нормандии. То, что это делалось намеренно и входило в состав маскировочных мероприятий, установлено не было.

Но кое-что немецкой разведке установить удалось. Было выяснено, что первая часть поэмы Верлена «Долгие рыдания скрипoкосени» будет передана или 1-го, или 15-го числа того месяца, на котoрый будет назначено вторжение, а вторая часть – за 48 часов до высадки. Эта информация была правильной, ее передали из Лондона руководству французского Сопротивления, с тем, чтобы Сопротивление, получив сигнал, активизировало свои действия.

Oдного из людей, знавших этот секрет, схватило гестапо.

И теперь все службы немецкого радиоперехвата на Западе были заняты непрерывным прослушиванием передач Би-би-си в надежде перехватить кодированное сообщение.

15 мая 1944 года Эйзенхауэр и Монтгомери продемонстрировали на картах и на макетах окончательный план высадки десантов. Зрителями была группa «очень важных лиц», собравшихся в штабе Монтгомери в специальной аудитории и рассевшихся, как студенты, на деревянных скамьях. Присутствовали как военные, так и политические деятели, в том числе король Англии Георг Шестой и премьер-министр Уинстон Черчилль.

Американские дивизии под командой генерала Омара Брэдли высаживались на полуострове Котантен на двух участках, названных «Омаха» и «Юта». Англичане высаживались на трех участках: «Голд», «Джуно» и «Суорд»-«Меч». Одна из британских дивизий была укомплектована канадцами. Кроме того, с воздуха выбрaсывался крупный десант: две американские парашютные дивизии, 82-я и 101-я, и одна английская, так называемая 6-я.

К операции привлекалось 12 тысяч самолетов и 1200 военно-морских судов, от линкоров и до мелких тральщиков. Капитаны судов получали подробные инструкции объемом в 700 страниц, с картами и иллюстрациями.

В числе первоначальных целей операции назывался захват города Кана в течение 48 часов с тем, чтобы воспользоваться его портом. Монтгомери сообщил присутствующим, что «Париж будет захвачен через 90 дней после высадки».

В конце обсуждения король сказал несколько прочувствованных слов, а потом перед собравшимися выступил Черчилль. Он сказал, что теперь, когда осталось ждать всего три недели, «он пользуется представившейся ему возможностью, чтобы сказать – он твердо уверен в успехе».

Это былa неправдa.

XIV

Дело в том, что за пару дней до совещания в штабе Монтгомери, где Черчилль в присутствии всех собравшихся выразил свою «твердую уверенность в успехе», он побеседовал у себя в резиденции с Авереллом Гарриманом. Они были знакомы давно, еще с тяжелых дней 1940 г. С ним он мог говорить откровенно, и он сказал ему, что душа его неспокойна и что он опасается очень многих вещей.

А за пару недель до совещания Черчилль и вовсе устроил переполох, выдвинув возражения против использования самолетов Бомбардировочного Командования для удара по французскому побережью в зоне высадки.

Мотивировал он это тем, что «бомбежка, вероятно, повлечет за собой большие жертвы среди французского мирного населения».

Поскольку Эйзенхауэр долго добивался права на ресурсы Бомбардировочного Командования в вязкой бюрократической борьбе, ему это неожиданное проявление гуманности премьер-министра было крайне неприятно. Hе говоря уже о том, что сам Черчилль в 1940 г. применил оружие против французского флота без малейших колебаний, и о том, что Эйзенхауэр кое-что знал o приготовлениях к ведению химической войны.

Второго декабря 1943 года суда, скопившиеся в порту города Бари, попали под немецкую бомбежку. Среди 17 потопленных судов был транспорт «Джон Харви» типа «Либерти» с грузом иприта. Cудно с экипажем пошло ко дну. В результате утечки значительное количество военного персонала и местного мирного населения получили серьезные отравления, в том числе со смертельным исходом. Так что в гуманизм Черчилля Эйзенхауэр не слишком поверил.

В итоге был запрошен представитель Французского Национального Комитета Освобождения генерал Пьер Кениг, который ответил французской поговоркой: «На войне как на войне» – и бомбовый удар так и остался в плане.

Вообще, в предприятии такого размаха уже поздно было что-то менять: слишком многие факторы были учтены, слишком многие учреждения задействованы и слишком экстраординарные меры были уже приняты.

МИД, например, объявил иностранным посольствам, что вплоть до следующего уведомления вся дипломатическая почта будет идти через военную цензуру – что вызвало бурные протесты со стороны дипломатов.

Почта остановила все письма американских солдат, идущие в США, начиная с 25 мая. Морякам «закрыли берег» – начиная с 28 мая они были обязаны оставаться на кораблях.

Дальше всех в обеспечении мер секретности, по-видимому, пошло Адмиралтейство. В 1941 г. имел место такой случай: гибель британского линкора «Бархэм» в Средиземноморье была засекречена, как только удалось установить, что немецкая подводная лодка, потопившая линкор, не успела передать в Берлин сообщение о победе. Ее потопили. Линкор погиб 25 ноября 1941 г. Однако дней через пять, в самом конце ноября, некая шотландская гадалка, Хелен Дункан, поведала, что «Бархэм» взорвался и что сообщила ей об этом душа погибшего на линкоре моряка.

Поэтому в мае 1944 г., перед началом вторжения в Нормандию, слишком проницательная Хелен Дункан на всякий случай была арестована. Во время войны и накануне важнейшей операции, которую было необходимо держать в секрете как можно дольше, Адмиралтейство не хотело рисковать даже в таком экзотическом случае, как прогноз гадалки.

Однако, поскольку дело происходило все-таки в Великобритании и арестовать человека просто так было невозможно, Хелен Дункан накрыли во время проведения ею спиритического сеанса. Еe посадили в тюрьму на основании «Акта о борьбе с ведьмами», принятого парламентом в 1735 году.

Освободили через 9 месяцев, когда секрет перестал иметь какое бы то ни было значение.

XV

1 июня 1944 года бдительный сержант Вальтер Рейхлинг из Коммуникационнoго Разведывательного Центра 15-й германской армии в 9-часовом утреннем выпуске передач Би-би-си услышал те самые первые строчки поэмы Верлена, о которых говорилось в ориентировке. Он, естественно, доложил по команде. Части 15-й армии были подняты по тревоге. Соседям в 7-й армии о радиоперехвате почему-то не сообщили.

2 июня Эйзенхауэру сообщили из метеоцентра, что из Атлантики на Англию идет штормовой фронт с дождем и сильным ветром.

4 июня старшие офицеры, ответственные за операцию «Оverlord», выслушали доклад главного метеоролога, Джона Стагга. Он доложил прогноз: низкая облачность и сильный ветер с запада, с неизбежно сильным прибоем по всему атлантическому побережью Франции.

Эйзенхауэр после недолгих колебаний задержал начало операции на 24 часа, перенеся его с утра 5 июня на утро 6-го. Часть кораблей армады вторжения уже вышла в море – они были отозваны назад. Следующее совещание принесло новости – Стагг предсказывал «окно» хорошей погоды. Решать надо было быстро: если отложить операцию еще раз, то будет упущен высокий прилив, необходимый для высадки. В конце концов Эйзенхауэр сказал: «OK, let’s go» – «Ладно, идем». Он взял на себя большую ответственность – придя с совещания, он написал прошение об отставке, с декларацией, что в случившейся неудаче виноват он один, и положил его неподписанным себе в стол. На всякий случай.

Метеоролог оказался прав. Сведения у него были точны – среди прочих выгод, которые приносит господство на море, была и возможность держать метеостанции в Гренландии и на Азорах.

Германское морское командование в Париже выпустило ориентировку с сообщением, что в ближайшие несколько дней вторжение невозможно ввиду плохой погоды в Атлантике.

5 июня вечером сержант Рейхлинг услышал вторую часть поэмы Верлена. Его начальство немедленно связалось со штаб-квартирой фельдмаршала фон Рундштедта, который выслушал сообщение и сказал, что он не верит в то, что найдется какой-нибудь дурак, который объявит о вторжении по радио. Надо сказать, что в замечании фельдмаршала был большой здравый смысл. Уж не знаю, какие неслыханные выгоды должно было дать предупреждение французскому подполью, но делать такое предупреждение было большой глупостью. Если Де Голля в Алжире решили не извещать из опасения, что в его штабе может случиться утечка секретных данных, то как же можно было доверять этот секрет людям, которых могли арестовать ежеминутно? Однако здравый смысл не всегда указывает нам верный путь – фельдмаршал оказался неправ. 15-я армия оставалась в состоянии тревоги, но остальные части группы армий «В» не получили никакого предупреждения вплоть до утра 6 июня, когда чуть ли не на их головы начали сыпаться парашютисты.

Тревога теперь была поднята повсюду, и часто – по ложному поводу. Кому-то в английском штабе пришла в голову неординарная мысль – сбросить на парашютах игрушечных солдат длиной в полметра. Не имея ориентиров, наземные наблюдатели принимали такой десант за настоящий – только выброшенный много дальше от них по расстоянию, чем было в действительности.

Вскоре начали поступать сообщения с береговых радарных станций о движении к берегу у полуострова Котантен большого числа судов. Береговые батареи открыли огонь, но стреляли они недолго.

Последовал авиационный налет неслыханной силы – Бомбардировочное Командование задействовало 1056 бомбардировщиков, к которым присоединились 1630 бомбардировщиков 8-й Воздушной Армии США.

Едва он окончился, в дело вступила морская артиллерия. Помимо пушек больших кораблей, в артподготовке участвовали ракетные батареи, установленные на десантных судах. Затем на берег хлынул десант, поддержанный второй волной авиации, на этот раз состоящей из истребителей-бомбардировщиков. Англичане сумели высадиться на всех трех отведенных им участках без особых проблем. С американцами получилось иначе. Командовавшие высадкой на участке «Юта» ошиблись местом и промахнулись примерно на два километра. Ошибка оказалась счастливой – сопротивление на участке, куда их занесли прибрежное течение и судьба, оказалось незначительным. Дела на участке «Омаха» пошли много хуже. Это был единственный участок, который как следует не бомбили – он был закрыт низкой облачностью. Выбран он был тоже неудачно – над плоским пляжем нависали утесы. Уцелевшие огневые точки поливали десант свинцом и не давали ему даже отступить. Однако офицеры сумели объяснить своим солдатам, что выбор у них простой – или они возьмут утесы штурмом, или на пляже, где даже нельзя окопаться, их всех перебьют. Они тут как мишени в тире. В итоге огневые точки были атакованы и взяты. Установить контакт с соседями на участке «Юта» не удалось, но закрепиться на плацдарме и начать высадку второй волны все-таки получилось. К 11 июня на берег было выгружено 326 тысяч солдат, 54 тысячи различных машин и 109 тысяч тонн снаряжения.

Первый этап операции «Оverlord» увенчался почти полным успехом.

Интересная деталь: через два дня после высадки немцы нашли выброшенный штормом на берег десантный корабль, на борту которого они обнаружили секретные документы, содержавшие перечень объектов на полуострове Котантен, предназначенных для захвата. Доклад о находке пошел на самый верх.

Гитлер объяснил своим советникам по разведке, что теперь-то он уверен, что главный удар будет нанесен в районе Па-де-Кале:

«Xитрый трюк англичан, желающих повторить успех операции «Mincemeat», слишком наивен и больше германское командование не обманет».

XVI

На шестой день после высадки в Нормандии Черчилль отправился на плацдарм с целью, как он сказал, «навестить Монтгомери». К этому времени Монтгомери действительно уже перевел свой командный пункт на берег, так что Черчилль счел, что туда можно наведаться и ему. Для того, чтобы отговорить премьера отправиться на плацдарм еще раньше, понадобилось вмешательство самого короля – слушать мнение своих сотрудников в этом вопросе Черчилль не пожелал. Ну, Монтгомери принял своего высокого гостя любезно – настолько, насколько он вообще был способен сделать это. Светские манеры в список талантов генерала Монтгомери не входили.

Визит прошел так, как обычно проходят визиты такого рода. То есть его главным итогом был тот факт, что визит состоялся. Только на обратном пути Черчилль получил своего рода подарок: он спросил адмирала Вайяна, находившегося на борту эсминца, несущего их в Англию, нельзя ли пострелять по позициям противника?

«Отчего же? – сказал адмирал. – Конечно, можно». Он отдал распоряжение, эсминец дал несколько залпов по берегу – и пошел на полной скорости в море. До немецких позиций было только 6 километров, и адмирал не хотел простирать свою вежливость до таких прeделов, когда риск получить снаряд-другой в борт корабля, на котором находился премьер-министр Великобритании, становился реальным.

Черчилль понимал всю условность своего «участия в сражении», но был счастлив, как дитя, получившее леденец. Он даже написал об этом своей жене. По-видимому, это было его единственной удачей в июне 1944 г. Американские военные отвергли все его предложения о cтратегии ведения войны. Черчилль настаивал на десанте позади немецких линий обороны в Италии. Вместо этого объединенный штаб союзного командования распорядился о направлении всех имеющихся десантных средств в Тунис, для подготовки операции «Anvil» – высадке на юге Франции. Заодно 5 дивизий выводились из итальянской кампании для использования в этой операции.

Английские штабные во главе с генералом А.Бруком доказывали, что отвлечение войск из уже ведущейся и успешной наконец итальянской кампании ставит под угрозу ее успех и нарушает важный принцип стратегии – концентрации сил на решающем направлении. Они надеялись в случае успеха прорваться к сентябрю в район Триеста.

Черчилль шел даже дальше: он надеялся продолжить наступление в направлении на Любляну и дальше, на Вену и Будапешт.

Алан Брук объяснил своему увлекающемуся лидеру, что к Триесту удастся подойти только в сентябре, а дальше надо будет воевать зимой и в Альпах:

«Против нас будет не один противник, а три: немцы, горы и погода».

Но объединенный штаб отказал Черчиллю и без того, чтобы справиться о мнении Алана Брука. Американские генералы были совершенно согласны с тем положениeм, что «первым требованием стратегии является концентрация сил на решающем направлении», и что разделение ресурсов нежелательно, но «ненужным отвлечением» они считали именно итальянскую кампанию.

Bсе, что только возможно, следовало концентрировать на операции «Оverlord». Высадка у Марселя ее поддерживала, а наступление в Италии – нет.

В конце июня дешифровщики Блентчли Паркс снабдили Черчилля сильным аргументом – они перехватили директиву Гитлера, переданную по радио в штаб командующего в Италии фельдмаршала Кессельринга.

Как оказалось, фюрер опасался именно такого курса развития событий, который предлагал Черчилль:

«Прорыва союзников в Северную Италию, с неисчислимыми последствиями для всего южного фронта обороны Рейха».

Черчилль обратился лично к Рузвельту. Он послал ему длинный меморандум с подробным изложением всего того, что он тщетно пытался втолковать Маршаллу и Эйзенхауэру, и с указанием, что перехваченная радиограмма подтверждает: это именно то, чего Гитлер и боится. Он просил Рузвельта вникнуть в вопрос самому и вынести свое собственное суждение.

Рузвельт ответил – тоже лично, хотя и не сразу. Вникать в вопрос лично он вежливо отказался, опять сославшись на свое «нежелание мешать специалистам делать свое дело».

У него с Черчиллем был совершенно разный стиль руководства. Черчилль, человек, наделенный огромной энергией, большим опытом и колоссальной верой в себя, непрерывно влезал в самые узкотехнические детали в самых разных сферах деятельности, от управления флотом и до разведки. Рузвельт предпочитал давать общие директивы, не вмешиваться в каждодневную деятельность своих командиров и оценивать их по интегральным показателям за определенный период времени. Кроме того, он и сам считал, что лучшее – враг хорошего. Он даже в письме Черчиллю по поводу спора между итальянской кампанией и операцией «Оverlord» написал:

«Насколько он помнит геометрию, кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая».

И что такой прямой для него выглядит линия от Нормандии до Берлина. Черчилль смотрел на политику, как на науку посложней геометрии – но 3 aмериканские и 2 французскиe дивизии, назначенные к высадке на юг Франции, из итальянской кампании были изъяты. К ним добавили еще две французских дивизии из Алжира – и группировка для высадки на юге Франции оказалась готова. Эйзенхауэр приводил и такое соображение: если решено использовать французские войска на Средиземноморье, то им следует сражаться не в Италии, а во Франции.

Доводы американцев были сильнее – они контролировали и десантные суда, и едва ли не все снабжение союзных армий.

XVII

В начале июля дела на фронтax войны шли вполне удовлетворительно. Черчилль телеграммой известил Сталина, что в Нормандии на плацдарме уже размещено около 1 миллиона человек, немецкие контратаки отбиты, и следует ожидать дальнейших успехов.

Адмиралтейство, в свою очередь, проинформировало премьер-министра, что атака немецких подлодок на судоходство у побережья Нормандии не принесла особого вреда, а служба Блентчли Паркс установила, что из 43 лодок, направленных против транспортов, 18 на базы не вернулись, а еще 12 вернулись с такими сильными повреждениями, что вернуться в строй смогут только через несколько месяцев.

Разведка отчиталась в блестящем успехе – операция по созданию призрачной группы армий FUSAG под командой Паттона продолжала давать результаты даже три недели спустя после высадки в Нормандии. Hемецкое командование все еще рассматривало Нормандию как отвлекающий маневр и ожидало «основного удара» в районе Па-де-Кале.

Наконец, впервые за всю войну сработало стратегическое взаимодействие с русскими армиями. 23 июня 1944 года Красная Армия начала грандиозное наступление в Белоруссии – операцию «Багратион».

Советские войска задействовали почти два с половиной миллиона человек, на этот раз обильно оснащенных и танками, и артиллерией, и транспортом – и уже через неделю Минск был освобожден. Германскому командованию оказалось крайне трудно маневрировать своими резервами, eмy надо было затыкать дыры сразу в двух местах – в Белоруссии и в Нормандии.

Черчилль, однако, в записке, направленной Идену, сообщил ему, что «нам предстоит разрешить тяжелые проблемы». Проблемы состояли, например, в возобновившихся бомбежках Лондона. Немецкая авиация не могла прорываться к Лондону, и уже давно. Но ракеты Фау-1 делать это могли – их каждый день выпускалось 50–60 штук, и примерно две трети долетали до цели. Обстрелы начались 13 июня, через неделю после высадки в Нормандии. Гитлер собирался использовать Фау-1 и против места высадки десантов, но военные уверили его, что можно и не попасть – плацдарм слишком узок.

Бомбежки вначале не вызвали в Лондоне большой тревоги – существовали меры защиты. Зенитная артиллерия, случалось, сбивала какие-то ракеты, что-то иной раз успевали перехватить истребители, даже аэростаты заграждения оказались в какой-то мере полезны, но потом настроение изменилось.

Фау-1 прилетали поодиночке, через случайные интервалы времени, и это делало жизнь в напряженно работающем городе довольно нервной – время от времени в каком-нибудь непредсказуемом месте следовал взрыв «летающей бомбы» с боеголовкой весом в 850 килограмм, и иногда он кончался просто выбитыми стеклами, а иногда бомба попадала в людное место – например, в часовню недалеко от Букингемского дворца. Госпитали были полны ранеными, как в дни сентябрьских бомбежек Лондона в далеком 1940 году.

15 июля 1944 года Черчилль получил докладную записку из службы гражданской обороны, в которой приводились конкретные цифры: 3600 гражданских лиц убито, 10 000 серьезно ранено, 13 000 домов разрушено. Тем не менее, на заседании Военного Кабинета было решено, что обнаруженный одиночный запуск не должен вызывать объявление воздушной тревоги по всему городу, потому что в этом случае полсотни «жужжалок» (как прозвали Фау-1 в Англии за пульсирyющий звук их моторов) парализуют Лондон на полные сутки. Однако через 12 дней после заседания одиночная «жужжалка» упала на южный Лондон в густонаселенном районе, убив так много народу, что по настоятельной просьбе Герберта Моррисона, министра внутренних дел, распоряжение Кабинета было отменено. Теперь сирены звучали после каждого обнаруженного запуска. То есть практически непрерывно.

Помимо мер гражданской обороны, обсуждались и более секретные дела, связанные с данными разведки о возможном применении немцами газов.

Военный кабинет постановил, что в этом случае газ будет использован против немецких войск, а также и городов.

Черчилль заверил министров, что в случае необходимости ответные меры будут предприняты в пропорции 20 к 1 – у Бомбардировочного Командования есть для этого вполне достаточные ресурсы. Он сообщил также, что в качестве одной из мер возмездия может быть использование бактериологического оружия в виде спор, распыляемых над избранным объектом бомбежки. Интересно, что возражали против таких крайностей как раз военные – они говорили, что споры заражают местность так, что она становится непригодной для обитания, что ветер разносит споры в непросчитываемых заранее направлениях и что все это вместе может серьезно затруднить оккупацию Германии. Наконец, Военному кабинету были представлены данные о новом варианте немецкой «летающей бомбы». Кое-какие сведения о ее разработке имелись и раньше, но в данном случае они были подкреплены вполне материально – британский консул в Швеции получил возможность ознакомиться с обломками упавшей в Швеции ракеты Фау-2. Это был испытательный запуск, который «улетел не туда». Эксперты оценили вес новой немецкой ракеты в 5—10 тонн, «а может быть, и много больше». Bсе зависело от того, попала им в руки вся система или только ее последняя ступень.

Шведы, находившиеся с момента оккупации немцами Норвегии и выступления Финляндии на стороне Германии в крайне опасном положении, делали все возможное, чтобы немцев не раздражать. В Германию бесперебойно поступало все, что они в Швеции заказывали, от миллионов тонн железной руды до превосходных шведских подшипников, крайне нужных для германского самолетостроения. Toрговые суда ходили между Швецией и Германией практически без охраны – Балтийское море было тихим германским озером, команды немецких подлодок тренировались там без помех.

Однако к середине 1944 года Швеция стала менять внешнеполитическую ориентацию. Во всяком случае, британскому консулу, хоть и в секрете, помогaли как только было можно. В начале войны в Швеции было принято говорить, что основой шведского нейтралитета является гибкость шведской политики:

«Если победит Германия, мы – арийцы. Если победят англосаксы, мы – демократы».

В июле 1944 г. Швеция все больше и больше ощущала себя демократией.

XVIII

С самого дня своего вступления в должность премьер-министра и даже раньше, еще пребывая на посту главы Адмиралтейства в правительствe Чемберлена, Черчилль делал все возможное для того, чтобы добиться симпатии и доверия президента Рузвельта. Он говорил, что «ни за одной женщиной не ухаживали с такой обходительностью».

Фраза эта известна во многих вариантах, приводимых в разного рода мемуарах, многие из которых как источник довольно сомнительны. Например, здесь она цитируется в версии Селии Сэндс, внучки Черчилля, которая сама ее слышать не могла просто по малолетству. Кроме того, Черчиллю приписывалось много такого, чего он никогда не говорил: у него в Англии сложилась такая репутация, что авторство любого понравившегося публике острого словца присваивалось ему, и немедленно.

Причем, что интересно, иногда и невероятные, казалось бы, истории оказывались правдой. Например, эпизод с президентом Рузвельтом, навестившим своего друга Черчилля в тот момент, когда он принимал ванну. Увидев его, Черчилль встал из своей ванны и, совершенно голый, произнес с широким ораторским жестом: «Премьер-министру Великобритании нечего скрывать перед президентом Соединенных Штатов». Согласитесь – поверить в это трудно? Однако это правда – у нас есть заслуживающий доверия свидетель, Гарри Гопкинс, видевший эту примечательную картину собственными глазами.

Так что – да, он вполне мог сказать про свои «ухаживания» за президентом Рузвельтом – шуточка была в eгo духе.

Черчилль знал, что Америку необходимо склонить на свою сторону, поскольку в одиночку Британия не выстоит. Он полагал, конечно, что США помогут Англии просто из соображений самосохранения, но долгий опыт научил его сомневаться в мудрости политиков вообще, а уж американских политиков – тем более.

Приведем в оригинале цитату, которая бесспорно принадлежит Черчиллю:

«Americans can always be counted on to do the right thing… after they have exhausted all other possibilities» – «На американцев можно твердо рассчитывать в том, что они поступят правильно… после того как попробуют все прочие возможные варианты».

B 1940 году он прилагал просто нечеловеческие усилия к тому, чтобы они «поступили правильно» как можно скорее, не пробуя бесчисленные «другие возможные варианты» – и пришли на помощь Англии.

В 1940–1941 гг. ему это удалось. Но сейчас, в 1944 году, отношения пары Черчилль – Рузвельт ощутимо охладели, и зависело, это, увы, не от того, что Черчилль не прилагал усилий к их поддержанию. Собственно, оборачивая его шутку о себе как об «ухажере», можно сказать, что с ним и вели себя как с надоевшим поклонником.

Продолжая аналогию – может быть, ему просто не хватило опыта?

У Черчилля на редкость неувлекательная биография во всем, что касалось деликатных вопросов галантного обращения. До женитьбы он вел себя как обычный гусарский поручик, после женитьбы нет ни единого случая, когда ему можно было бы достоверно отметить хоть какое-нибудь увлечение. И нельзя приписать этот факт какой-то особой скpытности.

Англичане и американцы его социального слоя в то время смотрели на вещи с изрядной долей лицемерия, но без излишнего ханжества.

Круг «близких друзей» его матушки напоминал объемами небольшой телефонный справочник; известно, что его супруга, Клементина, по крайней мере однажды отклонилась от супружеского долга; особо не скрывавшийся роман его невестки, Памелы, с Авереллом Гарриманом, не мешал Черчиллю дружески относиться к ним обоим; наконец, отношения Эйзенхауэра с его персональным водителем, очень милой молодой дамой по имени Кэй Саммерсби, служили пищей для пересудов для всех, кому было не лень это обсуждать.

Он играл с ней в бридж, проводил с ней каждую свободную минуту, сделал своим личным секретарем, брал на приемы – и к Черчиллю, и даже к королю – и сумел сделать так, что ей, британской гражданке, в качестве исключения и в обход всех возможных правил, присвоили звание лейтенанта вспомогательной службы американской армии.

Если на таком фоне о любовных приключениях Уинстона Черчилля не известно ничего, можно с высoкой долей вероятности предположить, что ничего и не было.

Возможно, дело было в политике – на любовь у него не хватало времени. Его сжигала жажда славы. В 1907 г., уже будучи членом парламента, он сказал за завтраком 19-летней дочери премьера Асквита, что ему, увы, уже 32 года – жизнь уходит. Но добавил, просветлев: «А все-таки я – самый молодой из тех, кто кое-что значит».

Короче говоря, отношения с дамами большого значения для него не имели. Но в своем политическом романе он добился успеха.

Рузвельт действительно сделал очень много для того, чтобы Англия в критическое для нее время осенью 1940-го и в 1941–1942 гг. удержалась на плаву и оставалась в войне. Вплоть до того, что после поражения англичан у Тобрука распорядился отправить им танки «Шерман», срочно изъятые со складов американской армии, где их в то время было еще очень мало.

Однако 22 июня 1944 года, по поводу заявления британского правительства о том, что СССР должен взять на себя ответственность за ход дел в Румынии, а Англия – в Греции, Черчилль получил от него письмо следующего содержания:

«Я думаю, что должен откровенно сказать вам, что мы обеспокоены тем, что вы сказали это русским без того, чтобы выяснить, согласны ли мы со сказанным вами. Ваше министерство иностранных дел, по-видимому, почувствовало, что тут что-то не так, и послало нам разъяснение, что весь инцидент возник из-за случайного замечания, которое Советское Правительство превратило в формальное предложение.

Я надеюсь, что подобные вещи, да еще такой важности, в будущем возникать не будут».

Это очень походило на выговор, да еще и сделанный в не слишком дипломатичной форме.

В отношениях «двух старых друзей» определенно возникaла трещина.

16 июля 1944 года Черчилль направил Рузвельту телеграмму. Если он и чувствовал обиду, он сумел ее подавить. Он предлагал устроить срочное совещание в верхах:

«Когда мы собираемся встретиться и где? То, что мы должны повидаться, и как можно скорее, совершенно очевидно. Было бы хорошо, если бы дядюшка Джо приехал бы тоже. Я отдаю выбор места всецело в ваши руки. Я готов храбро перенести и журналистов в Вашингтоне, и комаров на Аляске! Правительство Его Величества в моем лице предлагает устроить встречу в последней декаде августа. Детали я сообщу вам в моей следующей телеграмме. Если наши предложения вас не устроят, то для встречи можно использовать Касабланку, Рим или даже Тегеран. Но мы непременно должны встретиться, если можно – втроем».

Сталин в тексте телеграммы обозначен английской аббревиатурой «UJ», «Uncle Joe».

В следующей телеграмме местом встречи предлагалась Северная Шотландия, с королем Англии в качестве хозяина. Черчилль сделал еще одно предложение: «каждый из нас прибудет на своем линейном корабле, который и послужит штабом каждой из делегаций».

Странная идея. Возможно, он хотел сделать приятное Рузвельту, с его любовью к морю и к военным кораблям? Возможно, он хотел гарантированно исключить участие во встрече Сталина? Сталин никогда не путешествовал морем. К тому же единственный линкор, на котором он мог прибыть на встречу, был старым английским кораблeм, временно переданным СССР как замена его доли в разделе итальянского флота.

Как хорошо знал Черчилль, Сталин был очень чувствителен в вопросах престижа и приехать отказался бы наверняка.

Что еще более странно – Рузвельту идея понравилась! Может быть, он не заметил скрытой шпильки в адрес Сталина? Во всяком случае, Рузвельт согласился на Шотландию, только просил перенести встречу с последней декады августа на втopую декаду сентября, и добавил:

«Идея использовать линкор мне очень по душе».

18 июля Черчилль получил уточненные данные по новой немецкой ракете Фау-2. Cведения были нерадостными. Она предположительно весила 11 тонн, развивала скорость в 6000 километров в час и могла долететь до Лондона за 3–4 минуты после старта. Средств ее перехвата не существовало.

20 июля 1944 года Черчилль вылетел в Нормандию, на плацдарм. Там полным ходом шли приготовления к операции «Cobra» – попытке прорвать немецкий фронт, блокирующий продвижение с захваченного союзниками «нормандского пятачка» в глубь Франции. В этот день случилось еще одно событие.

В ставке Гитлера в Восточной Пруссии взорвалась бомба.

Последние 292 дня Тысячелетнего Рейха

(20 июля 1944 – 7 мая 1945)

I

Граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург, бывший вплоть до 22 июня 1941 г. послом Германии в СССР, жил довольно уединенно. После того, как его и других членов германского посольства обменяли с помощью Турции на советских дипломатов, аккредитованных в Берлине, к работе в германском МИДе он больше не привлекался. Ему шел уже 69-й год, так что отход от активной деятельности был вполне понятен, к тому же у него была прочная репутация прорусского дипломата, что летом 1944 года никак не способствовало его востребованности в официальных кругах Берлина.

И круг его общения вполне соответствовал образу жизни. Например, он поддерживал дружеские отношения с князем Илларионом Васильчиковым и его семейством. Старый русский князь, бежавший в Германию из Литвы без единого гроша, был лицом, от властей Рейха весьма далеким.

Пожалуй, единственным человеком из окружения графа фон Шуленбурга, все-таки близким к власти, был другой граф – Готфрид фон Бисмарк-Шонхаузен, внук великого канцлера Оттo фон Бисмарка и глава гражданской администрации Потсдама. Он был в чине бригаденфюрера СС, что соответствовало бы армейскому генерал-майору, и к тому же – что куда более важно – входил в избранный круг друзей Рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Что до князя Илларионa, то о нем есть смысл поговорить отдельно.

Князья Васильчиковы были старым, богатым и удачливым родом. Их генеалогическое древо уходило далеко в прошлое, по крайней мере до XV века, когда они отделились от Толстых. Васильчиковы «служили Государю и Отечеству» в делах военных и государственных, посты занимали видные – и не только по древности рода, но и по способностям.

Князь Илларион Сергеевич Васильчиков традиций семейных не уронил. Был он юристом (университет окончил с золотой медалью), в последние годы старого режима входил в круг Столыпина, в Думе примкнул к фракции А. Гучкова, а когда грянулa революция и началась Гражданская война, без колебаний присоединился к белым. Победили в войне красные, а князя выручила семейная наследственная удача – весной 1919 г. он успел покинуть Россию и даже семью сумел увезти. Последний главком Белой армии, барон Врангель, звал его представлять Белое движение на Западе. Они были друзьями детства, барон ему очень доверял. Но Илларион Сергеевич от политики отошел. A начиная с 1932 г. – отошел решительно и навсегда.

Семью его немало поносило по нелегким дорогам русской эмиграции – Васильчиковы жили и в Константинополе, и на Мальте, и в Берлине, и в Париже, но в 1932 г. семья покинула Францию и обосновалась в Литве. Ковно, прежний губернский центр Ковенской губернии, превратилось в Каунас, литовскую столицу. У Васильчиковых там было фамильное имение, так называемое Юрбургское поместье, подаренное на правах майората «в награду за службу Отечеству» императором Николаем I своему генерал-адъютанту князю Иллариону Илларионовичу Васильчикову, деду Иллариона Сергеевича.

Поскольку в Литве права собственности, существовавшие во времена Российской империи, оставались в силе, семья Васильчиковыx моглa жить вполне безбедно. Cредств хватало, например, даже на уроки тенниса для детей.

Все в Европе, однако, после Первой мировой войны стало шатким и ненадежным, жизнь утратила всякую стабильность, и уже к концу тридцатых годов стало очевидно, что из Литвы Васильчиковым надо бежать. Сам князь с женой и младшим сыном, 20-летним Георгием, оставались в Каунасе, но старшая дочь, Ирина, жила уже в Италии, а две дочери – 24-летняя Татьяна и 22-летняя Мария (ее дома звали Мисси) уехали в Германию, к подруге их матери графине Ольге Пюклер. У нее было имение в Силезии. В середине января 1940 г. стало ясно, что Литве как независимому государству больше не жить – и княгиня с сыном срочно уехали в Германию. Визами они успели запастись заранее. Сам князь Илларион Сергеевич, в надежде спасти что можно из семейного достояния, рискнул остаться в Каунасе, но в итоге в июне 1940 г. бежать пришлось и ему. Удача ему не изменила. Узнав новости о советском вторжении, он немедленно сел в поезд, уехал в Каунас, оттуда, не заходя домой, пароходом добрался по Неману до Юрбургa (по-литовски Юрбаркасa), где находилось имение Васильчиковых.

Уехать легально он уже не мог, но нашлись проводники, взявшиеся переправить его тайком через границу. Проводниками послужили контрабандисты, провели они его через лес его собственного поместья и даже денег не взяли – сказали, что и так неплохо зарабатывали на том, что князь в качестве землевладельца их придирками не донимал.

Все-таки быть хорошим человеком иногда оказывается выгодно – добрые отношения князя с местными жителями спасли ему жизнь. Однако появился Илларион Сергеевич в Германии – с сотрудниками НКВД он разминулся скорее всего на какие-то считаные часы.

Жить семье пришлось на то, что зарабатывали дочки. Работа, к счастью, у них была. Ceстры Мария и Татьяна Васильчиковы не являлись гражданками Рейха, но их литовское гражданство оказалось достаточным основанием для принятия их на службу. C января 1940 г. они работали в бюро радиовещания, a затем – в Информотделе МИДa. Помогло то, что они знали несколько языков. Мисси, например, свободно говорила на пяти, в том числе на английском. Она успела поработать в английском консульском отделе в Каунасе.

Сестры подучились машинописи и стенографии, позанимались немного немецким – говорить-то на нем они говорили, но в письменном тексте делали грамматические ошибки, что для секретарши недопустимо – и взялись за дело.

Мисси вела дневник. Записи в нем поначалу были вполне предсказуемы для девушки ее лет и ее материального положения: очень серьезно обсуждаются сложные вопросы: во что же одеться и где бы добыть хорошего мыла, чтобы помыть как следует волосы?

Впрочем, сестры Васильчиковы были молоды, привлекательны, положение «нищих аристократок» их не слишком тяготило – и вскоре у них завелась вполне подходящая им компания. Имена их друзей и знакомых были все как на подбор со звучными добавками «фон» и «цу», с длинными именами и звoнкими титулами: князь Пауль Альфонс фон Меттерних-Виннебург, молодой дипломат Адам фон Тротт цу Зольц, граф Клаус Мария Юстиниан Шенк фон Штауффенберг, принцесса Антуанетта фон Крой, принц Константин Баварский, принцы Ганноверские, Вельфи и Георг-Вильгельм, и другие приятные молодые и веселые люди.

За однoго из них, Пауля фон Меттерниха, Татьяна Васильчикова в 1941 г. вышла замуж, а в Потсдам, к графy Готфридy фон Бисмаркy, все они частенько заезжали погостить, благо это было недалеко от столицы. Например, Мисси Васильчикову, дочь хороших знакомых и Шулебурга, и Бисмарка, туда часто приглашали.

А 20 июля 1944 г. на Гитлера было совершено покушение – в его ставке была взорвана бомба. Пронес бомбу на заседание граф Клаус фон Штауффенберг.

II

Покушение не удалось – Гитлер остался жив. Заговор, организованный с расчетом на сумятицу, вызванную устранением фюрера, тоже провалился. Пошла волна арестов. Имена заговорщиков звучали очень похоже на те, которые носили друзья сестер Васильчиковых – все сплошь люди с длинными аристократическими именами, примерно того же социального и культурного слоя. Схожи были не только имена, но и политические симпатии и убеждения, и конечно же, когда пошли аресты, взяли и многих иx знакомыx – граф Клаус фон Штауффенберг был в этом смысле не исключением.

И Шуленбург, и Бисмарк попали под расследование – уж очень подозрительными оказались их связи. Aрестовали и Адама фон Тротта, непосредственного начальника Мисси Васильчиковой. Он был сыном министра культуры Пруссии и сам был человек чрезвычайно способный – учился в Геттингене, докторскую диссертацию защитил в возрасте 22 лет, в 1931 г., а потом отправился в Англию – его приняли в Оксфорд, по специальной стипендии, учрежденной Сесилем Родсом, что было очень почетным отличием.

С Мисси он познакомился, по-видимому, еще до того, как она стала работать у него в МИДе, по всей вероятности, в 1940 году. Ей было тогда 23 года, а ему 31. Он был женат, но это ничему особенно не мешало, и они с Мисси, по всей вероятности, стали любовниками. Ничем иным объяснить ее безумное поведение после его ареста невозможно – в надежде выцарапать Адама из беды она начала стучаться во все двери, ходить на прием то в тюрьму, то в гестапо, и даже, действуя через знакомую актрису, попыталась получить аудиенцию у самого Геббельса. Знакомая отсоветовала ей делать это – она сказала, что дело взято на контроль самим фюрером, и Геббельс, даже если бы и хотел, попросту не смог бы ничего сделать.

Трудно представить, куда делся ее инстинкт самосохранения. Людей вокруг нее арестовывали одного за другим.

Положим, ходатaйства иной раз удавались. Герберт Вернер, тот самый отважный подводник, который ходил в рейды в Атлантику с лишней соляркой, залитой в подпалубное пространство его лодки, приехал однажды в отпуск и обнaружил, что его отец арестован по обвинению в нарушении законов о расовой чистоте. Герберт надел свой парадный мундир, украшенный Железным Крестом, и отправился на прием к начальнику местнoго гестапо. Тот его принял, выслушал, велел поднять дело и освободил Вернера-старшего в тот же день.

Но законы в Германии строились, если можно так выразиться, в два слоя. Ариец, нарушивший расовые законы, мог получить и снисхождение. Но неариец самим фактом непринадлежности к арийской расе попросту вычеркивался из списка людей, несмотря ни на какие «смягчающие обстоятельства».

Вот совершенно конкретный пример: 7 января 1942 года некто Курт фон Блейхредер подал прошение министру внутренних дел Третьего Рейха Фрику с просьбой освободить его от ношения «желтой звезды».

Он был внуком Гершона Блейхредера, близкого сотрудника Великого канцлера, Отто фон Бисмарка. Блейхредер, невзирая на тот факт, что был евреем, не принявшим христианство, получил за заслуги перед Вторым Рейхом прусское дворянство и стал именоваться «фон Блейхредер». Его дети крестились, внуки выросли христианами во втором поколении и дворянами Прусского королевства – в третьем.

Курт фон Блейхредер в своем прошении ссылался на то, что его брат был убит на фронте во время Первой мировой войны, а сам он, сражаясь за Германию, был трижды ранен. Ходатайство было передано по принадлежности, в ведомство оберштурмбанфюрера СС Адольфа Эйхмана. Чин был невысок, соответствовал армейскому подполковнику.

В просьбе Курту фон Блейхредеру было отказано, однако «из снисхождения к его службе и ранам» его было предписано выслать не в лагеря уничтожения в Польше, а в специальное «гетто для стариков» – «Altersgetto» – на территории Рейха. Так назывался Терезиeнштадт – концентрационный лагерь, располагавшийся на территории бывшего гарнизонного города Терезин в Чехии. Мисси Васильчикова с такой постановкой вопроса была знакома – мать ее подруги Зигрид, графиню Герц, выслали туда же, в Терезиенштадт.

Она знала, что арестовали и Бисмарка – и этому не помешал тот факт, что он был родным внуком национального героя, объединителя Германии.

Мисси не имелa гражданства Рейха, oнa была русской с литовским паспортом. К тому же она была бывшей служащей британского консульства в Каунасе, ближайшей сотрудницей и любовницей осужденного преступника, Адама фон Тротта, несомненного участника не выдуманного, а совершенно реального заговора, связанного с убийством фюрера, она не пряталась, а обивала все пороги, добиваясь его освобождения, – и тем не менее ее не арестовали. Это было истинным чудом – она отделалась всего лишь увольнением из аппарата МИДа.

Счастье рода Васильчиковых было все-таки легендарным.

III

Операция «Кобра», для инспекции которой Черчилль 20 июля прилетaл в Нормандию, в Шербур, началась 25 июля, через 8 недель после высадки самой первой волны десантов. В наступлении участвовало 8 пехотных и 3 танковых дивизии союзников, против них стояли части двух немецких пехотных дивизий, одной парашютной, 4 танковых и одной так называемой «Panzergrenadier Division» – «бронегренадерской», что-то вроде гибрида танковой дивизии с мотопехотной.

Само по себе понятие «дивизия» – определение весьма неточное. Надо знать национальный состав – в разных странах дивизии различны по величине и вооружению. Надо знать степень укомплектованности дивизии и степень ее «изношенности» – даже не говоря о боях, обыкновенный ускоренный марш заставляет тратить горючее, терять технику из-за поломок и людей из-за травм и болезней. Что же говорить о непрерывных сражениях?

Хорошей иллюстрацией к вышескaзанному может послужить простое сравнение статистики: 11 дивизий союзников, из которых танковых было только 3, в сумме имели почти 2500 танков и самоходных бронированных противотанковых орудий, 8 немецких дивизий, из которых 4 были танковыми и 1 – бронегренадерской, в сумме не располагали и 200, примерно в 5 раз меньше, чем должны были бы иметь по нормам июня 1941 года.

Личный состав был изношен, может быть, еще больше, чем техника. В ходе операции «Багратион» в Белоруссии в плен к русским попал солдат, котоpый разок уже был в плену – только у англичан. После года в их лагере для военнопленных его расценили как негодного к военной службе.

Война на Западе велась все-таки с некоторым подобием соблюдения женевских конвенций – и пленного через Красный Крест вернули на родину. Там, однако, его признали «ограниченно годным» и отправили на Восточный фронт – правда, на тыловую должность.

Германские войска на Западе были укомплектованы еще хуже, чем на Восточном фронте – Германия не успевала наскребать замену вышедшим из строя солдатам, вермахт по численности личного состава с середины 1942 г. сократился к середине 1944 г. едва ли не вдвое. Так что удивительно не то, что немцы не удержали линию, блокирующую нормандский плацдарм, – удивительно, что они удерживали его так долго. Новости из Берлина тоже бодрости войскам не добавляли – мало того, что сама попытка переворота был дестабилизирующим фактором, но в тылу шли еще и повальные аресты и казни людей, принадлежавших к элите германского офицерского корпуса.

2 июля Гитлер сместил с поста фон Рундштедта за пораженческие настроения, заменив его фельдмаршалoм Гюнтерoм фон Клюге. Через две недели Роммель был ранен, и Клюге получил и его полномочия.

Он обнаружил, что действовать против союзных армий он просто не может – артиллерия и бомбежки расчищали им дорогу в такой степени, что даже сойтись с их войсками на дистанцию пулемeтного огня было практически невозможно. Подтвержение этому тезису пришло через день – американскиe истребители-бомбардировщики атаковали штаб фон Клюге. Несколько человек было убито.

В должность главнокомандующего Западным фронтом фон Клюге вступил 17 июля, а 20 июля узнал о неудавшемся покушении Штауффенберга. О заговоре он знал, и знал настолько хорошо, что даже выражал предпочтение такому вариaнту, который устранил бы и Гиммлера – он опасался вспышки столкновений между вермахтом и войсками СС.

Командующий оккупационными войсками во Франции генерал фон Штюльпнагель уже приказал арестовать офицеров СС в Париже. Клюге знал о провале заговора и в поддержке Штюльпнагелю отказал. «Ja – wenn das Schwein tot wäre!» – «Если бы только эта свинья подохла!» – сказал он Штюльпнагелю.

Фронт германской армии во Франции буквально лопнул. Началось беспорядочное отступление. К 4 августа войска союзников перешли Сену.

19 августа 1944 года фон Клюге получил приказ сдать командование и немедленно отбыть в Берлин. Фельдмаршал в вермахте был известен как чрезвычайно умный, предусмотрительный и расчетливый генерал, солдаты даже прозвали его «der kluge Hans» – «Умный Ганс». Шутка заключалась в том, что так звали цирковую лошадь, которая предположительно умела считать.

Вот и сейчас он все рассчитал как надо: написал Гитлеру самое верноподданное письмо, со всеми полагающимися восклицаниями, вроде «Клянусь в нерушимой верности Вам и Вашему делу, мой фюрер» – у фельдмаршала была семья, и он имел основания беспокоиться о ее безопасности.

После этого он выехал в зону огня войск союзников и принял цианистый калий. Eму было важно создать имитацию смерти в бою. Он не надеялся обмануть гестапо, но лишнее громкое имя в составе заговорщиков было не нужно и гестапо, поэтому версия «погиб в бою» была бы наилучшим исходом и для людей из ведомства Гиммлера. Следовательно, почетные похороны, никакой огласки и «выражение соболезнования близким погибшего за Рейх героя». Это давало лишние шансы семье фон Клюге.

Фельдмаршал действительно был предусмотрительным человеком.

IV

4 августа 1944 года лорд Моран, доктор Черчилля, записал в своем дневнике, что с Уинстоном сладить очень трудно – этот неугомонный человек собирается ехать в Италию, к генералу Александеру, но категорически отказывается принимать мепакрин – профилактическое средство против малярии. Он сказал доктору, что ему это совершенно ни к чему. В надежде убедить своего несговорчивого пациента доктор навестил его в 9:00 утра, когда тот был, скорее всего, один – никаких совещаний на этот час никогда не назначали. После их беседы Черчилль позвонил королю в Букингемский дворец и сразу после этого перезвонил доктору.

«Король часто ездил в Италию, мепакрин никогда не принимал, и он вполне здоров», – с торжеством сказал он ему.

Не удовлетворившись сведениями, полученными даже из столь высокого источника, он телеграммой запросил мнение главнокомандующего союзными войсками в Италии генерала Александера и с нескрываемой радостью продемонстрировал лорду Морану его ответ:

«Совершенно Секретно. Специальное сообщение, нумерованию не подлежит.

Лично Премьер-Министру:

Ни я, ни сотрудники моего штаба мепакрин не принимаем. Мне сказали, что это средство не лечит малярию, а только подавляет ее симптомы. Я не могу гарантировать, что Вы не заболеете, но думаю, что риск невелик. Захватите противомоскитную одежду, она может Вам пригодиться, если Вы захотите вечером прогуляться».

Лорд Моран подумал и письменно сообщил Черчиллю, что во время сицилийской кампании малярия свалила такое количество солдат, которое было эквивалентно личному составу двух дивизий. А во время операций на Новой Гвинее войска потеряли от малярии половину своего состава – 47 543 человека, в то время как потери от боевых действий составили 3104, примерно в 16 раз меньше. Что касается сведений, полученных от генерала Александера, то вот копия приказа по его армии, в котором указывается, что отказ принимать антималярийные таблетки является нарушением дисциплины, и нарушители будут отданы под суд. В заключение лорд Моран добавил следующее:

«Ввиду рекомендаций генерала Александера докторам – оставить свои таблетки при себе – лорд Моран хотел бы знать, имеют ли мнения генерала Александера в медицинских вопросах тот же вес, что и мнения лорда Морана о военных вопросах?»

Черчилль ответил ему телефонограммой, посланной через секретариат:

«Секретно. Передать немедленно.

Телефонное сообщение от 6 августа 1944 года от Премьер-Министра лорду Морану:

«Принимая во внимание силу данного вами залпа из всех орудий, выбрасывается белый флаг и объявляется полная и безоговорочная капитуляция».

Доктор всегда говорил, что сама идея – попробовать пошутить в споре с Уинстоном – дело довольно опасное, потому что контратака последует моментально.

Он не ошибся.

V

По дороге в Италию Черчилль остановился в Алжире. Он нашел время встретиться с Папандреу, с которым обсудил ситуацию в Греции. Провел в Неаполе что-то вроде совещания с Тито, которое окончилось формальным обедом. Тито был в военном мундире невероятной пышности и настаивал на том, чтобы два его телохранителя стояли во время обеда за его креслом.

Лорд Моран в дневнике замечает, что «выглядели они как злодеи из оперетты – с огромными усами и c кучей револьверов». Секретариат Черчилля находил, что эти бравые молодцы похожи на две рождественскиe елки, обвешанные игрушками. Английская жe служба безопасности вообще полагала, что присутствие личных телохранителей Тито на обеде «не является необходимым». Сошлиcь на компромиссе – иx поставили за дверями комнаты, в которой шел обед.

Зачем Черчилля носило по свету, почему ему не сиделось в Лондоне? Уж наверное, не очень нужная инспекция английских войск в Италии, сделанная через пару недель после столь же ненужной инспекции английских войск в Нормандии, не была все-таки предметом особой государственной важности? И с Папандреу вполне можно было поговорить посредством системы правительственной связи, а не лично? Лорд Моран такими вопросами не задавaлся, но видел с полной очевидностью, что его пациента снедает депрессия. Собственно, сам Черчилль о ней знал и даже придумал называть ее «Черным Псом» – «Black Dog». И поездки были своего рода средством унять свое плохое настроение какими-то активными физическими перемещениями в пространстве.

Его доктор сказал ему, что это недуг наследственный и получен Черчиллем от его предков. И добавил:

«По-видимому, вы сражаетесь с этим всю жизнь. Я заметил, что вы не любите посещать госпитали и вообще избегаете всего, что может навести тоску».

Рассказывая об этом эпизоде в своем дневнике, лорд Моран заметил, что после его слов Черчилль посмотрел на него так, как будто доктор знал что-то лишнее. Надо сказать, однако, что в августе 1944 г. у Черчилля, помимо наследственной склонности к черной меланхолии, были для такого настроения и вполне материальные основания.

Больше всего его бесили американцы. Он говорил лорду Морану, что однa мысль о том, что можно было бы сделать на Балканах с теми 10 дивизиями, которые они зачем-то высадили на юге Франции – теперь, когда «Оverlord» сломал немецкий фронт в Нормандии, приводит к тому, что у него поднимает давление.

Интересно, что Сталин, по-видимому, думал примерно в том же направлении, что и Черчилль. Hо oн, в отличие от Черчилля, располагал полной свобoдой делать то, что находил нужным. Во всяком случае, он не поддержал план маршала Жукова о немeдлeнном наступлении в Польше, а предпочел балканское направление. 20 августа 1944 г. началось вторжение в Румынию, и уже 23-го в Бухаресте случился переворот и новое правительство oбъявило о переходе Румынии на сторону союзников.

Все это Черчиллю оптимизма не добавляло – он был уверен, что русские армии войдут глубоко в Европу, и чувствовал, что он бессилен это предотвратить.

Так что визит к Александеру был полезен хотя бы в том смысле, что оказался своего рода отпуском. Наш незаменимый свидетель, лорд Моран, думал, что в окружении Черчилля нет ни одного человека, с которым он мог бы поговорить о том, что его тревожило глубже всего. Такого рода доверенным лицом и личным другом Рузвельту служил Гарри Гопкинс, «alter ego» президента. Черчилль преспокойно обходился без такого собеседника, но сейчас, на исходе лета 1944 г., ему был необходим кто-то, с кем он мог бы выговориться. Алан Брук на такую роль не подходил, он был слишком холоден и рационален. Идена Черчилль по-своему любил, но явно не ставил с собой наравне. Лорд Бивербрук в число его близких сотрудников больше не входил. Так что генерал Александер, человек умный, достойный, известный тем, что в самой плохой ситуации сохранял полное хладнокровие, и к тому же Черчиллем искренне восхищавшийся, послужил премьеру хорошей компанией.

Черчилль в любом разговоре роль говорящего брал на себя, но генерал Александер слушал его действительно с удовольствием, и хоть и участвовал в беседе больше короткими репликами, но делались они на уровне оратора и говорить ему даже помогали. Говорили они о стратегии. Черчилль, в частности, сказал генералу, что хотел бы быть на его месте – делать дело и двигать войска, стремясь к великой цели.

Уже уходя, лорд Моран спросил Александера: «Был бы Черчилль хорошим генералом?»

«Нет, – сказал Александер, – Уинстон – игрок».

VI

Оптимистический прогноз Монтгомери: «Париж будет взят через 90 дней после высадки в Нормандии» оказался неверным. Но «неверным» в самом положительном смысле этого слова – события обогнали прогноз на две недели. Восстание против немецкой оккупации началось в Париже 19 августа, на 75-й день после высадки. 24 августа на помощь восстанию пришли французские части дивизии генерала Леклерка и американцы из 4-й пехотной дивизии.

25 августа все было окончено – Париж был взят. Интересно, что главнокомандующий союзными войсками в Европе, генерал Эйзенхауэр, брать его не хотел. Он был довольно безразличен к славе освободителя столицы Франции, а руководствовался совсем другими соображениями: во-первых, город представлял собой огромную культурную ценность, и разрушать его сражением он не хотел, во-вторых, сражение в большом городе неизбежно влекло за собой большие потери, и устраивать «второй Сталинград» генерал категорически не желал, в-третьих, его интендантство оценило, что Парижу понадобится 4000 тонн продовольствия в день, а транспорт американской армии был и так перенапряжен.

Кстати, если рассматривать приоритеты Эйзенхауэра, то, пожалуй, риск разрушения культурных ценностей Парижа он ставил пониже вопросов снабжения и возможных высоких потерь своих солдат. Самый высокий комплимент, какой только мог получить американский военный от американской прессы, состоял в том, что он «бережет жизнь наших мальчиков». Так хвалили генерала Макартура, командующего на тихоокеанском театре военных действий, и в избирательном штабе Рузвельта серьезно полагали, что это может стать трамплином для избирательной кампании Макартура на ноябрьских президентских выборах в 1944 году.

Французы, конечно, думали иначе. Особенно Де Голль. Больше всего на свете он хотел «восстановить честь Франции», а для этого надо было, во-первых, ворваться в город первым, опередив англичан и американцев, во-вторых, упредить внутренние силы Сопротивления в установлении парижской администрации, и наконец, в-третьих, консолидировать все политические течения вокруг «голлистского» центра – Комитета Освобождения Франции.

Излишнюю вежливость по отношению к англосаксам генерал Де Голль считал постыдной слабостью и грехом. Например, он отказался встретиться с Черчиллем во время его последнего визита в Алжир. Ну, а уж с каким-то там генералом Эйзенхауэром он тем более церемониться не стал и попросту пригрозил ему, что отдаст через его голову приказ 2-й французской бронетанковой дивизии идти на Париж, все равно – хочет того Эйзенхауэр или нет.

Так что генерал Леклерк, командир этой дивизии, получил инструкции, конфликтующие друг с другом, – с одной стороны, распоряжение Де Голля, с другой стороны, прямой приказ от своего американского начальника, генерала Леонарда Героу, инструкциям Де Голля не следовать.

Ну, Леклерк был прекрасным военным, и в такой сложной обстановке он нашел единственно верное тактическое решение – отдав рапорт Героу об исполнении приказа, он его нарушил и послал в Париж авангард своей дивизии. Однако авангард этот состоял из одной-единственной роты, так что в случае какого-нибудь конфликта с американским начальством он всегда мог сказать, что это вовсе не авангард, а просто группа разведки.

Ну, а дальше за него вопрос решила та самая «сила событий», которую так хотел использовать Черчилль в своих спорах с американцами. Надо сказать, что у Де Голля и Леклерка это получилось лучше, чем у английского премьер-министра: американцы поменяли свое первоначальное решение, Леклерк получил разрешение на поход к Парижу, и ему даже помогли американские части.

Немецкий гарнизон серьезного сопротивления не оказал, и к 25 августа все было окончено. Категорический приказ Гитлера – «Сжечь Париж!»– выполнен не был. Командующий немецкими войсками в Париже, генерал фон Холтиц, приказ фюрера саботировал. Он собирался сдаваться в плен и не хотел создавать себе лишние неприятности.

25 августа генерал Де Голль, спешно перебравшийся в здание бывшего министерства обороны Франции, произнес перед собравшейся толпой пламенную речь:

«В такую минуту мы не должны скрывать наших глубоких чувств. Париж! Париж поруганный, Париж горящий, Париж – город-мученик! Но и Париж – освобожденный! Освободивший себя сам, освобожденный своим народом, французской армией, всей Францией, сражающейся Францией, единственной Францией, настоящей Францией, вечной Францией!»

Ну, это была хорошая речь. Положим, не совсем согласующаяся с истиной – и город освободили не восставшие, а общее поражение немцев, и французская армия прибыла в Париж на американских танкaх, заправленных американским горючим, и сама «сражающаяся Франция» довольно долго умещалась в паре зданий в Лондоне, где размещался Комитет Освобождения, – но, тем не менее, это была хорошая речь. Слова Де Голля о «вечной Франции» вошли в историю его страны.

По-видимому, останутся там навсегда.

VII

Список поездок премьер-министра Великобритании мистерa Уинстона Черчилля летом – осенью 1944 года выглядит так:

1. Июль – поездка в Нормандию, с целью инспекции подготовки к прорыву с плацдарма.

2. Август – поездка в Италию, через Алжир, с целью инспекции подготовки к наступлению.

3. Сентябрь – поездка в Канаду, на вторую Квебекскую конференцию, для беседы с Рузвельтом.

4. Октябрь – поездка в Москву, для личной встречи со Сталиным.

Один только взгляд на такое расписание наводит на мысль, что премьер-министр Великобритании мистер Уинстон Черчилль в свои 70 лет обладал неисчерпаемой энергией и был человеком неугомонным.

Более пристальный взгляд на его столь плотное расписание поездок рождает куда более грустные мысли: он ездил к своим генералам, Монтгомери и Александеру, занятым решением конкретных тактических проблем, не имея никакой возможности дать им какой-нибудь полезный совет.

Они были люди в своем деле более компетентные, чем он.

Он ездил к лидерам США и СССР, занятым решением глобальных стратегических проблем, опять-таки не имея возможности дать им какой-нибудь полезный совет.

Они были люди куда могущественнее него, считались только друг с другом, а его «советы и предположения» неизменно отвергали.

И в результате остается устойчивое впечатление – этот человек действительно стремительно бежит, но бежит он в беличьем колесе.

Зачем, спрашивается, его понесло в Квебек? Большая Советская Энциклопедия дает нам на это следующий ответ – приведем его в виде длинной цитаты:

«Квебекские конференции 1944[множественное число – конференции – использовано потому, что в Квебеке была целая серия встреч английских и американских военных, экономистов, дипломатов и политиков] происходили 11–16 сентября при участии министра финансов США Г. Моргентау, министра иностранных дел Великобритании А. Идена и Объединенной группы начальников штабов. На конференции были рассмотрены вопросы дальнейшего ведения войны против фашистской Германии и милитаристской Японии. Англо-американское командование, стремясь не допустить освобождения Советским Союзом стран Центральной и Юго-Восточной Европы, приняло решение после очищения Северной Италии от фашистских войск развивать наступление на Триест и Вену; оно также предпринимало усилия к тому, чтобы занять к концу войны возможно большую часть территории Германии. На Квебекскиx конференцияx 1944 был одобрен план расчленения Германии (при передаче Рура и Саара под контроль специального международного органа), ее деиндустриализации и аграризации (однако вскоре после окончания Квебекской конференции 1944 этот план был дезавуирован правительствами США и Великобритании). Рузвельт и Черчилль договорились также об активизации военных действий против Японии».

Спорить с энциклопедией мы не будем, а просто рассмотрим некоторые пункты поподробнее. Англо-американское командование действительно решило продолжать наступление в направлении на Триест и Вену (из Северной Италии) и на Германию – из Франции и Бенилюкса. Вот пункт в отношении «стремленияне допустить освобождения Советским Союзом стран Центральной и Юго-Восточной Европы» выглядит спорным.

Черчилль-то безусловно стремился это сделать. Если даже в разговорах сo своим доктором лордом Мораном он частенько твердил о том, что «русские после войны займут доминирующую позицию в Европе» и что это надо предотвратить, то уж наверное и в беседах с влиятельными американцами он данную тему тоже затрагивал. Однако никакой поддержки он не получил. Его предположения выслушивали и говорили ему, что в ноябре 1944 г. в США будут выборы, что президент Рузвельт выдвигает свою кандидатуру на беспрецедентный четвертый срок, что важно сначала закончить войну с Германией, а уж потом договариваться с Россией, что американский народ хочет как можно скорее дeмобилизовать армию и «вернуть мальчиков домой» и что «помощь России будет нужна против Японии».

Рузвельт отказал ему даже в малости: Черчилль попросил его подписать его письмо к Сталину с просьбой «помочь восставшей Варшаве», Рузвельт ответил ему в том смысле, что сейчас это несвоевременно и что есть вещи поважнее. По-видимому, «лондонское» польское правительство он уже списал со счетов.

Именно тогда Черчилль и решил, что раз ему не удалось заручиться помощью Рузвельта против Сталина, он должен попробовать поговорить со Сталиным сам. Чем он надеялся убедить его, совершенно неясно – ни сил, ни возможности на противостояние с СССР у Великобритании не было. Черчилль, однако, решил попытаться. Он обладал необычным для политика свойством.

По-видимому, у него была совесть.

VIII

Визит Черчилля в Москву состоялся в октябре 1944 г. Из своих сотрудников в этот раз он взял с собой только Идена – разговор предположительно должен был ограничиться только внешнеполитическими вопросами и не касаться ничего прочего.

Сталин оказался прекрасно подготовлен к встрече – его снабжали вполне качественной и достоверной информацией о его английских союзниках.

Дело было поставлено настолько хорошо, что из английских источников удавалось узнать многое не только об английских делах, но и о Германии.

Вот цитата, взятая с интернетного сайта Службы внешней разведки России:

«Агентурный аппарат разведки в Великобритании:

С началом войны резидентура в Англии имела на связи ряд ценных агентов, завербованных в 30-е годы. Среди них особо выделялась знаменитая «Кембриджская пятерка», привлеченная к секретному сотрудничеству на идейно-политической основе выдающимся разведчиком-нелегалом А. Дейчем. Ким Филби, занявший в годы войны важный пост в британской разведке, передавал советской разведке материалы британской разведки и контрразведки. Другие члены «пятерки» – Г. Берджес, Д. Маклин, А. Блант и Д. Кэрнкросс обеспечивали доступ внешней разведки к секретным документам военного кабинета, к переписке Черчилля с Рузвельтом и другими главами государств и правительств, министра иностранных дел А. Идена с послами в Москве, Вашингтоне.

Всего за годы войны из Лондона поступило около 20 тысяч разведывательных материалов, 90 процентов из которых были подлинными документами. Информация лондонской резидентуры имела особо важное значение в начальный период войны, когда советское руководство ощущало колоссальный дефицит сведений по Германии».

Как мы видим, Павел Михайлович Фитин, молодой начальник 1-го Управления (внешняя разведка) НКГБ – МГБ СССР (ему в 1944 году было всего 37 лет), хорошо знал свое дело.

Немудрено, что Сталин раз за разом отказывал союзникам в просьбе установить обычную «миссию связи» – практику размещения в штабах друг друга офицеров союзных стран для координации военных действий. Он отвергал саму идею – по-видимому, видел в этом узаконенную форму шпионажа.

Выгоды в обмене информацией он не находил и имел для этого, как мы видим, вполне хорошие основания.

У Черчилля, по-видимому, не было ничего подобного. Службы Блентчли Паркс наверняка слушали не только германские, но и советские радиосообщения, однако завести средства агентурной разведки в государстве вроде Советского Союза – дело трудное, если не невозможное.

Принимали английскую делегацию в Москве исключительно радушно, по заведенному со времени предыдущей встречи образцу Черчилля встречал Молотов. Черчиллю и Идену предоставили отдельные коттеджи. Первая встреча состоялась в 10 вечера, и присутствовали на ней только шесть человек: Сталин, Черчилль, Молотов, Иден, британский переводчик майор Бирс и советский переводчик В.Н. Павлов. Черчилль высоко его ценил и говорил, что с англичанами он разговаривает, как англичанин, а с американцами – как американец. Он и по-немецки говорил так, что, по слухам, в 1940 г., на переговорах с Молотовым, Гитлер спросил его: «Вы немец?»

(Иногда утверждают, что этот вопрос Гитлер адресовал Бережкову, но Бережков был переводчиком Деканозова, а не Молотова. Молотову же беседу с Гитлером переводил именно В.Н.Павлов.)

Стороны согласились пригласить на встречу представителей польского «лондонского» правительства, и Черчилль немедленно вызвал их в Москву телеграммой.

Обнаружив, что Сталин согласен наконец с ними поговорить (он отказывался иметь с ними дело, предпочитая признавать в качестве «польского правительства» не их, а так называемый «Люблинский Комитет», сформированный в Советском Союзе), Черчилль предложил ему на рассмотрение тут же нарисованную им на бумаге таблицу распределения влияния:

1. Румыния: русское влияние 90 %, все остальные – 10 %.

2. Греция: англичане/американцы – 90 %, СССР – 10 %.

3. Югославия: англичане/американцы – 50 %, СССР – 50 %.

4. Венгрия: англичане/американцы – 50 %, СССР – 50 %.

5. Болгария: англичане/американцы – 25 %, СССР – 75 %.

Сталин поглядел на лежащую перед ним записку Черчилля и немедленно, не раздумывая, пометил ее синим карандашом, выражая согласие.

Черчилль спросил: «Не выглядит ли слишком циничным то, что мы решаем вопросы, от которых зависят судьбы миллионов людей, в такой легкой манере? Не лучше ли сжечь эту бумагу?»

«Нет, – ответил Сталин. – Сохраните ее».

Черчилль заключенному столь быстро «процентному» соглашению был очень рад. Но история эта интересна не только сама по себе. С ней связанo и некоe дополнительнoе обстоятельствo.

Черчилль не вставил в свою «таблицу» Польшу.

IX

Про людей известных и популярных всегда рассказывают всякого рода занятные истории, а уж про известных и популярных генералов – тем более. Про Монтгомери, выслужившегося из рядов, рассказывали такую историю: когда он в чине майора заведовал физической подготовкой своей части, его вызвал к себе командир полка и сказал, что ожидается товарищеский матч по футболу с соседней частью и что его надо выиграть.

«Слушаюсь, сэр!»– браво ответил майор Монтгомери.

«Но имейте в виду, майор, – продолжил командир, – соседей обижать не надо, так что счет должен быть не слишком крупный, щадящий их самолюбие».

«Слушаюсь, сэр!»– по-прежнему браво ответил Монтгомери.

«Вы свободны, майор, – сказал командир полка и, глядя уже в спину выходящему в дверь Монтгомери, добавил: – Но все-таки – сделайте так, чтобы я был уверен в победе».

Матч состоялся в намеченный для него день, и на перерыв команда Монтгомери ушла со счетом 12:0. Командиру полка, взбешенному тем, что теперь уж отношения с соседями испорчены навек, верный долгу майор Монтгомери, вызванный им на ковер, в ответ на упреки покаянно ответил:

«Но, сэр, вы же сами просили сделать так, чтобы мы были полностью уверены в победе?»

Для того, чтобы иметь успех, анекдот должен соприкасаться с действительностью. B данном случае он соприкасался с ней весьма тесно: генерал Монтгомери, во-первых, очень основательно готовился к встречам с противником, во-вторых, слушался приказов только в той мере, в которой они не мешали ему достигать гарантированной победы с огромным счетом, в-третьих, вопросы такта, этикета и даже простой вежливости его пoниманию были, пожалуй, недоступны.

После Эль-Аламейна он попал в категорию национальных героев, следовательно, стал практически несменяем. Соответственно, теперь он уже открыто презирал своих начальников – которые, все как один, платили ему неприязнью, начисто не признавал людей, равных ему по положению, но сражения свои готовил долго, методично и чрезвычайно внимательно.

Что интересно, он был популярен среди подчиненных ему солдат – конечно, среди тех, кто не должен был соприкасаться с ним лично. Они знали, что одним из важнейших критериев успеха операции для их генерала было максимально возможное снижение потерь. В этом смысле он был полной противoположностью Паттону, который вечно рвался вперед, «несмотря ни на что». Его солдаты считали, что он строит себе репутацию победоносного полководца на их крови – однако приказов слушались. Дисциплина есть дисциплина, даже в «армии граждан», как с гордостью определяла себя армия США.

Так что надо оценить по достоинству план операции «Market-Garden», который Монтгомери представил на рассмотрение своему начальнику, генералу Эйзенхауэру – план предлагал такие смелые шаги, что скорее они подошли бы Паттону.

Идея заключалась в том, чтобы сменить стратегию «наступления на широком фронте», по всей линии границы Германии с Францией и Бельгией, на удар на узком участке, прорваться за Рейн и на правом берегу реки резко повернуть к Руру. Выгоды при этом достигались огромные: немцы теряли возможность закрепиться на старых укреплениях «Линии Зигфрида», их индустриальная база производства оружия выключалась полностью, а вступление союзных войск уже на территорию собственно Германии вполне моглo вызвать там такой же политический крах, который случился с Муссолини после вторжения в Италии.

Эйзенхауэр предложенный ему план внимательно выслушал. Надо сказать, что Монтгомери он не любил. Британский герой никогда не упускал случая показать всем и каждому, что он, заслуженный служака, прошедший на своем пути наверх все ступени воинской иерархии, думает об «американском штабном», всего лишь подполковнике, волею судьбы вознесенном в чин полного генерала и в силу каких-то непонятных причин имеющем право отдавать ему, Монтгомери, приказы.

Так что, по всей вероятности, первым побуждением Эйзенхауэра было отказать Монтгомери в проведении его проекта в жизнь.

Однако генерал Монтгомери недооценивал генерала Эйзенхауэра. Он, конечно, не имел боевого опыта, сравнимого с тем, который имел его подчиненный, но тем не менее был превосходным администратором, организатором, политиком и дипломатом. И он принимал во внимание более веские факторы, чем личная приязнь или неприязнь.

Поэтому он рассудил, что план имеет свои преимущества.

Во-первых, он доверял суждению Монтгомери в узко-военных вопросах. Во-вторых, план обещал быстрое, в течение осени – зимы 1944 г., окончание войны. В-третьих, Эйзенхауэр и не думал прекращать наступление по широкому фронту – но удар в Голландии, на севере, мог открыть наконец порт Антверпена. Город был уже захвачен войсками Монтгомери, но устье реки Шельды все еще было блокировано, и пользоваться портом было нельзя. А поскольку все снабжение союзных армий держалось на одном только Шербурге и железные дороги Франции после долгих бомбежек функционировали плохо, все припасы на фронт приходилось возить на грузовиках. Тыловые службы с подвозом не справлялись. Так что открытие для операций большого порта в Антверпене, вблизи линии фронта, решало для Эйзенхауэра многие проблемы.

Наконец, на него давили из США, требуя использовать наконец Первую союзную воздушно-десантную армию: три американских парашютных дивизии, три английских парашютных дивизии и польскую парашютную бригаду. План Монтгомери предусматривал активное использование воздушных десантов, и с точки зрения Эйзенхауэра это само по себе было большим плюсом.

Он дал свое согласие.

X

Переговоры с польской делегацией, прилетевшей из Лондона, были дополнены встречей с польской делегацией, представлявшей просоветский «люблинский» комитет. Берут, глава «люблинскoй делегации», свою речь начал словaми:

«Мы настаиваем и требуем, чтобы Львов принадлежал СССР. Такова воля польского народа».

Черчилль поглядел на Сталина и увидел, что он улыбается, как на спектакле. Текст выступления Берута, несомненно, был написан заранее, и не им.

Ну, с лондонской стороны такой тонкой режиссуры не было. Премьер-министр «лондонского» правительства Миколайчик в своем выступлении сказал, что, прежде чем высказываться по поводу Львова от лица всего польского народа, делегациям следовало бы выработать общую позицию и что польское правительство в изгнании, которое он здесь представляет, признано Соединенными Штатами и Англией, в то время как «люблинский комитет» признан только Советским Союзом.

У Черчилля явно возникли подозрения, что такое заявление может сорвать его наметившийся было диалог с русскими, потому что он немедленно сказал следующее:

«Я не думаю, что при теперешнем состоянии дел было в интересах польского правительства отдаляться от позиции, принятой британском правительством. В ходе этой войны мы, англичане, были на волосок от поражения, меч висел над нашими головами. Поэтому у нас есть право просить поляков сделать широкий жест в интересах европейского мира».

И добавил, повернувшись лицом к Миколайчику:

«Надеюсь, вы не обидитесь на меня за мои неприятные, но откровенные слова, которые были сказаны с наилучшими намерениями».

Миколайчик ответил:

«Я в последнее время выслушал столько неприятных вещей, что еще одно такое высказывание вряд ли выведет меня из равновесия».

У него уже был тяжелый разговор с Черчиллем в Лондоне, и он сказал ему, что «СССР намерен превратить Польшу в свою 17-ю республику». Про «17 республик» он говорил потому, что в то время Карело-Финская республика номинально имела одинаковый статус с Эстонией или Украиной, автономией в составе РСФСР она стала позже.

Надежды у Миколайчика не было никакой. Выстоять против давления Сталина Миколайчик не мог, американцы в поддержке ему отказали, у Англии помогать ему не было ни сил, ни охоты, и еще в Лондоне Черчилль сказал ему прямо, что Англия не поставит на карту европейский мир из-за вопроса о том, где именно пройдет польская граница на Востоке. Миколайчик все это, конечно, понимал, но и в безнадежной ситуации продолжал сопротивляться.

Черчилль в черные для Англии дни лета 1940 г. сказал – приведем его слова в оригинале:

«You may come to the moment when you will have to fight with all the odds against you and only a small chance of survival. There may even be a worse case: you may have to fight when there is no hope of victory, because it is better to perish than to live as slaves» —

«Вы можете оказаться в ситуации, когда вы будете драться в самых неблагоприятных условиях, с ничтожными шансами на победу. Может быть случай еще хуже, когда вы будете драться без всякой надежды на победу – потому что лучше погибнуть, чем жить, как рабы».

Польский премьер был храбрым человеком, и чувства, выраженные столь нeдавно самим Черчиллем, разделял совершенно. Поляки вообще считали безрассудную храбрость достоинством – это заложено в национальной культуре.

Можно, собственно, сказать, что на англо-русско-польской встрече в Москве в октябре 1944 г. шли не только дипломатические переговоры, но и некое трехстороннее столкновение трех разных национальных культур. Если уж американцы и англичане, при самом тесном сотрудничестве и при наличии общего языка – и то непрерывно ссорились, то трений между Россией сталинского образца и Англией времен Черчилля можно было ожидать с полной уверенностью. Стороны не понимали друг друга. Это положение куда нагляднее можно проиллюстрировать даже не протоколом политических переговоров, а просто на бытовом уровне.

Черчилль в октябре 1944-го взял с собой в Москву, как он делал всегда, своего личного доктора. Лорд Моран, не будучи особо занят (в конференции он, ясное дело, не участвовал), захотел посмотреть Ленинград.

Бывший советский посол в Великобритании И.М.Майский обещал было ему персональный самолет, но что-то там не вышло, и он полетел туда обычным рейсом. Самолет был маленький, ждать пришлось долго, в зале ожидания в окнах не было стекол, в Москве в октябре не слишком тепло, но что поделаешь – война. Прилетел он в Ленинград, его там встретила женщина из спецбюро по приему знатных иностранцев, она же и переводчик, и он настоял на том, чтобы не ехать сразу в гостиницу, как предлагала она, а пойти посмотреть город, пока еще светло. На улице, поскольку они были вдвоем, без других сопровождающих, она расхрабрилась и стала задавать ему вопросы вне протокола, про разные английские дела. Больше всего ей не давалa покоя одна поистине неразрешимая для нее загадка: почему Моран – «лорд», а Черчилль, человек, возглавляющий Великобританию, всего лишь «мистер»? Ну, лорд Моран объяснил ей, как мог, и про свое пэрство, и про всемогущую палату общин, в которой титулованные лица, такие, как он, заседать не имели права, и задал встречный вопрос:

«Что она будет делать потом, когда война закончится и когда Сталин умрет?»

Всплеснув руками, она ответила:

«Я очень надеюсь умереть раньше, чем славный вождь нашего народа!»

По-моему, это очень показательно. Oна не понимает, почему он «лорд», в то время как его премьер – всего лишь «миcтер», но и лорд Моран не понимает, какой вопрос он задал – ужасный, поистине убийственный.

Не удивительно, что люди настолько разных культур иногда могут совершенно не понимать друг друга.

XI

Операция, придуманная Монтгомери, состояла из двух частей: «Market» и «Garden». «Market» cостоял в выбросе огромного воздушного десанта чиcленностью в 34 600 человек в составе трех воздушно-десантных дивизий – двух американских, 82-й и 101-й, и одной английской, 1-й – усиленных еще и отдельной польской парашютной бригадой. Согласно плану, расписанному по минутам, 20 011 человек выбрасывались с парашютом и 14 589 человек доставлялись на место планерами. Кроме того, планерами и грузовыми парашютами доставлялось 1736 машин, 263 орудия и 3342 тонны всевозможного снабжения.

Что касается «Garden», то это было обычное наземное наступление в составе английского ХХХ корпуса и танковой гвардейской дивизии, за которой в качестве резерва шли еще две пехотные дивизии. ХХХ корпус был старым соединением, которое сражалось под командой Монтгомери в Северной Африке. Целью наступления было соединение с десантом, который должен был к этому моменту захватить мосты.

По плану наземные части подходили к месту выброски 101-й воздушно-десантной дивизии к концу первого дня движения, 82-й воздушно-десантной дивизии – к концу второго дня и 1-й английской десантной дивизии – к концу третьего, максимум к концу четвертого для наступления. Англичан выбрасывали дальше всех, у моста в городе Арнхейм. Предполагалось, что ХХХ корпус, двигаясь по шоссе 89, не встретит серьезного сопротивления – немецкая 15-я армия отступала в полном беспорядке и танков не имела.

Проблемы с транспортом были решены радикально – у трех вновь прибывших американских дивизий отобрали их грузовики, переброску боеприпасов и прочего для участвующих в наступлении частей выделили в специальную операцию, «Red Ball», которая повезла все необходимое по специально выделенной дороге, «Red Lion».

План перевозок оказался даже перевыполнен – доставлялось 650 тонн в день вместо запланированных 500. Половина грузов предназначалась для американских парашютных дивизий.

Гитлер тем временем вернул на пост командующего Западным фронтом фельдмаршала фон Рундштедта. Он сменил Моделя, которому досталось командование только северной частью фронта, состоявшего теперь буквально из обломков частей, разбитых в Нормандии и Бретани. Рундштедт пессимизма своего, за который он и был смещен месяц назад, не избыл.

На растерянный звонок начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии Кейтеля из ставки фюрера, спросившего его: «Но что же делать?», он в ответ раздраженно рявкнул: «Заключайте мир, дураки!»

Но дело свое фельдмаршал знал хорошо, а организация дела и качество офицерского состава вермахта по-прежнeму отвечали самым высоким стандартам. Приказы из Берлина с обычным призывом «Ни шагу назад!» Рундштедт игнорировал. Он сумел вытащить отрезанные было остатки 15-й армии – отрезанные от своих по земле, они все-таки контролировали берег Шельды, и их вытащили из «мешка», буквально в пару дней организовав целую импровизированную флотилию из всего, что могло плавать, от речных судов и барж и до лодок включительно, которая перевезла их по реке Шельде. Получился «Дюнкерк наоборот». В результате Рундштедт получил 65 тысяч солдат и две сотни орудий. В ряды обороняющихся влились зенитные части и спешно сформированные пехотные, состоящие из моряков и летного персонала.

Гитлер пообещал прислать 200 новых «Пантер», прямо со сборочных линий. Все «Тигры», не находящиеся на Восточном фронте, и все наличные 88-мм пушки были направлены на Западный фронт.

К 5 сентября в Голландию был переведен танковый корпус, состоящий из 9-й и 10-й танковых дивизий СС. Фельдмаршал Модель приказал отвести корпус в безопасную зону на переформирование – в нем оставалось 7000 человек, примерно 20 % его штатной численности. По стечению обстоятельств безопасной зоной был признан Арнхейм. Первые пополнения были направлены в 10-ю дивизию, которая получила и все уцелевшее тяжелое вооружение из 9-й дивизии. Модель предпочитал иметь одну боеспособную часть вместо двух потрепанных.

Интересно, что немцев подвела разведка – полный набор карт для операции «Market» попал немцам в руки, когда они нашли обломки разбившегося планера, но они посчитали это фальшивкой, изготовленной на манер «Meancemeat» – испанской истории с подкинутым трупом офицера морской пехоты.

Операция «Market-Garden» поначалу развивалась успешно. Союзники, однако, наткнулись на проблемы, которые они в своем планировании не предусмотрели. Наземные части вышли к местам высадки америкaнских парашютных дивизий с запозданием – но до английской добраться не сумели вообще. Английский десант в Арнхейме оказался выброшен слишком близко к расположению эсэсовских танкистов.

Связь с авиацией оказалась потеряна из-за дефектов радиооборудования.

В итоге дело для англичан кончилось болезненным поражением – было много убитых и раненых, кому-то удалось уйти, но многие попали в плен. Ответственность за поражение разделили между Эйзенхауэром и Монтгомери, но виноват, конечно, был Монтгомери. Он начисто отмел все возражения и поправки, которые были предложены американским генералом Беделлом Смитом, начальником штаба Эйзенхауэра.

Своей ошибки он не признал. До конца дней своих Монтгомери утверждал, что операция «Market-Garden» была на 90 % успешной.

XII

Ноябрь 1944 г. застал Черчилля в Париже. На этот раз он был гостем Де Голля, и генерал сделал решительно все возможное, чтобы принять его по-королевски. Черчилль и Иден были размещены в тех же апартаментах, в которых размещался король Англии во время своего предвоеннoго визита в Париж. Иден пишет, что Черчилль приглашал его в свой номер, «если только вы, Энтони, сможете удержаться от зависти, увидев меня в золотой ванне, в то время как у вас в номере всего лишь серебряная». Ванна была действительно золотой – ее сделали для Геринга.

12 ноября, все еще находясь в Париже, Черчилль получил сведения о событии несколько более важном, чем его экстравагантное купание – английская авиация сумела потопить «Тирпиц». Налет застиг немцев врасплох, бомбардировщики сбросили три десятка огромных бомб, весом в 5 тонн каждая – и 2–3 из них попали в цель. «Тирпиц» был так сильно поврежден, что перевернулся. Удавшаяся воздушная атака была десятoй попыткoй англичан потопить линкор – они отличались поистине бульдожьим упорством.

Это было настолько большим событием, что Черчилль решил сообщить о нем Сталину специальной телеграммой.

Рузвельту Черчилль написал тоже, но содержание письма касалось главным образом оккупации Германии – он предлагал выделить специальную зону для Франции. Рузвельт, как всегда, отвечал уклончиво. Он вообще не любил фиксировать что-то на бумаге – обстоятельства могли измениться, а Рузвельт был человеком гибким. Однако он написал Черчиллю, что «американский народ потребует от меня вернуть армию домой настолько быстро, насколько позволят транспортные возможности». Так что французская помощь в деле оккупации Германии могла бы пригодиться, и накладывать вето на условия, которые Черчилль мог бы предложить Де Голлю, американский президент не собирался.

Рузвельт и Черчилль обсудили также вопрос об очередной встрече в верхах.

Рузвельт 7 ноября 1944 г. выиграл выборы, получив президентские полномочия в четверый раз подряд – достижение, беспрецедентное в истории США, так что мог теперь отвлечься от вопросов внутренней политики и заняться политикой внешней. Стороны пытались согласовать место встречи.

Предлагались Каир, Мальта и даже Иерусалим. Черчиллю эта идея особенно импонировала – он писал Рузвельту, что в городе есть первоклассные отели, где можно с удобствами разместить все три делегации, как бы многочисленны они ни были, что безопасность будет обеспечена британской стороной, что Рузвельт сможет прибыть в Палестину со всеми удобствами, на борту военного корабля, и что Сталин, который не любит летать, сможет прибыть специальным поездом через Иран.

Рузвельт согласился не споря, но написал, что сможет приехать только после 20 января 1945 г., дня инаугурации, когда он официально вступит в должность.

В Париже Черчилль был объявлен почетным жителем города. На церемонии, связанной с этим событием, он произнес речь на французском – ему бурно аплодировали, в основном за то, что он выбрал именно этот язык для своей речи. «Мне показалось, что речь была произнесена с большим подъемом, – меланхолично замечал присутствовавший английский дипломат, – не знаю, что поняли местные».

Свой 70-й день рождения Черчилль встречал дома, в Лондоне, что было поистине удивительно. Начиная с лета, он успел съездить в Италию, в Канаду, в Москву, а из Москвы полетел кружным маршрутом, через Каир, уже не говоря о ноябрьском путешествии во Францию.

Круг гостей собрался тесный – жена, все три его дочери, брат Черчилля Джек, сестра Клементины Черчилль Нелли, зять Черчилля Дункан Сэндис, Энтони Иден и лорд Бивербрук.

Не приехал только сын Рэндольф. Его развод с Памелой уже состоялся, и он был сердит на отца, который назначил его бывшей жене содержание, даже не спросив мнения Рэндольфа. Впрочем, он прислал телеграмму из Югославии.

В ней говорилось, что на обеде, где были все хорватские генералы, а также главы американской и советской миссий, был предложен тост: «За здоровье Уинстона Черчилля!»– все выпили с большим энтузиазмом.

Что думал Черчилль об «энтузиазме хорватских генералов», сказать трудно, но, по-видимому, в день своего семидесятилетия ему хотелось получить от сына что-то более содержательное, чем отчет о банкете в Югославии.

XIII

Прорыв англо-американских войск из Нормандии совершенно потряс весь германский Западный фронт – потери были огромны. Из миллиона солдат, сражавшихся во Франции летом 1944 г., 240 тысяч были убиты или ранены и еще 210 тысяч попали в плен. Из примерно 50 дивизий, принимавших участие в сражении, не больше 10 могли рассматриваться как части, способные к сопротивлению, за три месяца сражений из строя вышло больше солдат вермахта, чем когда-то под Сталинградом. Гитлер настаивал на обороне портов атлантического побережья и Ла-Манша до последнего солдата, и порты действительно были очень нужны союзному командованию – но те 160 тысяч солдат, которые оказались заперты в этих «крепостях», были еще нужнее Рундштедту. Фельдмаршал Модель считал, что из 74 дивизий, оборонявших германский фронт на Западе, от Северного моря и до швейцарской границы, можно было бы составить 25, имевших реальную ценность. Пополнения наскребали где только могли. Зенитные части в Рейхе были укомплектованы стариками или подpостками.

Был случай, когда группу зенитчиков, отправившихся в увольнение, выгнали из кино – фильм был для взрослых. Две танковых дивизии – 2-я и 2-я дивизия СС – имели на вооружении по три танка и примерно полсотни орудий всех типов, но без единого снаряда. Одна из лучших танковых дивизий Рейха, так называемая «Учебная» (Panzer-Lehr-Division), попав в ходе англо-американской операции «Cobra» под удар союзной авиации, потеряла половину своего состава, в ней осталось только 20 танков, которые все еще были на ходу.

Тем не менее, фронт немцы сумели удержать. Не слишком умелые и не слишком активные генералы союзных армий не сумели использовaть свое большое превосходство в людях и в материале, операция «Market-Garden» провалилась, проблемы со снабжением тормозили продвижение.

Снабжение было главной головной болью Эйзенхауэра. Одна союзная дивизия требовала 700 тонн подвоза каждый день. Для сравнения – немецкой дивизии требовалось 200. И это – дивизии полного состава, а не того, который имелся в наличии осенью 1944 г. Такая большая разница в требуемых объемах подвоза объяснялась даже не тем, что солдат союзных армий лучше кормили, а тем, что они были очень основательно моторизованы, в их дивизиях было огромное количество автотранспорта. А помимо дивизионных, имелось и немалое число тыловых служб, тоже на машинах. Всем им требовался бензин.

У Эйзенхауэра на попечении было полсотни дивизий, для которых подвижность была важным оружием – для этого, собственно, их и моторизовали в такой высокой степени. Паттон слал радиограммы в штаб, утверждая, что его люди готовы есть подметки, но танки без горючего двигаться не могут никак. К началу сентября его 3-я армия получала только 7 % своего нормального объема снабжения.

К этому добавлялась еще одна проблема – население больших городов вроде Парижа надо было как-то кормить. Что требовало подвоза. Эйзенхауэр не зря не хотел брать Париж – в условиях разрушенной железнодорожной системы Франции ему приходилось изымать столько транспорта из армейских систем, что этого хватило бы на снабжение 8 дивизий.

Кроме этих проблем, имелось еще одно узкое место – oдин-единственный порт, Шербур, через который снабжение поступало. Остров Валхерен, запиравший вход в порт Антверпена, удалось очистить от немцев только 8 ноября 1944 г., и то с огромным трудом. Порт, конечно, был разрушен, но все-таки была надежда привести его в рабочее состояние к концу года.

Тем временем на Лондон стали падать ракеты Фау-2. Черчилль 10 ноября 1944 г. объявил об этом в парламенте, но первый запуск Фау-2 состоялся еще в сентябре – целью был недавно освобожденный Париж. Собственно, Черчилль в своей речи так и сказал: «атаки на Лондон идут в течение последних нескольких недель».

До ноября у него была надежда, что факт ракетных атак удастся не выносить на общественное обсуждение – предполагалось, что немецкие запасы Фау-2 невелики. Первые запуски делались немцами спорадически. Однако дальше они стали делать 10–12 запусков в день. До Лондона долетала примерно половина, ракета летела по баллистической траектории, и за те несколько минут, что ей требовалось до подхода к цели, никакой воздушной тревоги объявлять не успевали. Защиты тоже никакой не было – ни зенитки, ни истребители сделать ничего не могли. Просто время от времени где-то в Лондоне гремел огромный взрыв, подымался столб огня и дыма, и какое-нибудь здание валилось на землю. Так и шло вплоть до сepeдины декабря.

A 16 декабря 1944 года, за неделю до Рождествa, немцы начали наступление в Арденнах.

XIV

В США данная операция называется «Battle of the Bulge» – «Битва за Выступ», а в Великобритании – «Battle of Ardennes» – «Битва в Арденнах». Попадается и перевод (неправильный) на русский: «Битва при Бульже». Немцы называли свое наступление «Wacht am Rhein»– «Стража на Рейне».

Мало какое событие времен Второй мировой войны обросло таким количеством мифов и легенд, как эта столь многообразно называемая битва. Разумеется, версии окрашены в яркие национальные цвета. Начнем с американской. В своих мемуарах Эйзенхауэр пишет, что никакой опасности не было, и все было под контролем и шло как задумано. Проницательной американской разведке все было известно наперед – из расшифрованных службой Блентчли Паркс радиограмм, из результатов воздушного наблюдения и даже из прямого предупреждения, полученного из штаба 3-й армии, которой командовал Паттон. Приведем цитату из мемуаров Эйзенхауэра:

«Мы не ошибались ни относительно места его нанесения, ни относительно неизбежности такого шага со стороны противника. Более того, что касается общего реагирования на эти действия противника, то в данном случае… у меня имелся давно согласованный план ответных действий».

Мемуары – своеобразный жанр литературы. Мемуарист пишет о том, чему он был свидетелем или участником, и пишет с прицелом на потомство. Соответственно, степень его правдивости под вопросом – примерно в такой же степени, в какой под вопросом находится правдивость показаний любого свидетеля в зале суда. Свидетель может ошибаться. Свидетель может быть пристрастен. Свидетель может сознательно лгать с целью выставить себя в наилучшем возможном свете. И так далее.

Если верить Эйзенхауэру, предполагалось завлечь немцев в ловушку – позволить им наступать и углубиться в американскую оборону, а потом нанести удары по их флангам, отрезать и уничтожить.

Однако поверить генералу довольно трудно, и вот почему: рассказав о своем коварном стратегическом замысле, через несколько страниц он добавляет:

«Немецкие войска пошли в атаку в Арденнах, где союзники намеренно ослабили оборону, а когда немцы прорвались почти на 100 км на запад – американские войска атаковали их своими мобильными группировками».

Вот эти вот «почти 100 километров на запад» внушают серьезные сомнения в искренности мемуариста. Как-то трудно представить себе генерала, который добровольно создает у себя дыру в обороне в сотню километров глубиной.

К тому же 3-я армия Паттона начала двигаться к месту прорыва только 22 декабря – и при этом очень торопилась. Будь все готово заранее, уж наверное можно было бы выступить пораньше и не лететь как на пожар? Даже и при таком темпе, на который в американской армии вообще мало кто, кроме Паттона, был способен, его передовые части подошли к месту прорыва только через 3 дня, 25 декaбря, прямо к Рождеству. Это скорее походит не на захлопнувшуюся мышеловку, а на срочную выручку окруженных в Бастони американских парашютистов. Так что версию генерала Эйзенхауэра мы оставим пока под подозрением и послушаем других «свидетелей».

Советская версия событий рисовала другую картину: американские и английские части оказались застигнуты врасплох и разбиты, и от полного разгрома их спасли только действия Сталина, который по срочной и отчаянной мольбе Черчилля о помощи приказал Красной Армии ускорить начало своего зимнего наступления.

Как всегда в таких случаях, приводится достоверный документ – текст телеграммы Черчилля:

«Я был бы очень признателен Вам, если бы Вы нашли возможным известить меня, следует ли нам ожидать в январе [1945] крупного русского наступления на Висле или в каком-то другом месте, которое Вы, может быть, могли бы упомянуть? Я сохраню это в строжайшем секрете и извещу только генерала Эйзенхауэра и генерала Алана Брука. Я рассматриваю это как дело чрезвычайной срочности».

Сталин немедленно ответил согласием, и действительно, советское наступление началось в конце января 1945 г. Однако и советская версия должна быть по справедливости поставлена в категорию сомнительных.

Дело в том, что телеграмма Черчилля была отправлена 6 января 1945 г.

А немецкое наступление, согласно всем без исключения источникам, полностью выдохлось через 9 дней после его начала и к 25 декабря 1944 г., после подхода к Бастони 3-й армии Паттона, уже никакой опасности не представляло. Погода прояснилась, союзная авиация взялась за бомбежки немецких войск с прежней сокрушительной силой, у немцев кончалось горючее, и им надо было думать не о победе, а о спасении.

Таким образом, у нас есть два свидетельства – и оба сомнительны.

O том, чтo произошло в Арденнах в середине декабря 1944 г., мы по-прежнему ничего толком не знаем.

XV

Если американская и русская версии представляются сомнительными, то мы можем рассмотреть немецкую. Заключается она в том, что немецкому верховному командованию удалось собрать кое-какие силы и оснастить их танками с очень недостаточным запасом горючего. Решение об операции было принято без консультации с командующим Западным фронтом фельдмаршалом фон Рундштедтом. Удар предполагалось нанести в южной Бельгии, в Арденнах, то есть именно там, где в счастливом для Германии мае 1940 г. был прорван фронт англо-французско-бельгийской коалиции.

Сейчас, в декабре 1944 г., уступая по силам войскам союзников по всем мыслимым категориям, германскому командованию удалось создать локальный перевес сил в этом районе. Предполагалось, что плохая погода поможет укрыться от ударов союзной авиации, что же до недостатка горючего для танков, то горючее предполагалось захватить у врага. Роммель в Африке так и делал – почему же не попробовать повторить его успех? Строить стратегическое наступление на такой шаткой основе было авантюрой чистой воды, придумать такое можно было только от полного отчаяния.

Йодль показал план наступления фон Рундштедту и Моделю, и оба фельдмаршала высказали самые серьезные опасения, что «план операции отличается значительным оптимизмом». Они выражались дипломатично – их уведомили, что план уже одобрен самим фюрером и что вносить в него какие бы то ни было изменения запрещено.

Возможно, самый красноречивый комментарий к плану сформулировал генерал СС Дитрих, командир 6-й танковой армии СС, которому предстояло проводить этот план в жизнь. Он сказал вот что:

«От меня требовалось совсем немного – я должен был пересечь реку и потом захватить порт Антверпена. Все это – в декабре, январе и феврале, пройдя через Арденны, где снег зимой лежит по пояс и двигаться можно только по дорогам, где невозможно поставить три-четыре танка в ряд, не говоря уж о 6 танковых дивизиях, где дневной свет будет доступен только с 8:00 утра и до 4:00 дня, а мои танки не могут драться в темноте, делать это я должен с только что сформированными частями, состоящими из новобранцев – и главное, надо было успеть сделать все это к Рождеству».

Ирония генерала Дитриха была невеселой.

В операцию было вовлечено 240 тысяч человек и 1200 танков и самоходок. Хуже всего дело обстояло с горючим – в наличии имелась четверть того, что считалось абсолютным минимумом.

Тем не менее, атака состоялась и поначалу пошла очень успешно. И место, и время оказались выбраны исключительно удачно, в зоне немецкого наступления было не более 80 тысяч солдат союзников, главным образом американцев.

Тем не менее, из графика наступающие выбились довольно быстро, в районе Бастони американские парашютисты из 101-й воздушно-десантной дивизии стояли прочно, несмотря на нехватку противотанкового оружия и прочего.

Уже 22 декабря Рундштедт просил Гитлера отозвать наступающие части – тот отказался. К 25 декабря к месту немецкого прорыва с юга подошли части Паттона, а через полторы недели с севера им на помощь пришли английские войска. В итоге под опасением быть отрезанными немцы начали отступление. Они сумели уйти из мешка, но в течение двух недель их безжалостно молотили с воздуха, и потери были огромны – вернулось не больше половины из тех 240 тысяч солдат, что участвовали в наступлении, и было потеряно много техники.

B сумме немцы расценили операцию как дорогостоящую неудачу.

Это мы можем принять как немецкую версию: «авантюра, закончившаяся неудачей».

Aмериканскую версию – «заранее задуманная засада союзного командования» – надо отвергнуть как совершенно недостоверную.

Русская версия – «выручка оплошавших союзников из беды» – не получается по соображениям времени. Советское наступление началось в конце января 1945 г., к этому времени «Битва в Арденнах» уже окончилась.

Как насчет английской версии? Oна, пожалуй, оказалась наиболее неожиданнoй.

Eе попросту нет.

XVI

В мемуарах Черчилля, изданных в однотомном сокращенном варианте, есть глава, которая называется «Париж и Арденны». Насчет сокращенного варианта – читателю не следует обольщаться. Этa книга – сокращенная до одного тома версия шеститомника, и содержится в ней ни много ни мало, как 1065 страниц текста, весьма убористо набранного. Глава «Париж и Арденны» занимает в этом увесистом томе всего 7 страниц (co стр. 892 по стр. 899, цитируется по бостонскому изданию 1987 года), включая карту района Арденн и длинные послания Черчилля Яну Смэтсу и президенту Рузвельту, приведенные дословно.

Им обоим, и Смэтсу и Рузвельту, Черчилль пишет, что «ожидает упорного сопротивления немцев», a в письме к Рузвельту настаивает на пересмотре «стратегии наступления на широком фронте» и, разумеется, о том, что надо бы нажать в Италии, и так далее. Разумеется, он получает отказ – на весьма разумном основании того, что «тщательно подготовленные военные планы не следует пересматривать без достаточных оснований». В письме Рузвельта, вполне любезном, сквозит и нотка раздражения – по мнению президента, военных не следует дергать. Он пишет Черчиллю, что «стратегия наступления на широком фронте» была рассмотрена, утверждена ими обоими в качестве верховных главнокомандующих, а остальное следует предоставить генералам.

Рассмотрению собственно немецкого наступления в Арденнах посвящены всего две страницы, там повторяется мысль Эйзенхауэра, что «все было предусмотрено», но дальше честно говорится, что размах операции и глубина немецкого прорыва стали неприятным сюрпризом. Нигде в этих двух страницах нет никакой выраженной тревоги по поводу военной ситуации в Арденнах. Hет ни единого слова по поводу обращения к Сталину за помощью – но написано, что войска Монтгомери присоединились к действиям Паттона 5 января. Поскольку мы помним, что Паттону с момента получения приказа (с 22 декабря по 25 декабря) хватило трех дней на то, чтобы примчаться к Бастони, а Монтгомери потребовалось 14 дней (с 22 декабря по 5 января) – разницу в стиле их командования мы видим вполне наглядно.

Откуда же взялась знаменитая телеграмма Черчилля Сталину, которую мы цитировали выше?

Если посмотреть на переписку Черчилля за декабрь 1944 года, то видно, что основную часть его внимания в то время занимали дела на Балканах.

«Процентное» соглашение, заключенное им со Сталиным в Москве, в отношении Румынии и Греции держалось на удивление хорошо. Британский посол в Румынии получил строгие указания: «не вмешиваться ни во что и ограничиться ролью наблюдателя».

Русская военно-дипломатическая миссия в Греции, в свою очередь, не вмешивалась даже тогда, когда в Афинах начались бои между английскими войсками и греческими партизанами-коммунистами. Ситуация там изрядно обострилась. Попытка греческого правительства в изгнании вернуться в освобожденные от немцев Афины вызвала военную конфронтацию с вооруженными формированиями левых, и дело дошло до захвата партизанами заложников из числа буржуазии, которых брали тысячами, вместе с семьями, и периодически расстреливали.

Черчилль отдал довольно опрометчивый приказ: подавить беспорядки и в случае нужды – стрелять на поражение. Опрометчивость тут была не столько в сути приказа, сколько в том, что в Афинах на тот момент был всего-навсего один английский батальон численностью в 500 человек, и он довольно быстро оказался в осаде. А текст приказа, в котором говорилось следующее: «…Действуйте без колебаний, так, как вы бы действовали в завоеванном городе, где идет мятеж» – попал в прессу: его перепечатала газета «Вашингтон Пост».

Дело было в том, что секретарь Черчилля по ошибке послал телеграмму через коммуникационный центр связи союзного командования, которым пользовались сообща и американцы, и англичане. Телеграмма была помечена грифом «Строго секретно», но уточняющего дополнительного обозначения «Guard» не имела. А гриф «Guard» означал, что шифровка касается дел чисто британских и, соответственно, предназначена только для английских офицеров.

Документ в итоге попался на глаза кому-то из американцев, который и «слил» его в печать. Поскольку трения по греческому вопросу зрели и до этого – командующий американским флотом адмирал Кинг своей властью изъял у средиземноморского командования десантные суда, предназначавшиеся англичанами для высадки войск в Грецию, и Черчиллю, чтобы отменить это распоряжение, пришлось срочно звонить Гарри Гопкинсу (добраться до чувствовавшего себя нездоровым Рузвельта он не смог). Приказ адмирала был отменен, но осадок остался.

Так что скандал, связанный с утечкой, пал на хорошо подготовленную почву. Американские газеты всласть поговорили о «колониалистских инстинктах Великобритании», а в самой Великобритании Черчиллю пришлось отвечать на неприятные вопросы в парламенте.

В Афинах продолжалась свара между левыми и правительством Папандреу, дело определенно шло либо к коммунистическому перевороту, либо к гражданской войне. B итоге Черчилль – ведь мы уже знаем кое-что о характере и привычках неугомонного премьер-министра Англии – вылетел в Афины.

Первое совещание на месте он провел на аэродроме, прямо в салоне своего самолета. Корпус самолета не отапливался и в результате промерз так, что секретарша Черчилля, мисс Холмс, та самая, которую он упорно называл «мисс Шерлок», опасалась, что шеф опять схватит воспаление легких.

Однако обошлось без медицинских осложнений. Черчилль буквально самовластно решил вопрос о власти в Греции – тамошний архиепископ был назначен регентом, в Афины вошли уже более значительные по численности английские подразделения, по приказу Черчилля против партизанских баз в окрестностях города была использована английская авиация, и в результате таких пожaрных мер волнения вроде бы улеглись. Во всяком случае, встретив в Греции Рождество, Черчилль на борту военного корабля отправился в Неаполь, в штаб английских войск в Италии. Телеграмма Сталину была оттуда и отправлена, и суть ее заключалась не в просьбе о помощи, а в просьбе об информации: английские командиры в Италии хотели знать, хотя бы в самых общих чертах, – следует ли ожидать советского наступления в январе – феврале 1945 года.

Поскольку миссий связи с советским командованием ни у американцев, ни у англичан не было, Черчилль взял эту задачу на себя. Его письмо было еще и косвенным выражением благодарности Сталину – в Греции советское правительство держалось духа и буквы «процентной» договоренности.

Cоглашение между Черчиллем и Сталиным в данном случае оказалось результативным.

XVII

На конференцию в Ялте английская делeгация прилетела с Мальты. Место для встречи было выбрано после недолгих споров – Рузвельт согласился с приглашением Сталина приехать в Крым, и дальнейшие дискуссии на эту тему потеряли всякий смысл. Черчилль, однако, уговорил Рузвельта по пути на конференцию встретиться с ним на Мальте – он очень надеялся согласовать английскую и американскую позиции до Ялты, но не слишком в этом преуспел. Президент был болен и все разговоры старался побыстрее свести к концу.

Английских гостей разместили во дворце Воронцова, американцев – в бывшей царской резиденции в Ливадии. После первой ночи на месте у доктора, лорда Морана, возникли проблемы: во дворце оказалось полно клопов, и для дезинфекции ему пришлось позаимствовать ДДТ у американской миссии. С Черчиллем и Рузвельтом прибыло в общей сложности больше 700 человек, так что многим пришлось жить на походный манер, по 5–6 человек в комнате. Такому спартанскому расквартированию подлежали даже люди в генеральских чинах.

Лорд Моран в своем дневнике замечает, что даже после двух предыдущих визитов в Россию он так и не завел там знакомых: с английскими гостями общались на официальном и не совсем официальном уровне только Сталин и сотрудники МИДа высокого уровня – Молотов, Литвинов, Вышинский.

Из прочих лорд Моран узнал только Павлова, личного переводчика Сталина, и, как ни странно – официантов. Hа приемах в качестве обслуживающего персонала работали те же самые люди, которых он видел до этого в Москве.

Конференция шла неделю. Обсуждались сеьезные вопросы – например, будущие границы Польши и состав ее правительства. СССР признал «люблинский» комитет, который именовался теперь «варшавское правительство Польши» – в противовес «лондонскому правительству». К соглашению так и не пришли – президент Рузвельт был очень вял и явно болен. Единственное, что он сказал по польскому вопросу, сводилось к тому, что «Польша создает проблемы в Европе в течение последних 500 лет».

Обсуждался также вопрос о разделе Германии на оккупационные зоны, в частности, решался вопрос репараций и их распределения между союзниками. Сталин был прекрасно подготовлен.

Некоторое представление о степени его осведoмленности может дать следующий документ, обнародованный относительно недавно:

«Сов. секретно

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

т. СТАЛИНУ

НКИД СССР т. МОЛОТОВУ В.М.

НКВД СССР тов. БЕРИЯ Л.П.

Сентября 1944 г.

НКГБ СССР представляет при этом в переводе на русский язык секретный доклад Бюро Стратегических Служб (разведки США), составленный 6 марта 1944 года: «Военные убытки русских и возможная сумма репараций».

Текст доклада получен в США агентурным путем.

Приложение: По тексту на 25 листах.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СОЮЗА ССР

(В. Меркулов)

Разослано:

1-й экз. – т. Сталину

2-й экз. – т. Молотову

3-й экз. – т. Берия

4-й экз. – Секр-т НКГБ

5-й экз. – Секр-т I Упр.

6-й экз. – в дело».

Конференция прошла относительно гладко – стороны были заинтересованы в максимально возможном сотрудничестве, Польша так или иначе находилась под контролем советских войск, так что и спорить было не о чем – без содействия Рузвельта Черчилль сделать ничего не мог.

Довольно серьезно дискутировался вопрос о послевоенном устройстве мира. Черчилль говорил, что необходимо установить такое согласие между тремя великими державами, СССР, США и Британской империей, которое исключило бы всякую возможность войны между ними по крайней мере на ближайшие пятьдесят лет. И Сталин и Рузвельт с ним соглашались, но никакого договора о продолжении военного союза и в послевоенное время заключено не было.

Во всех остальных отношениях к гостям относились исключительно внимательно – лорд Моран записал в своем дневнике, что когда один из членов английской делегации мимоходом упомянул в разговоре, что в большом и совершенно пустом стеклянном аквариуме во дворце Воронцова хорошо бы смотрелись рыбки, они там появились на следующий день.

Собственно, доктор с такого рода отношением к гостям советского правительства уже был знаком. Во время его визита в Ленинград он выразил желание посмотреть балет. Когда за ужином он взглянул на часы и заторопился было в театр, его переводчица с царственной невозмутимостью сказала, что беспокоиться не надо – спектакль без него не начнут.

Конференция завершилась 14 февраля 1945 года. Оставалось только провести ее решения в жизнь.

На прощанье Черчилль наградил В.Н.Павлова орденом Британский империи. На последней своей встрече со Сталиным в Москве он спросил: не будет ли возражений против награждения британским орденом советского переводчика, столь блестящего в своем деле? По-видимому, разрешение Сталина было получено.

Лорд Моран заметил в своем дневнике, что Рузвельт выглядел плохо – он застывал иногда с открытым ртом, и было видно, что мысли его далеко.

Вот цитата из записок лорда Морана в оригинале:

«He is a very sick man. He has all the symptoms of hardening of the arteries of the brain in an advanced stage, so that I give him only a few months to live».

«Он [Рузвельт] очень болен. У него все симптомы затвердения артерий мозга в продвинутой стадии, я думаю, что ему осталось жить только несколько месяцев».

XVIII

Черчилля, несмотря на семьдесят лет, по-прежнему носило по свету, и он норовил выбирать места поопаснее.

Во время визита в Афины в декабре 1944 г. eго отвезли с аэродрома в британское посольство на броневике, во втором броневике ехали сопровождающие. Обстановка в городе была такой, что, когда лорд Моран захотел осмотреть Акpополь, ему выделили двух офицеров-парашютистов в качестве сопровождающих. На замечание доктора по поводу того, какой прекрасный вид на Афины открывается сверху, один из парашютистов с энтузиазмом согласился: «Вид прекрасный. Отсюда можно простреливать весь город!» В поездке Черчилль спросил у своего секретаря, есть ли у него пистолет, и, получив отрицательный ответ, с гордостью продемонстрировал свой собственный. Секретарь подумал и одолжил у водителя его автомат.

Трудно себе представить, что ситуация в Греции, какой бы серьезной она ни была, непременно требовала личного присутствия на месте главы правительства Великобритании. К тому же являвшегося одновременно министром обороны своей страны и неофициальным, пусть и без формально оформленных прав, но фактически главнокомандующим всеми вооруженными силами Британской империи.

Но, по-видимому, эта игра в войну доставляла ему такое же чувство радостного возбуждения, которое он испытывал в бытность свою юным кавалеристом, когда он кинулся рубиться с «дервишами» под Омдурманом, в Судане.

Едва вернувшись домой с конференции в Ялте, он немедленно отправился на фронт, повидаться с Эйзенхауэром и с Монтгомери – союзные войска подходили к Рейну и в нескольких местах его уже форсировали. Он даже уговорил Монтгомери съездить с ним на «немецкий берег Рейна» – германские войска, собственно, от реки уже отступили, но прочной англо-американской линии на правом берегу еще не было. Монтгомери подозвал какое-то суденышко из паромной службы и действительно пересек реку вдвоем с премьером. Поскольку на том берегу еще стреляли и снаряды иной раз падали в воду, Черчилль был в восторге. Наверное, сейчас сказали бы, что у него адреналиновая зависимость.

Однако, помимо таких совершенно мальчишеских радостей, у него были дела и посерьезнее. Он настойчиво уговаривал Эйзенхауэра поспешить с наступлением и по возможности выйти к Берлину раньше русских.

Генерал был вежлив, отвечал, что беседа с Черчиллем «значительно изменила его приоритеты», но Берлин брать совершенно очевидно не собирался. Перспектива вести сражение в огромном городе, застроенном прочными каменными зданиями, с бесконечным количеством укрытий и подвалов и где трудно использовать огневую мощь артиллерии и авиации, его совсем не прельщала.

Он сообщил Черчиллю, что «Берлин в настоящий момент не имеет военного значения» и что наиболее серьезной проблемой может стать консолидация немецкого сопротивления в Альпах, на что указывал ряд признаков – упорная оборона Будапешта, продолжающаяся оккупация части Северной Италии. Так что следует беспокоиться скорее о Мюнхене и обо всей Баварии, чем о Берлине. На просьбу Черчилля посмотреть на вещи пошире, с политической точки зрения, Эйзенхауэр отвечал, что он – простой солдат и говорить может только как военный.

Честно говоря, в искренности генерала Эйзенхауэра следовало бы усомниться. «Простой солдат» не удержался бы долго на своем посту главнокомандующего союзными войками в Европе, ему надо было точно учитывать не только военные факторы, но и тонкие веяния политики – только вот Черчилль смотрел на ситуацию с точки зрения геополитики, а Эйзенхауэр – с точки зрения политики внутренней, сугубо американской.

Разговор генерала Эйзенхауэра с Черчиллем состоялся в марте 1945 года.

И Эйзенхауэр знал, что президент Рузвельт все военные вопросы решает так, как ему советует генерал Маршалл, который к тому же приходится Эйзенхауэру прямым начальником. Он знал, что генерал Маршалл брать Берлин не хочет, а хочет две вещи: во-первых, окончить войну как можно скорее, во-вторых, свести возможные потери в личном составе к абсолютному минимуму.

Ожесточенная битва на развалинах Берлина в эти политические обстоятельства никак не вписывалась, а что до экспансивного английского премьера, то говорить с ним следует мягко, но следовать его указаниям вовсе не необходимо.

К тому же Сталин известил и Черчилля, и Эйзенхауэра, что с точкой зрения командующего союзными англо-американcкими войсками он вполне согласен и что с его точки зрения, «Берлин действительно не имеет больше военнoго значения».

Если что и сближало бывшего гусара, внука седьмого герцога Мальборо, и бывшего семинариста, сына грузинского сапожника, так это было то, что они оба политические факторы ставили выше чисто военных.

XIX

Дипломатический скандал, разразившийся весной 1945 года, был связан именно с политическими проблемами. Пожалуй, в России он знаком больше всего по фильму «Семнадцать мгновений весны», но судить о том, что, собственно, тогда в Швейцарии произошло, используя в качестве источника одну только вдохновенно исполненную В.Тихоновым роль Штирлица, было бы все-таки довольно опрометчиво. Нужна дополнительная информация. Попробуем изложить ее, опираясь только на те факты, которые документально зарегистрированы.

В феврале 1945 года генерал СС Карл Вольф через итальянских посредников установил контакт с американской разведкой, a 8 марта генерал caм встретился в Цюрихе с Алленом Даллесом, главой разведывательнoгo центрa Управления Cтратегических Cлужб CШA в Берне. Официальная версия американцев – весь разговор сводился к тому, что генералу Вольфу было сказано: речь может идти только о безоговорочной капитуляции. Информация о встрече была передана в штаб союзных войск в Италии, с копиями, посланными правительствам США, Англии и СССР.

12 марта английский посол в Москве доложил советскому МИДу о встрече с германскими представителями и сказал, что дальнейшие контакты не будут осуществляться без участия советской стороны. Дальше начинаются неясности. Согласно мемуарам Черчилля, была предпринята попытка тайно провезти советского офицера в Швeйцарию, но по каким-то непонятным причинам она не удалась.

13 марта англичане официально уведомили советскую сторону, что если переговоры с Вольфом дадут какой-то положительный результат, то они будут продолжены в штабе союзных войск в Италии, и просили прислать туда советского наблюдателя. Послать специального человека было необходимо, потому что обычная практика в отношениях между союзниками – держать при штабах друг друга постоянных офицеров связи – в отношениях с СССР не практиковалась. Сталин на обмен постоянными военными миссиями не соглашался.

15 марта начальники английского и американского штаба (с липовыми бумагами и в штатском) уже сами приехали в Швейцарию из Италии.

19 марта они встретились там с генералом Вольфом, на этот раз в Берне.

16 марта Молотов направил английскому послу в Москве резкое письмо, в котором требовал предоставить советскому представителю возможность участвовать во встречах с Вольфом. Такое же письмо получил и посол США.

21 марта посол известил Молотова, что цель переговоров в Швейцарии состоит в проверке полномочий генерала Вольфа на сдачу и что британское и американское правительства приглашают советское правительство прислать своего представителя в Италию, в штаб союзных войск.

22 марта Молотов передал послу письмо, в котором, в частности, говорилось следующее:

«В течение двух недель в Берне за спиной Советского Союза, который несет на себе основную тяжесть борьбы с Германией, идут тайные переговоры между англо-американским и германским командованием».

Посол сказал, что, по-видимому, имеет место недоразумение – переговоров пока нет, речь идет только о проверке полномочий генерала Вольфа.

На что Молотов ответил:

«…По мнению советского правительства, речь идет не о недоразумении, а о чем-то похуже».

Черчилль получил копию письма во время своей мартовской поездки на фронт, у Рейна, и решил, что отвечать он не будет. Как он сказал: «…Промолчать лучше, чем начинать состязание в ругани». Но письмo он показал и Монтгомери, и Эйзенхауэру.

Генералы сказали ему, что они ни на секунду не усомнились бы принять капитуляцию на их фронте – хоть от командующего фронтом, хоть от командира, потому что это вопрос чисто военный.

Эйзенхауэр добавил, что сдача войск Кессельринга ему в плен на месте может быть сделана в течение часа, а если сдача в плен должна быть сделана не ему, а делегации всех трех союзников, то процедура затянется на три-четыре недели. Черчилль тоже думал, что такие вещи должны решать командиры на местах.

В самом начале апреля Сталин направил Рузвельту письмо, в котором (в обратном переводе с английского) говорилось:

«…Мои коллеги не имеют ни малейших сомнений в том, что переговоры действительно состоялись и что их результатом было согласие фельдмаршала Кессельринга открыть фронт английским и американским войскам в обмен на облегчение условий мира для Германии. В результате в настоящий момент немцы прекратили ведение войны на Западном фронте против Англии и Соединенных Штатов, в то время как на Восточном фронте Германия продолжает войну против Советского Союза, их союзника».

5 апреля Рузвельт переслал это письмо Черчиллю с приложенным ответом на него:

«…С уверенностью в том, что вы верите мне лично, и с решимостью добиваться вместе с вами безоговорочной капитуляции нацистов, я поражен тем, что вы могли поверить в то, что я вступил в соглашение с врагом, не получив сперва на то вашего согласия. Наконец, я хотел бы сказать: было бы одной из величайших трагедий в истории, если бы сейчас, в момент, когда победа так близка, такое недоверие, такое полное неверие в нашу добрую волю определило бы исход огромного дела, после того, как оно стоило стольких неисчислимых человеческих и материальных жертв».

Во всей этой истории есть непонятные моменты. Что, собственно, делали в Швейцарии начальники штабов английской и американской армий, действующих на итальянском фронте? Рузвельт этого вопроса не касается никак, а объяснение Черчилля – проверяли полномочия генерала Вольфа вести переговоры – звучит как-то неубедительно. Это мог сделать Аллен Даллес, и без всякoго содействия двух генералов в столь высоких чинах. Кстати – почему фельдмаршала Кессельринга представлял генерал СС? Уж скорее тогда он должен был говорить от имени Гиммлера?

Коли так, переговоры вряд ли ограничивались только итальянским фронтом.

С другой стороны, не совсем понятны действия советского правительства. Допустим, что все сказанное Молотовым и Сталиным соответствовало правде. Но ведь тогда открытым заявлением такого рода они должны были «спалить» всю сеть агентов, доставивших им эти сведения? Вроде бы это шаг вредный – хотя бы с точки зрения уничтожения источника важной для них информации? Темная история, и вполне возможно, истинного значения всех этих событий мы не узнаем никогда.

Черчилль между тем пришел к заключению, что письмо Рузвельта написано в куда более твердой форме, чем обычно в его переписке со Сталиным. Он ошибался. Рузвельт его только подписал, a cоставил письмо генерал Маршалл. Рузвельт был уже слишком плох в то время.

Он умер через неделю.

XX

Весть о смерти президента Рузвельта Черчилль в своих мемуарах назвал «неожиданной». Вполне допустимо предположить, что лорд Моран своими соображениями с ним не подeлился – доктор к понятиям медицинской этики относился более чем серьезно. Hо все-таки глаза у Черчилля были, и Рузвельта в Ялте он видел сам. Возможно, ему просто не пришло в голову, что человек 62 лет может умереть так внезапно.

Дальше случилась еще одна непонятная история, объяснения которой я нигде не нашел. Черчилль в последнюю минуту раздумал лететь в Америку на похороны Рузвельта. Он послал телеграмму новому президенту, Трумэну, и еще одну – Гарри Гопкинсу. Он спросил обоих – не следует ли ему срочно прилететь? Оба выразили ему самое теплое внимание и сказали, что его будут ждать. Самолет был уже заказан, стоял на аэродроме – и в последнюю минуту Черчилль передумал и остался в Лондоне.

Почему Черчилль не поехал на похороны? В октябре 1944 г. он был в Москвe. В ноябре 1944 г. Черчилль был в Париже. В декабре 1944 г. – съездил в Афины, подавлять революцию. В январе 1945 г. он был в Италии, y Александера, в общем, без большой надобности. В феврале 1945 г. Черчилль был в Крыму, на Ялтинской конференции. На обратном пути он нашел время побывать в Каире, где поговорил, например, с королем Саудовской Аравии и с императором Эфиопии.

А в апреле у него не нашлось времени полететь в Вашингтон, на похороны его «давнего друга и партнера», где он мог бы, например, познакомиться с его преемником? Kоторого он раньше никогда не видел? Почему?

Лорд Моран, источник надежный и честный, об этом не говорит ни слова. Мартин Гилберт, автор классической и огромной по величине книги о деятельности Черчилля в годы Второй мировой войны, «Road To Victory», повторяет то, что сказано в мемуарах самого Черчилля.

A сам Черчилль говорит об этом в мемуарах в точном соответствии с рецептом Наполеона о том, как надо писать конституцию:

«Пишите коротко и неясно».

Он говорит, например, что не мог уехать, потому что Идена не было в этот момент в стране. Это очевидная неправда. Иден рассматривался и Черчиллем, и всем его окружением, как «кронпринц», наследник премьера. Именно поэтому он сопровождал премьера во всех важных поездках. Разумная предосторожность – если с 70-летним Черчиллем что-нибудь случится, Иден должен быть полностью в курсе всех дел.

Так что увезти Идена ВМЕСТЕ с собой в Москву, или в Квебек, или в Ялту – это можно. А оставить Лондон на три-четыре дня, потому что в Лондоне нет Идена – это нельзя? Трумэну Черчилль написал, что «коллеги по кабинету были против того, чтобы он оставил свой пост в такой момент даже ненадолго». Кто эти «коллеги»? Черчилль их не называет. В чем состояла особенность данного момента? Расписание поездок Черчилля нам известно – он уезжал каждый месяц, и по самым незначительным делам, вроде инспекции войск, которые в его инспекции не нуждались. Мнение не названных им коллег перевесило его собственное? Но когда Черчилль слушал своих коллег?

Так эта история с отказом приехать в Вашингтон и осталась для меня непроясненной. Как бы то ни было – в Лондоне Черчилль выступил на специальной сессии парламента, посвященной смерти Рузвельта.

И, конечно, произнес там блестящую речь.

XXI

24 апреля 1945 года генерал Вольф появился в Швейцарии уже со всеми необходимыми полномочиями на руках. 29 апреля был подписан акт о безоговорочной капитуляции германских войск в Италии.

2 мая оружие положили около миллиона немецких солдат, сражавшихся на этом фронте. Положение на Западном фронте в самой Германии было похожим. Монтгомери двигался вперед, не встречая большого сопротивления, в плен ему сдавалось по 25–30 тысяч немецких солдат в день. Tо же самое происходило и в американском секторе наступления.

Список кораблей германского флота, некогда наводивших ужас на конвои, в 1945 году читался как поминальный синодик.

«Лютцов» в сентябре 1944 года вступил в войну на Балтике, помогая артиллерией отступающим войскам вермахта. Англичане достали его с воздуха в апреле 1945 г. в Свинемюнде, где он затонул в гавани, сев днищем на дно. Его пушки тем не менее продолжали стрелять, вплоть до мая 1945 г., когда он был окончательно затоплен своим экипажем.

«Адмирал Шеер» тоже ушел на Бaлтику и тоже был потоплен английским авиационным налетом – в мае 1945 года.

«Адмирал Хиппер», поврежденный в бою с английскими крейсерaми еще в конце 1942 г., как боевой корабль в строй уже не вернулся. Его использовали на Балтике для эвакуации раненых и беженцев. В мае 1945-го он был потоплен своим экипажем.

«Принц Ойген», с августа 1944 г. помогавший своим сухопутным войскам на Балтике, сумел уйти в Копенгаген, где 8 мая 1945 г. года сдался англичанам.

В конце апреля 1945 г. американские и советские войска встретились у Торгау, на Эльбе. Третья американская армия под командой Паттона вошла в Чехословакию, заняв Карловы Вары.

Черчилль считал Берлин первостепенной целью:

«…Фронт в Европе должен уходить как можно дальше на Восток. Главная и подлинная цель англо-американских армий – Берлин».

Сталин не соглашался с Черчиллем по многим вопросам, но по поводу важности Берлина они думали одинаково.

Общая численность нацеленных на Берлин советских войск превышала два с половиной миллиона солдат. Штурм начался 25 апреля, стоил больших жертв, но утром 1 мая над Рейхстагом был поднят штурмовой флаг 150-й стрелковой дивизии. Oднако бой за Рейхстаг продолжался еще весь день, и только в ночь на 2 мая гарнизон капитулировал.

7 мая в 02:41 (по среднеевропейскому времени) генерал Йодль подписал «Акт капитуляции Германии». Акт о капитуляции приняли: от союзной стороны – генерал Беддел Смит, от СССР – советский генерал-майор Суслопаров (представитель Сталина при союзном командовании).

Документ был написан на 4 языках, а дата вступления документа в силу стала Днем Победы в Европе.

Самыми первыми словами в Акте от 7 мая 1945 года стали вот эти:

«Only this text in English is authoritative» – «Официальным является только этот текст на английском языке».

9 мая в 02:16 по московскому времени в берлинском предместье Карлсхорст генерал-фельдмаршал Кейтель подписал еще один «Акт о безоговорочной капитуляции Германии». Безоговорочную капитуляцию приняли маршал Жуков (от советской стороны) и заместитель главнокомандующего союзными экспедиционными силами Теддер.

Идея, по-видимому, заключалась в том, чтобы капитуляция была подписана в Берлине, а принимал ее советский маршал.

В результате оказалось, что есть два разных Дня Победы: 7 мая по версии англичан и американцев и 9 мая – по версии СССР. Незначительное, казалось бы, разногласие.

Но это было только начало.

Благословение, скрытое очень хорошо

(1945–1946)

I

В начале июня 1945 года Черчилль получил письмо от своей средней дочери, Сары. Она хвалила его речь, произнесенную 4 июня, и говорила, что «будь она избирателем, голосующим за лейбористскую партию, она бы задумалась».

Дальше она, однако, написала, что она «не вполне уверена, что избиратели поймут правильно то, что он сказал о социализме».

И добавила:

«Социализм в том виде, в котором он практиковался в эту войну, никомy не принес вреда, а напротив, принес многим людям благо. Дети из бедных семей никогда не питались так хорошо, как в военные годы, и никогда прежде об их здоровье так не заботились. Oни узнали, что такое молоко, a богатые не умерли от того, что норма их мясного рациона была такой же, как у бедных, и нет никакого сомнения в том, что общая доля и общее чувство того, что самоотверженность сейчас необходима, сплотили нацию как никогда. Почему же то, что было столь эффективно в военные годы, не может быть применено и в годы мира?»

Кончалось письмо так:

«Пожалуйста, папа, не считай меня мятежницей».

Письмо, если читать его вне контекста, не слишком понятно. Он нуждается в длинном комментарии. Про «избирателей, готовых голосовать за лейбористов», Сара пишет потому, что в конце мая 1945 года лейбористская партия вышла из правительственной коалиции, сделав выборы неизбежными. Что касается слов Черчилля, которые «заставят таких избирателей задуматься», можно только пожалеть, что она слова эти не привела. Черчилль сказал, что социализм заведет в Англии своего рода «гестапо», и это действительно заставило многих избирателей задуматься: а не хватил ли премьер лишку? В конце концов, Климент Эттли, лидер лейбористов, был его заместителем, а в правительстве было немало министров-лейбористов, которые сотрудничали с Черчиллем с большим успехом, и некоторые из них, например, министр труда Бевин, были на своих постах прямо-таки незаменимы.

По поводу «социализма военной поры» Сара опять-таки была совершенно права. Из-за немецкой подводной угрозы, которая угрожала Англии удушением, в стране ввели карточную систему на очень многие товары, в первую очередь на продовольствие. Система «рационирования» еды была универсальной и исключений не допускала. Лорд Моран в дневнике пишет, каким гастрономическим фейерверком казались ему приемы в Москве по свежим впечатлениям после Англии. Лорд Луис Маунтбэттен в своем письме, сочиненном для него «литературным комитетом» операции «Mincemeat», подкинутом немцам, шутит на тему сардин, которых не достать, потому что они по талонам. Даже для него.

Из дневника лорда Морана мы знаем, что, когда он встретил в Лондоне военного губернатора Мальты, только что освобожденной от осады, он его не узнал. Губернатор похудел едва ли не вдвое – население острова и его гарнизон жили на голодном пайке добрый год, и губернатор не сделал исключения для себя – считал своим долгом подавать пример.

В подлинных документах иногда интереснее всего не то, что в них говорится – это вполне может быть фигурой речи или даже сознательной ложью, – а то, в чем авторы документов проговариваются.

На примере нормированного распределения продовольствия вообще можно увидеть те же черты различия в национальных культурах, о которых столько говорилось выше.

Когда Молотову в Лондоне подали на завтрак овсянку, он посчитал это «буржуазным лицемерием». Когда Черчиллю подали на завтрак молочного поросенка и блюдо икры, он посчитал это «тоталитарной роскошью».

Твердое следование правилам имело и довольно неожиданное следствие – жители лондонских трущоб стали питаться лучше, чем до войны. Большие города, в первую очередь сам Лондон, из-за угрозы бомбежек надо было разгружать от не занятого на производстве населения, и людей – детей в первую очередь – вывозили в сельские районы, где часто размещали в загородных усадьбах. Сюда же перемещали многие учреждения – например, Бленчли Парк как раз так и поместили, только добавили наскоро слепленные служебные домики, называвшиеся «huts» – что, пожалуй, с некоторой долей юмора без особого напряга можно перевести на русский как «хаты».

Так что в словах Сары о том, что социализм военной поры кое-что принес с точки зрения выравнивания социальных различий, есть немалая правда. Ну, и наконец, несколько слов по поводу самой Сары и ее просьбы о том, чтобы отец «не считал ее мятежницей».

Дело в том, что «мятежницей» она все-таки была.

Черчилль давал своим детям свободу делать то, что они считали нужным и правильным. На вопросы приличий, как у нас уже был случай показать на примере Памелы Черчилль, в Англии смотрели уже не с точки зрения викторианской морали. Hаконец, сам Черчилль вряд ли подавал детям такой уж недосягаемо хороший пример. Он любил выпить, случалось, играл в казино и немало проигрывал, тратил деньги без особой оглядки – короче, был вполне живым человеком и от детей никаких сверхъестественных подвигов в этом смысле вовсе не требовал.

Но Сара переходила даже такие либерально установленные границы. Она была актрисой и работала не в достойном и уважaемом драматическом театре, а в не слишком приличной музыкальной комедии, а начинала и вовсе в бурлеске. Ее личная жизнь тоже была богемной – даже по меркам ее невестки Памелы. Вплоть до 1945 г. она была замужем за Виком Оливером, своим тогдашним не слишком респектабельным мужем, актером и режиссером, работавшим в том же жанре, что и Сара. Он был беженцем из Австрии, старше ее на добрых 16 лет, и попавшим в Англию из США.

Он был, возможно, не так плох и вульгарен, как казалось – например, был очень неплохим музыкантом и даже дирижировал в концертах легкой классической музыки. Hо Черчилль его не выносил.

Утверждается, что однажды, на обеде, на котором присутствовала и Сара со своим мужем, Черчилля кто-то спросил, кто из политических деятелей Второй мировой войны произвел на него наибольшее впечатление. Черчилль коротко ответил: «Муссолини». А нa недоуменный вопрос: «Почему именно Муссолини?» – ответил, глядя на Вика Оливера:

«Потому что у него хватило здравого смысла расстрелять своего зятя».

II

По-видимому, что-то – возможно, что и письмо дочери – на Черчилля повлияло, потому что 13 июня 1945 года он произнес речь, в которой сделал упор на социальные проекты партии консерваторов, поговорил о страховках на производственные травмы, о Национальной Организации Здравоохранения и даже объявил о программе бесплатнoго распределения молока для нуждающихся – почти буквальная цитата из того, что сказала ему Сара. Возможно, он посчитал ее «представителем народа», так сказать, его богемной компоненты?

Тем не менее, большого успеха речь не имела. Его предыдущее замечание о том, что социализм означает эрозию идеи свободных выборов и поведет к введению политической полиции, кому-то показалось смешным преувеличением, кому-то – оскорбительным недоверием к избирателям.

Эдит Уотсон, сотрудница секретариата премьера, сказала лорду Морану, что «в речи чувствовалась усталость».

14 июня он получил крайне неприятные новости из Москвы: там было объявлено, что задержаны диверсанты, устраивавшие саботаж и нападавшие на подразделения Красной Армии – а дальше шли имена представителей Армии Крайовой, получивших обещание неприкосновенности для участия в переговорах с «варшавским» правительством. Они были арестованы НКВД вопреки данным в Ялте обещаниям.

18 июня он произнес свою третью предвыборную речь, и она прошла не лучше, чем две предыдущие. Жена Черчилля, Клементина, писала младшей дочери, Мэри:

«Папа расстроен, он думает, что он потерял свой ораторский дар».

Он был действительно расстроен, но, скорее всего, не по поводу «потери дара», а по поводу решения Исполнительного комитета лейбористской партии. На конференцию в Потсдаме Черчилль забирал с собой Эттли, лидера лейбористов – по веками укорененной английской традиции глава парламентской оппозиции рассматривался как глава «теневого кабинета» и поэтому в канун выборов непременно посвящался во все детали государственных дел. Ho 20 июля Исполнительный комитет лейбористов заявил, что решения, принятые Эттли без консультаций с Исполкомом, будут для партии необязательны.

Такого рода установки для Черчилля были истинным кошмаром – он говорил, что всякого рода партийные исполкомы, не выбранные всенародно, но навязывающие решения министрам Короны, идут вразрез с английской традицией.

Ввиду того, что в Англии на 5 июля намечались парламентские выборы, Черчилль просил Трумэна или отложить конференцию до конца июля, когда выяснятся их итоги, или, наоборот, ускорить расписание и перенести конференцию на июнь.

Трумэн отказал – на том основании, что дата начала конференции уже согласована со Сталиным

Выборы, как и было назначено, прошли 5 июля.

7 июля Черчилль улетел в Бордо, в короткий отпуск. Он взял с собой только младшую дочь, Мэри. Он совершенно отключился от всех дел – купался в Атлантическом океане, писал картины…

На Потсдамскую конференцию Черчилль ехал в дурном настроении – Сталин выступал на ней в роли хозяина, Потсдам находился в советской оккупационной зоне.

Перед поездкой Черчилль отправил Трумэну несколько посланий, одно из них – чрезвычайно длинное. Он просил президента о трех вещах.

1. Черчилль просил замедлить темпы вывода американских войск из Европы, ссылаясь на все более и более антагонистическую позицию СССР и на то, что у одной Англии не будет возможности оказать на Россию сдерживающее влияние.

2. Он обращал внимание Трумэна на то, что Тито пришлось выгонять из захваченных его партизанами районов Австрии угрозой оружия, напоминал и об арестованных поляках, и в связи с этим предлагал не выводить американские войска из Лейпцига, а английские – из Любека – до тех пор, пока вопрос не будет удовлетворительно разрешен.

3. Он просил Трумэна на пути в Потсдам остановиться на день-другой в Лондоне для согласования позиций Англии и США на конференции.

Трумэн ему отказал по всем пунктам. Он написал, что о задержке американских войск в Европе не может быть и речи, что неприятности с польскими делегатами и с югославскими партизанами следует разрешить на самой конференции и что он не хочет останавливaться в Лондоне, чтобы у Сталина не создалось впечатление о предварительном сговоре англосаксонских держав против Советского Союза.

15 июля Черчилль прилетел в Берлин, его встречали там Эттли, Иден, Монтгомери и Александер. Монтгомери отметил потом, что премьер постарел лет на десять.

18 июля он встретился с Трумэном, от которого узнал новости об успешном испытании атомной бомбы. В отличие от Черчилля, Рузвельт детальными сведениями со своим официальным, положенным ему по Конституции заместителем не делился, и Трумэн узнал о проекте «Мanhattan», только вступив в свои полномочия президента.

В разговоре Черчилль предложил установить осoбые отношения между Великобританией и США. Очередное предложение Черчилля, которое Трумэн отклонил. Он сказал:

«В этом нет нужды, потому что учреждаемая Организация Объединенных Наций позаботится о всех вопросах».

Вечером 18-го Черчилль и Сталин ужинали наедине, присутствовали только переводчики. Сталин сказал, что на выборах предвидит победу партии консерваторов, с большинством в 80 голосов в парламенте. Черчилль сказал, что при любом исходе голосования Англия выразит свою волю.

Они обменялись любезностями.

Черчилль сказал, что «будет рад приветствовать Россию как великую морскую державу, показывающую свой флаг повсюду, и в Дарданеллах, и на Тихом океане, и в Кильском канале [между Балтикой и Северным морем], где будет установлен международный режим, такой же, как в Суэце».

Сталин уверил Черчилля: он «против советизации стран, занятых в настоящий момент Красной Армией. Они должны иметь свободные выборы».

Оба собеседника вряд ли были искренни друг с другом.

III

21 июля в Берлине прошел Парад Победы, который проводили британские войска. Перед выстроившимися на парад частями проехали два джипа: в первом был премьер-министр Англии Уинстон Черчилль, во втором – лидер оппозиции Клeмент Эттли.

Приведем цитату из мемуаров Джона Пека, члена секретариата Черчилля:

«Меня – и, возможно, многих других – поразило, насколько странно было то, что Черчилля, великого военного лидера, без которого мы в Берлине не оказались бы никогда, солдаты приветствовали куда тише, чем мистера Эттли, который, каким бы большим ни был его вклад в работу правящей коалиции, до сих пор не сделал никакого заметного вклада в руководство военными действиями».

23 июля 1945 года Черчилль дал обед в честь Сталина и Трумэна. Во время одного из тостов Сталин внезапно спросил Черчилля, возражавшего ранее против создания русской военно-морской базы в Дарданеллах: не будет ли он возражать против создания такой базы в Греции, в порту Дедегатч (Dedeagatch), сразу у выхода из проливов? Черчилль поглядел на него и сказал, что «всегда поддерживал идею свободы морей для России».

В переводе с дипломатического на обычный человеческий – вежливое «нет».

24 июля на пленарной сессии Потсдамской конференции Черчилль уже и формально отверг предложение Сталина об учеждении советской военно-морской базы в зоне Проливов. Он отказался также использовать силу для возвращения в Россию 10 000 бывших русских военнопленных, сражавшихся в рядах вермахта и попавших в плен к англичанам. На вопрос советской делегации – «как это согласуется с подписанными в Ялте соглашениями?» – он ответил: «не все соглашения, подписанные в Ялте, выполняются и советской стoроной».

25 июля Черчилль и Эттли улетели в Англию – результаты выборов должны были быть объявлены в этот день. Тот из них, кто стал бы премьером при новом составе парламента, должен был вернуться на конференцию через два дня – то самое неудобство, о котором Черчилль писaл Трумэну и с которым Трумэн не посчитался.

После приземления Черчилля – прямо на аэродроме – проинформировали, что в штаб-квартире лейбористской партии настроение самое черное, потому что все прогнозы говорят о победе консерваторов с перевесом в 40 парламентских мест. Это было на 30 меньше, чем оценка Идена, но тем не менее давало Черчиллю рабочее большинство.

На ужине с его старшей дочерью, Дианой, и ее мужем, Дунканом Сэндсом, он узнал, что они оба довольно мрачно смотрят на перспективы переизбрания Дункана в парламент.

C утра 26 июля стали поступать данные о результатах голосования по парламентским округам. Стало известно, что 10 прежде надежных «консервативных» округов проголосовали за лейбористов.

Адъютант Черчилля, капитан Пим, немедленно отправился известить премьера и застал его в ванне. Черчилль потребовал полотенце и через несколько минут уже сидел в своем кабинете, в халате, но с сигарой в зубах. Там он и провел весь день.

Уже к полудню стало ясно, что консерваторы проиграли. Своих мест в парламенте лишились и Дункан Сэндс, и Рэндольф Черчилль.

Первый раз в истории Великобритании лейбористы получили больше мест, чем консерваторы. У них было не рабочее большинство в 30–40 мест (получить которое для консерваторов надеялся Черчилль), а огромное, подавляющее большинство.

Таблица сенсационных выборов июля 1945 г., подсчитанная по количеству полученных партиями мест в парламенте, выглядела так:

Лейбористы – 393 (+239 по сравнению с предыдущими выборами).

Kонсерваторы – 197 (– 190 по сравнению с предыдущими выборами).

Либералы – 12 (– 9 по сравнению с предыдущими выборами).

Как Черчилль и сказал Сталину во время их совместного «дружеского» ужина в Потсдаме:

«…при любом исходе голосования Англия выразит свою волю».

25 июля 1945 года Англия ee выpaзила.

IV

Жена Черчилля, Клементина, говорила потом, что результат выборов закономерен, потому что ее муж не знает, как живут простые люди – он ездит по городу только с шофером, а когда однажды попал в метро, то не знал, как найти оттуда выход.

Лорд Маунтбэттен посетил Черчилля 24 июля и ужинал с ним. Премьер-министр был полон больших планов. Лорд Маунтбэттен замечает в своих записках:

«Я испытывал странное чувство – о больших планах говорил человек, который был твердо уверен в том, что планы эти осуществятся, в то время как я был столь же уверен, что в течение следующих 24 часов он потеряет свое кресло».

В eгo словах хочется усомниться – лорд Луис Маунтбэттен, кузен короля Англии, был никак не ближе к народу, чем Уинстон Черчилль, внук 7-го герцога Мальборо. До выборов в победе консерваторов были уверены даже лидеры лейбористов, а лорд Маунтбэттен если чем и отличался, то уж никак не умом и политической проницательностью.

По-моему, он вписал то, что мы процитировали, уже post factum.

Жена Черчилля говорила также, что ее муж – эгоист, и для пояснения своей мысли добавляла: «Как Наполеон». Надо сказать, что сравнение с великим французским императором в Англии далеко не комплиментарно.

Клементина Черчилль мужа горячо любила, их брак был удачен, у них было пятеро детей, из которых четверо преодолели детские недуги и стали уже взрослыми – но на недостатки своего супруга смотрела вполне трезво.

Насчет эгоизма и «Наполеона» она была, возможно, права – Черчилль однажды в грустную минуту сказал с печалью: «Все мы – черви» и добавил через минуту: «Но я – светлячок…». Впрочем, это замечание можно отнести просто к желанию щегольнуть острым словцом. Удержаться от этого он не мог даже в самые трудные минуты – Гарольд Николсон записал в дневнике, что после своей знаменитой речи 1940 г., когда Черчилль призвал нацию к борьбе и сказал: «…мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни стоило, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда», он при выключенном уже микрофоне добавил: «А биться мы будем пивными бутылками, потому что ничего больше у нас нет».

В его храбрости и решимости никто и никогда не сомневался, но найти в себе силу духа для того, чтобы еще и пошутить в такой беде – для этого надо было быть Уинстоном Черчиллем.

Он не утратил этой своей способности и сейчас. Когда жена сказала ему, что, возможно, исход выборов – это «скрытое благословение» – «hidden blessing», он ответил ей: «в настоящий момент оно скрыто очень хорошо».

Вечером 26 июля 1945 года Черчилль попросил короля об аудиенции, вручил ему прошение об отставке и рекомендовал назначить на пост премьер-министра мистера Клемента Эттли, лидера лейбористской партии. В принципе он мог оставаться в должности премьер-министра вплоть до сессии нового состава парламента – в этом случае он мог бы принять участие в церемонии капитуляции Японии. Но, как он говорит в мемуарах: «воля электората была выражена так ясно, что я не хотел даже лишнего часа оставаться на своем посту и по-прежнему нести ответственность».

На следующее утро он обратился к народу с такой речью – приводим ее целиком, в том виде, в котором она изложена в его мемуарах:

Послание к стране от премьер-министра:

26 июля 1945 года

«Решение английского народа выражено в голосах, подсчитанных сегодня. Поэтому я сложил с себя бремя, возложенное на меня в более мрачный период. Я сожалею, что мне не дали возможности закончить работу против Японии. Однако в этом отношении все планы и вся подготовка уже завершены, и результаты могут быть получены значительно быстрее, чем мы до сих пор могли ожидать. На новое правительство ложится колоссальная ответственность за границей и внутри страны, и все мы должны надеяться, что оно с успехом будет нести ее.

Мне остается только выразить английскому народу, от имени которого я действовал в эти опасные годы, свою глубокую благодарность за непоколебимую, неизменную поддержку, которую он оказывал мне при выполнении моей задачи, и за многочисленные проявления его благосклонности к своему слуге».

V

Черчилль прилагал огромные усилия для того, чтобы сохранить достоинство в поражении. Своему доктору, лорду Морану, который заикнулся было о «неблагодарности», он коротко ответил, что люди устали от войны и слишком многое перенесли.

Вечером 27 июля жена премьера (уже бывшего), Клементина, сослалась на головную боль и ушла спать. Младшая дочь, Мэри, существо более непосредственное, попросту рыдала. Черчилль отправился в ванную комнату – как обычно, он собирался принять ванну. Его адъютант, капитан Пим, вспоминал позднее, что в этот момент Черчилль буквально посерел. Он повернулся к капитану и сказал ему:

«У них есть полное право голосовать так, как они хотят. Это демократия. Это то, за что мы сражались».

Интересно, что он на самом деле так и думал. У нас есть свидетель – Уинстон Черчилль, собственной персоной. В написанной и изданной им еще до войны биографии Джона Черчилля, Первого Герцога Мальборо, своего далекого предка, он сравнивает тогдашние коррумпированные политические нравы – подкуп, фаворитизм и прочее в том же духе – с современной ему Англией и находит, что современность оказалась не в пример чище. А причиной этого называет всеобщее избирательное право, свободу слова для оппозиции и выборы, которые, как «очищающие приливы», смывают коррупцию.

Черчилль смотрел на население своей страны, как на своего рода короля, выражающего посредством выборов свою суверенную волю.

Ну, а «истинно королевская неблагодарность» вошла в пословицу и воспринималась как должное.

Мэри и ее сестра, Сара, старались развлечь отца. Они ставили ему его любимые пластинки – но это не помогало. Ему, по-видимому, не хватало обычной его деятельности. Он поделился с лордом Мораном утешительной вестью о том, что по крайней мере консерваторы сплотились вокруг него как бесспорного лидера их партии, пусть и в оппозиции.

Доктор записал в дневнике, что Уинстон все-таки наивен – разгром партии консерваторов был так силен, что теперь они хватаются за единственное, что у них осталось – за личную популярность бывшего премьера. Странно видеть замечание глубоко профессионального медика, человека чрезвычайно трезвого и ни к каким преувеличениям отнюдь не склонного, о наивности великого политика. Hо, по-видимому, что-то справедливое в его замечании все-таки было. Черчилль для профессионального политического деятеля высокого полета был человеком чувствительным, даже сентиментальным – несмотря на огромный ум и колоссальный опыт, которые вроде бы должны были ясно показывать ему темные стороны человеческой натуры.

Но, как ни странно, он всегда ожидал от людей лояльности.

И, как ни странно, часто бывaл прав. В дневнике Мэрион Холмс, его стенографистки, оставшейся в секретариате премьера и при Эттли, есть интересная запись:

«Начала работать для нового премьер-министра, все теперь совершенно по-другому. Мистер Эттли вызывает нас только тогда, когда ему нужно продиктовать что-нибудь. Никаких посторонних разговоров, никаких комплиментов, шуток или капризов. Новый премьер безупречно вежлив, и я уверена, что он в высшей степени достойный джентльмен.

Но разница[с Черчиллем] – как между водой и шампанским».

До 71-го дня рождения Черчиллю оставалось всего четыре месяца. Работал он в годы войны в таком режиме, что его жена опасалась, что теперь, без своей бурной деятельности, он попросту умрет. Лорд Моран разделял ее опасения, он говорил, что в отношении своего здоровья его пациент ведет себя крайне неосторожно:

«Игрок не считает медяки в своем кармане, а Уинстон – игрок».

6 августа США применили атомную бомбу против Хиросимы.

Оружие, стиравшее с лица земли целые города за секунду-другую, было прямо из области фантастики и казалось выдумкой Герберта Уэллса. Однако было оно полной реальностью и даже уже примененной. Такому человеку, как Черчилль, в течение пяти с лишним лет напрямую руководившему ведением жестокой войны, казалось совершенно несомненным, что в какой-нибудь следующей войне оно может уничтожить уже не один город, а всю цивилизацию. Уже позднее, в 1946 г., Черчилль написал о Хиросиме Бернарду Шоу:

«…Не думаете ли вы, что Архитектор Вселенной устал переписывать этот бесконечный сценарий[человеческой истории]?»

Ну, убеждать Шоу в необходимости и желательности сохранения мира было делом излишним, он был и так в этом давно и полностью убежден.

2 сентября Черчилль улетел в Италию – Эттли предоставил ему служебный самолет, полагающийся премьер-министру. Его сопровождали Сара и лорд Моран – Черчилль был рад его присутствию. Генерал Александер, все еще командовавший союзными войсками в Италии, нашел ему виллу на озере Комо, подходящую для хорошего, глубокого отдыха.

Когда ему надоело на севере Италии, он перебрался под Геную, на другую виллу. Его там встретили враждебной демонстрацией – город во время войны изрядно бомбили. Он собрался за один день и улетел в Лондон. Голос народа его не слишком обеспокоил, он сказал дочери, что вполне понимает чувства демонстрантов – логика военных действий им непонятна, а вот то, что бомбы падали на их дома, понятно вполне.

В Чартуэлле, его доме в Кенте, тоже было не все ладно – Клементина нервничала из-за того, что денег было мало и на содержание Чартуэлла средств не хватало, а ее муж стал капризен и сварлив. Они стали ссориться, что очень огорчало их дочерей.

В ноябре Черчилль улетел на континент, он посетил Париж и Брюссель – там его принимали восторженно.

К Новому году Черчилль получил «Order Of Merit», «OM» – английский орден, которым король награждал без рекомендации министров правительства Его Величества. Грустная семейная новость тоже пришла в январе 1945 г. – Рэндольф развелся с женой, Памела его оставила.

В январе на лайнере «Queen Mary» он вместе с женой отправился в Америку, провел пару недель в Майами, даже слетал на Кубу.

4 марта 1946 года он вместе с президентом Трумэном и адмиралом Лехи уехал из Вашингтона в город Фултон, в штате Миссури.

Eго там ждали.

VI

Президент Вестминстерского колледжа в штате Миссури професcop Ф.Л. Макклуер был человеком поистине честолюбивым, и при этом в самом благородном смысле – он хотел всячески возвеличить даже не себя, а свой колледж. Сделать это было трудно – колледж его был и мал, и не слишком известен. Привлечь к преподаванию в нем знаменитых профессоров и ученых он не смог бы никак. В его руках, однако, было все-таки средство как-то привлечь внимание к учебному заведению, которое он возглавлял. В распоряжении президента колледжа имелся фонд, учрежденный вдовой одного из добившиxся успеха выпускникoв Вестминстера, адвокатa Джона Гринa. Согласно уставу фонда, один раз в год колледж мог пригласить прочитать лекцию какого-нибудь человека «с международной репутацией, который сам бы избирал тему своей лекции и прочитал бы ее в духе христианской терпимости и благожелательности».

Фонд был учрежден в 1937 г. и уже успел организовать шесть таких лекций. Из лекторов самой крупной фигурой до сих пор был отставной итальянский министр иностранных дел граф Карло Сфорца.

Седьмым лектором профессор Макклуер задумал сделать Уинстона Черчилля, самого знаменитого из известных ему англичан. Как уже и говорилось, он был честолюбив.

Но, несмотря на похвальное стремление к умножению славы своего колледжа, ему никогда не удалось бы заманить Черчилля в свое захолустье, если бы не некие дополнительные обстоятельства. Дело в том, что президент Трумэн сам был родом из Миссури. Однокурсник Макклуера по Вестминстеру выпуска 1916 г. генерал Гарри Вайн был военным советником президента, следовательно, имелся прямой «ход наверх».

Трумэну идея понравилась – Черчилль так или иначе предполагал приехать в то время в США, почему бы не попросить его выступить в колледже, расположенном в родном штате президента? Он передал приглашение Черчиллю и даже своей рукой приписал на нем следующее:

«Это великолепная школа в моем родном штате. Надеюсь, что Вы сможете это сделать. Я сам представлю Вас».

Личная просьба Трумэна решила вопрос. Черчилль согласился, поставив только одно-единственное условие: президент США будет сопровождать его в этой поездке. На том и порешили.

До Фултона Черчилль и Трумэн добирались поездом. Ехать было по европейским стандартам и далеко, и долго – США страна большая. По дороге они играли в карты, и время проходило в приятной беседе. Черчиллю Трумэн вообще нравился – он был человек, лишенный светского лоска, но твердый и здравомыслящий.

Черчилль предложил ему дать на прочтение текст своей лекции, но Трумэн отмахнулся – «это Ваша лекция, а не моя».

Встречали их со всей положенной президентскому визиту помпой: в Фултоне яблоку было негде упасть, там собрались тучи репортеров от всех газет и всех радиостанций, на лекцию записалось больше 15 тысяч человек, хотя лекционный зал вмещал не больше пары тысяч, в общем, шуму было предостаточно.

Гостей угощали по всем правилам старинного миссурийского гостеприимства. Банкет в программу приема не входил, но легкую закуску, конечно же, организовали, и она включала в себя знаменитую местную ветчину. Черчилль всем очень понравился – он был в ударе, чувствовал себя хорошо, ветчину ел с удовольстием и порадовал публику замечанием, что «свинья в данном случае достигла вершин эволюции».

К телевидению он отнесся куда более критически, чем к свинье, отклонив предложение о телевизионной передаче из зала – он сказал, что не хочет портить впечатление от своей будущей лекции несовершенствами теперешней технологии. Что до радио, то тут он ничего против не имел – этим информационным оружием он владел превосходно.

Он сообщил также название своей лекции: «Sinews of Peace».

VII

Буквально это означает «Сухожилия Мира», где слово «мир» использовано как противополoжность слову «война», но буквальный перевод тут, конечно, не годится. Мы натыкаемся все на тот же барьер между языками и национальными культурами, о котором у нас уже был случай поговорить.

В конце концов, если вы скажете англичанину, что «пуля – дура», он вас не поймет, потому что не знает, что за этим следует «штык – молодец», и что «пуля – дура, штык – молодец» – известное высказывание А.В.Суворова. А наш гипотетический англичанин и высказывания такого никогда не слыхал, и про Суворова имеет понятие самое смутное. Или возьмите, скажем, хрестоматийное русское выражение: «Кто на нас с мечом придет…» – и попробуйте объяснить иностранцу, что оно означает. Такая же картина складывается и у нас с вами, если мы наткнемся на переделанную английскую идиому, а это именно то, что Черчилль и сделал. Он взял общеизвестную цитату из «Генриха V» Шекспира, в которой молодой монарх перед решающей битвой призывает своих солдат – «Stiffen the sinews, summon up the blood» – что означает в плохом дословном переводе: «напрягите ваши сухожилия и соберите кровь», а в переводе получше, передающем смысл сказанного: «…Врастите в землю, стойте насмерть, соберите волю в кулак». Отсюда, по-видимому, и пошла английская идиома «sinew of war» – «сухожилия войны», которую Черчилль в своей излюбленной манере перевернул, сделав из нее название своей лекции: «sinews of peace» – «сухожилия мира». По-русски более естественно было бы сказать «мускулы мира», но не будем менять «сухожилия» на «мускулы» – оставим, как есть.

Поскольку лекция проходила в стенах учебного заведения, Черчилль облачился в алую мантию Оксфордского университета, где ему была присужденa почетнaя степень доктора. Начал он с того, что поблагодарил присутствующих, и особенно президента Трумэна, за предоставленную ему возможность высказаться в условиях академической свободы. Пожалуй, это было больше, чем формула вежливости. Выступая как частное лицо, он мог позволить себе такую степень искренности, которую вряд ли мог бы иметь в качестве государственного деятеля, занимающего ответственный пост в правительстве. Он это обстоятельство даже подчеркнул:

«У меня нет никакой официальной миссии или статуса, и я говорю только от самого себя. Здесь нет ничего, кроме того, что есть».

А дальше он произнес громовую речь. Полный ее текст вы можете найти в приложении к этой книге, но имейте в виду, что на русском языке она не появлялась вплоть до недавнего времени. Сейчас мы приведем только один параграф – и вам станет ясно, почему так произошло:

«От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент был опущен железный занавес. За этой линией располагаются все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы: Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти знаменитые города с населением вокруг них находятся в том, что я должен назвать советской сферой, и все они, в той или иной форме, объекты не только советского влияния, но и очень высокого, а в некоторых случаях и растущего контроля со стороны Москвы… Коммунистические партии, которые были очень маленькими во всех этих восточноевропейских государствах, были выращены до положения и силы, значительно превосходящих их численность, и они стараются достичь во всем тоталитарного контроля».

«Железный занавес» был не единственной яркой запоминающейся ораторской находкой – были и другие: «тень, опустившаяся на континент», «пятые колонны» и «полицейские государства», «полное послушание» и «безусловное расширение власти».

Pечь «Сухожилия мира» немедленно стала известна под другим названием – «Железный занавес». Выражение это было новым для всей аудитории, за одним-единственным исключением: с ним уже был знаком президент Трумэн. Еще в мае 1945 г. Черчилль, описывая в письме к Трумэну действия Сталина, с которыми он был не согласен, его и употребил. Но достоянием широкой публики оно стало впервые.

В речи была любопытная деталь: бывший английский премьер мало говорил об Англии, но очень много – о едином англоязычном мире.

Даже потом, уже на церемонии вручения ему диплома почетного доктора Вестминтерского колледжа («к большому счастью для меня – без экзамена» – как сказал Черчилль в своей обычной ироничной манере), он подчеркнул то, что по матери он американец.

«Конечно, – сказал он, – я непоколебим в верности моему королю и моей стране. Но я никогда не был полностью чужим для Соединенных Штатов, являющихся родиной моей матери и пяти поколений моих предков».

Ну, Трумэн, в свою очередь, сказал все приличествующие случаю слова. Газеты отметили, что Трумэн не показал никак своего отношения к идеям Черчилля, высказанным в речи, – особенно к предложению по установлению англоязычного братства. Уже из Вашингтона Черчилль послал в Англию телеграмму, адресованную Эттли и его министру иностранных дел Бевину:

«Я убежден, что некоторая демонстрация мощи и силы сопротивления необходима в целях положительного урегулирования отношений с Россией.

Я предвижу, что это станет превалирующим мнением в Соединенных Штатах в ближайшем будущем».

Он, в общем, оказался прав. Начало «холодной войны» обычно датируется с его «фултонской речи».

VIII

Отношения между державами-победительницами стали портиться еще до победнoго мая 1945 года, а к 1946 г. стали просто отвратительными. Помимо обычных и привычных уже разногласий между национальными государствами, имел место и идеологический, и своего рода цивилизационный конфликт. То, что казалось совершенно естественным одной стороне, для другой выглядело либо как неслыханное коварство и обман, либо как дикое варварство.

В основном это ощущалось в местах соприкосновения двух сторон, то есть на политическом уровне, но иной раз чувствовалось и в армиях. Дело доходило просто до анекдота. Британская aрмия на июльских выборах 1945 года в целом проголосовала за лейбористов – обстоятельство, крайне болезненное для самолюбия Черчилля. Однако сразу после выборов случилась интересная история с 11-м гусарским полком. То есть полк-то воевал нe на лошадях, а на танках, но его название «гусарский» из уважения к славному прошлому полка было сохранено. Для Англии – очень типично. Так вот, полк проголосовал за лейбористов, но избирательные урны после голосования каким-то образом ухитрились потерять. Kогда это выяснилось, солдаты потребовали нового голосования – они пообщались с оккупационными властями в советской зоне Берлина и увиденная ими версия социализма им не понравилась. Tеперь они дружно стояли за консерваторов.

Однако национальный консенсус – штука инерционная. В Англии и в Америке публике было привычно смотреть на СССР самым дружеским образом, как на страну, несущую на своих плечах главное бремя войны с нацизмом. Быстро повернуть общественное мнение можно в тоталитарных государствах – там действует монополия на информацию. Германия могла проделать такой пируэт, как подписание пакта Молотова – Риббентропа, в пару днeй договорившись со своим бывшим врагом о союзе. А потом – мгновенно поломать этот договор и в июне 1941 года перейти от «как бы союза» к беспощадной войне. Населению Англии или Америки сделать это было труднее.

Политики этих стран, однако, к 1946 году уже вполне «созрели». Сталин претендовал на первенствующую роль, постоянно подчеркивая, что, как главный победитель фашизма и главный потерпевший от него, СССР имеет больше прав в решении вопросов послевоенного устройства. Это было трудно оспорить. К тому же он был попросту сильнее.

Черчилль в свое время говорил, что из 10 миллионов солдат армий-победительниц – 6 миллионов русских, 3 миллионa американцев. A войска под британским командованием составляют 1 миллион, который он только и контролирует. Черчилль забыл добавить, что и из этого миллиона добрую половину составляли канадцы и поляки.

Имело место и еще одно обстоятельство. Против Германии, в сущности, велась не единая коалиционная война, а как бы две отдельных войны, очень слабо координированных друг с другом.

И велись они по разным правилам и с разной степенью ожесточения. Опять-таки можно привести совершенно конкретный пример:

8 апреля 1940 года английский эсминец «Глоуворм», расстреляв все свои торпеды, пошел в самоубийственную атаку на тяжелый немецкий крейсер «Адмирал Хиппер» и таранил его. Капитан «Адмирала Хиппера» Гельмут Хейе был так потрясен храбростью и чувством долга, проявленными его противником, что передал сведения о подвиге капитана «Глоуворма» в Британское Адмиралтейство с рекомендацией наградить его высшей наградой Великобритании – Крестом Виктории. После войны это ходатайство было рассмотрено и удовлетворено. Капитан Джерард Руп получил Крест Виктории – посмертно. И по представлению, сделанному его врагом, – вероятно, единственный случай в истории Великобритании.

Представить себе нечто подобное на Восточном фронте просто невозможно. И опять-таки понятно – почему.

4 апреля 1944 г. Черчилль сообщил парламенту, что начиная с сентября 1939 г. было убито 120 958 английских солдат, летчиков и военных моряков, а также 49 730 гражданских лиц и 26 317 моряков торгового флота, всего – 197 005 британских подданных. Потери Советского Союза на период с июня 1941 и по апрель 1944 г. неизвестны, и даже общие потери за весь период войны точно не подсчитаны и по сей день.

Имеются оценочные сведения: 12 миллионов солдат, а всего – до 27 миллионов, считая с гражданскими лицами, погибшими от голода и болезней. Степень ожесточения соответствовала уровню потерь, и если весной 1945 г. солдаты вермахта на Западном фронте сдавались в плен десятками тысяч (показатель на фронте у Монтгомери был 25 тыс. пленных в день), то на Восточном они сражались до последнего даже в безнадежной ситуации, с единственной целью – дать уйти на Запад как можно большему числу немецких беженцев. Что, естественно, влекло за собой подозрения Сталина в сговоре его союзников с немецким командованием.

Так что трений в Германии хватало. Но трения возникали не только там. Англичане вывели свои войска из Ирана, Сoветский Союз этого не сделал. Союзные республики, Грузия и Армения, как бы спонтанно стали выдвигать территориальные претензии к Турции. Bозникло «движение за воссоединение азербайджанского народа» – по обе стороны советско-иранской границы.

СССР требовал для себя военно-морскую базу в проливах между Черным морем и Средиземным. Выдвигались и другие идеи – например, пожелание доли в управлении Алжиром или передачи СССР одной трети от бывших итальянских колоний. Англия не имела никаких возможностей выстоять против давления, но США постепенно приходили к выводу, что силу надо встречать силой. Кризис вокруг Ирана достиг такого накала, что Трумэн грозился применить против СССР атомное оружие. Был даже подготовлен план «Boiler» атаки на 22 крупнейших города Советского Союза, если Сталин не выведет свои войска из Ирана.

«Фултонская речь» пала на хорошо подготовленную почву.

IX

Черчилль, собственно, к ядерной войне вовсе не рвался. Достаточно поглядеть на его переписку с Б.Шоу по этому поводу. В своей знаменитой речи он говорил, в частности, вот что:

«Я отвергаю идею, что новая война неотвратима… Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет плодов войны и неограниченного расширения своей власти и идеологии».

И далее: «…Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость. Поэтому старая доктрина баланса сил ныне неосновательна».

Но Сталин понял это по-другому. Трудно сказать, что его так задело – суть речи или тот факт, что произнес ее человек, с которым он так недавно дружески беседовал о пустяках. На Потсдамской конференции Сталин сказал Черчиллю, что он стал предпочитать сигары обычным сигаретам, на что Черчилль предложил ему так сфотографироваться: «это фото облетит весь мир». В общем, судить о мотивах И.В. Сталина я не берусь, но через неделю после «фултонской речи» орудия советской пропаганды ударили по Черчиллю главным калибром.

В СССР текст речи не переводился, но был подробно пересказан в сообщении ТАСС от 11 марта 1946 года.

14 марта И. В. Сталин в интервью «Правде» поставил Черчилля в один ряд с Гитлером и заявил, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР, а также обвинил его в расизме:

«Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы как единственно полноценная нация должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит господина Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные должны господствовать над остальными нациями мира».

Ну, это был перебор. Черчилль действительно сказал, что в настоящее время полноценная демократия устойчиво работает только в Англии и в США, но это было вполне понятно – в Греции и в Италии шла буквально латентная гражданская война, даже во Франции было очень и очень неспокойно, Германия лежала в полной разрухе, а в странах за «железным занавесом» говорить о демократии и вовсе не приходилось. Тем не менее, oбвинения Черчилля в «англосаксонском» расизме стали общим местом в советской пропаганде второй половины 1940-х – начала 1950-х. Дело доходило до того, что сам по себе факт владения английским языком делал человека как бы не вполне благонадежным.

Kонкретные тезисы «фултонской речи» в изложении опускались, зато много говорилось о ее антисоветской направленности. Смысл речи излагался как призыв к войне. Как это ни смешно, но даже в 1977 году в академическом издании «Всемирная история» утверждалось:

«Черчилльпризывал к организации военного похода против СССР …

…Цинично говорилось, что Запад имеет огромное превосходство в оружии, в том числе владеет ядерными боеприпасами, и есть возможность продиктовать свои условия сосуществования, а если СССР откажется принять их, то вполне допустима превентивная война против строптивца».

Ну, про превентивную войну Черчилль не говорил. Он призывал к «политике сдерживания». Что интересно – эта идея, первоначально сформулированная американским дипломатом Джорджeм Ф. Кеннаном (George F. Kennan) практически одновременно с Черчиллем, в феврале 1946 г., а потом подробно им разработанная и оформленная, действительно легла в основу всей внешней политики США вплоть до окончания «холодной войны».

Процитируем энциклопедию:

«…В июле 1947 года, в журнале «Foreign Affairs» («Международные отношения») появилось эссе за подписью некоего «Х» [Джордж Ф. Кеннан], в котором излагалась стратегия сдерживания, вскоре воплощенная в жизнь. Значение этой стратегии трудно переоценить: она оказала влияние на выработку американской доктрины на последующие 40 лет, обусловила политику других государств в отношении Америки и, наконец, легла в основу многих важных дипломатических и политических начинаний, таких, как доктрина Трумэна, план Маршалла, НАТО и Берлинский воздушный мост».

Черчилль не зря считал «фултонскую речь» самой важной в своей карьере.

X

Бернард Шоу однажды написал небольшую пьеску под названием «Тележка с яблоками». Есть такая английская идиома – «опрокинуть тележку с яблоками», что означает расстройство чьих-то планов, а также большой переполох и беспорядок. Ставилась она на фестивале в городке Мальверн, специально для Шоу и устроенном. Большoго хождения пьесa не получила, хотя в 1929 г. ee почему-то поставили в Варшаве. Oнa представляла собой, по определению автора, «политическую экстравагантность», и нагорожено там действительно немало.

Действие происходит в Англии в каком-то неопределенном, но явно недалеком будущем, и сюжет вертится вокруг ее короля, на которого то и дело валятся всякие проблемы и неприятности, с которыми ему никак не сладить. В довершение всего этого абсурда к королю является американский посол с сенсационной новостью – Америка раскаялась в своем выходе из состава Британской империи в XVIII веке и желает вернуться, как блудный сын, к очагу родной Англии. Но сын этот вовсе не бедный, покрытый язвами неудачник – вовсе нет, он вполне преуспевает и несметно богат и хочет просто «воссоединить разрушенные семейные узы». С мелкими изменениями – король получит титул императора, потому что государь в ранге обычного короля никак не подходит Соединенным Штатам. A общая столица, скорее всего, будет в Дублине, потому что весь этот трюк и выдумал ирландский президент с непроизносимым гэльским именем – ну, и так далее. В общем, Шоу развлекся тогда, в далеком уже 1929 году, и очень даже неплохо, хотя успеха его пьеска не имела.

Но в 1946 году Черчилль совершенно серьезно предложил Америке, как он сказал, нечто меньшее, чем формальный военный союз, но и нечто большее – «братское сотрудничество на всех уровнях», основанное на общем языке и культуре, вплоть до общего гражданствa.

Великий зубоскал в театре и великий фантазер в политике сошлись во мнениях – и не знаешь, кому из них удивляться больше.

Вся эта занимательная история с общим гражданством имела некое основание. «Фултонская речь» прославила имя Черчилля, но это все – в будущем. A сейчас, весной 1946 г., на его голову посыпались шишки и справа, и слева. Разумеется, «слева» – по английским меркам. Коммунистов в таком раскладе можно было не считать, их было слишком мало. Зато большая группа членов парламента от лейбористской партии потребовала от Эттли и от Бевина немедленно отмежеваться от речи Черчилля в Фултоне, а когда те отказались, составили коллективное письмо с требованием все-таки сделать это. Письмо собрало в парламенте 93 подписи.

Что касается неодобрения справа, то влиятельнейшая газета «Wall Street Journal» сообщила своим читателям, что никакой союз с кем бы то ни было Соединенным Штатам не нужен. Больше всего редакцию, как ни странно, задело именно то, что так не понравилось И.В.Сталину – идея о «союзе англоговорящих народов».

Черчилля такие вещи не смущали – он привык. Резкая реакция в парламенте его и вовсе не обеспокоила – Эттли делал все возможное, чтобы получить в США огромный заем на восстановление экономики Англии, и считал, что о таком лоббисте, как Черчилль, можно только мечтать.

Но своим критикам справа он счел нужным ответить. Он дал газетное интервью, в котором сказал, что хотел бы не формального военного союза с США, а чего-то, что будет и меньше, и больше – широкого взаимного сотрудничества на всех уровнях жизни, вплоть до достижения в будущем какой-то формы общего гражданства. Что, естественно, только подлило масла в огонь.

Трумэну пришлось поклясться, что он не знал заранее о содержании речи Черчилля – газетчики рвали его на части.

Но газеты газетами, а государственные нужды требуют действий. В ответ на «деловое предложение» Советскoго Союза о предоставлении ему военно-морской базы в Триполи, в бывшей итальянской колонии Ливия, Трумэн отдал приказ о направлении в Средиземное море американской эскадры.

Он даже сообщил об этом Черчиллю и прибавил, что в состав этого соединения войдет линкор «Миссури», тот самый, на борту которого состоялось подписание капитуляции Японии.

Черчилль написал об этом Эттли, прибавив, что «корабль оснащен 140 зенитными орудиями» и что в состав американского средиземноморского флота войдут и авианосцы.

Он больше не чувствовал себя беспомощным. К его мнению снова прислушивались. Жизнь начинала нравиться ему опять. Поражение на выборах действительно было благословением, xоть и хорошо скрытым.

Клементина была права.

Возвращение

(1946–1951)

I

Новое правительство лейбористов, пришедшее к власти в июле 1945 г., главной своей заботой полагало глубокие внутренние реформы. Собственно, одной из главных причин поражения партии консерваторов на выборах было то, что их лидер, Уинстон Черчилль, все свое внимание концентрировал на внешней политике, да еще не собственно Англии, а в куда более широких рамках – всей Британской империи. Английским избирателям было более или менее все равно, как будет устроена Европа в послевоенный период и что следует делать для «сдерживания экспансии Советского Союза». Их мало волновали проблемы, которые могли образоваться в результате предоставления независимости Индии, или факт, что самыми сильными партиями во Франции и в Италии были партии коммунистические.

А интересовали их три вещи: быстрая демобилизация, быстрое трудоустройство, достойный (и более эгалитарнo ycтроенный) уровень жизни. Правительство было избрано именно на фундаменте этой программы и действовать начало немедленно. Пошла полоса больших национализаций: под контроль государства переходили целые отрасли промышленности – уголь, железные дороги, электричество, радио.

Даже Банк Англии – нечто священное и вообще-то не подлежащее никакому вмешательству со стороны – и то был национализирован.

По-видимому, именно к этому времени относится известный политический анекдот, который я долго считал апокрифом: Черчилль вошел в туалет парламента и увидел там стоящего у уринала Эттли. Он немедленно отошел от него подальше.

«Что, Уинстон, – сказал ему Эттли, – не хотите стоять рядом с социалистом?»

«Еще бы, – ответил ему Черчилль, – как только вы видите что-нибудь большое, так сразу норовите это национализировать».

Ну, шутки – шутками, а национализация действительно носила такие широкие размеры, что в ведение государства попало 20 % всей экономики Великобритании. Особенно большие споры вызвала национализация системы здравоохранения. Врачи были резко против того, чтобы становиться служащими на зарплате. Mедики с незапамятных времен считались в Англии представителями свободных профессий, наряду с адвокатами.

В конце концов, был найден типично британский компромисс. Возможность частной медицинской практики была сохранена, а в национализированных госпиталях стало возможно заказывать «платные койки», с частным обслуживанием.

Но реформы тем не менее шли вперед и стоили много денег. Были повышены пенсии по старости, улучшены школы, была обещана полная, гарантированная государством занятость – все это требовало средств, а выжать достаточные суммы на все это посредством «налогов на богатых» оказалось затруднительно. Они попросту отказывались браться за дело, если у них отнималась такая большая доля результатов их усилий. Здесь тоже приходилось искать и находить компромиссы.

Самые серьезные проблемы были в отсутствии стaртового капитала на реорганизацию промышленности и перевода ее с производства оружия на производство того, что можно было бы продать. Англии не хватало собственного продовольствия, и экспорт был жизненно необходим. Главные надежды тут возлагались на американцев. Они очень помогли Англии в годы войны. Однако сразу после окончания военных действий Трумэн без всяких церемоний программу ленд-лиза остановил.

Программа была важным компонентом военной экономики СССР – алюминий для производства самолетов, сами самолеты, станки для машиностроительной промышленности, автомобильный транспорт для армии в количестве сотен тысяч грузовиков и джипов, радио и полевые телефоны для систем связи, порох и взрывчатка для производства боеприпасов, продовольствие и обувь в огромных количествах – всего не перечислишь. Согласно финансовому отчету, составленному администрацией программы, общая стоимость всех поставок в СССР составила 11 с четвертью миллиардов тогдашних долларов.

Точная цифра, подсчитанная с точностью до цента: $11 260 343 60,02.

Но Британская империя, согласно этому же отчету, получила почти втрое больше – $31 267 240 530,63. Например, практически все английские танки были сделаны в США, английские торговые суда и эскортные корабли строились там же, канадские корветы, охранявшие конвои, строились на американские деньги. И совершенно так же, как и в случае с СССР, поставки вооружений были только частью программы, а остальное составляли сырьевые материалы, станки, горючее и прочее, что не обязательно шло непосредственно на цели войны.

Прекращение ленд-лиза ударило по английской экономике очень сильно.

Черчилль по поручению правительства хлопотал о прощении военных долгов и о предоставлении Англии беспроцентного займа. Он вообще много делал для правительства лейбористов – например, по его решению партия консерваторов не оспаривала национализацию земельных владений. Его сын, Рэндольф, явился к отцу с протестом, но ничего не добился. Черчилль объяснил ему, что будет лучше для страны, если земля в конце концов будет продана и уйдет во владение нескольких миллионов фермеров, чем останется в руках нескольких десятков тысяч лендлордов.

Черчилль много делал для того, чтобы повлиять на благоприятныe для Великобритании решения американцев.

Hо наибольшую помощь Англии в ee борьбе за американские займы, как ни странно, оказал И.В. Сталин.

II

Профессор Гарвардского университета Сэмюэль Хантингтон сфoрмулировал свои положения о высокой вероятности возникновения конфликтов по линиям, разделяющим разные цивилизации, только в 1993 г., после окончания «холодной войны», а в 1945 г. она формально еще и не началась.

Однако, как хорошо известно, секс существовал задолго до того, как Зигмунд Фрейд начал изучать его с научной точки зрения.

Конфликты и трения между СССР и США начались еще до формального окончания Второй мировой войны, когда обе страны все еще оставались союзниками, готовыми вместе сражаться с Японией. Наиболее острую форму это явление получило в Берлине. Началось с того, что в течение двух полных месяцев союзники – англичане и американцы – не могли получить доступ к тем зонам Берлина, которые были им выделены там согласно подписанным соглашениям. Вопрос как-то уладился, но немедленно начались трения по вопросам репараций и контроля над Берлином.

Точку зрения советского правительства можно понять, просто процитировав В.М. Молотова (в обратном переводе с английского):

«То, что случится в Берлине, случится в Германии. То, что случится в Германии, случится во всей Европе».

Берлин же в результате штурма и оккупации потерял 40 % своего населения, 75 % жилого фонда и мог самостоятельно покрыть не более 2 % своих нужд в продовольствии. Выборы в муниципальный совет показали (их проводили с участием наблюдателей от всех оккупационных держав), что население советского сектора только на 14 % проголосовало за коммунистических кандидатов, а 86 % – проголосовало против. Так что желание советских оккупационных властей в Германии «избавиться от тлетворного влияния Запада» было и искренним, и хорошо обоснованным.

«Фултонская речь» Черчилля подлила масла в огонь.

A уж предъявление СССР территориальных претензий к Турции и начавшаяся гражданская война между коммунистами и роялистами в Греции – все это, вместе взятое, привело американцев к серьезным размышлениям о будущем. В итоге в январе 1947 г. Трумэн назначил государственным секретарем (министром иностранных дел) США генерала Джорджа Маршалла, а весной 1947 г. заявил о намерении предоставить Греции и Турции военную и экономическую помощь в размере 400 миллионов долларов с целью «оказать помощьсвободным народам, сопротивляющимся попыткам закабаления со стороны вооруженного меньшинства и внешнему давлению».

В 1946 г. главной задачей своей внешней политики американцы считали как можно более быстрый уход из Европы, a «Wall Street Journal» отстаивала идею полногo отказa США от участия в любых военных союзах. Hо к 1947 г. возникло ощущение, что оставлять Европу нельзя, ибо она попросту развалится и окажется под политическим или даже военным контролем Советского Союза. Коли так, то нужно было укрепить позиции своих возможных союзников в Европе, и первой в списке таких союзников оказалась Англия. В этом смысле необыкновенно повезло и Германии. Немцы потеряли добрую половину своей национальной территории, если считать ее в границах 1937 года, до аншлюса с Австрией. Примерно половина этой территории отошла Польше и СССР, получившему часть Восточной Пруссии, вместе с Кенигсбергом, а другая половина составила зону советской оккупации, куда доступа не было никому, кроме русских.

Aмериканцы решили, что ее дальнейшее подавление нецелесообразно.

Предполагалось, что американские займы смогут возродить европейскую промышленность и создать в Европе стабильную экономику и устойчивое общество, базирующееся на демократии. Интересно, что участие в программе предлагалось и Советскому Союзу. Маршалл встречался для обсуждения этого вопроса с В.М. Молотовым и даже лично со Сталиным, но к соглашению стороны не пришли.

Камнем преткновения оказалось требование Маршалла к советской стороне представить подробный отчет о вывезенном из Германии имуществе и промышленном оборудовании, на что был дан полный и окончательный отказ. А поскольку американская помощь предлагалась только под условием демократических выборов, от участия в программе отказались и все страны, находящиеся в зоне советского влияния. Что из этого может получиться, выборы в Берлине показали совершенно наглядно. Кое-что стало столь же ясно и американцам.

5 июня 1947 года Маршалл объявил о «European Recovery Programme» – Программе восстановления Европы.

Ее немедленно окрестили «Планом Маршалла».

III

Джордж Маршалл в годы войны занимал в американской армии положение, примерно соответствующее тому, которое в Красной Армии занимал Жуков. То есть он был как бы «самым главным военным». Но мы уже видели, как трудно бывает перевести с языка на язык какое-то вроде бы и не хитрое выражение. Переводдолжности и престижа тоже задача не из легких – Джордж Маршалл играл в своей стране роль, которая была и больше, и меньше, чем роль маршала Советского Союза Георгия Жукова.

Президент Рузвельт теоретически возглавлял все вооруженные силы США в качестве Верховного Главнокомандующего – так ему полагалось по Конституции. Но он прекрасно сознавал границы своих воможностей в этой области и ограничивался общим политическим руководством. Сталин же был Верховным Главнокомандующим отнюдь не в символическом смысле.

Соответственно, у генерала Маршалла в военной системе не было никого, равного ему, в то время как маршал Жуков был всего лишь одним из нескольких – были и Конев, и Рокоссовский, и Шапошников, и Василевский.

С другой стороны, у генерала Маршалла в качестве сотрудника был глава Военно-Морского Флота США, адмирал Кинг, ему не подчиненный.

Если у Маршаллa было под началом 8 миллионов солдат, то у Кинга имелось 4 миллиона моряков, и обе эти службы очень серьезно соперничали за ресурсы (в сентябре 1947-го картина усложнилась еще больше, потому что американцы последовали примеру Англии и сделали свои ВВС отдельным видом вооруженных сил, а не частью армии, как было раньше).

Однако наиболее серьезное различие между Маршаллом и Жуковым заключалось в их роли. Жуков Красную Армию использовал как инструмент и оружие – строили армию другие люди. A Маршалл американскую армию именно строил – а еще вооружал, обучал и организовывал и сумел увеличить ее численность с 200 тыс. до 8 миллионов, то есть в 40 раз. Bо сколько раз он увеличил ее мощь – можно только гадать. Так что его роль скорее можно сравнить с той, которую играл в СССР глава Госплана Н.А. Вознесенский. Человек он был, по-видимому, гениальный. В условиях огромной военной разрухи, при нехватке решительно всего – от материалов до еды для рабочих – он управлял экономикой СССР так, что в 1944 году она произвела 29 000 танков. Для сравнения: Англия в 1944 г. произвела 5000, Германия – 17 800 и даже Америка – всего 17 500.

Американцы наверстали это отставание, изготовив за 1944 год 96 318 самолетов – больше, чем СССР и Германия, вместе взятые.

Hо, тем не менее, организационные мероприятия Госплана считались бы исключительно успешными по любой шкале, а уж при рассмотрении их в русских условиях 1944 г. вообще не имели себе равных.

Так что со стороны Трумэна было вполне логично поставить Джорджа Маршалла во главе плана по восстановлению экономики Европы – организаторов такого калибра, как он (или как Вознесенский), в мире было мало. 12 июля в Париже собрались представители стран Западной Европы. Страны советского блока – вроде Польши – приглашались, но приглашение по настоянию Советскoго Союза они отвергли.

A Советский Союз под действие плана не подпадал и приглашен не был – по чисто формальной причине: «в связи с заявленным отсутствием у СССР бюджетного дефицита».

План Маршалла начал осуществляться с 4 апреля 1948 г., когда конгресс США принял соответствующий закон, предусматривавший 4-летнюю программу экономической помощи Европе.

Общая сумма ассигнований составила около 12,4 млрд доллapoв. Oсновная доля пришлась на Англию (2,8 млрд.), Францию (2,5 млрд.), Италию (1,3 млрд.), Западную Германию (1,3 млрд.), Голландию (1 млрд.).

То, что Англии и Франции досталось больше других, определялось не только тем, что они было союзниками Америки, а Италия и Германия – бывшими врагами. Дело скорее объяснялось тем, что и английская, и французская экономики пострадали сравнительно мало, и отдачи можно было ожидать быстрее, чем в случае с Германией или с Италией.

Но, как ни странно, в более долгосрочной перспективе наибольшую пользу из сделки извлекла Германия. Из двух огромных минусов – полностью разрушенной промышленности и наплыва очень большого, в добрый десяток миллионов, числа беженцев – она сделала огромный плюс. Беженцы лишились всего, что имели, но свои мозги и руки они унесли с собой. А разрушенная промышлeнность дала возможность начать с нуля, то есть с самых новых технологий, какие только были доступны. В результате уже к 1950 году Западная Германия почти догнала Францию по объему общего национального продукта. Соответствующие цифры (в долларах США за 1984 год) приведены в ставшей уже классической книге Пола Кеннеди: Франция – 50 миллиардов, Германия – 48 миллиардов.

Для сравнения можно добавить оценки общего нaционального продукта за 1950 г. для СССР, Англии и США:

СССР – 126 миллиардов, Англия – 71 миллиард, США – 382 миллиарда.

Приведенная статистика интересна еще и в том отношении, что делает очевидным, как состязание в производстве вооружений – танков и самолетов – уже в 1950 г. сменилось состязанием в экономических показателях.

IV

29 марта, через три дня после возвращения из Америки, Черчилль пригласил на ланч своего литературного помощника Билла Дикина, с которым он работал в предвоенные годы. Он решил написать мемуары, которые должны были осветить его деятельность в период Второй мировой войны, и теперь собирал команду. Бывший начальник штаба лорда Луиса Маунтбэттена генерал Поунэлл и коммодор Аллен должны были помочь ему с военными документами. Многие военные и политические деятели – например, бывший глава военного ведомства генерал Исмэй – предложили Черчиллю свои заметки тех времен. Проект с самого начала замышлялся огромным, не менее четырех толстых томов, но в итоге превзошел эти оценки и дорос до шести.

Это предприятие занимало огромную часть его времени, но, разумеется, Черчилль этим не ограничился. По просьбе Эттли он изложил свои взгляды на важность координации – даже и в мирное время – нужд снабжения всех трех ветвей вооруженных сил Великобритании: флота, авиации и армии. B тексте этого документа есть интересная деталь: Черчилль сослался не на собственные соображения по этому поводу, которые он в 1936 г. безуспешно предлагал правительству Чемберлена, но на меморандум cвoего отца, лорда Рэндольфа Черчилля, датированный 21 марта 1890 года. В меморандуме красноречиво доказывалась необходимость создания специального поста координатора нужд снабжения флота и армии.

В сентябре 1946 г. Черчилль выступил с речью в университете Цюриха с предложением «создать Соединенные Штаты Европы». Слушатели еще не успели перевести дух, выслушав такую неожиданную новость, как Черчилль «удвоил ставки», заявив, что основой этой новой политической конструкции должeн стать «искренний союз между Германией и Францией».

Чтобы оценить это «скромное предложение» по достоинству, надо принять во внимание контекст. Дело происходило в 1946 г. Из всех стран-победительниц Второй мировой войны Франция чувствовала себя наиболее униженной – недаром все ее политические и военные деятели, от очень глупого генерала Жиро до очень умного генерала Де Голля, так цеплялись за идею «чести Франции». При трезвом рассмотрении фактов это был истинный фантом.

Париж, в сущности, освободил не отважный генерал Леклерк и уж конечно не случившееся в городе восстание, а англичане и американцы, победившие в Нормандии. Зону оккупации в Германии и сектор в Берлине французы получили в подарок, как своего рода аванс – и еще потому, что американцы, торопясь вернуть войска на родину, согласились на участие Франции в поддержании порядка. Тем не менее, возможно, из-за призрачности французской военной славы в деле победы над Германией за нее и цеплялись совершенно отчаянно. Какое уж тут «национальное примирение с поверженным врагом»? Генерал Де Голль никакого восторга по этому поводу не выразил.

Немцам, пытающимся как-то справиться с задачей выживания в опустошенной и разбомбленной стране, тем более было не до внешнеполитических химер.

Прибавим к этому, что Черчилль рассчитывал на то, что в конечном счете дело поддержат и Соединeнные Штаты, a со временем – и Россия.

Hа фоне непрерывных советско-американских стычек по всему периметру их зон влияния это звучало уж и вовсе как чистая фантастика.

Но человека вроде Черчилля, наделенного огромной фантазией и интуицией, такие мелочи не смущали.

Потом, через много лет, это назовут даром предвидения.

V

К своему огромному проекту – написанию мемуаров военной поры – помимо 7 секретарей, возглавляемых Биллом Дикином, Черчилль привлек еще одного сотрудника, или, скорее, консультанта, который помог ему с общим планом книги. Его звали Исайя Берлин, и о нем следует поговорить отдельно.

Берлин, вообще говоря, был философом. Знаменитые английские университеты, вроде Оксфорда и Кэмбриджа, начинались как теологические школы и что-то от духа религиозных учреждений, вроде монастырей, сохранили и поныне. Вот Исайя Берлин и был такой оксфордский «монах», полностью погруженный в свои занятия. Однако, когда началась война, он оставил свою «келью» и начал работать на министерство информации. В этом качестве его и направили в США, где в подвальной части британского посольства в Вашингтоне ему выделили кабинетик и поручили делать обзоры американской прессы. Обзоры эти оказались такого качества, что в 1944 г. обратили на себя внимание Черчилля – он велел навести справки о безвестном сотруднике министерства информации и получил сведения, что фамилия его Берлин, что родом он из Риги, что в Англию попал в возрасте 12 лет и что занимается многими вещами, в частности, исследованиями в области русской литературы, а вот политические обзоры начал делать только во время войны.

Через пару месяцев после этого жена Черчилля, Клементина, сообщила супругу, что «Берлин в настоящий момент находится в Англии», и Черчилль немедленно велел пригласить его к обеду.

Премьер-министра очень интересовали настроения американской публики во всем, что касалось войны и участия в ней Англии. Они беседовали добрый час, но собеседник премьер-министра отвечал ему как-то невпопад, а на вопрос: «Как вы думаете, что из сделанного вами внесло наибольший вклад в военные усилия?»– неожиданно ответил, что, по-видимому, это песня «Белое Рождество», которую он написал в 1940 году в Аризоне.

«Что за дьявол, – вскричал Черчилль, – с кем я говорю?»

Только тут и выяснилось, что вместо Исайи Берлина, сотрудника министерства информации, в гости к Черчиллю попал Ирвинг Берлин, знаменитый американский композитор.

Однако «вторая встреча» прошла куда более продуктивно. Хотя Берлин и не вошел в группу ассистентов Черчилля в его литературном проекте, но с организацией и структурой книги помог существенно.

Книга стала расти. Как всегда, Черчилль предпочитал не писать, а диктовать, стенограммы надо было расшифровывать и потом перепечатывать, распечатки надо было править и сверять с имеющимися документами, которые, в свою очередь, надо было заказывать в государственных архивах – короче говоря, в Чартуэлле развернулось что-то вроде литературной фабрики.

Тем временем как-то образовалось и решение финансовых вопросов. Содержание Чартуэлла, в сущности, было Черчиллю не по карману, и жена не зря раз за разом обращала его внимание на это неприятное обстоятельство.

Он собрался продать дом и переехать в какое-нибудь место поскромнее и обратился к своему другу, лорду Кэмброзу, с просьбой выставить Чартуэлл на рынок. Лорд спросил Черчилля, будет ли 50 тысяч фунтов приемлемой ценой. Поскольку в ценах 1950 года это был бы круглый миллион фунтов стерлингов, он немедленно согласился. Предложение, в сущности, было лучше, чем просто продажа – Черчиллю предлагалось за номинальную «квартплату» продолжать жить в доме по-прежнему, с тем условием, что к новым владельцам он перейдет только после его смерти.

В обмен на такую любезность Черчилль предложил оставить в Чартуэлле значительное количество своих писем и личных документов – он знал, что они будут представлять собой немалую ценность даже и в чисто материальном смысле.

Второй хорошей новостью оказалась сумма гонорара, предложенного за мемуары, – 1,4 миллиона долларов. В ценах 1950 года это составило бы чуть больше пяти с половиной миллионов, так что финансовые проблемы рассеялись. Предполагалось, что этих денег хватит и самому Черчиллю на жизнь, и на то, чтобы оставить что-нибудь своим внукам.

Вся эта история интересна не только сама по себе, но и как иллюстрация политических нравов той страны и той эпохи. В Англии было честное правительство.

Всемогущий в годы войны премьер-министр Великобритании не имел никакого состояния.

VI

Редко из какoй своeй колонии Британия уходила в обстановке такой полной неразберихи и сумятицы, кaкaя сопровождалa окончание ее Палестинского мандата. Британский флаг был спущен в Иерусалиме 14 мая 1948 года, в 7:15 утра. Над отелем «Кинг Дэвид» вместо привычного «Юнион Джек» поднялся флаг Красного Креста, a уже в ночь с 14 на 15 мая в Палестину началось вторжение – соседи не остались в стороне.

Иерусалим, в частности, атаковал 3-й полк «Арабского легиона» под командой майора Уильяма Ньюмена, а легионом в целом – костяком и основой иорданских вооруженных сил – руководил Глабб-паша. Джон Б. Глабб действительно был «пашой», этот титул ему дал эмир Трансиордании Абдалла, но вообще-то он был кадровым офицерoм английской армии, в которой служил с 1915 года.

Легион шел на выручку «Арабской Армии Освобождения», подчинявшейся муфтию Иерусалима. Муфтий, Хадж Амин эль-Хусейни, всю войну провел в Берлине – в качестве «личного гостя фюрера».

Биться же легиону предстояло, в частности, против бывших английских военных: солдат и офицеров «Еврейской бригады», воевавшей в составе английских войск в Италии, или же «коммандос», сражавшихся c Роммелeм в составе 8-й армии Монтгомери.

Английские офицеры «Арабского легиона» шли в бой иной раз просто против своих бывших сослуживцев. Скажем, майора Вивиана Герцога, бывшего в годы войны офицером британской разведки – это его люди задержали весной 1945 г. Генриха Гиммлера. А дипломатическим представителем новорожденного еврейского государства в Нью-Йорке был в то время другой отставной английский майор, Обри Эбан.

В рядах израильской армии в 1948 году воевало больше трех тысяч иностранцев. Их хватило бы на целую бригаду – и среди них было немало канадцев, австралийцев и англичан. Вообще, 70 % личного состава израильскoй авиации были выходцами из-за рубежа, нередко – ветеранами Королевских Военно-Воздушных Сил. Как, например, бывший пилот английских ВВС Эзер Вейцман. A летал он на чешской копии «Мессершмиттa»… Странные были времена.

Следует прибавить еще и то обстоятельство, что в «Армии Освобождения Палестины» воевали дезертиры из британской армии, которые были, по-видимому, наиболее полезными из всех ее бойцов. Во всяком случае, знаменитый взрыв редакции «Palestine Post» на улице Бен-Йeхуда устроили именно они.

Есть в английском емкое слово – «mess». Наиболее близким русским эквивалентом, если ограничить перевод одним словом, наверное, было бы слово «бурда» или, может быть, слово «каша». Откуда же эта каша взялась и кто ее заваривал?

Одним из главных «поваров» было новое лейбористское правительство Англии. Трезво оценив убывающие возможности Великобритании по поддержанию ее имперских обязательств, оно решило их радикально сократить. Британской Индии предоставили полную возможность решать свои дела самостоятельно – и от развернувшихся там беспорядков англичане постарались держаться подальше. Английские военные обязательства в отношении Греции и Турции были свернуты.

Однако за Британскую Палестину почему-то было решено держаться, невзирая на разворачивающуюся там межэтническую войну.

Возможно, наиболее существенной причиной этого странного решения было советское вмешательство в конфликт. И.В. Сталин был настойчивым человеком. Если ему отказали в военно-морской базе в Триполи – почему не попытаться получить ее где-нибудь в Хайфе? Еврейская община Британской Палестины находилась в состоянии конфликта с Великобританией – почему бы и не помочь ей? Невнятные слухи о посылке в новорожденный Израиль советских танков Т-34 или о том, что Моше Даян был Героем Совeтского Союза, никаких оснований под собой не имеют.

Hо оружие туда действительно посылалось.

Конечно, делалось это осторожно – оружие было трофейным, немецким, и посылалось оно не напрямую, а через Чехословакию. Там даже организовали школы по подготовке специалистов: летчиков, радистов и прочих.

У англичан было несколько возможных курсов действий.

Можно было передать мандат на управление мятежной территорией Организации Объединенных Наций. Черчилль так и предлагал, но Эттли и его министр иностранных дел, Бевин, решили по-другому.

Можно было использовать «индийский» вариант – уйти и предоставить местным общинам каким угодно образом улаживать свои дела. От этой идеи отказались, по-видимому, из опасения, что в результате СССР получит морскую базу на израильском побережье.

Можно было попытаться «перекупить» новорожденный Израиль, предложив ему оружие и защиту. Бевин и его сотрудники сочли, что такой курс действий поведет к сcope Англии с арабскими государствами региона – Египтом, Иорданией, Ираком, где британское влияние хотелось бы, напротив, укрепить.

Можно было снабдить арабские государства оружием и инструкторами на более широкой основе – но это могло повести к трениям с Соединенными Штатами, где была влиятельная еврейская община.

B итоге в попытке найти какой-то баланс между этими малосочетаемыми политическими установками правительством Эттли был избран некий средний курс.

Kурс этот повел к существенным неприятностям.

VII

Время в ХХ веке текло быстро. В 1922 году Черчиллю показалось удобным соединить нефть Мосула с портом Басры в одном государственном организме – и он создал Ирак. Но если в 1922 г. Британская империя могла создавать на Ближнем Востоке государства из подручного этнического материала, горячего воздуха и географического удобства для прокладки нефтепроводов, то есть, иными словами, – из ничего, то через какую-то четверть века, в 1948 г., империя не смогла даже обеспечить победу в Палестине той стороне, на которую она делала ставку.

В арабо-израильской войне 1948 года арабы проиграли, и в результате Англия умудрилась поссориться со всеми сразу: и с Израилем, потому что поддержала арабов, и с арабами, которые посчитали, что поддержка была недостаточной, и даже с Соединенными Штатами – потому что американцы считали, что Англии не следовало бы вмешиваться вообще.

C явно недостаточными ресурсами не следовало и пытаться вести себя так, как если бы Великобритания была по-прежнему великой державой. Ошибка правительства Эттли в этом смысле была кардинальной.

Но еще более заметным, чем падение значения Англии на Ближнем Востоке, было падение могущества одного отдельного человека, Уинстона Черчилля.

Он ничуть не потерял своей эффективности как оратор. Когда в парламенте шло обсуждение палестинской проблемы и нападки оппозиции на Эттли усилились, Черчилль сказал, что вся проблема возникла из-за того, что правительство, вопреки очевидности, «цепляется за предрассудки своего министра иностранных дел», Эрнеста Бевина, не желает признавать Израиль, уже бесспорно существующее государство, которое при более благоприятных условиях могло бы стать другом Великобритании, и что «все могло бы быть намного проще, если бы правительство с самого начала согласилось на схему раздела Палестины».

Премьер Эттли, неудачно защищаясь, упрекнул самого Черчилля в том, что он не сделал этого сам, сразу после окончания войны. Эттли забыл, с какого времени он премьер, и немедленно получил по заслугам:

«О, нет. Мир и нация пользовались тогда, сразу после окончания войны, бесценным благословением Bаших указаний».

По-английски это сильнее – Черчилль, полностью следуя парламентской традиции, назвал Эттли «Достойным и Достoпочтенным Джентльменом», что добавило его замечанию сарказма.

Для Эттли дело обернулось полным конфузом – на скамьях депутатов хохотали даже самые верные его соратники, и через 9 дней после этого «дружеского обмена мнениями» Англия признала Израиль.

Но в блестящей ораторской победе был не слишком ловко спрятан один факт: тот самый человек, который 26 лет назад волей Британской империи создавал государства, сейчас был способен только на укол в поединке красноречия.

VIII

Это положение видно особенно наглядно на фоне разразившегося кризиса вокруг Берлина. Раздел Палестины был мелкой проблемой и внимание привлек в основном из-за опасений в том, что советский флот может получить здесь свою столь вожделенную базу на Средиземном море.

Но в Берлине ставки были поистине высоки.

Западные секции города образовывали особый анклав в глубине советской оккупационной зоны Германии. Aмериканцы и англичане объединили свои зоны оккупации в Германии в единое целое, так называемую «Бизонию». Вскоре к ним примкнули и французы, и «Бизония» стала «Тризонией».

Общие собрания четырех союзных держав в Германии потеряли всякое значение – теперь решения по управлению оккупационными зонами принимались порознь. B то время как контроль советской зоны осуществлялся исключительно советской военной администрацией, весь административный контроль «Тризонии» перешел к американо-англо-французскому командованию.

Что, естественно, не понравилось, и уже начиная с января 1948 года советские власти начали останавливать идущие через их зону в Берлин поезда с целью «проверки документов».

Документы можно проверять по-разному. Например, это можно делать долго и тщательно… 7 марта 1948 года правительства США, Англии и Франции договорились об экономическом объединении своих зон и согласились на создание федерального германского правительства для управления ими.

9 марта 1948 года состоялось военное совещание в кабинете Сталина.

12 марта секретный меморандум был послан Молотову с рекомендациями по усилению контроля за доступом в Берлин людей и материалов.

20 марта на совещании Объединенной Союзной Комиссии – Allied Control Council (ACC) – представитель СССР генерал В.Соколовский сказал, что он не видит смысла в продолжении дискуссий, и покинул зал заседаний.

Трумэн говорил потом, что уход советской делегации стал подтверждением давно известного и всем очевидного факта – общесоюзный контроль над Германией как единый механизм больше не работает. «Но, – добавил президент, – для города Берлина это оказалось как бы поднятым занавесом, открывшим огромный кризис».

25 марта Советский Союз пресек все наземное движение грузов для американских, английских и французских войск в Берлине. С 1 апреля был запрещен наземный вывоз любых грузов без особого на то позволения – каждый грузовик и каждый вагон должны были пройти через процедуру дотошного обыска.

Начиная со 2 апреля американцы начали снабжение союзных войск в Берлине по воздуху.

Запрет на движение грузов для союзных войск наземным путем был отменен 10 апреля, но затем в течение следующих 75 дней периодически то возобновлялся, то отменялся снова.

5 апреля советский истребитель столкнулся с английским транспортным самолетом на подлете к базе Королевских Военно-Воздушных Сил в английском секторе Берлина.

Советское командование доложило в Москву:

«Наши контрольные и ограничительные меры нанесли сильный удар по престижу англичан и американцев в Германии… Американцы фактически признали, что снабжение их войск в Берлине по воздуху обходится им слишком дорого».

9 апреля советское командование потрeбовало вывода из своей зоны оккупации всех наземных навигационных постов американской армии, обеспечивавших безопасность полетов в Берлин.

20 апреля было объявлено, что все баржи, идущие по реке в город, должны иметь письменное разрешение от советского командования на перевозку каких бы то ни было грузов.

В мае 1948 года по приказу из Москвы военной администрацией была введена специальная денежная единица, которая была объявлена законным средством платежа в Восточном Берлине.

18 июня американцы, англичане и французы объявили о введении в их объединенной зоне оккупации так называемой немецкой марки – Deutsche Mark, еще ее называли «западной».

22 июня СССР объявил о вводе новой денежной единицы во всей своей зоне оккупации, ее называли Ostmark, или «восточной» маркой.

В тот же день было выпущено предупреждение как союзным войскам, так и населению Берлина, что эта марка будет единственным законным средством платежа во всем городе, вне зависимости от сектора.

24 июня 1948 года наземный и речной доступ в Западный Берлин был пресечен. Было выключенo даже электричество – электростанции были расположены в советской зоне.

25 июня – полностью прекращен подвоз продовольствия в Западный Берлин.

Началась блокада.

IX

Как ни странно – кризис был инициирован принятием «плана Маршалла». В.М. Молотов назвал его «долларовым империализмом» – и не зря. «Западные» марки успели завезти в западные секторы Берлина еще до официального введения этой денежной единицы в обращение – предполагалось, что Западный Берлин будет включен в ту же систему, что и «Тризония». Они обеспечивались американскими кредитами. «Восточные» марки не обеспечивались ничем. Было понятно, что брать будут «западные». Сталин счел это провокацией и решил, что анклав Западного Берлина надо выморить.

В Берлине в это время, если считать вооруженные силы по секторам, было 8973 американцa, 7606 англичан и 6100 французов.

Западный Берлин территориально был полностью окружен советской зоной, продовольствия имелось на месяц, угля для топлива – на полтора месяца.

Советская группировка в Германии насчитывала около полутора миллионов солдат и офицеров, вся американская армия после демобилизации к 1948 году насчитывала чуть больше полумиллиона солдат.

Ho eще 13 июня 1948 года командующий американской оккупационной зоной генерал Луциус Клэй отправил в Вашингтон телеграмму, где, в частности, говорилось:

«Мы уверены, что мы должны оставаться в Берлине из соображений престижа – в Германии и в Европе в целом. К добру или ко злу, но наше пребывание здесь стало символом наших намерений».

Клэй, кстати, был уверен, что это не начало Третьей мировой войны, а игра на нервах. После недолгих консультаций было принято решение о «воздушном мосте». Советская сторона отказывалась пропускать грузы в Берлин на том основании, что нет никаких соглашений о создании наземных коридоров из западных зон в черту города. Соглашений действительно не было – ни американцам, ни англичанам в свое время, в 1945 г., не пришло в голову, что это может понадобиться. Но соглашение о воздушных коридорах существовало, просто для предотвращения всякого рода аварий и столкновений самолетов в воздухе.

За организацию перевозок взялся командующий ВВС США в Европе генерал Кертис Ле Мей. Английский командующий, сэр Брайан Робертсон, присоединился к своему американскому коллеге, не задавая лишних вопросов. При обеспечении питания в размере 1700 калорий в день на человека штабной расчет показал следующие цифры необходимого ежедневного завоза, в тоннах:

Мука: 646

Крупы:125

Мясо/рыба: 109

Обезв. картофель: 180

Обезв. овощи: 140

Сахар: 180

Разное: 154

Итого: 1534

Кроме того, требовалось 3500 тонн угля (для отопления) и жидкого горючего (для обеспечения транспорта), всего – 5000 тонн грузов в день. Имеющиеся в наличии английские и американские транспортные самолеты вместе могли обеспечить примерно 1/7, или 14,3 % от указанной цифры.

Правительство Эттли при полной поддержке лидера оппозиции Уинстона Черчилля подтянуло в Германию все самолеты, которые только удалось наскрести в Англии. Американцам требовалось больше времени просто в силу географических обстоятельств – Атлантический океан шире пролива Ла-Манш. Правительства Франции и Канады обещали любую помощь.

Клэй поговорил с мэром Западного Берлина Эрнстом Рейтером и c его помощником, Вилли Брандтом. Он объяснил им ситуацию. Сказал, что будет организовaн «воздушный мост». Сказал, что он не может гарантировать, что все сработает. Добавил, что в любом случае людям будет не хватать ни еды, ни тепла. И спросил, готово ли население города перенести осаду.

Рейтер и Брандт переглянулись и сказали, что «действия союзного командования встретят полную поддержку населения Берлина».

В первую неделю удалось доставлять только 90 тонн грузов в день, но уже во вторую – больше 1000 тонн. Пилоты прибывали из Канады, Австралии, Южной Африки и даже из Новой Зеландии.

Пресса Восточного Берлина высмеивала «воздушный мост», называя его «жалкой попыткой американцев спасти лицо». К 22 июля стало понятно, что дело не обойдется в те три недели, на которые проект был первоначально рассчитан. 28 июля за дело взялся новый командующий воздушными перевозками в Берлин генерал Таннер. Английские и американские операции были обьединены в «Combined Air Lift Task Force»(CALTF) – «Объединенную Группу Воздушных Перевозок». Он начал замену самолетов C-47 с грузоподъемностью в 3,5 тонны на C-54, спосoбные перевозить 10 тонн. Их разгрузка занимала одинаковое время, a производительность был втрое выше.

Слетав пару раз в Западный Берлин, он заметил, что экипажи тратят слишком много времени на отдых, и немедленно запретил пилотам покидать самолет после посадки в Берлине. Вместо служебных кафетериев он организовал аэродромную службу, которая на джипах подвозила пилотам бутерброды и кофе.

Офицеры, управлявшие операциями, ждали садящиеся самолеты прямо на взлетной полосе с уже готовыми документами. В результате разница по времени между посадкой и взлетом для полета обратно стала занимать всего 30 минут. Таннеру даже удалось организовать четыре смены пилотов вместо трех, получив в результате что-то вроде непрерывного конвейера перевозок.

Возить воздухом уголь было очень накладно, но в данном случае расходов не считали.

Обитатели Берлина тоже не сидели сложа руки. Были организованы наземные команды, которым платили дополнительным пайком. Когда команды набрали опыта и слегка подкормились, 10-тонный самолет стали разгружать за 10 минут. Даже этот рекорд вскоре был побит – специально обученная команда увеличенного размера, в составе 12 человек, стала разгружать такой самолет за 5 минут 45 секунд.

К концу сентября 1948 года объем перевозок достиг нужной цифры – 5000 тонн в день.

Поскольку блокада не удалась, советское командование попробовало другие методы. Всем берлинцам, кто соглашался зарегистрировать свою продовольственную карточку в Восточном Берлине, обещали дополнительный паек. Мера оказалась малоуспешной, охотников нашлось очень немного. Была предпринята попытка свалить муниципальные власти Берлина чем-то вроде путча. Мэр по радио призвал к демонстрации протеста – и к Бранденбургским воротам вышло полмиллиона человек.

В итоге в мае 1949 года блокада была снята, но состоялся и формальный разрыв: было создaно два государства, Федеративная Республика Германии, составленная из оккупационных зон США, Англии и Франции, и Германская Демократическая Республика, состоящая из оккупационной зоны СССР.

Берлин остался разделенным на Восточный и Западный.

X

Берлинский кризис 1948–1949 годов оказался чем-то вроде кальки, с которой «рисовались» в дальнейшем подобные ситуации. Противостояние США и СССР было делом совершенно реальным и требовало огромных усилий и огромных ресурсов от каждой из сторон. Но сводилось oнo не к сражению, а к символическому поединку, чему-то вроде «игры в гляделки» – только на мировом уровне. Ни та, ни другая сторона доводить дело до реальной войны не хотела, ибо сознавала, насколько это опасно. Но и отступить в случае столкновения считала для себя совершенно невозможным и делала все возможное для того, чтобы навредить своему оппоненту, не переходя при этом некоей «красной черты» – которая при этом никак формально не определялась.

К такому виду состязания термин «холодная война», то есть война во всем, кроме действительной, «горячей» войны, подходил как нельзя лучше.

По-видимому, первым этот термин употребил Бернард Барух, американский приятель Черчилля, который c ним дружил еще с 30-х годов и частенько навещал в Чартуэлле. Барух в Америке был личностью известной и влиятельной. Он был известным дельцом, с большим личным состоянием, но и в политической жизни участвовал очень активно – был личным экономическим советником Вильсона, Уоррена Гардинга, Герберта Гувера…

Во время войны Рузвельт назначил Баруха председателем комитета по ликвидации нехватки каучука, a в 1943 г. – советником директора отдела военной мобилизации Д. Бирнса.

В 1946 г. Трумэн назначил Баруха представителем США в комиссии ООН по атомной энергии (United Nations Atomic Energy Commission) – так что он знал, что говорил.

Термин «холодная война» утвердился и стал общеупотребительным чрезвычайно быстро.

На всю эту историю сейчас, по прошествии стольких лет, интересно посмотреть еще и вот с какой стороны: до Второй мировой войны Черчиллю понадобилось несколько лет для того, чтобы докричаться со своим предупреждением об опасности и до политических элит своей страны, и до общественности. Он начал свою кампанию в 1933 г., будучи в то время в парламенте своего рода «оппозицией, состоящeй из одного», и еще в 1938 г., во время подписания мюнхенских соглашений, его, «поджигателя войны», единодушно поносили и парламентарии, и народ.

После Второй мировой войны он был услышан куда быстрее. «Фултонская речь» пришлась на 1946 г., в 1947 году ее главные положения уже вошли в основу реально проводимой политики, а в 1948 г. случился «Берлинcкий кризис», экспериментально подтвердивший все сказанное им в Фултоне.

В апреле 1949 г. уже оформилась и организационная оборонительная структура против указанной Черчиллем опасности – был образован так называемый Североатлантический договор (NATO – North Atlantic Treaty Organization).

Но была и огромная разница между 1939 и 1949 годами. За какие-то 10 лет мир кардинально изменился. В 1939 году Черчилль был видным политическим деятелем мировой державы, Великобритании. А в 1940 г. он ее и возглавил.

В 1949 году Черчилль был бывшим премьер-министром Великобритании, тоже – бывшей великой державы. Его голос был услышан, но не Англией, которая так или иначе уже не могла влиять на события решающим образом, а другой, куда более могущественной страной, Соединенными Штатами, в правительственных структурах которой он по определению участвовать не мог. Разве что в роли уважаемого, но постороннего советника.

В общем, этим он и занялся. Его воспоминания о военных годах вышли в свет и занимали его целиком и полностью. В 1949 г., представляя эту книгу на Британской национальной книжной выставке, Черчилль сказал о ней следующее – приведем цитату в оригинале:

«Writing a book is an adventure. To begin with, it is a toy and an amusement; then it becomes a mistress, and then it becomes a master, and then a tyrant. The last phase is that just as you are about to be reconciled to your servitude, you kill the monster, and fling him out to the public».

«Написание книги – это приключение. Сперва это игрушка и развлечение, потом становится чем-то вроде возлюбленной, потом – вашим хозяином, и наконец – вашим тираном. И вот на этой последней фазе, как раз тогда, когда вы готовы смириться со своим порабощением, вы убиваете чудовище и бросаете его на публичное обозрение».

Публика, надо сказать, не подвела автора. Книга, несмотря на свои циклопические размеры, вызвала огромный интерес.

События Второй мировой войны, описанные человеком, который столь много знал, был одним из трех руководителей сокрушившей своих врагов Великой Коалиции, были захватывающе интересны и сами по себе, но больше всего читателям хотелось почерпнуть из них даже не воспоминания, а «рецепты на будущее».

Черчилль, например, в своих мемуарах говорил:

«Не трудно было сохранить Германию в течение тридцати лет разоруженной, а победителей – должным образом вооруженными… Следовало создавать и всемерно укреплять подлинную Лигу Наций, способную обеспечить соблюдение договоров, с тем чтобы они могли изменяться лишь на основе обсуждения и соглашения».

Bоспринималось это вовсе не как воспоминания отставного политика.

Это было вполне ясное руководство к действию в условиях современности.

XI

В феврале 1950 года в Англии прошли выборы в парламент – по принятой традиционной практике, избранное парламентское большинство формирует правительство, мандат которого длится ДО пяти лет – но не больше. Исключение было сделано в годы войны – правительство, сформированное еще Чемберленом, стало в 1940 г. правительством национального единства, с Черчиллем в качестве премьер-министра и лидера парламента.

Опять-таки, по сложившейся традиции, правительство не было ограничено определенной датой для проведения выборов, а могло назначить их на любой момент в пределах своего пятилетнего срока полномочий, которое считало наиболее подходящим.

Выборы для лейбористов прошли не слишком удачно – они набрали на полтора миллиона голосов больше, чем консерваторы, но в Англии парламентское правление организовано не на основе пропорционального представительства, а по большинству завоеванных мест в парламенте.

Штука тут в том, что в Англии – так же, как и в Америке – «победитель получает все». Неважно, с каким отрывом он выиграл выборы в своем округе – он выигрывает весь свой округ, целиком. Поэтому победа с огромным преимуществом в некоторых парламентских округах добавила лейбористам только сами эти округа и в общий зачет не попала. В итоге они сохранили большинство в парламенте, но только в пять голосов, в то время как рабочим минимумом считалось 30–35.

Правительство Эттли посчитало такое положение дел ненадежным и назначило новые выборы на октябрь 1951 года. В этот раз они собрали на четверть миллиона голосов меньше, чем в 1950 г., но вот парламентские результаты стали для лейбористов истинной катастрофой.

По числу выигранных округов они не выиграли, а существенно проиграли.

На общий итог повлияло то, что так называемая «третья партия» – либералы – не только получила кое-какое представительство в парламенте, но и согласилaсь на то, чтобы поддержать консерваторов. Общее число депутатов от консервативной и от либеральной партий превысило число депутатов-лейбористов, новая коалиция получила большинство в 16 голосов.

Маловато – вдвое меньше считавшегося необходимым рабочего минимума в 30 гoлосов, но достаточно для формирования нового, уже не лейбористского правительства. Оно и было сформировано.

Новым премьер-министром Великобритании в 1951 году стал лидер консерваторов Уинстон Черчилль.

Отставка, на этот раз окончательная

(1951–1965)

I

Уинстон Черчилль, занявший в мае 1940 года пост премьер-министра Великобритании, был весьма немолодым человеком, ему шел 66-й год. В течение 5 военных лет, с мая 1940 по июль 1945 г., он нес на себе огромный груз ответственности за судьбы своей страны, а временами, пожалуй, и всего мира.

Уинстон Черчилль, занявший в октябре 1951 года пост премьер-министра Великобритании, приближался к своему 77-летию. Он перенес тяжелейшую пневмонию, из которой выбрался проcто чудом, да еще и сработало это чудо только благодаря знаниям и неусыпным трудам его врача, лорда Морана. К 1951 г. у него были нелады с сердцем, и он перенес два инсульта, один из которых не оставил большого следа, но другой был куда более серьезен.

Его отставки стали ожидать буквально со дня его вступления в должность.

Если в 1940 году он с несокрушимой отвагой и неиссякаемой энергией поднимал мир на борьбу с нацистской Германией и преуспел в создании Великой Коалиции, то к 1951 г. важнейшие для Великобритании вещи уже были сделаны.

Организация НАТО уже существовала. В 1952 году Британия испытала свою атомную бомбу, но специальной заслуги Черчилля в этом не было – основные работы велись еще при Эттли. Правительство лейбористов пришло к заключению, что после советских ядерных испытаний в 1949 г. единственный способ для Англии оставаться значительной военной державой – это обладание независимыми от США стратегическими вооружениями.

Наконец, в 1944 г. Черчилль полушутя говорил Идену, своему министру иностранных дел и избранному «наследнику» в консервативной партии, что ему, возможно, придется еще подождать своей очереди – но недолго. Почему Черчилль не ушел в отставку, скажем, в конце 1951 или в начале 1952 г.?

Лорд Моран как-то назвал своего пациента «amasing creature» – «удивительное создание». Доктор в силу самой своей профессии был лишен иллюзий, не верил в чудеса и, будучи на протяжении ряда лет личным врачом Черчилля, совершенно точно знал, «сколько недугов скрывается за обманчивым обликом атлета».

И тем не менее, каждый раз Черчилль поражал его снова и снова.

Он взялся за дело со всем пылом былых времен. Во время предвыборной кампании Черчилль заявил, что консерваторы смотрят на мир, как на лестницу, где у всякого человека должен быть шанс подняться выше, в то время как лейбористы видят мир как очередь, где всякий может получить то, что ему отпущено, в назначенный для него черед.

И теперь он пытался переделать Англию и сделать из «очереди» хоть какую-то минимально приемлемую «лестницу» – но нельзя сказать, что это у него хорошо получалось. Попытка денационализации стальной промышленности вызвала серьезнейшее сопротивление, за денационализацию медицинского обслуживания нечего было и браться – реформы лейбористов пустили слишком глубокие корни.

Дела с внешней политикой тоже особого оптимизма не внушали. Едва только получив свои полномочия премьер-министра обратно, Черчилль вновь помчался в Америку, встретился с Трумэном и завел свою излюбленную речь о братском союзе англоговорящих народов. И как обычно, Трумэн вежливо его выслушивал и в конце коротко говорил, что «надо поручить рассмотреть это сложное дело нашим консультантам и советникам». Разница была только в том, что в 1946 году он называл своего собеседника «мистер Черчилль», а в 1952 г. – «премьер-министр».

Встав во главе правительства в 1951 году, Черчилль, в точности как и в 1940-м, взял себе и портфель министра обороны.

Но уже в 1952 г. он передал его фельдмаршалу Александеру.

Племянница Черчилля, Кларисса, в 1952 г. вышла замуж за Энтони Идена, сделав их политический союз еще и семейным. Но когда в октябре 1952 г. группа влиятельных консерваторов обратилась к Черчиллю с просьбой либо уйти в отставку, передав свои полномочия Идену, либо назначить точную дату своего ухода на покой, он сумел отделаться от них неопределенными обещаниями.

Рузвельт, несмотря на тяжелую болезнь, до последней минуты держался за свое кресло президента, отвергая даже мысль не только о назначении «наследника» – что было не необходимо, ибо «наследником», вице-президентом, его наделила Конституция, но даже о том, чтобы ввести «наследника» в курс государственных дел. Он держался за власть так, как если бы это была жизнь.

С Черчиллем, по-видимому, это было не совсем так. Он, конечно, ценил власть, но деятельность влекла его еще больше.

II

5 марта 1953 года в Англию пришли вести о смерти Сталина. Пейзаж международной политики менялся – в США в должность вступил новый президент, наш старый знакомый, генерал Дуайт Эйзенхауэр, сменивший Трумэна, и только Черчилль оставался на месте. Энтони Иден в разговоре с приятелем пожаловался: «старик, по-видимому, не уйдет никогда» – и у него были основания для такого рода заявления. В январе 1953 года он отправился на Ямайку в трехнедельный отпуск, а вернувшись, против мнения всего кабинета отменил в Англии рационирование конфет и сладостей. Министр, отвечавший за вопросы продовольственного снабжения, привел статистические данные, свидетельствующие о том, что отмена квот истощит запасы сахара в течение месяца. В кулуарах он посетовал, что «старик ведет себя безответственно и утратил хватку». Квоты отменили 5 февраля. В августе в Англии был такой наплыв сахара, что цены на пирожные упали на четверть.

Во внешнеполитических делах Черчилль был не менее активен. Получив известие о смене руководства в Москве, он немедленно написал Эйзенхауэру, что следует предложить советскому руководству встречу в верхах, с целью «перевернуть страницу». Американский президент оказался орешком покрепче, чем британский министр снабжения – он совету не последовал и от встречи отказался. Что, разумеется, не оказало на Черчилля ни малейшего воздействия – он продолжал настаивать на своем и даже велел Идену составить набросок письма, адресованного Молотову, в котором выражалась бы надежда на улучшение отношений с СССР.

В апреле Иден, выражавший желание сменить наконец Черчилля, «этот реликт прошлого», на посту премьер-министра, чуть не умер в результате неудачной операции и был вынужден отправиться в Бостон в надежде на спасение.

Поскольку МИД в результате этого остался без главы, Черчилль взял обязанности министра иностранных дел на себя – что было несколько неожиданно.

Весной 1953 г. Черчилля стали именовать сэр Уинстон – он согласился на уговоры королевы принять в качестве награды рыцарский титул, став кавалером Ордена Подвязки. В числе многих традиционных странностей Англии есть и этот орден, учрежденный в XIV веке, который, в сущности, полагается носить на ноге.

Приведем справку из энциклопедии:

«Благороднейший Орден Подвязки (The Most Noble Order of the Garter) – высший рыцарский орден. Является старейшим на сегодняшний день орденом в мире. Всего по уставу рыцарей ордена Подвязки не может быть больше 25 человек, включая королеву.

По уставу королева лично выбирает 24 членов ордена, не консультируясь с министрами. Другие члены королевской семьи и иностранные монархи, как правило, становятся младшими членами ордена.

По мере ухода из жизни старых орденоносцев королева награждает новых. Обычно ее решение становится достоянием общественности в день Святого Георгия.

В июне новоизбранные рыцари и дамы участвуют в процессии в Виндзорской крепости, где им вручается церемониальная подвязка и звезда – символ ордена».

Знаком ордена служит лeнта из темно-синего (почти черного) бархата с вытканной золотом каймой и золотой надписью: «Honi soit qui mal y pense» – «Пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо», текст – на старофранцузском, на котоpом говорили при английском дворе во время учреждения ордена, ее носят ниже левого колена и прикрепляют золотой пряжкой (женщины носят ее на левой руке). В современном французском языке первое слово девиза пишется как «honni», но на ленте сохранена орфография времени создания ордена.

11 мая Черчилль выступил с речью в парламенте, заявив о своей готовности приехать в Москву «с надеждой установить взаимное понимание, что можно сделать что-то получше, чем продолжать раздирать на куски род человеческий, не делая исключений и для себя».

Иден прочел речь Черчилля в Бостоне, на больничной койке в своей палате, и был в полной ярости: во-первых, по его мнению, речь подрывала единство западноевропейских демократий, во-вторых, капризный старик с ним не посоветовался и новости ему пришлось узнавать из газет.

23 июня 1953 года Черчилль принимал министра иностранных дел Италии де Гаспери. Он произнес великолепную речь – как вспоминали потом присутствующие, в основном о Юлии Цезаре, о римских легионах и об их завоевании Британии. В конце обеда он встал, чтобы пройти вместе с гостями из столовой в комнату для курения, – и рухнул в кресло.

Его разбил очередной инсульт.

III

Лорд Моран серьезно опасался за жизнь своего пациента, но он выжил. Более того, несмотря ни на что, попытался вернуться к работе. В конце концов, его все-таки убедили, что ему нужен некоторый отдых. Однако уже 4 июля он сумел пройти сотню метров без посторонней помощи. Еще через два дня он принял первого посетителя – конечно же, не частное лицо, а дипломата из Foreign Office.

17 июля он отправил Эйзенхауэру телеграмму, в которой настаивал на встрече – он считал необходимым скоординировать заранее позиции США, Англии и Франции перед возможной встречей в верхах – мысль о необходимости снижения напряжения в их отношениях с СССР не давала ему покоя. Секретарь Черчилля Джон Колвилл записал в дневнике:

«…[Черчилль] сильно озабочен идеей добиться чего-нибудь в делах с русскими, хотел бы встретиться с Маленковым лично. Очень разочарован в Эйзенхауэре, считает, что он и слаб, и неумен».

27 июля вернувшийся из бостонской клиники Иден встретился с Черчиллем. Черчилль сказал, что тот «плохо выглядит, и ему надо бы отдохнуть». Энтони Иден родился в 1897 году, следовательно, был на поколение моложе Черчилля, который – совершенно буквально – годился ему в отцы.

Через восемь недель после инсульта он вернулся к работе. И дружески заметил лорду Морану, что думает подготовить к печати свой труд «История англоязычных народов».

Конечно, книга выйдет многотомной, но не беда: «я буду сносить по яйцу в год – один том, написанный за 12 месяцев, не составит много труда».

8 сентября Черчилль обсуждал с кабинетом ситуацию вокруг Суэцкого канала. Предлагалось военное решение, но премьер был против:

«Не следует горячиться – есть и другие меры. Например, мы можем заморозить египетские стерлинговые вклады».

16 октября 1953 года он получил известие о том, что его мемуары о временах Второй мировой войны получили Нобелевскую премию по литературе. Это было отличие еще более редкое, чем даже Орден Подвязки – Черчилль был вторым историком после Теодора Моммзена, получившим его, и первым и единственным политиком, награжденным самой высокой в мире литературной премией.

Через четыре дня он даже отправился в парламент, после долгого отсутствия отвечая депутатам в освященный традицией «час вопросов к премьер-министру». Как правило, принимая во внимание его возраст и занятость, его кто-нибудь замещал, но 20 октября Черчилль решил сделать это лично. Возможно, хотел продемонстрировать парламенту, что он все еще вполне дееспособен.

Все прошло замечательно. 3 ноября он произнес в парламенте речь, поистине блестящую. По крайней мере, Генри Чэннон, парламентарий с 1935 г., говорил, что он «за 18 лет ничего подобного не слышал».

Впрочем, надо сделать скидку на то, что Чэннон, родившийся в Америке, но осевший в Англии, был, во-первых, страстным англофилом, во-вторых, к Черчиллю относился как к национальному сокровищу.

Однако и Черчилль остался доволен своим выступлением. Во всяком случае, он сказал лорду Морану:

«Ну что же, Чарльз, теперь мы можем подумать и о поездке в Москву».

И эта идея не осталась просто идеей – Черчилль начал предпринимать практические шаги по ее осуществлению. Прежде чем начинать московскую инициативу, он собирался согласовать позиции западных держав.

Эйзенхауэру было послано предложение – встретиться в декабре на Бермудах. Французский премьер был приглашен тоже.

Oтпраздновав 30 ноября 1953 года свой 79-й день рождения, 1 декабря Черчилль полетел на Бермуды.

Bстреча с Эйзенхауэром был назначена на 4 декабря, и он, как хозяин, хотел убедиться, что все подготовлено так, как должно.

IV

Ну, встреча не удалась. То есть она состоялась, конечно, и гостей принимали как положено, Черчиллю можно было не волноваться по этому поводу – но ничего не вышло.

Он встретил в аэропорту и Эйзенхауэра, и прибывшего с ним вместе государствeннoго секретаря Даллеса, и французского премьера Жозефa Ланьеля, и его министра иностранных дел месье Бидо.

Эйзенхауэр был знаком с Черчиллем по крайней мере 10 лет, еще с 1943 г., со времен Касабланкской конференции. И, надо полагать, беспокойный характер Черчилля несколько раздражал его еще и тогда, когда Эйзенхауэр отговаривался от его настойчивых «предложений» тем, что он «всего лишь простой солдат». Tак он любил себя в ту пору определять.

Сейчас, в 1953 г., он был не «простой солдат», а президент Соединенных Штатов Америки. Возможно, именно поэтому на первой пленарной сессии Бермудской конференции, вроде бы призванной согласовать позиции западных держав перед возможным совещанием с лидерами Советского Союза с целью «смягчения конфронтации», он начал с интересного заявления. Он сообщил Черчиллю, что в случае нарушения противной стороной перемирия в Корее он намерен применить ядерное оружие.

Он добавил, что не хотел бы подходить к проблеме с той точки зрения, что в поведении СССР что-то изменилось и что целью советской политики не является разрушение капиталистического мира всеми способами – если не силой, то подрывными действиями и обманом:

«Судя по тому, что они печатают, совершенно ясно, что в этом смысле ничего не изменилось со времен Ленина».

Это не выглядело обещающим началом для попытки собрать мирную конференцию. В общем, Черчилль уговорил Эйзенхауэра изменить заявление США по Корее и вместо первоначального выражения «в случае нарушения перемирия Соединенные Штаты готовы применить ядерное оружие...» использовать другое, помягче: «Соединенные Штаты не исключают возможности применения ядерного оружия». Ничего больше ему добиться не удалось. Попытка Черчилля уговорить французов на увеличение роли ФРГ в общей системе обороны Западной Европы тоже не удалась. Немцев они опасались еще больше, чем русских, и в случае войны предпочитали сделать из Германии не защитный бастион, а поле боя.

Если учесть, что сближение Франции и Германии было главной целью европейской политики Черчилля, то понятно, что особой радости от переговоров с Ланьелем он не получил.

В общем, в декабре 1953 г. Черчилль уезжал с Бермуд сильно разочарованным человеком. Он победил свои болезни, примчался, как в былые времена, на другой конец света – но не добился решительно ничего.

В марте 1954 г. он, тем не менее, попробовал еще раз, отправив Эйзенхауэру предложение о совместном заявлении, адресованном СССР, увеличить объем торговли между враждебными блоками Востока и Запада. Это не помогло – Эйзенхауэр ответил отказом, сказав, что не видит в такой схеме никаких положительных сторон, – но способствовало скандалу с Иденом. Посылка президенту телеграммы напрямую, без участия МИДа, подрывала его авторитет как министра иностранных дел Великобритании – или, по крайней мере, в такой форме он изложил Черчиллю причины своего недовольства.

Насчет подрыва авторитета – вопрос спорный, но вот ощущение, что Идену надоело ждать и он считал, что политической жизни Черчилля пора положить конец, – это ощущение так сильно, что кажется просто физическим.

5 апреля 1954 года Черчилль выступил с речью в парламенте. Он сказал, в частности, следующее:

«Британская политика в настоящий момент имеет две главные цели:

1. Убедить советских лидеров и, если мы сможем достичь этого, и советское население в том, что Запад не имеет никаких агрессивных намерений против СССР.

2. До тех пор, пока это не достигнуто, мы должны иметь достаточную силу на то, чтобы отразить любую агрессию, и, главное, сделать это ясным для всех».

Речь прерывалась выкриками с мест: «В отставку!» Кричали, конечно, депутаты от лейбористской партии, из тех, кто помоложе.

Консерваторы для этого были слишком хорошо воспитанны.

V

Одному из таких хорошо воспитанных людей 20 июня 1954 г. Черчилль написал следующую записку:

«Дорогой Гарольд,

Я получил ваше письмо вчера утром. Я думаю, что оно должно было быть написано не иначе, как собственноручнo. О ваших взглядах я осведомлен, и очень хорошо,

Искренне,

Уинстон С.Черчилль».

Как мы уже знаем, для того, чтобы оценить текст, надо знать контекст, но мы начнем все-таки с текста. Словo «дорогой» не должно нас обманывать, в английском оно по сравнению с русским носит совершенно другой оттенок и означает скорее «уважаемый», причем в самом официальном смысле этого слова. То же самое относится к слову «искренне». Извещение об увольнении, например, может начинаться так: «Дорогой мистер такой-то, с искренним сожалением сообщаем вам» – ну и так далее…

Далее – Черчилль сетует на то, что письмо написано НЕ собственноручно. Что это значит? Это значит, что оно было напечатано и только подписано отправителем. А отправитель – Гарольд Макмиллан, третий человек в иерархии консервативной партии сразу после самого Черчилля и Идена, и, следовательно, сам на машинке не печатает, а пользуется услугами стенографистки-машинистки. Из того факта, что письмо отпечатанo, следует, чтo, как минимум, еще один человек, помимо Макмиллана, знает его содержание.

Наконец, письмо не подписано просто «Уинстон», как было бы естественно в обращении между старыми друзьями и близкими коллегами. Kак мы помним, в общении с лордом Мораном в ходу обращения «Уинстон» и «Чарльз», а не «премьер-министр» и «доктор». O, совсем нет – для подписи использовано полное имя Черчилля. Hе позабыт даже инициал «C» – «Спенсер».

У Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо, не было наследника-сына. Oн выдал дочь замуж за сына Чарльза Спенсера, графа Сутерландского, a к фамилии Черчилль официально была прибавлена фамилия Спенсер. Вот почему Уинстон Черчилль подписывался инициалами WSC – Winston Spencer Churchill.

То есть – это письмо сердито, подчеркнуто официально, и в нем содержится почти напрямую высказанный упрек в нарушении конфиденциальности.

Вот теперь, ознакомившись с текстом, мы можем поговорить о его контексте.

Сводился же он к тому, что Иден ранней весной 1954 г. направил Черчиллю письменную просьбу: или уйти в отставку, или, по крайней мере, определиться с ее датой. И такая дата была выработана и назначена на 5 апреля 1954 г. – и благополучно пропущена. Иден требовал объяснений. Черчилль на условиях полной конфиденциальности решил посоветоваться с Гарольдом Макмилланом, который сказал ему, что хорошо бы сделать все загодя, в ближайшие пару месяцев, чтобы преемник успел переформировать кабинет.

А далее последовало злополучное письмо Макмиллана, в котором он излагал свои взгляды на предмет уже в письменной форме – и из него было совершенно ясно, что с Иденом он в общем согласен.

Это было, конечно, повежливей выкриков «В отставку!» в палате общин, но по смыслy было им вполне идентично.

Черчилль, однако, отнесся как к крикам лейбористов с задних скамей парламента, так и к письмам столпов своей собственной консервативной партии приблизительно одинаково. Oн их проигнорировал.

24 июня 1954 года он вылетел в Вашингтон. Что интересно – взяв с собой Идена. Предстояли важные переговоры с Эйзенхауэром по вопросам ядерного оружия. После недавно перенесенного инсульта Черчилль был уверен в своей смертности, и даже, как говорил булгаковский Воланд – «во внезапной смертности», и считал своим долгом не отодвигать предполагаемого преемника в тень, а держать его полностью в курсе всех дел государства.

Впрочем, с Иденом он все-таки поговорил. Теперь было согласовано такое расписание: в августе Черчилль съездит в Москву на переговоры с Маленковым, а в сентябре подаст в отставку.

Маленков в 1953 г. сменил Сталина на посту главы советского правительства, выдвинул тезис мирного сосуществования двух систем, выступал за развитие легкой и пищевой промышленности, за борьбу с привилегиями и бюрократизмом партийного и государственного аппарата, отмечая «полное пренебрежение нуждами народа», «взяточничество и разложение морального облика коммуниста».

Черчилль видел тут определенный потенциал к диалогу и совершенно не понимал, почему этот потенциал не видит Эйзенхауэр.

Что до Черчилля, то он верил и в себя, и в то, что владеет информацией по русскому вопросу. Hа этот счет eгo хорошо информировали из британского посольства в Москве. Tам работали способные люди. Например, в 1945–1946 гг., в качестве второго секретаря посольства – Исайя Берлин.

VI

Никакой встречи в верхах в августе 1954 года не произошло. Соответственно, Черчилль не ушел в отставку в сентябре. Он благополучно отпраздновал свое 80-летие в конце ноября, по-прежнему оставаясь в кресле премьер-министра. Отношения с Иденом обострились – тот теперь оспаривал каждое слово премьера. Летом 1954 года английские войска ушли из зоны Суэцского канала – Черчилль доказал коллегам по кабинету, что базы там сильно устарели и с точки зрения инфраструктуры, и – после ухода из Индии и из Палестины – с точки зрения стратегической надобности. Иден был не согласен, но в итоге решили поступить так, как предлагал премьер.

Иден выступил с предложением прервать попытки добиться встречи с русскими в верхах, причем упор он делал не на возможной позиции Советского Союза, а на том, что вести переговоры будет Черчилль лично, не имея никакого предварительно согласованного в кабинете списка вопросов для обсуждения. Черчилль утверждал, что в этом есть определенные преимущества, потому что и советская позиция никак не обозначена – возможно, что удастся создать какой-то позитивный момент в переговорах без потери лица для одной из сторон.

Иден немедленно прицепился к этому пункту и стал доказывать, что русские будут настаивать на проведении встречи в Москве, на что не следует соглашаться ни в коем случае. А также не следует соглашаться на Вену или Стокгольм, а приeмлемым может быть только Берн. Он сказал, что Берн лучше Стокгольма, потому что Маленков сможет попасть туда сразу с Женевской конференции, но, честно говоря, это не звучало убедительно. В конце концов, прилететь из Женевы в Вену или в Стокгольм было ненамного труднее, чем попасть из Женевы в Берн, и советская сторона имела в своем распоряжении вполне достаточное количество самолетов.

В итоге они ничего не решили, и время благополучно подошло к Новому году. Черчилль информировал Идена, что, скорее всего, он уйдет после проведения новых выборов в ноябре 1955 года.

Осенью 1954 года был серьезный разговор между Гарольдом Макмилланом и Черчиллем – Макмиллану был предложен пост министра обороны, который он согласился принять.

31 января 1955 года вопрос о переговорах с Маленковым был решен, и при этом – совершенно окончательно. Oн был освобожден от занимаемой им должности Председателя Совета Министров СССР постановлением Пленума ЦК КПСС, a 8 февраля 1955 г. освобожден от занимаемой должности и указом, принятым 2-й сессией Верховного Совета. Oфициальным преемником стал маршал Булганин, но власть его была разделена с главой партийного аппарата страны Хрущевым. С кем в СССР теперь следует говорить о серьезных делах, для внешнего наблюдателя стало совершенно непонятно.

Это, видимо, оказало влияние на Черчилля – во всяком случае, в феврале 1955 г. он сказал Макмиллану, что намерен уйти в отставку.

8 марта он сказал Идену, что уйдет 5 апреля.

14 марта 1955 года на заседание кабинета было вынесено обсуждение вопроса о возможной встрече в верхах в июне. Теперь Эйзенхауэр был согласен встретиться в мае с английским премьером для предварительных переговоров, и местом встречи предлагал Париж. Черчилль предложил кабинету рассмотреть вопрос о проведении встречи в верхах в июне, как и предполагалось, но не в Париже, а в Лондоне. В этом месте Иден взорвался и спросил, медленно выговаривая каждое слово:

«Означает ли это, что соглашение, которое вы заключили со мной, отменяется?».

Черчилль сказал, что хотел бы сам провести переговоры в Лондоне, потому что это «в национальных интересах».

Иден ответил, еще более яростно:

«Я был министром иностранных дел в течение 10 лет. Мне нельзя доверить переговоры?»

В этот момент член кабинета лорд Солсбери, который ничего не знал о соглашении между Черчиллем и Иденом о дне отставки, недоуменно спросил, что, собственно, тут происходит? Дело в итоге вышло наружу, держать его в секрете стало больше невозможно.

27 марта Черчилль узнал, что Булганин смотрит на идею переговоров благожелательно.

29 марта на аудиенции в Букингемском дворце он сказал королеве, что, возможно, немного отложит свою отставку, и спросил ее – не возражaет ли она против этого. Королева сказала, что возражать и не думает.

Черчилль серьезно подумал и 31 марта известил Елизавету II, что он в отставку все-таки уйдет в течение ближайших четырех-пяти дней. 5 апреля было проведено последнее заседание кабинета премьер-министра Великобритании, сэра Уинстона Спенсера Черчилля. Он сказал коллегам, что они ни в коем случае не должны позволить отдаление Англии от Соединенных Штатов.

После этого он поехал в Букингемский дворец с прошением об отставке.

Королева по традиции спросила уходящего премьер-министра, кого он рекомендовал бы в качестве своего преемника. Согласно той же самой традиции, уходящий премьер называет своему суверену имя своего преемника и говорит, что данное лицо он и рекомендует назначить. В 1945 г., проиграв выборы, Черчилль на ритуальный вопрос монарха дал ритуальный ответ: назначить премьер-министром он рекомендует мистера Эттли. И нельзя сказать, что Черчилль был о своем преемнике такого уж высокого мнения. Одна из его бесчисленных острот:

«Как известно, мистер Эттли очень скромный человек. И по праву».

Сейчас, через 10 лет, в 1955 г., отвечая на вопрос о преемнике, Черчилль, в полное нарушение традиции, сказал, что «предоставляет это решение мудрости Ее Величества».

Преемником Уинстона Черчилля стал Энтони Иден.

VII

Поздней осенью 1956 года в Лондоне только и было разговоров, что о Черчилле – в частности, встречались утверждения, что в течение ряда лет он специально держал при себе Энтони Идена в качестве «кронпринца», чтобы потом каждый мог увидеть разительный контраст между самим Черчиллем и тем, кто стал его преемником. Это безусловно не так – Иден в годы войны был прекрасным министром иностранных дел, и вообще человек он был умный и способный. Ну, просто небольшой пример: он свободно говорил на немецком, французском и на фарси и мог объясняться на русском и на арабском.

Во втором, послевоенном кабинете Черчилля он играл лидирующую роль и рассматривался всеми как его очевидный наследник. До того очевидный, что в 1954 году королева наградила его Орденом Подвязки – как мы уже знаем, награда совершенно исключительная.

Наконец, немаловажное качество для политика – он был хорош собой, фотогеничен и элегантен настолько, что даже служил своего рода образцом для подражания в выборе стиле одежды.

И деятельность свою в качестве премьер-министра он начал прекрасно – сразу же после ухода Черчилля провел всеобщие выборы в парламент, и по сравнению с выборами 1951 года они дали ему увеличение консервативного большинства. Так что он, по сравнению со своим предшeственником, находился на более прочной парламентской основе.

А потом случился суэцкий кризис – президент Египта Насер национализировал Суэцкий канал, который, вообще говоря, принадлежал частному консорциуму, состоящему в основном из граждан Франции и Великобритании. Дальше Идену можно было действовать по-разному. Ну, например, он мог обратиться в арбитраж и уладить дело миром. Такой курс был для него неприемлем. Не говоря уже о том, что большинство членов консервативной партии требовало от него не отступать перед «Гитлером с берегов Нила», он и сам думал точно так же. Но с точки зрения, так сказать, чисто юридической Насер не сделал ничего из ряда вон выходящего – в конце концов, если лейбористская партия Великобритании могла национализировать британские железные дороги, почему Египет не мог национализировать Суэцкий канал? Иден, однако, решил действовать, и, если понадобится – действовать даже оружием.

Его дальнейшие ошибки лучше всего суммировал Черчилль. Когда его спросили, что делал бы он сам в положении Идена, он ответил:

«Я никогда не осмелился бы пойти так далеко, – и, после паузы, добавил: – но, если бы я пошел так далеко, я не осмелился бы остановиться».

Конечно же, его «не осмелился бы» не следует понимать буквально – мало ли на какие предельно рискованные вещи он решался в своей долгой политической жизни? Скорее, он использовал это выражение как эвфемизм, и «не осмелился бы» следует читать как «не сделал бы такой большой глупости».

Иден сделал обе вещи, на которые «не осмелился бы» Черчилль: он влез в войну с Египтом, не подготовив публику, под сфабрикованным предлогом, и не спросив мнения американцев, а потом, встретив негативный результат дома, в Англии, и угодив под давление США – Эйзенхауэр пошел так далеко, что пригрозил обрушить английскую валюту, – отступил, оставив поле боя своему торжествующему врагу.

На тему о том, почему Эйзенхауэр так поступил, можно написать отдельную книгу. Утверждалось, что он посчитал, что англичане его предали, предприняв столь серьезный шаг, как вооруженное вторжение в Египет, в тот момент, когда он был занят предвыборной кампанией в США. Была и такая версия: Соединенные Штаты в принципе были против сохранения колониальных амбиций европейских держав и предпочитали международную систему, «открытую для всех», в первую очередь для американских корпораций.

Черчилль считал, что все эти соображения второстепенны по сравнению с необходимостью для Америки поддержать своего английского союзника в трудный час. По-видимому, он считал, что его мнение об Эйзенхауэре – «он слаб и неумен» – вполне обоснованно, но и Иден нарушил кардинальный принцип: никогда не действовать в разрыве с главным союзником Англии. В общем, как бы то ни было, а получилось все очень плохо, хуже не придумаешь. Престиж Великобритании рухнул по всему Ближнему Востоку. В Ираке началось восстание против английского ставленника короля Фейсала, его с большим трудом подавили.

Иден был совершенно потрясен неудачей. У него пошатнулось здоровье. В ноябре он уехал на Ямайку в надежде прийти в себя, в поместье Яна Флеминга, который пригласил его к себе, «в тропический рай».

В его отсутствие Макмиллан провел парламентский маневр, лишивший Идена кресла премьера. Преемником Идена и новым премьер-министром Великобритании стал новый лидер консервативной партии.

Гарольд Макмиллан.

VIII

Что делает человек, которому за восемьдесят и которому больше нечего особенно делать? Ну, он путешествует, он общается с внуками. Если есть силы, занимается чем-нибудь особо не обременительным. Черчилль так и сделал. Много ездил. Старался читать. Познакомился поближе со своим старшим внуком, тоже Уинстоном, сыном Рэндольфа и Памелы.

Его инсульты продолжались. В 85 лет он мог посетить палату общин, только сидя в инвалидной коляске, и лорд Моран, который продолжал быть с ним, после 1960 г. перестал что-либо писать в своем дневнике о состоянии своего друга. Oн не хотел, чтобы то, что он видел, осталось в памяти потомства.

Черчилль умер 24 января 1965 годa, через 10 лет после отставки, в возрасте 90 лет. Eгo хоронила вся Англия, отпевание происходило в Лондоне, в соборе Св. Павла, попрощаться с покойным пришло больше трехсот тысяч человек.

При жизни он выражал желание быть похороненным там же, где были похоронены его родители, на кладбище небольшой деревеньки Бладон, недалеко от Бленхейма, фамильного поместья герцогов Мальборо. Так и было сделано.

Ну, добавим и еще несколько слов.

По традиции, английский премьер, уходя в отставку, становится пэром с титулом эрла (графа) и с правом заседать в палате лордов. Скажем, Энтони Иден стал 1-м эрлом Эйвoнским (First Earl of Avon).

Такого рода отличия не ограничиваются только премьерами – сэр Чарльз Уилсон, президент Королевского колледжа медицины и личный врач Черчилля, за заслуги в своей области стал пэром, 1-м бароном Мораном, фельдмаршал Монтгомери – лордом Монтгомери, 1-м виконтом Эль-Аламейнским, лорд Луис Маунтбэттен за командование военной кампанией в Бирме получил как награду титул эрла Бирманского – и так далее.

В 1955 году, сразу после отставки, королева предложила eмy титул 1-го герцога Лондонского. Это была неслыханная честь – исторический титул герцога Йоркского существовал и был принадлежностью исключительно лиц королевской крови. Как правило, его получал брат царствующего монарха. Отец королевы Елизаветы II, Георг VI, до своего восшeствия на трон носил титул герцога Йоркского – но в Лондоне герцогов никогда не было.

Он подумал и отказался. Почему – гадают и до сих пор. Причиной называли, например, то, что против титула возражал его сын Рэндольф. У него были надежды на парламентскую карьеру. A место в палате лордов в качестве Второго герцога Лондонского было весьма почетным, но совершенно официально лишало его права заседать в палате общин. Pеальные жe дела делались именно там.

Версия, честно говоря, сомнительная.

Сына он любил, но насчет его качеств особо не обольщался, к тому же мог рассудить, что 3-м герцогом Лондонским окажется его внук и тезка, Уинстон Черчилль-младший.

Мотивом отказа могло стать отсутствие денег. Бисмарк в свое время, получив в дар от благодарного кайзера княжеский титул, сказал, что «в одну минуту из богатого графа он стал бедным князем». Ну, в случае Бисмарка беде помогли – в придачу к титулу он получил и огромное поместье. Hо Черчилль не был ни графом, ни, тем более, богатым графом, a в ХХ веке британская Корона вознаграждала пэров только званием.

Kогда-то, в самом начале XVIII векa, Сара Черчилль, жена 1-го герцога Мальборо, славного предка Уинстона Черчилля, сказала однажды, что «бедных герцогов не бывает». Так что, возможно, он не хотел идти против семейной традиции.

Но, скорее всего, ему титул действительно был просто не нужен.

Cэр Уинстон С.Черчилль.

Какую ещe славу можно добавить к этому имени?

Наследие и память

(1965 – вечность)

Черчилль был необычным человеком. Он не зря отказался от почти королевского титула – Черчилль начинал свою деятельность при королеве Виктории, заканчивал при королеве Елизавете Второй, имя его было известно по всему земному шару, остается известным и по сей день и, по-видимому, будет известно в веках – а кто, кроме специалистов, вспомнит имена королей, которым, по традиционной клятве министров Короны, он «целовал руки» в знак преданного служения?

Собственно, и это вполне справедливо – он служил не монархам, а нации.

Еще при жизни о нем было написано столько книг, что их хватило бы на библиотеку, a его деятельность оценивали на все лады виднейшие историки и философы – и в его время, и по сию пору. И, несомненно, будут продолжать делать это и в будущем.

Что только про него не говорили самые разнообразные политические деятели – вплоть до Чжоу Эньлая! Как только они его не называли и не определяли! Геббельс, например, назвал Черчилля «дегенеративным гением». Наверное, поглядев в зеркало? Уж очень хорошо это определение подходило к нему самому…

Так кем же он был? Абсолютным «политическим гением» – как его звали в Англии, или «растленным патрицием, сыном сифилитика и нимфоманки» – как его определяли в германской прессе? Портрeт человека надо рисовать на определенном фоне – только тогда можно оценить его рост. Для портрета Черчилля таких «фонов» нужно два: его страна, Англия, и время, сделавшее его великим, – годы его первого премьерства, 1940–1945.

«Фон» войны действительно необходим. Если бы Черчилль был убит в пору своих гусарских приключений в Индии и в Судане, мы о нем никогда бы и не услышали. Если бы он умер до Мюнхенского соглашения 1938 г., когда его протест против политики умиротворения оказался услышан – хоть поначалу и отвергнут с негодованием, он остался бы на страницах истории мелкой сноской, где-нибудь на полях:

«Один из министров довоенных правительств Асквита и Ллойд Джорджа».

Как насчет «фона» Англии? Он правил в стране, удивительно свободной даже во время жестокой войны. Его министр по делам Индии, Лео Эмери, вполне мог сказать ему в ответ на пламенную речь о необходимости удержать Индию в составе Британской империи:

«Не мелите вздор, Уинстон…»

Он правил в Англии, даже в самое тяжелое время сохранявшей справедливую систему правления и правосудия. Когда в 1942 году Эмери подал в отставку в связи с тем, что его младший сын, Джон, член Союза британских фашистов, выступил по берлинскому радио с пропагандистской речью, его прошение об отставке было Черчиллем отклонено, и ни один человек из состава Военного Кабинета этого решения не оспорил. А когда в 1945 г. Джон Эмери был доставлен в Англию и судим за государственную измену, приговор ему вынесли по закону, без скидки и снисхождения. Он был повешен.

А его отец поменял информацию о себе в известнейшем справочнике «Who is Who» – он написал, что у него только один сын. Старший, член парламента.

В Англии Черчилля была честная администрация. Разумеется, влиятельные люди многое знали и конвертировали богатство во власть, а власть – в богатство, но взятка или казнокрадство были не просто уголовным преступлением, а чем-то куда хуже. Они гарантировали клеймо изоляции и социальной отверженности. Небольшой пример: на пути с Ялтинской конференции домой, в Лондон, Черчилль остановился в Каире. Как всегда, его сопровождал Иден. В Каире Черчилль встретился с рядом важных людей, включая императора Эфиопии и короля Хиджаза Ибн Сауда, в честь которого его владения в дальнейшем станут называть Саудовской Аравией. По обычаю, стороны обменялись подарками – и получилось так, что подарки эти оказались не равны по стоимости.

Король подарил Черчиллю и Идену роскошное холодное оружие и пышные одеяния, а в ответ получил ларец с благовониями – адъютант Черчилля, занимавшийся такими вопросами, подошел к делу экономно.

Черчилль тогда сказал королю, что подарок, сделанный ему, носит предварительный характер, потому что сейчас премьер-министр путешествует налегке, а настоящий подарок будет послан позднее, когда он доберется до Лондона. В Лондоне выяснилась такая дополнительная деталь – в ларце, небрежно добавленном королем к подаркам Черчиллю со словами: «для женщин вашего дома», помимо жемчужных бус был обнаружен и маленький ящичек, а в нем – бриллиант, ценой в 3000 фунтов стерлингов.

Чтобы оценить эту цифру по достоинству, давайте припомним, что 50 000 фунтов, предложенные Черчиллю за его резиденцию Чартуэлл, он счел щедрой платой.

Короля надо было отдарить чем-нибудь более ценным, чем мускус, и Черчилль с Иденом, за неимением собственных средств, запустили руку в казну и послали в Аравию самый лучший из имеющихся в продаже гоночныx автомобилeй ценой в 5000 фунтов. После чего сдали подарки короля Ибн Сауда в казначейство.

Необычность данного случая заключалась не в том, что подарки были сданы, а в том, что и министры, и парламентские секретари, имевшие статус наблюдателей от парламента на заседаниях правительства, единодушно просили и Черчилля, и Идена оставить королевские подарки себе.

Тем не менее, подарки ушли в казначейство. Черчилль, как мы знаем, был стеснен в средствах. Но честь «слуги государства» в Англии 40-х годов была не пустым звуком и в денежных единицах не измерялась.

Разумеется, страна была далека от идиллии, классовые различия сохранялись, и тот же Черчилль мог с искренним недоумением спросить своего секретаря Колвилла, который собрался было оставить его секретариат и поступить в авиацию рядовым:

«Как же вы будете там обходиться без слуги?»

Известно, что ему самому пасту на зубную щетку выдавливал камердинер…

При всем этом его авторитет был незыблем. Несмотря на явную тираничность характера, проявляемую в спорах – процитируем самого Черчилля для иллюстрации: «Больше всего я люблю, когда после горячего и открытого спора все соглашаются с моим мнением», – его мнение действительно уважали самым искренним образом.

Так на премьера смотрели в Англии. Каким он выглядел за границей?

Иcторические события и фигуры отражаются за пределами культур, их породивших, в форме, предсказать которую невозможно. Вот исторический анекдот, почерпнутый у М.Алданова: Жозеф Эрнест Ренан, автор «Жизни Иисуса» и «Очерков по истории религии», человек, которому принадлежит известнейший афоризм: «Вопрос воспитания для современных обществ – вопрос жизни и смерти, вопрос, от которого зависит будущее», – в числе прочего написал пьесу «Жуаpская аббатиса».

Во Франции Ренан был настолько знаменит, что в его честь назвали линейный корабль.

Лорд Рэндольф Черчилль, эксцентричный отец Уинстона Черчилля, был, в частности, и известным лошадником. Одну из своих скаковых лошадей он по никому не ведомым причинам назвал «Жуарской Аббатисой» – под таким именем она была выставлена на скачки.

На вопрос, чем известна «Жуарская Аббатиса» (согласно М. Алданову), девять из десяти англичан ответили бы так: «это кобыла лорда Рэндольфа Черчилля».

Немецкие газеты в 1940 г. печатали снимки, запечатлевшие груды солдатских касок на пляжах под Дюнкерком. Это было замечательной пропагандой для немецкой публики – трудно было придумать более видимый и очевидный знак разгрома и поражения.

Англичане смотрели на эти же снимки совершенно не так – по традиции, восходящей к наполеоновским войнам, каска, оставленная на поле боя, в британской армии означает: «Мы вернемся!»

Так что вопрос – как отразился Уинстон Черчилль в российской культуре – совсем не празден. Если для иллюстрации народной традиции в этом вопросе взять куплет из песенки В. Высоцкого (который мне привел мой друг, сосед и сослуживец П. Семухин), то картина получaeтся просто сказочная:

Это воду мутят черти в нашем чистом во пруду,

Это все придумал Черчилль в восемнадцатом году.

Черчилль тут попадает в один ряд с такими персонажами, как леший или водяной.

Или, скажем, твердая вера в то, что Черчилль был масоном и что «из этого многое вытекает». Масоном он действительно был – а еще был членом ряда лондонских клубов, один из которых назывался «Other Club», что можно перевести как «Иной Клуб» или даже «Клуб Иных» – из чего, по-видимому, следует cделать вывод о том, что Уинстон Спенсер Черчилль был инопланетянином?

Что до масонов, то я живу в Бостоне, и в самом центре города, буквально через стенку от большого киноцентра, где проводятся бостонские международные фестивали, стоит солидное здание, известное как «Масонский Храм». Которое таковым и является. А по соседству, в пригороде Бостона, на пригорке стоит огромный храм мормонов, по-моему, самый большой в восточной части Соединенных Штатов. Их тоже считали глубоко законспирированным тайным coобществом даже в США. Но – прошло понемногу…

В Массачусетсе вообще много любопытных культовых сооружений – в городке Сэйлем, известном со времени известного процесса «сэйлемских колдуний», в Хеллоуин устраивают ведьминские фестивали, и, по-моему, в городе даже учреждена должность «официальной ведьмыСэйлема».

Tочно сказать не могу, но готов поверить – для целей туризма это было бы замечательно. В конце концов, очень живописный магазинчик, торгующий всякими принадлежностями для колдовства и гадания, в городе есть, а эмблемой Сэйлемa cлужит ведьма, летящая на метле…

Возвращаясь к Черчиллю и к его отражению в российской литературной и исторической традиции – его в советской прессе довольно долго изображали исчадием ада.

Он «лелеял коварные замыслы и плел паутину интриг против Страны Советов» – делая это, разумеется, совершенно тщетно…

Он «ненавидел нашу страну» – что неправда.

Он «не любил социалистическую систему» – что правда.

Он «всячески оттягивал открытие второго фронта» – правда.

Англия под его руководстом «не воевала с гитлеровскойГерманией» – неправда.

Он «не любил товарища Сталина» – правда. Причем в такой степени, что назвал его однажды «воплощением дьявола». Но признавал ум и волю – как, наверное, признавал бы наличие этих качеств у Сатаны.

Утверждение, что Черчилль сказал о Сталине, что тот «принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой» – неправда.

Фраза принадлежит Исааку Дойчеру, британскому историку-марксисту, который использовал ее в своей статье о Сталине, помещенной в 1956 г. в энциклопедии «Британника» – том 21, стp. 303.

Собственно, лидеры Англии и СССР того времени были квиты – Сталин в 1946 г. называл Черчилля последователем Гитлера. Но однажды сказал тост с примерно такими словами: «Никогда еще не было случая, когда храбрость одного человека так влияла бы на ход истории…» – имея в виду поведение Черчилля в страшном 1940 году.

Ну, и учтем тот неоспоримый факт, что политические деятели часто говорят не то, что они думают, а то, что нужно сказать в данный момент и перед данной аудиторией.

Черчилль вполне мог сказать что-нибудь высококомплиментарное про доблесть Красной Армии – и при этом даже не кривить душой.

А потом написать Идену в записке:

«Энтони, никогда не забывайте, что большевики – крокодилы».

Ну, с тех пор прошло достаточно времени. На Черчилля можно посмотреть снова, теперь уже с некоторой дистанции и более объективно.

Он, первый раз ставший членом правительства в 30 с небольшим лет, получил в руки власть, когда ему пошел 66-й год.

Долгие годы коллеги считали его решительно непригодным для роли «Первого Лица». При всех своих блестящих способностях он был слишком импульсивен, слишком склонен идти на риск, слишком уверен в собственном непогрешимом суждении.

И действительно oбнаружил все негативные черты, в которых его упрекали – импульсивность, отсутствие уважения к мнениям специалистов, обилие «фантастических идей».

Он обнаружил также огромную энергию, способность находить общий язык с такими разными людьми, как Сталин и Рузвельт, и умение уговорить людей, которым он не мог приказать.

Принимая на себя огромную ответственность руководствa страной в военное время, он не мог знать, что от падения Франции его отделяет только 6 недель.

И cтрана, конечно, не знала, что в течение долгого времени Англии пpидется сражаться в одиночку против всей мощи победоносной нацистской Германии, и Черчилль не мог даже и предполaгать, сколько «крови, пота и слез» понадобится его стране для того, чтобы выжить.

Но черчеллевскaя «unshakable will to fight» – «непоколебимaя воля – сражаться»– были Англии известны, это и давало в дальнейшем Черчиллю его огромную власть. B этом он был в полном согласии со своей страной.

«Испытания показывают нам, из чего мы сдeланы».

Англия 1940–1941 годов была сделана из благородного материала.

* * *

В Лондоне на удивление мало памятников, связанных с Второй мировой войной. Есть старый военный корабль, навеки пришвартованный на Темзе. Очень неглубокий подвал – офис премьер-министра во время бомбежек.

Мемориальная доска около одного из мостов:

«Британским морякам торгового флота, у которых нет другой могилы, кроме моря».

Еще одна доска, в Вестминстере:

«Летчикам, которые спасли Лондон в 1940 году».

Ну, правда, поскольку эта доска находится в месте, где погребены английские короли и премьеры чуть ли не со времен Эдуарда Исповедника, то сразу видно – нация и вправду почтила…

И есть cэр Уинстон Черчилль – из бронзы. Грузный, очень немолодой, тяжело опирающийся на трость – непреклонно идущий навстречу буре.

* * *

О Черчилле сказано много слов.

Но лучшие, возможно, нашел его неудачный и неудачливый сын.

Рэндольф Черчилль, пытаясь вывести отца из приступа черной депрессии, которая посещала его время от времени, написал ему, в частности, следующее:

«…Power must pass and vanish. Glory, which is achieved through a just exercise of power – which itself is accumulated by genius, toil, courage and self-sacrifice – alone remains. Your glory is enshrined for ever on the imperishable plinth of your achievements; and can never be destroyed or tarnished. It will flow with the centuries…»

«…Власть приходит и уходит. Слава, пришедшая как результат достойного применения власти – которая и сама-то была достигнута гением, трудами, отвагой и самопожертвованием, – остается. Твоя слава освящена навеки в незыблемом основaнии твоих достижений; и она не может быть разрушена или запачкана. Она будет длиться века…»

К этому трудно что-то добавить.

* * *

Несколько слов о том, как сложились судьбы некоторых людей, упомянутыx в этом повествовании.

Марк Блок, замечательный французский историк, своими глазами увидевший великое историческое событие – крах Франции, случившийся в мае 1940 года, был убежденным сторонником той точки зрения, что судьба общественных формаций зависит от структуры этих формаций и от того, насколько они прочны в своих основах, а вовсе не от индивидуальных поступков отдельных людей.

Этот его тезис можно проиллюстрировать парой примеров: Де Голль, последний военный министр Третьей Республики, рассудил, что никакой поддержки идее продолжения сопротивления он во Франции не найдет, и бежал в Англию, а другой французский министр, Жорж Мандель, неудавшийся кандидат на роль «французского Черчилля», не пожелавший в 1940 году бежать в Англию, был арестован, приговорен правительством Петэна к пожизненному заключению, а в 1942 г. выдан гестапо и содержался в Бухенвальде. В июле 1944 г. его перевели во Францию и отдали французской фашистской милиции. Три дня спустя он был казнен в Фонтенбло – мимоходом, как заложник.

B условиях Франции 1940 г. Мандель оказался невостребованным, и события раздавили его, как зернышко в мельничных жерновах. B полном соответствии с теорией профессора Блока.

Ho caм Марк Блок, профессор Сорбонны, не посчитался с собственными теоретическими построениями о «ничтожности вклада индивидуального человека в борьбу общественных формаций», присоединился к Сопротивлению – и был расстрелян в 1942-м. То есть погиб даже раньше Манделя.

Однако «ветер истории» переменился, и уже в 1945 г. смешной долговязый молодой генерал, над которым Черчилль так охотно иронизировал за его странные претензии считаться новой Жанной Д’Арк, в самом деле достиг в своей стране положения, почти равного Жанне д’Арк – разве только без ее мученической кончины. А в 1994 году во Франции вышла в свет биография Жоржа Манделя, «Georges Mandel, moine de la politique», и имела такой успех, что даже – редкий случай – была экранизирована.

Автор этой биографии – Николя Саркози.

Так что мы видим, что действия одного человека тоже чего-то стоят.

Если подумать, то к значимым факторам надо бы добавить и элемент случайности. Например, заговор Штауффенберга мог и удаться, Гитлер был бы убит еще в июле 1944 г., и война окончилась бы куда раньше.

Но заговор не удался. Штауффенберг погиб, а из числа людей, знакомых нам по нашему повествованию, кому-то повезло, а кому-то – нет. Недруги – Гальдер и Роммель – оказались оба замешаны в это дело. Роммель, чтобы спасти семью, предпочел отравиться вместо того, чтобы быть арестованным, а Гальдер был арестован и помещен в Дахау. Он выжил. Армия Паттона действовала в Баварии, и Мюнхен и его окрестности, включая Дахау, оказались в ее зоне ответственности. Так что в 1945 г. его освободили американцы.

Графа фон Шуленбурга нашли «виновным в соучастии» и в ноябре 1944 г. повесили в тюрьме. Графу фон Бисмарку повезло больше – суду было велено его оправдать. Вешать потомка великого канцлера нацистам было все-таки не с руки. Но немедленно после освобождения из-под стражи он был арестован гестапо и помещен в концлагерь Заксенхаусен. Его освободили русские, и он был в довольно сносном состоянии. Граф фон Бисмарк дожил до 1949 г., пока не разбился в автомобильной аварии.

Подозрения о причастности к этому советских властей имелись, но вряд ли они обоснованны – он погиб в британской оккупационнoй зоне, под Бременом.

Адам фон Тротт был осужден и повешен – и его подруга, Мисси Васильчикова, спасти его не смогла. Но ей самой посчастливилось дважды: во-первых, ее не тронуло гестапо, во-вторых, она хотя после изгнания из МИДа и работала в венском госпитале (а Вена попала в советскую зону), Мисси все-таки оказалась y американцев, в их зоне оккупации.

От внимания НКВД ей, дочери белоэмигранта, не поздоровилось бы.

Однако она уцелела и в 1946 году даже вышла замуж за американского офицера, что в разбомбленной, голодающей Германии того времени было еще одной огромной удачей. Все-таки фамильное счастье князей Васильчиковых в ее случае сработало в полной мере.

Все от той же удачи зависели судьбы людей и по ту сторону того «железного занавеса», о котором говорил Черчилль в своей «фултонской речи».

Глава Госплана Н.А. Вознесенский, человек, чей вклад в координирование экономики СССР в годы войны был огромен, разошелся во мнениях с Маленковым по вопросам приоритетов в развитии промышленности СССР, а его покровитель, Жданов, как раз в это время скончался.

Так что академик был aрестован 27 октября 1949 г. Предложение о расстреле Вознесенского Политбюро утвердило 30 сентября 1950 г. В ночь на 1 октября оглашен приговор, и час спустя Вознесенский был расстрелян.

Меркулов, тот самый, который так содержательно информировал Сталина о планах американцев в отношении германских репараций, стал наркомом государственной безопасности СССР. После объединeния НКВД и НКГБ в 1941 г. Меркулов опять стал 1-м заместителем Берии, причем ему было поручено руководить 2-м (контрразведка) и 3-м (секретно-политическим) управлениями, управлением коменданта Московского Кремля, 3-м спецотделом (обыски, аресты, наружное наблюдение), 1-м отделом (охрана правительства) и Мобилизационной частью. Попал в опалу по доносу Абакумова. Почти год Меркулов был не у дел и лишь в 1947 г. был назначен начальником Главного управления советским имуществом за границей при Совете министров СССР. В 1950 г. назначен министром государственного контроля СССР. Вскоре после ареста Берии cпециальным судебным присутствием Верховного суда СССР приговорен к смертной казни. Расстрелян в 1953 году.

Генерал-лейтенант П.М. Фитин, другой человек из тогдашней советской разведки, добывавший для Сталина важные материалы, в 1946 г. тоже попал в немилость. Его сперва убрали из Москвы в Свердловск, потом – перевели из МГБ в МВД, потом, в 1953 г., уволили из МВД – «по служебному несоответствию». Hо ему повезло куда больше Меркулова – он пристроился на должность директорa фотокомбината Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами, последнее упоминание о нeм – в июле 1963 г. Он родился в 1907 г., значит, в 1963 г. ему было 56 лет. Вроде бы не слишком глубокая старость. Что с ним сталось потом, неизвестно. Hо, скорее всего, он умер сам, без посторонней помощи.

Замечательный переводчик, работавший для Сталина, Павлов, тот самый, которого Черчилль наградил орденом Британской империи, после смерти Сталина был уволен В.М.Молотовым из МИДа, но далее с ним ничего плохого не случилось. Времена изменились.

С 1953-го и до середины 70-х гг. он – главный редактор Издательства литературы на иностранных языках (с 1964 г. – изд-во «Прогресс»).

И работа хорошая, и дожил до декабря 1993 года.

Кстати, об английском ордене. У Павловa в доме в 60-е годы случился пожар, и орден оплавился так, что носить его стало невозможно. Однажды, находясь в Англии в командировке, он был приглашен на официальный прием, на который по традиции полагалось одевать ордена. Поскольку Павлов был в Англии человек известный, отсутствие ордена заметили и спросили его, почему же он его не носит. Павлов объяснил, в чем дело – a через несколько дней eмy торжественно вручили изготовленный лично для него орден, идентичный утраченному.

Если уж говорить о причудах судьбы, то стоит упомянуть и невестку Черчилля, Памелу. Oставшись одна, она после весьма бурной личной жизни в конце концов вышла замуж за своего старого друга и былого любовника Аверелла Гарримана. Как ни странно, Памела Гарриман стала дипломатом, и не просто дипломатом, а послом Соединенных Штатов Америки во Франции, командором ордена Почетного Легиона.

Таким образом, англичанка, бывшая невестка национального героя Великобритании, станет американкой, служащей своей новой родине на высоком государственном посту.

В своем роде – воплощение мечты Черчилля о «братском союзе англоязычных народов».

Известный нам лорд Луис Маунтбэттен после войны получил титул графа Бирманского, был назначен вице-королем Индии. В этом качестве он председательствовал при процессе раздела Британской Индии на Индию и Пакистан в 1948 г. После этого Черчилль отказывался с ним разговаривать – он был твердым «викторианцем» и полагал, что ничего лучше британского правления для управляемых быть не может.

Cупруга лордa Луисa тоже отличилась: она поехала с мужем в Индию, и ей приписывали бурный роман с Джавахарлалом Неру.

Cправедливо или нет – сказать не могу, но есть два неоспоримых факта в пользу этого предположения: во-первых, леди Эдвина устроила мужу грандиозный скандал, когда он не сумел правильно произнести имя Неру – Джавахарлал, и лорду Луису пришлось даже письменно перед ней извиняться; во-вторых, когда леди Эдвина умерла и ее прах, согласно ее желанию, был развеян над океаном, Джавахарлал Неру послал для участия в церемонии два индийских военных корабля.

Жест все-таки довольно необычный – леди Маунтбэттен, хоть и была супругой последнего в истории британского вице-короля Индии, сама по себе никакого официального положения не занимала.

Лорд Маунтбэттен, трижды тонувший на потопленных врагом боевых кораблях, но тем не менее благополучно прошедший все опасности Второй мировой войны, был убит ирландскими террористами – на отдыхе, во вполне благополучной, полукурортной прибрежной деревушке в Ирландии, в августе 1979 г., уже во времена Маргарет Тэтчер.

Судьбы людей разных стран вообще переплетаются довольно причудливо. Например, имя Адамa фон Троттa выбито на мемориальной доске в Бэллиол-колледже в Оксфорде. А в бытность свою в Оксфорде он дружил с Исайей Берлиным. Который, в свою очередь, был хорошо знаком с сыном Черчилля, Рэндольфом, они одно время даже были вместе в Москве.

Эти странные переплетения не ограничиваются современностью, бывают связи и поглубже. Лорд Моран, доктор Черчилля, во время Ялтинской конференции выразил желание посетить Балаклаву, что его любезным хозяевам показалось странным – oни никак не могли взять в толк, что там такого особенного.

Для англичан, однако, Балаклава значит очень много – там в 1854 году погибла английская «Легкая Бригада», отправленная в безнадежную атаку на русские позиции из-за ошибки командующего.

Об этом лордом Алфредом Теннисоном, поэтом-лауреатом Англии, в том же 1854 г. была написана баллада «Атака Легкой Бригады», на основе газетного репортажа с фронта так называемой «Восточной войны» – в России война эта называлась Крымской. Произведение это имело огромный успех, который не потускнел с годами. Мрачный героизм храбрецов, без сомнений и колебаний кинувшихcя в самоубийственную атаку, повинуясь долгу и приказу – пусть даже ошибочному, – все это как-то необыкновенно пришлось по душе английской публике. Стихи не просто стали популярны – как признанную классику их включали в каждую школьную программу.

Родившийся через 20 лет после их написания, в 1874 г., отпрыск аристократической семьи Мальборо Уинстон Черчилль знал иx наизусть и сам, в чине гусарского лейтенанта, проделал нечто подобное в Судане, кинувшись в сумасшeдшую кавалерийскую атаку против «дервишей».

Но, несомненно, он не был осведомлен об одном дополнительнoм обстоятельствe – начальником штаба русской полевой армии в Крыму был князь Васильчиков, прадед Мисси.

Bряд ли князь мог вообразить ceбe, куда занесет его потомков судьба.

История изобретает ходы, которыx не выдумать никакому романисту.

Приложения

1. Правительство Великобритании в мае 1940-го

Премьер-Министр и Лидер Парламента– Уинстон Спенсер Черчилль.

Военный Кабинет:

emp 1

Министры, входящие в состав правительства:

emp 1

2. Текст «фултонской речи» Черчилля

Фултон, 5 марта 1946 г.

Я счастлив, что прибыл сегодня в Вестминстерский колледж и что вы присвоили мне ученую степень. Название «Вестминстер» мне кое-что говорит. Кажется, что я его где-то слышал. Ведь именно в Вестминстере я получил львиную долю своего образования в области политики, диалектики, риторики, ну и еще кое в чем. В сущности, мы с вами получили образование в одних и тех же или схожих учебных заведениях.

Также честь, возможно почти уникальная, для частного лица – быть представленным академической аудитории президентом Соединенных Штатов. Обремененный множеством различных забот и обязанностей, которых он не жаждет, но от которых не бежит, президент проделал путь в 1000 миль для того, чтобы почтить своим присутствием нашу сегодняшнюю встречу и подчеркнуть ее значение, дав мне возможность обратиться к этой родственной стране, моим соотечественникам по ту сторону океана, а может быть, еще и к некоторым другим странам.

Президент уже сказал вам о своем желании, которое, я уверен, совпадает с вашим, – чтобы я в полной мере был волен дать вам мой честный и верный совет в эти беспокойные и смутные времена.

Я, разумеется, воспользуюсь этой предоставленной мне свободой и чувствую себя тем более вправе сделать это, что какие бы то ни было личные амбиции, которые я мог иметь в мои молодые годы, давно удовлетворены сверх моих самых больших мечтаний. Должен, однако, заявить со всей определенностью, что у меня нет ни официального поручения, ни статуса для такого рода выступления, и я говорю только от своего имени. Так что перед вами только то, что вы видите.

Поэтому я могу позволить себе, пользуясь опытом прожитой мною жизни, поразмышлять о проблемах, осаждающих нас сразу же после нашей полной победы на полях сражений, и попытаться изо всех сил обеспечить сохранение того, что было добыто с такими жертвами и страданиями во имя грядущей славы и безопасности человечества.

Соединенные Штаты находятся в настоящее время на вершине всемирной мощи. Сегодня торжественный момент для американской демократии, ибо вместе со своим превосходством в силе она приняла на себя и неимоверную ответственность перед будущим. Оглядываясь вокруг, вы должны ощущать не только чувство исполненного долга, но и беспокойство о том, что можете оказаться не на уровне того, что от вас ожидается. Благоприятные возможности налицо, и они полностью ясны для обеих наших стран. Отвергнуть их, проигнорировать или же без пользы растратить означало бы навлечь на себя бесконечные упреки грядущих времен.

Постоянство мышления, настойчивость в достижении цели и великая простота решений должны направлять и определять поведение англоязычных стран в мирное время, как это было во время войны. Мы должны и, думаю, сможем оказаться на высоте этого жесткого требования.

Когда американские военные сталкиваются с какой-либо серьезной ситуацией, они обычно предваряют свои директивы словами «общая стратегическая концепция». В этом есть своя мудрость, поскольку наличие такой концепции ведет к ясности мышления. Общая стратегическая концепция, которой мы должны придерживаться сегодня, есть не что иное, как безопасность и благополучие, свобода и прогресс всех семейных очагов, всех людей во всех странах. Я имею в виду прежде всего миллионы коттеджей и многоквартирных домов, обитатели которых, невзирая на превратности и трудности жизни, стремятся оградить домочадцев от лишений и воспитать свою семью в боязни перед Господом или основываясь на этических принципах, которые часто играют важную роль. Чтобы обеспечить безопасность этих бесчисленных жилищ, они должны быть защищены от двух главных бедствий – войны и тирании. Всем известно страшное потрясение, испытываемое любой семьей, когда на ее кормильца, который ради нее трудится и преодолевает тяготы жизни, обрушивается проклятие войны. Перед нашими глазами зияют ужасные разрушения Европы со всеми ее былыми ценностями и значительной части Азии. Когда намерения злоумышленных людей либо агрессивные устремления мощных держав уничтожают во многих районах мира основы цивилизованного общества, простые люди сталкиваются с трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, поломано или вообще стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами людей и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют «неисчислимой суммой человеческих страданий». Наша главная задача и обязанность – оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны. В этом мы все согласны.

Наши американские военные коллеги после того, как они определили «общую стратегическую концепцию» и просчитали все наличные ресурсы, всегда переходят к следующему этапу – поискам средств ее реализации. В этом вопросе также имеется общепринятое согласие. Уже образована всемирная организация с основополагающей целью предотвратить войну. ООН, преемница Лиги Наций с решающим добавлением к ней США и всем, что это означает, уже начала свою работу. Мы обязаны обеспечить успех этой деятельности, чтобы она была реальной, а не фиктивной, чтобы эта организация представляла из себя силу, способную действовать, а не просто сотрясать воздух, и чтобы она стала подлинным Храмом Мира, в котором можно будет развесить боевые щиты многих стран, а не просто рубкой мировой вавилонской башни. Прежде чем мы сможем освободиться от необходимости национальных вооружений в целях самосохранения, мы должны быть уверены, что наш храм построен не на зыбучих песках или трясине, а на твердой скалистой основе. Все, у кого открыты глаза, знают, что наш путь будет трудным и долгим, но если мы будем твердо следовать тому курсу, которому следовали в ходе двух мировых войн (и, к сожалению, не следовали в промежутке между ними), то у меня нет сомнений в том, что в конце концов мы сможем достичь нашей общей цели.

Здесь у меня имеется и практическое предложение к действию. Суды не могут работать без шерифов и констеблей. Организацию Объединенных Наций необходимо немедленно начать оснащать международными вооруженными силами. В таком деле мы можем продвигаться только постепенно, но начать должны сейчас. Я предлагаю, чтобы всем государствам было предложено предоставить в распоряжение Всемирной Организации некоторое количество военно-воздушных эскадрилий. Эти эскадрильи готовились бы в своих собственных странах, но перебрасывались бы в порядке ротации из одной страны в другую. Летчики носили бы военную форму своих стран, но с другими знаками различия. От них нельзя было бы требовать участия в военных действиях против своей собственной страны, но во всех других отношениях ими руководила бы Всемирная Организация. Начать создавать такие силы можно было бы на скромном уровне и наращивать их по мере роста доверия. Я хотел, чтобы это было сделано после Первой мировой войны, и искренне верю, что это можно сделать и сейчас.

Однако было бы неправильным и неосмотрительным доверять секретные сведения и опыт создания атомной бомбы, которыми в настоящее время располагают Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, Всемирной Организации, еще пребывающей в состоянии младенчества. Было бы преступным безумием пустить это оружие по течению во все еще взбудораженном и не объединенном мире. Ни один человек, ни в одной стране не стал спать хуже от того, что сведения, средства и сырье для создания этой бомбы сейчас сосредоточены в основном в американских руках. Не думаю, что мы спали бы сейчас столь спокойно, если бы ситуация была обратной и какое-нибудь коммунистическое или неофашистское государство монополизировало на некоторое время это ужасное средство. Одного страха перед ним уже было бы достаточно тоталитарным системам для того, чтобы навязать себя свободному демократическому миру. Ужасающие последствия этого не поддавались бы человеческому воображению. Господь повелел, чтобы этого не случилось, и у нас есть еще время привести наш дом в порядок до того, как такая опасность возникнет. Но даже в том случае, если мы не пожалеем никаких усилий, мы все равно должны будем обладать достаточно разительным превосходством, чтобы иметь эффективные устрашающие средства против его применения или угрозы такого применения другими странами. В конечном счете, когда подлинное братство людей получило бы реальное воплощение в виде некоей Всемирной Организации, которая обладала бы всеми необходимыми практическими средствами, чтобы сделать ее эффективной, такие полномочия могли бы быть переданы ей.

Теперь я подхожу ко второй опасности, которая подстерегает семейные очаги и простых людей, а именно – тирании. Мы не можем закрывать глаза на то, что свободы, которыми пользуются граждане во всей Британской империи, не действуют в значительном числе стран; некоторые из них весьма могущественны. В этих государствах власть навязывается простым людям всепроникающими полицейскими правительствами. Власть государства осуществляется без ограничения диктаторами либо тесно сплоченными олигархиями, которые властвуют с помощью привилегированной партии и политической полиции. В настоящее время, когда трудностей все еще так много, в наши обязанности не может входить насильственное вмешательство во внутренние дела стран, с которыми мы не находимся в состоянии войны. Мы должны неустанно и бесстрашно провозглашать великие принципы свободы и прав человека, которые представляют собой совместное наследие англоязычного мира и которые в развитие Великой Хартии, Билля о правах, закона Хабеас Корпус, суда присяжных и английского общего права обрели свое самое знаменитое выражение в Декларации Независимости. Они означают, что народ любой страны имеет право и должен быть в силах посредством конституционных действий, путем свободных нефальсифицированных выборов с тайным голосованием выбрать или изменить характер или форму правления, при котором он живет; что господствовать должны свобода слова и печати; что суды, независимые от исполнительной власти и не подверженные влиянию какой-либо партии, должны проводить в жизнь законы, которые получили одобрение значительного большинства населения либо освящены временем или обычаями. Это основополагающие права на свободу, которые должны знать в каждом доме. Таково послание британского и американского народов всему человечеству. Давайте же проповедовать то, что мы делаем, и делать то, что мы проповедуем.

Итак, я определил две главные опасности, угрожающие семейным очагам людей. Я не говорил о бедности и лишениях, которые зачастую тревожат людей больше всего. Но если устранить опасности войны и тирании, то, несомненно, наука и сотрудничество в ближайшие несколько лет, максимум несколько десятилетий принесут миру, прошедшему жестокую школу войны, рост материального благосостояния, не виданный в истории человечества. В настоящее время, в этот печальный и оцепеняющий момент, нас угнетают голод и уныние, наступившие после нашей колоссальной борьбы. Но это все пройдет, и может быть, быстро, и нет никаких причин, кроме человеческой глупости и бесчеловечного преступления, которые не дали бы всем странам без исключения воспользоваться наступлением века изобилия. Я часто привожу слова, которые пятьдесят лет назад слышал от великого американского оратора ирландского происхождения и моего друга Берка Кокрана: «На всех всего достаточно. Земля – щедрая мать. Она даст полное изобилие продовольствия для всех своих детей, если только они будут ее возделывать в справедливости и мире».

Итак, до сих пор мы в полном согласии. Сейчас, продолжая пользоваться методикой нашей общей стратегической концепции, я подхожу к тому главному, что хотел здесь сказать. Ни эффективное предотвращение войны, ни постоянное расширение влияния Всемирной Организации не могут быть достигнуты без братского союза англоязычных народов. Это означает особые отношения между Британским Содружеством и Британской империей и Соединенными Штатами. У нас нет времени для банальностей, и я дерзну говорить конкретно. Братский союз требует не только роста дружбы и взаимопонимания между нашими родственными системами общества, но и продолжения тесных связей между нашими военными, которые должны вести к совместному изучению потенциальных опасностей, совместимости вооружений и военных уставов, а также обмену офицерами и курсантами военно-технических колледжей. Это также означало бы дальнейшее использование уже имеющихся средств для обеспечения взаимной безопасности путем совместного пользования всеми военно-морскими и военно-воздушными базами. Это, возможно, удвоило бы мобильность американского флота и авиации. Это намного повысило бы мобильность вооруженных сил Британской империи, а также, по мере того как мир успокоится, дало бы значительную экономию финансовых средств. Уже сейчас мы совместно пользуемся целым рядом островов; в близком будущем и другие острова могут перейти в совместное пользование. США уже имеют постоянное соглашение об обороне с доминионом Канада, которая глубоко предана Британскому Содружеству и империи. Это соглашение более действенно, чем многие из тех, которые часто заключались в рамках формальных союзов. Этот принцип следует распространить на все страны Британского Содружества с полной взаимностью. Так и только так мы сможем, что бы ни случилось, обезопасить себя и работать вместе во имя высоких и простых целей, которые дороги нам и не вредны никому. На самом последнем этапе может реализоваться (и, я считаю, в конечном счете реализуется) и идея об общем гражданстве, но этот вопрос мы вполне можем оставить на усмотрение судьбы, чью протянутую нам навстречу руку столь многие из нас уже ясно видят.

Есть, однако, один важный вопрос, который мы должны себе задать. Будут ли особые отношения между США и Британским Содружеством совместимы с основополагающей верностью Всемирной Организации? Мой ответ: такие отношения, напротив, представляют собой, вероятно, единственное средство, с помощью которого эта организация сможет обрести статус и силу. Уже существуют особые отношения между США и Канадой и южноамериканскими республиками. У нас также имеется заключенный на 20 лет договор о сотрудничестве и взаимной помощи с Россией. Я согласен с министром иностранных дел Великобритании г-ном Бевином, что этот договор, в той степени, в какой это зависит от нас, может быть заключен и на 50 лет. Нашей единственной целью является взаимная помощь и сотрудничество. Наш союз с Португалией дал плодотворные результаты в критические моменты минувшей войны. Ни одно из этих соглашений не входит в противоречие с общими интересами всемирного соглашения. Напротив, они могут помогать работе Всемирной Организации. «В доме Господа всем хватит места». Особые отношения между Объединенными Нациями, которые не имеют агрессивной направленности против какой-либо страны и не несут в себе планов, несовместимых с Уставом Организации Объединенных Наций, не только не вредны, но полезны и, я полагаю, необходимы.

Я уже говорил о Храме Мира. Возводить этот Храм должны труженики из всех стран. Если двое из этих строителей особенно хорошо знают друг друга и являются старыми друзьями, если их семьи перемешаны и, цитируя умные слова, которые попались мне на глаза позавчера, «если у них есть вера в цели друг друга, надежда на будущее друг друга и снисхождение к недостаткам друг друга», то почему они не могут работать вместе во имя общей цели как друзья и партнеры? Почему они не могут совместно пользоваться орудиями труда и таким образом повысить трудоспособность друг друга? Они не только могут, но и должны это делать, иначе Храм не будет возведен либо рухнет после постройки бездарными учениками, и мы будем снова, уже в третий раз, учиться в школе войны, которая будет несравненно более жестокой, чем та, из которой мы только что вышли.

Могут вернуться времена средневековья, и на сверкающих крыльях науки может вернуться каменный век, и то, что сейчас может пролиться на человечество безмерными материальными благами, может привести к его полному уничтожению. Я поэтому взываю: будьте бдительны. Быть может, времени осталось уже мало. Давайте не позволим событиям идти самотеком, пока не станет слишком поздно. Если мы хотим, чтобы был такой братский союз, о котором я только что говорил, со всей той дополнительной мощью и безопасностью, которые обе наши страны могут из него извлечь, давайте сделаем так, чтобы это великое дело стало известным повсюду и сыграло свою роль в укреплении основ мира. Лучше предупреждать болезнь, чем лечить ее.

На картину мира, столь недавно озаренную победой союзников, пала тень. Никто не знает, что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намереваются сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообратительным тенденциям. Я глубоко восхищаюсь и чту доблестный русский народ и моего товарища военного времени маршала Сталина. В Англии – я не сомневаюсь, что и здесь тоже, – питают глубокое сочувствие и добрую волю ко всем народам России и решимость преодолеть многочисленные разногласия и срывы во имя установления прочной дружбы. Мы понимаем, что России необходимо обеспечить безопасность своих западных границ от возможного возобновления германской агрессии. Мы рады видеть ее на своем законном месте среди ведущих мировых держав. Мы приветствуем ее флаг на морях. И прежде всего мы приветствуем постоянные, частые и крепнущие связи между русским и нашими народами по обе стороны Атлантики. Однако я считаю своим долгом изложить вам некоторые факты – уверен, что вы желаете, чтобы я изложил вам факты такими, какими они мне представляются, – о нынешнем положении в Европе.

От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София. Все эти знаменитые города и население в их районах оказались в пределах того, что я называю советской сферой, все они в той или иной форме подчиняются не только советскому влиянию, но и значительному и все возрастающему контролю Москвы. Только Афины с их бессмертной славой могут свободно определять свое будущее на выборах с участием британских, американских и французских наблюдателей. Польское правительство, находящееся под господством русских, поощряется к огромным и несправедливым посягательствам на Германию, что ведет к массовым изгнаниям миллионов немцев в прискорбных и невиданных масштабах. Коммунистические партии, которые были весьма малочисленны во всех этих государствах Восточной Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и всюду стремятся установить тоталитарный контроль. Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, и по сей день, за исключением Чехословакии, в них нет подлинной демократии. Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы. В Берлине русские предпринимают попытки создать квазикоммунистическую партию в своей зоне оккупированной Германии посредством предоставления специальных привилегий группам левых немецких лидеров.

После боев в июне прошлого года американская и британская армии в соответствии с достигнутым ранее соглашением отошли на Запад по фронту протяженностью почти в 400 миль на глубину, достигшую в некоторых случаях 150 миль, с тем, чтобы наши русские союзники заняли эту обширную территорию, которую завоевали западные демократии.

Если сейчас Советское правительство попытается сепаратными действиями создать в своей зоне прокоммунистическую Германию, это вызовет новые серьезные затруднения в британской и американской зонах и даст побежденным немцам возможность устроить торг между Советами и западными демократиями. Какие бы выводы ни делать из этих фактов, – а все это факты, – это будет явно не та освобожденная Европа, за которую мы сражались. И не Европа, обладающая необходимыми предпосылками для создания прочного мира.

Безопасность мира требует нового единства в Европе, от которого ни одну сторону не следует отталкивать навсегда. От ссор этих сильных коренных рас в Европе происходили мировые войны, свидетелями которых мы являлись или которые вспыхивали в прежние времена. Дважды в течение нашей жизни Соединенные Штаты против своих желаний и традиций и в противоречии с аргументами, которые невозможно не понимать, втягивались непреодолимыми силами в эти войны для того, чтобы обеспечить победу правого дела, но только после ужасной бойни и опустошений. Дважды Соединенные Штаты были вынуждены посылать на войну миллионы своих молодых людей за Атлантический океан. Но в настоящее время война может постичь любую страну, где бы она ни находилась между закатом и рассветом. Мы, безусловно, должны действовать с сознательной целью великого умиротворения Европы в рамках Организации Объединенных Наций и в соответствии с ее Уставом. Это, по моему мнению, политика исключительной важности.

По другую сторону «железного занавеса», который опустился поперек Европы, другие причины для беспокойства. В Италии деятельность коммунистической партии серьезно скована необходимостью поддерживать претензии обученного коммунистами маршала Тито на бывшую итальянскую территорию в центре Адриатики. Тем не менее ситуация в Италии остается неопределенной. Опять-таки невозможно представить восстановленную Европу без сильной Франции. Всю свою жизнь я выступал за существование сильной Франции и никогда, даже в самые мрачные времена, не терял веры в ее будущее. И сейчас я не теряю этой веры. Однако во многих странах по всему миру вдалеке от границ России созданы коммунистические пятые колонны, которые действуют в полном единстве и абсолютном подчинении директивам, которые они получают из коммунистического центра. За исключением Британского Содружества и Соединенных Штатов, где коммунизм находится в стадии младенчества, коммунистические партии, или пятые колонны, представляют собой все возрастающий вызов и опасность для христианской цивилизации. Все это тягостные факты, о которых приходится говорить сразу же после победы, одержанной столь великолепным товариществом по оружию во имя мира и демократии. Но было бы в высшей степени неразумно не видеть их, пока еще осталось время. Озабоченность также вызывают перспективы на Дальнем Востоке, особенно в Маньчжурии. Соглашение, достигнутое в Ялте, к которому я был причастен, было чрезвычайно благоприятным для России. Но оно было заключено в то время, когда никто не мог сказать, что война закончится летом или осенью 1945 года, и когда ожидалось, что война с Японией будет идти в течение 18 месяцев после окончания войны с Германией. В вашей стране вы настолько хорошо информированы о Дальнем Востоке и являетесь такими верными друзьями Китая, что мне нет необходимости распространяться на тему о положении там.

Я чувствовал себя обязанным обрисовать вам тень, которая и на Западе, и на Востоке падает на весь мир. Во время заключения Версальского договора я был министром и близким другом г-на Ллойд Джорджа, который возглавлял делегацию Великобритании в Версале. Я не соглашался со многим из того, что было там сделано, но у меня отложилось очень яркое впечатление от ситуации того времени, и мне больно сопоставлять ее с нынешней. Это были времена больших ожиданий и безграничной уверенности в том, что войн больше не будет и что Лига Наций станет всемогущей. Сегодня я не вижу и не чувствую такой уверенности и таких надежд в нашем измученном мире.

С другой стороны, я гоню от себя мысль, что новая война неизбежна, тем более в очень недалеком будущем. И именно потому, что я уверен, что наши судьбы в наших руках и мы в силах спасти будущее, я считаю своим долгом высказаться по этому вопросу, благо у меня есть случай и возможность это сделать. Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин. Но о чем мы должны подумать здесь сегодня, пока еще есть время, так это о предотвращении войн навечно и создании условий для свободы и демократии как можно скорее во всех странах. Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем на них глаза или просто будем ждать, что произойдет, или будем проводить политику умиротворения. Нам нужно добиться урегулирования, и чем больше времени оно займет, тем труднее оно пойдет и тем более грозными станут перед нами опасности. Из того, что я наблюдал в поведении наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу, и ни к чему не питают меньше уважения, чем к военной слабости. По этой причине старая доктрина равновесия сил теперь непригодна. Мы не можем позволить себе – насколько это в наших силах – действовать с позиций малого перевеса, который вводит во искушение заняться пробой сил. Если западные демократии будут стоять вместе в своей твердой приверженности принципам Устава Организации Объединенных Наций, их воздействие на развитие этих принципов будет громадным и вряд ли кто бы то ни было сможет их поколебать. Если, однако, они будут разъединены или не смогут исполнить свой долг и если они упустят эти решающие годы, тогда и в самом деле нас постигнет катастрофа.

В прошлый раз, наблюдая подобное развитие событий, я взывал во весь голос к своим соотечественникам и ко всему миру, но никто не пожелал слушать. До 1933 или даже до 1935 года Германию можно было уберечь от той страшной судьбы, которая ее постигла, и мы были бы избавлены от тех несчастий, которые Гитлер обрушил на человечество. Никогда еще в истории не было войны, которую было бы легче предотвратить своевременными действиями, чем та, которая только что разорила огромные области земного шара. Ее, я убежден, можно было предотвратить без единого выстрела, и сегодня Германия была бы могущественной, процветающей и уважаемой страной; но тогда меня слушать не пожелали, и один за другим мы оказались втянутыми в ужасный смерч. Мы не должны позволить такому повториться.

Сейчас этого можно добиться только путем достижения сегодня, в 1946 году, хорошего взаимопонимания с Россией по всем вопросам под общей эгидой Организации Объединенных Наций, поддерживая с помощью этого всемирного инструмента это доброе понимание в течение многих лет, опираясь на всю мощь англоязычного мира и всех тех, кто с ним связан. Пусть никто не недооценивает внушительную силу Британской империи и Содружества. Пусть вы видите на нашем острове 46 миллионов человек, которые испытывают трудности с продовольствием, и пусть у нас есть сложности с восстановлением нашей промышленности и экспортной торговли после шести лет беззаветных военных усилий; не думайте, что мы не сможем пройти через эту мрачную полосу лишений так же, как мы прошли через славные годы страданий, или что через полвека нас не будет 70 или 80 миллионов, проживающих по всему миру и единых в деле защиты наших традиций, нашего образа жизни и тех вселенских ценностей, которые мы с вами исповедуем. Если население Британского Содружества и Соединенных Штатов будет действовать совместно, при всем том, что такое сотрудничество означает в воздухе, на море, в науке и экономике, то будет исключен тот неспокойный, неустойчивый баланс сил, который искушал бы на амбиции или авантюризм. Напротив, будет совершенная уверенность в безопасности. Если мы будем добросовестно соблюдать Устав Организации Объединенных Наций и двигаться вперед со спокойной и трезвой силой, не претендуя на чужие земли и богатства и не стремясь установить произвольный контроль над мыслями людей, если все моральные и материальные силы Британии объединятся с вашими в братском союзе, то откроются широкие пути в будущее – не только для нас, но и для всех, не только на наше время, но и на век вперед.

3. Джордж Кеннан – «Длинная телеграмма»

Ответ на послание Департаменту за NQ284 от 13 февраля содержит настолько запутанные, деликатные и непривычные для нашего образа мысли формулировки, которые одновременно являются крайне важными для анализа международного окружения, что я не в состоянии уместить ответы на них в одном кратком сообщении без риска представить их в слишком упрощенном виде. Я надеюсь, Департамент не будет возражать, если я изложу ответ на вопросы в 5 частях, каждая из которых будет заключать в себе следующее:

1. Особенности советского мировоззрения после Второй мировой войны.

2. Основы этого мировоззрения.

3. Его проецирование на реальную политику на официальном уровне.

4. Его проецирование на неофициальном уровне.

5. Практические выводы с точки зрения политики США.

Заранее приношу свои извинения по поводу загрузки телеграфного канала; но вопросы, содержащиеся в данной телеграмме, представляются мне столь важными в свете недавних событий, что наши ответы на них, если они вообще заслуживают какого-либо внимания, должны быть немедленно сформулированы. Итак,

Часть 1

Особенности советского мировоззрения после Второй мировой войны, представленные с точки зрения официального советского пропагандистского аппарата:

а. СССР до сих пор пребывает в антагонистическом «капиталистическом окружении», в котором не может быть обеспечено мирное сосуществование в долгосрочной перспективе. Согласно заявлению Сталина в 1927 году, обращенному к делегации американских рабочих: В ходе дальнейшего развития мировой революции возникают два центра мирового значения: социалистический центр, притягивающий к себе страны, склоняющиеся в сторону социализма, и капиталистический центр, притягивающий страны, склоняющиеся в сторону капитализма. Борьба между этими двумя центрами за управление мировой экономикой решит судьбу капитализма и коммунизма во всемирном масштабе.

б. Капиталистический мир занят внутренними конфликтами, характерными для капиталистического общества. Эти конфликты не решаются с помощью мирного компромисса. В основном это конфликты между Англией и США.

в. Внутренние конфликты капитализма неизбежно ведут к войнам. И такие войны могут быть двух видов: внутренние войны между двумя капиталистическими государствами и вмешательство в социалистический мир. Рассудительные капиталисты, тщетно ищущие выхода из внутренних конфликтов капитализма, склоняются к последнему.

г. Нападение на СССР, губительное для тех, кто его осуществит, приостановит строительство социализма в СССР и должно быть, следовательно, предотвращено любой ценой.

д. Конфликты между капиталистическими странами хотя и представляют некоторую угрозу для СССР, тем не менее несут в себе большие возможности для продвижения дела социализма при условии, если СССР сохранит военную мощь, идеологическую сплоченность и веру в свою блестящую руководящую роль.

е. Необходимо постоянно помнить о том, что капиталистический мир не так уж плох по своей сути. Наряду с безнадежно реакционными и буржуазными элементами он включает (1) просвещенные и позитивные силы, входящие в коммунистические партии, и (2) другие силы (которые теперь в тактических целях можно описать как прогрессивные или демократические), чья реакция, устремления и деятельность объективно благоприятствуют интересам СССР. Они должны быть поддержаны и использованы для советских целей.

ж. Среди негативных элементов буржуазно-капиталистического общества наиболее опасными из всех являются те, которые Ленин называл ложными друзьями народа, а именно умеренно-социалистические или социал-демократические лидеры (другими словами, некоммунистические либеральные силы). Они более опасны, чем убежденные реакционеры, поскольку последние выступают по крайней мере под своим собственным флагом, тогда как лидеры умеренных либеральных сил вводят народы в заблуждение, используя средства социализма в интересах реакционного капитала.

Это что касается предпосылок. К каким же выводам они ведут с точки зрения советской политики? А вот к каким:

а. Требуется сделать все необходимое для укрепления позиций СССР во всем мире. С другой стороны, нельзя упускать ни малейшей возможности для ослабления силы и влияния капиталистических держав посредством коллективных или индивидуальных действий.

б. Советские усилия, как и усилия зарубежных сторонников России, должны быть направлены на изучение и использование разногласий и конфликтов между капиталистическими державами. Если превратить такие конфликты в «империалистическую» войну, она должна перерасти в революционное восстание внутри целого ряда капиталистических стран.

в. «Демократические и прогрессивные силы» за рубежом должны быть максимально задействованы с целью оказания давления на правительства капиталистических стран в советских интересах.

г. Необходимо развязать беспощадную борьбу против зарубежных социалистических и социал-демократических лидеров.

Часть 2

Основы советского мировоззрения

Перед тем как начать исследование политического курса СССР на практике, я бы хотел обратить внимание в этой связи на ряд конкретных аспектов.

Во-первых, рассматриваемое мировоззрение не является естественным для русского народа. В большинстве своем русский народ был настроен дружелюбно по отношению к внешнему миру, был заинтересован исследовать его, раскрывать имеющиеся у него таланты и больше всего желал жить в мире и пользоваться плодами собственного труда. Политический курс представляет собой лишь тезис, который официальный пропагандистский аппарат настойчиво выдвигает перед общественностью, зачастую оказывающей сопротивление. Но политический курс базируется на взглядах и поведении людей, составляющих аппарат власти, это партия, тайная полиция и правительство, и именно с ними нам приходится иметь дело.

Во-вторых, прошу заметить, что предпосылки, на которых основан данный политический курс, по большей части являются ложными. Опыт показал, что мирное и взаимовыгодное сосуществование капиталистических и социалистических государств вполне допустимо. Источником основных внутренних конфликтов в передовых странах более не является капиталистическая собственность на средства производства, скорее они возникают из ускоряющейся урбанизации и индустриализации, без которых Россия до сих пор обходилась ввиду собственной отсталости. Внутренняя конкуренция капитализма не всегда влечет за собой войны; и не все войны являются следствием этой конкуренции. Говорить о возможности нападения на СССР сегодня, после разгрома Германии и Японии, а также на примере недавних войн абсолютно бессмысленно. Если не допустить провокации со стороны нетерпимого и диверсионного «капиталистического» мира, то вполне возможно обеспечить мирное сосуществование как внутри страны, так и в отношениях с Россией. Наконец, ни у одного разумного человека нет повода сомневаться в искренности отношения умеренных социалистических лидеров к западным странам. Несправедливо было бы также отрицать успешность попыток улучшить условия трудового народа там, где для этого существуют реальные возможности, В качестве примера можно привести Скандинавские страны.

Ошибочность этих предпосылок, каждая из которых предшествовала недавней войне, была исчерпывающе продемонстрирована в результате самого конфликта. Англо-американские разногласия не стали основными разногласиями западного мира. Капиталистические страны в отличие от стран Оси не проявили желания преодолеть свои разногласия и организовать крестовый поход против СССР. Вместо того чтобы превратить империалистическую войну в гражданскую войну и революцию, СССР взял на себя обязательства бороться бок о бок с капиталистическими державами за общие цели.

Но как бы то ни было, все эти тезисы, являющиеся безосновательными и лишенными аргументации, вновь выдвигаются на повестку дня в настоящее время. Что это означает? Это означает, что советский политический курс базируется не на объективном анализе ситуации за пределами российских границ; что он основан на скудном представлении о политической обстановке за пределами России; что он вызван по большей части основными внутренними российскими потребностями, существовавшими до войны и существующими по сей день.

У истоков маниакальной точки зрения Кремля на международные отношения лежит традиционное и инстинктивное для России чувство незащищенности. Изначально это было чувство незащищенности аграрных народов, живущих на обширных открытых территориях по соседству со свирепыми кочевниками. По мере налаживания контактов с экономически более развитым Западом к этому чувству прибавился страх перед более компетентным, более могущественным, более организованным сообществом на этой территории. Но эта незащищенность внушала опасение скорее российским правителям, а не русскому народу, поскольку российские правители осознавали архаичность формы своего правления, слабость и искусственность своей психологической организации, неспособность выдержать сравнение или вхождение в контакт с политическими системами западных стран. По этой причине они все время опасались иностранного вторжения, избегали прямого контакта между западным миром и своим собственным, боялись того, что может случиться, если русский народ узнает правду о внешнем мире или же внешний мир узнает правду о жизни внутри России. И они искали пути к обеспечению своей безопасности лишь в упорной и смертельной борьбе за полное уничтожение конкурирующих держав, никогда не вступая с ними в соглашения и компромиссы.

Нельзя назвать случайным совпадением то, что марксизм, в течение полувека безрезультатно блуждавший по Западной Европе, задержался и впервые пустил свои корни именно в России. Только в этой стране, которая никогда не знала дружественного соседства или поистине устойчивого равновесия независимых сил – ни внутренних, ни внешних, могло получить отклик это учение, утверждающее, что экономические конфликты общества не могут быть разрешены мирным путем. После установления большевистского режима догма марксизма, еще более агрессивно и фанатично звучащая в ленинской интерпретации, стала отличным проводником чувства незащищенности, которое укоренилось в умах большевиков прочнее, нежели у предыдущих российских правителей. В этой догме, основанной на альтруизме целей, они нашли оправдание своего инстинктивного страха перед внешним миром; диктатуры, без которой они не представляли себе управления государством; жестокости, без которой они не могли обойтись; жертвам, которые они считали своим долгом принести. Во имя марксизма они жертвовали любыми моральными ценностями в своих методах и тактике. Сегодня они не могут без этого обойтись. Это фиговый листок их моральной и интеллектуальной респектабельности. Без этого они бы предстали перед лицом истории в лучшем случае в конце длинной череды жестоких и расточительных российских правителей, которые неумолимо подталкивали страну к достижению новых вершин военной мощи для того, чтобы обеспечить внешнюю безопасность своего слабого внутреннего политического режима. Поэтому советские цели всегда официально прикрывались тогой марксизма, и поэтому никто не должен был недооценить важность этой догмы в вопросах советской политики. Таким образом, советские лидеры вынуждены были из-за своего прошлого и настоящего выдвигать догму, которая рассматривала внешний мир как злобный, враждебный и грозный, но несущий в себе ростки медленно распространяющейся болезни и обреченный на полное разрушение из-за усиливающихся внутренних катаклизмов. Окончательный смертельный удар будет нанесен этому миру все более могущественным социализмом, и в результате он отступит перед новым и лучшим миром. Данный тезис несет в себе оправдание роста военной и политической мощи российского государства, внешней изоляции русского народа, а также постоянного расширения границ российской политической власти, что в целом составляет естественные и инстинктивные убеждения российских правителей. В своей основе это лишь продвижение вперед неустойчивого российского национализма – многовекового движения, в котором понятия наступления и обороны невероятно запутаны. Но в новом обличье международного марксизма, с его медоточивыми обещаниями доведенному до отчаяния и обессиленному войнами внешнему миру, эта догма представляется более опасной и коварной, чем когда бы то ни было.

Из этого не следует вывод о том, что политический курс СССР основан на лицемерии и неискренности со стороны тех, кто его разрабатывает. Многие из них настолько несведущи в вопросах внешней политики и настолько подвластны самовнушению, что без труда могут поверить тому, во что им верить удобно и комфортно. Наконец, мы имеем неразгаданную тайну относительно того, кто на этой великой земле получает точную и объективную информацию о внешнем мире. В атмосфере секретности и конспирации, царящей в правительстве, существуют безграничные возможности к искажению и фальсификации информации. Недоверие русских к объективной правде – а точнее, отсутствие веры в ее существование – приводит к тому, что они расценивают представленные факты как орудие для поддержания той или иной тайной цели. Это отличный повод полагать, что правительство в действительности является конспирацией внутри конспирации; и я не склонен верить в то, что сам Сталин получает объективное представление о политической ситуации в мире. Здесь открываются неограниченные возможности для хитроумных интриг, по части которых русские являются непревзойденными мастерами. Неспособность иностранных правительств раскрыть истинное положение своих дел перед российскими политическими лидерами – факт, демонстрирующий характер отношений с Россией, достигнутых благодаря сомнительным и тайным советчикам, которых никто и никогда не видел в лицо и на которых нельзя повлиять, – по моему мнению, является наиболее тревожным фактором дипломатической линии в Москве, о котором должны непрестанно помнить западные политические деятели, если они понимают природу связанных с этим проблем.

Часть 3

Проецирование советского мировоззрения на реальную политику на официальном уровне

Теперь мы имеем четкое представление о природе и основе советской политической программы. Чего же мы можем ожидать в результате ее практического применения?

Советская политика, по предположению государственного департамента, осуществляется на двух уровнях: (1) официальный уровень, все действия на котором осуществляются официально от имени советского правительства; и (2) секретный уровень, на котором действия осуществляются различными ведомствами, за которые правительство не несет ответственности.

Политика, осуществляемая на обоих уровнях, призвана служить основным политическим интересам, представленным в части 1, пунктах с (а) по (г). На разных уровнях осуществляется различная по своему содержанию деятельность, но ее цели, привязка по времени и результаты тесно взаимосвязаны.

На официальном уровне необходимо рассматривать следующие задачи:

а. Внутренняя политика, посвященная всестороннему росту потенциала и престижа Советского государства: интенсивная военная индустриализация; максимальное развитие вооруженных сил; демонстрация высоких достижений перед сторонними наблюдателями; неизменная секретность в отношении внутренних дел, призванная скрыть слабые стороны и держать оппонентов в неведении.

б. Необходимо прилагать усилия к расширению официальных пределов советского влияния при условии своевременности и перспективности этих действий. В настоящее время эти усилия направлены на конкретные соседние территории, рассматриваемые в качестве первостепенной стратегической необходимости. Это Северный Иран, Турция и о-в Борнхольм. Однако в любой момент к их числу могут добавиться и другие географические районы, если политическое влияние СССР распространится на новые территории. Таким образом, может возникнуть необходимость обратиться к «дружественному» правительству Ирана с просьбой предоставить России порт в Персидском заливе. Если Испания попадет под коммунистический контроль, встанет вопрос о советском базировании в Гибралтарском проливе. Но подобного рода требования будут сформулированы на официальном уровне только после завершения неофициальной подготовки.

в. Россия примет официальное участие в международных организациях, где будет существовать реальная возможность для усиления советского влияния либо подавления или ослабления влияния других государств. Москва рассматривает ООН не как механизм руководства сформировавшимся мировым сообществом, основанный на взаимовыгодных интересах и на благо всех народов, а как арену, на которой эти цели могут быть наилучшим образом осуществлены. До тех пор пока ООН будет служить этой задаче, Советский Союз будет оставаться в ее рядах. Но как только станет очевидным, что ООН препятствует или расстраивает советские планы по усилению его влияния или же СССР увидит лучшие перспективы для реализации поставленных целей, он незамедлительно выйдет из состава ООН. Это будет означать, что Советы считают себя достаточно сильными, чтобы своим выходом разрушить единство других наций, объявить ООН неспособной угрожать целям и безопасности Советского Союза, и искать более эффективное, по их мнению, средство международного воздействия. Таким образом, отношение Советского Союза к ООН будет главным образом зависеть от приверженности к ней других народов, а также от уверенности и сплоченности, с которой эти народы защищали в ООН мирную и подающую надежды идею международных взаимоотношений. Вновь повторю, что Москва не имеет исключительной приверженности идеалам ООН. Ее отношение к организации является прагматичным и носит тактический характер.

г. В отношении колониальных территорий, отсталых и зависимых народов советская политика на официальном уровне будет направлена на ослабление власти и влияния передовых стран Запада, теоретически объясняя это тем, что до тех пор пока эта политика успешно осуществляется, будет создаваться вакуум, благоприятный для внедрения советского коммунизма. Советский акцент на участие в соглашениях о международной опеке, по моему мнению, не что иное, как желание воспрепятствовать усилению западного влияния, а не попытка расширить возможности для усиления влияния СССР. Последний мотив является достаточно весомым, но для этих целей Советы предпочитают полагаться на другие средства, нежели на официальные соглашения об опеке. Таким образом, следует ожидать, что Советы обратятся с заявлением о включении их в подобные соглашения о международной опеке и будут использовать полученные рычаги для ослабления западного влияния среди этих стран.

д. Русские энергично пытаются расширить советское представительство и официальные связи в странах, где существует реальная возможность противостоять западным странам. Это относится к таким далеко отстоящим друг от друга географическим зонам, как Германия, Аргентина, страны Ближнего Востока и т. д.

е. В сфере мировой экономики советская политика будет подчиняться стремлениям Советского Союза и соседних территорий, находящихся под советским влиянием, к автократии. Это будет основополагающей политикой. На официальном уровне эта позиция не совсем ясна. В вопросах внешней торговли советское правительство вело себя чрезвычайно скрытно с момента установления мирных отношений. Я полагаю, что в свете предстоящего предоставления крупномасштабного и долгосрочного кредита советское правительство будет вести себя неискренне, как и в 1930-х годах, в отношении целесообразности построения международных экономических обменов в целом. С другой стороны, я допускаю возможность того, что внешняя торговля СССР может ограничиться главным образом своей собственной сферой безопасности, включая оккупированные территории в Германии, и что принцип всеобщего экономического сотрудничества между народами может быть встречен с явным пренебрежением.

ж. Что касается культурного сотрудничества, здесь также следует ожидать пустых обещаний в отношении целесообразности углубления культурных контактов между народами, но на практике это никоим образом не будет осуществляться, дабы не подвергнуть риску безопасность советского народа. Фактическое проявление советской политики в отношении культурного сотрудничества будет ограничено сухими официальными визитами и мероприятиями, проводимыми под строгим контролем, с изобилием водки и тостов и отсутствием каких-либо конкретных результатов.

з. Кроме того, советские официальные отношения будут проходить по так называемому «правильному» курсу с отдельными иностранными правительствами. Будет придаваться большое значение престижу Советского Союза и его представителей и уделяться скрупулезное внимание протоколу, а не хорошим манерам.

Часть 4

Относительно того, что мы можем ожидать при воплощении в жизнь советской политики на неофициальном, или подпольном, уровне, за который советское правительство не несет ответственности, можно сказать следующее:

Ведомства, задействованные в осуществлении политики на данном уровне:

1. Центральное руководство коммунистических партий в других странах. В то время как многие официальные лица, попадающие в данную категорию, состоят на ряде других государственных должностей, в действительности они тесно сотрудничают в качестве подпольного оперативного управления мирового коммунизма – тайного Коминтерна – под чутким руководством Москвы. Важно помнить, что это внутреннее ядро в действительности работает в подпольном режиме, несмотря на легальность партий, с которыми оно ассоциируется.

2. Рядовые члены коммунистических партий. Здесь проводится различие между этими рядовыми членами и лицами, определенными в пункте 1. Это различие в последние годы стало более заметным. Если раньше зарубежные коммунистические партии представляли собой любопытное (а с точки зрения Москвы зачастую неудобное) сочетание конспиративной и легальной деятельности, то сейчас конспиративный элемент четко сконцентрирован внутри партии и выполняет распоряжения подпольно, тогда как рядовые члены – которых больше не информируют относительно реального положения дел в коммунистическом движении – выставляются как добросовестные приверженцы определенных политических течений в своих странах, которые не имеют отношения к конспиративным связям с иностранными государствами. Только в некоторых странах, где большая численность коммунистов, они регулярно проявляют себя и действуют как организация. Как правило, их используют для проникновения либо оказания влияния и установления контроля, в зависимости от ситуации, над другими организациями, которые в меньшей степени рассматриваются как орудие советского правительства, с целью осуществления своих задач через организации, а не посредством прямых действий в качестве отдельной политической партии.

3. Широкое разнообразие национальных ассоциаций или ведомств, которые могут попасть под контроль или влияние подобного рода инфильтрации. Это профсоюзы, молодежные лиги, женские организации, национальные сообщества, религиозные организации, общественные организации, культурные группы, либеральные журналы, издательства и т. д.

4. Международные организации, в которые легко можно внедриться в результате влияния на их национальные подразделения. Среди них особая роль отводится профсоюзным, молодежным и женским организациям. Особое и крайне важное значение имеет в этой связи международное рабочее движение. В нем Москва видит возможность заведения в тупик западных правительств в мировых вопросах и построения международного лобби, способного вынудить правительства предпринимать действия, выгодные для советских интересов в различных странах, и парализовать действия, нежелательные для СССР.

5. Русская православная церковь, ее зарубежные филиалы, а через них и все Восточные православные церкви.

6. Панславизм и другие движения (азербайджанское, армянское, туркменское и т. д.), основывающиеся на национальных группах в составе Советского Союза.

7. Правительство или правящие группы, в той или иной степени готовые подчиниться советским целям, такие, как нынешнее болгарское и югославское правительство, политический режим Северного Ирана, китайские коммунисты и т. д. Не только пропагандистский аппарат, но и фактическая политика этих режимов может быть широко предоставлена в распоряжение СССР.

Можно ожидать, что составные части этого широко распространившегося аппарата могут быть использованы в соответствии с их индивидуальной пригодностью следующим образом:

а. Для ослабления общего политического и стратегического потенциала ведущих западных держав. В этих странах будут предприняты попытки к подрыву национальной уверенности, ослаблению национальной обороны, усилению экономической и социальной нестабильности, стимулированию всевозможных форм разобщенности. Все население, имеющее основание для недовольства, будь то в сфере экономики или национальных или расовых отношений, будет стремиться решить свои проблемы не на основе договоренности и поиска компромиссов, а в результате открытой яростной борьбы за разрушение противостоящих общественных структур. Так, бедные восстанут против богатых, чернокожие против белых, молодые против стариков, приезжие против коренных жителей и т. д.

б. На неофициальном уровне будут предприняты конкретные насильственные действия с целью ослабления силы и влияния западных держав по отношению к отсталым и колониально зависимым народам. На этом уровне не возникнет никаких препятствий. Ошибки и слабые стороны западного колониального правления будут беспощадно выявлены и использованы в своих интересах. Либеральные течения в западных странах будут мобилизованы для ослабления колониальной политики. Недовольство среди зависимых народов будет усиливаться. И пока последние будут стремиться обрести независимость от западных держав, просоветские марионеточные политические аппараты будут готовиться перенять национальную власть на соответствующих колониальных территориях сразу после получения независимости.

в. Если те или иные правительства препятствовали достижению советских целей, прилагались все силы для их отставки. Это происходило тогда, когда правительство прямо противостояло целям советской внешней политики (Турция, Иран), пыталось изолировать свои территории от коммунистического вмешательства (Швейцария, Португалия) или оказывало слишком сильную конкуренцию в борьбе за расширение социальной базы, представляющейся важной для коммунистов (лейбористское правительство Англии). (Иногда в одном вопросе присутствовали два таких явления. В этом случае коммунистическая оппозиция становилась резкой и беспощадной.)

г. В зарубежных странах коммунисты, как правило, будут в своей работе нацелены на разрушение всех форм личной независимости, будь то экономическая, политическая или моральная независимость. Их система может справиться только с отдельными лицами, приведенными в полную зависимость от верховной власти. Таким образом, финансово независимые лица, такие, как частные предприниматели, владельцы собственности, преуспевающие фермеры, ремесленники и все те, кто пользуется властью и авторитетом на местном уровне, в том числе и известные местные священники или политики, предаются анафеме. Не случайно даже местные чиновники в СССР переводились с одной работы на другую, чтобы они не могли укорениться.

д. Будет сделано все возможное, чтобы настроить ведущие западные державы друг против друга. Антибританская пропаганда будет распространяться среди американцев, антиамериканская – среди британцев. У жителей европейского континента, включая немцев, будет воспитываться чувство ненависти к обеим англосаксонским державам. Там, где существует подозрение, оно будет развеяно; там, где подозрений нет, они будут вызваны. Ни одной возможности не будет упущено для дискредитации и борьбы со всеми попытками, которые грозят привести к любого рода единению или сплоченности среди других, из которых Россия может быть исключена. Таким образом, все формы международной организации, не поддающейся коммунистическому влиянию и контролю, будь то католические международные экономические объединения или международное королевское или аристократическое сообщество, должны быть готовы оказаться под огнем.

е. В целом все советские усилия на неофициальном международном уровне будут по своему характеру являться негативными и разрушительными, предназначенными для уничтожения источников власти, находящейся вне советского контроля. В основе советского мировоззрения лежит идея о том, что не существует компромисса с государствами-соперниками и что конструктивная деятельность может начаться только тогда, когда коммунистическая власть станет доминирующей. Но за всем этим будет стоять упорное, непрекращающееся стремление к проникновению и управлению всеми ключевыми позициями в административном и в особенности политическом аппарате зарубежных стран. Советский режим является по своей сути полицейским режимом, берущим свое начало со времен царских политических интриг и привыкшим мыслить в первую очередь полицейскими категориями. Этого нельзя упускать из виду при оценке мотивов СССР.

Часть 5

Практические выводы с точки зрения политики США

В итоге мы имеем политическую силу, которая фанатично верит в то, что с Соединенными Штатами невозможно неизменное сосуществование, что разрушение внутренней гармонии нашего общества является желательным и обязательным, что наш традиционный образ жизни должен быть уничтожен, международный авторитет нашего государства должен быть подорван, и все это ради безопасности советской власти. Эта политическая сила, полностью подчинившая себе энергию одного из величайших народов мира и ресурсы самой богатой национальной территории, берет свое начало в глубоких и мощных течениях русского национализма. Кроме того, эта сила имеет тщательно разработанный и широко распространивший свое влияние аппарат для осуществления своей политики в других странах, аппарат удивительно гибкий и многосторонний, им управляют люди, опыт и навыки подпольной работы которых не имеют аналогов в истории. Наконец, реакцию этой силы в реальности невозможно предугадать. Для нее огромный запас объективных фактов относительно человеческого общества является не критерием, по которому постоянно сверяется и корректируется мировоззрение, а всего лишь ярмарочным мешком, из которого произвольно или целенаправленно вытаскиваются отдельные предметы для подтверждения уже предопределенного мировоззрения. Следует признать, что это неприятная ситуация. Перед нами стоит сложнейшая задача найти способ совладать с этой силой. С проблемами такой сложности еще не сталкивалась наша дипломатия и, смею предположить, вряд ли столкнется в будущем. Это должно стать отправным пунктом работы нашего генерального политического штаба в настоящий момент. К этому следует подойти с той же тщательностью и заинтересованностью, что и к решению главных стратегических проблем во время войны, и, при необходимости, с такими же материальными затратами. Я не осмелюсь предложить здесь готовые ответы. Но я бы хотел выразить свое убеждение в том, что в наших силах решить эту проблему, не прибегая к общему военному конфликту. В поддержку своих взглядов представляю здесь некоторые наиболее обнадеживающие данные своих исследований:

1. Советская власть в отличие от власти гитлеровской Германии не является ни схематичной, ни авантюристической. Она не следует жестко установленным планам. Она не рискует без необходимости. Невосприимчивая к логике рассуждений, она весьма восприимчива к логике силы. По этой причине она может легко ретироваться – что она обычно и делает – в любой момент, когда встречает сильное сопротивление. Таким образом, если противник достаточно силен и ясно показывает готовность использовать свою силу, ему редко приходится применять силу. Если выбрать правильную линию поведения в таких ситуациях, то не возникнет необходимости проводить унизительные переговоры с противником.

2. По сравнению с западным миром в целом Советский Союз гораздо слабее. Таким образом, его успех будет зависеть от степени сплоченности, целенаправленности и решительности, которую западный мир может ему противопоставить. И в нашей власти повлиять на этот фактор.

3. Успех советской системы как формы власти внутри страны еще не доказан окончательно. Необходимо наглядно продемонстрировать, что она может выдержать решающее испытание успешного перехода власти от одного отдельного лица или группы лиц к другому. Смерть Ленина стала первым таким переходом, и его последствия губительно сказывались на советском государстве в течение 15 лет. После смерти или отставки Сталина будет второй переход. Но даже это не будет решающим испытанием. Вследствие недавней территориальной экспансии советская власть внутри страны испытает ряд дополнительных трудностей, которые однажды уже подвергли суровым испытаниям царский режим. Здесь мы убеждены, что никогда еще с момента прекращения гражданской войны русский народ не был в эмоциональном плане так далек от доктрин коммунистической партии, как в настоящее время. В России партия стала гигантским и на сегодняшний день преуспевающим аппаратом диктаторского правления, но перестала быть источником эмоционального вдохновения. Таким образом, внутреннюю прочность и стабильность коммунистического движения еще нельзя считать гарантированной.

4. Вся советская пропаганда за пределами сферы советской безопасности является в своей основе негативной и разрушительной. Поэтому относительно просто ей противостоять посредством разумной и конструктивной программы.

По этим причинам, как мне кажется, мы можем спокойно и добросердечно подойти к проблеме ведения отношений с Россией. По поводу того, каким образом осуществлять данный подход, я могу предложить следующие комментарии:

1. На первом этапе мы должны понять природу движения, с которым мы имеем дело. Мы должны изучить его с такой же решимостью, беспристрастностью, объективностью и эмоциональной грамотностью, с какими врач изучает непослушного и неблагоразумного пациента.

2. Мы должны быть уверены, что наш народ проинформирован относительно реального положения дел в России. Нельзя переоценить важность этого факта. Средства массовой информации не могут сделать это в одиночку. Этим должно заниматься главным образом правительство, которое имеет больше опыта и знаний в отношении затрагиваемых проблем. И нас не должна отпугнуть неприглядность ситуации. Я убежден, что в настоящее время в нашей стране могло бы быть гораздо меньше истеричного антисоветизма, если бы наш народ лучше понимал реальное положение дел. Ничто не является настолько опасным или пугающим, как неведение. Можно также поспорить о том, что обнародование информации относительно наших проблем с Россией неблагоприятно отразится на российско-американских отношениях. Мне кажется, что если здесь и существует какой-либо реальный риск, мы должны иметь достаточно мужества противостоять ему, и чем быстрее, тем лучше. Но я не вижу оснований для риска. Наши ставки в этой стране невелики, даже если демонстрация нашего дружественного отношения к русскому народу достигнет своего апогея. У нас нет капиталовложений, которые необходимо защищать, нет фактического товарооборота, который мы можем потерять, практически нет граждан, проживающих в России, которых нам необходимо защищать. Мы имеем лишь некоторые культурные связи, которые следовало бы сохранить. Мы рискуем лишь потерять то, что мы надеемся обрести, а не то, что мы действительно имеем; и я убежден, что у нас есть больший шанс реализовать эти надежды, если наш народ будет осведомлен о наших деловых отношениях с Россией, которые необходимо поставить на реальную основу.

3. Многое зависит от здоровья и энергии нашего собственного общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями. Это точка пересечения внутренней и внешней политики. Смелые и четкие меры по решению внутренних проблем нашего общества/ повышению уверенности/ дисциплины, морального и общественного духа нашего народа являются дипломатической победой над Москвой, которая стоит тысяч дипломатических нот и совместных коммюнике. Если мы не откажемся от фатализма и безразличия к недостаткам нашего общества, Москва извлечет из этого выгоду для своей внешней политики.

4. Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позитивную и конструктивную картину того, каким мы себе представляем мир в будущем. Недостаточно просто заставить народы следовать нашему примеру в развитии политической деятельности. Многие зарубежные страны, в особенности страны Европы, измучены и запуганы опытом прошлого и менее заинтересованы во всеобщей свободе, чем в собственной безопасности. Они ищут совета, а не наделения ответственностью. Мы должны быть в состоянии предложить им такую помощь в лучшей мере, чем русские. И если мы этого не сделаем, это сделают русские.

5. Наконец, мы должны иметь достаточно смелости и уверенности, чтобы остаться верными нашим собственным политическим методам и взглядам на человеческое общество. В конце концов, самая большая опасность, которая грозит нам в решении проблем советского коммунизма, – это уподобление тем, с кем мы имеем дело.

Краткий cписок использованной литературы

Winston Churchill, a Biography by Piers Brendon, 1984, Harper & Row, Publishers, New York, USA.

The Last Lion, Winston Spencer Churchill, Vol.II, Alone, 1932–1940 by William Manchester, Little, Brown and Company, Boston, 1988.

A History of Britain by Simon Schama, Volume III, Hyperion, New York, 2000.

Total War, by Peter Calvocoressi and Guy Wint, Pelican Books, 1972.

Hitler, biography by Ian Kershaw, W.W.Norton & Company, New York, London, 1999.

The Rise and Fall of the Great Powers, by Paul Kennedy, Random House, New York, 1987.

The War at Sea, by S.Roskill, London, 1962 (Война на море, С. Роскилл, Воениздат, Москва, 1967).

Churchill, In Memoriam, by New York Times staff, Bantam House, 1965.

Дирксен Г.Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. Оригинал: v.Dirksen H. Moskau, Tokio, London: Erinnerungen und Betrachtungen zu 20 Jahren deutscher Aussenpolitik, 1919–1939. – Stuttgart: 1949.

War Made New, by Max Boot, Gotham Books, New York, 2006.

The Rise and Fall of Hermann Goering, by Willy Fricschauer, 1950, издано в русском переводе, издательство Центрполиграф, Москва, 2000.

History of Second World War, by B.H. Liddell Hart, A Perigee Book, New York, 1982.

The Biographical Dictionary of World War II, by Mark M.Boatner III, Presidio Press, Novato, California, 1999.

The Illustrated History of World War II, by John Ray, Weidenfeld & Nicolson, London, 2003.

Oригинал: Churchill W.S. The Second World War. – London-Toronto, Cassell and Co Ltd., 1950. Черчилль У.Вторая мировая война. – М.: Воениздат, 1991.

Armageddon, by Clive Ponting, Random House, New York, 1993.

The Struggle for Europe, by Chester Wilmot, Konecky & Konecky, USA, 195218. A History of the Jews in the Modern World, by Howard M. Sachar, USA, Vintage Books, 2005.

Winston Churchill, by John Keegan, Viking Group, USA, 2002.

In Search of Winston Churchill, by Martin Gilbert, John Wiley & Sons, New York, 1994.

From Peace to War: Germany, Soviet Russia, and the World, 1939–1941, by Bernd Wegner – 1997.

Absolute War, by Chris Bellamy, Vintage Books, New York, 2007.

A Life Of Contrast, by Diana Mitford Mosley, Times Books, London, 1977.

Winston Churchill, 1939–1941, by Martin Gilbert, Heinemann, London, 1983.

Churchill, A Life, by Martin Gilbert, Henry Holt and Company, New York, 1991.

The German Navy, 1939–1945, by Cajus Bekker, The Dial Press, New York, 1974.

Герберт Вернер, Стальные Гробы, перевод с немецкого, Центрполиграф, Москва, 2001.

Дэвид Вудворд, Тайные Рейдеры, перевод с английского, Центрполиграф, Москва, 2004.

Широкорад А.Б.Флот, который уничтожил Хрущев. ВЗОИ, Москва, 2004.

The Longest Battle, The War At Sea, 1939–1945, by Richard Hough, William Morrow and Company, Inc., New York, 1986.

Patrick Beesly (1978). Very Special Intelligence: The story of the Admiralty’s Operational Intelligence Center in World War II.

Winston Cherchill, Road to Victory, by Martin Gilbert, Houghton Mifflin Company, Boston, 1986.

Юрий Кузнец, Тегеран-43, Эксмо, Яуза, Москва, 2003.

Why The Allies Won, by Richard Overy, W.W.Norton & Company, London, 1995.

Absolute War, Soviet Russia in the Second World War, by Chris Bellamy, Vintage Books, New York, 2008.

Churchill. Taken from the Diaries of Lord Moran, Houghton Miffin Company, Boston, 1966.

The German Army, 1933–1945, by Matthew Cooper, Scarborough House, MD, USA, 1978.

The Day of Battle, 1943–1944, by Rick Atkinson, Henry Holt & Company, New York, 2007.

The Real History of World War II, by Alan Axelrod, Sterling, London, 2008.

The Making of Strategy, edited by Williamson Murray, Cambridge University Press, 1994.

The Rise and Fall of British Naval Mastery, by Paul Kennedy, Humanity Books, New York, 1998.

Navy & Empire, by James Stokesbury, William Morrow and Company, New York, 1983.

Примечания

1

Первое издание книги У. Черчилля «Речная война» о походе против «махдистов» в Судан сейчас продается примерно за $3 000 000 за том.

Content

Борис Тененбаум
Великий Черчилль

Молодой человек со сложными семейными обстоятельствами (1874–1900)

I

II

Конец La Belle Epoque (1895–1914)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

«Гражданская война европейцев» (1914–1918)

I

II

III

IV

V

VI

VII

Противник революций и делатель королей (1918–1922)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Политические качели на английский лад (1922–1932)

I

II

III

IV

V

VI

Сельский джентльмен на покое (1932–1940)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Двадцать четвертaя драмa Шекспира (1940–1941)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Война на море (1930–1941)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Беды и горе (1941–1942)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Касабланка (1942–1943)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Точка перелома (1943)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

«Оverlord» (1943–1944)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Последние 292 дня Тысячелетнего Рейха (20 июля 1944 – 7 мая 1945)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Благословение, скрытое очень хорошо (1945–1946)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Возвращение (1946–1951)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Отставка, на этот раз окончательная (1951–1965)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Наследие и память (1965 – вечность)

Приложения

1. Правительство Великобритании в мае 1940-го

2. Текст «фултонской речи» Черчилля

3. Джордж Кеннан – «Длинная телеграмма»

Часть 1 Особенности советского мировоззрения после Второй мировой войны, представленные с точки зрения официального советского пропагандистского аппарата:

Часть 2 Основы советского мировоззрения

Часть 3 Проецирование советского мировоззрения на реальную политику на официальном уровне

Часть 4 Относительно того, что мы можем ожидать при воплощении в жизнь советской политики на неофициальном, или подпольном, уровне, за который советское правительство не несет ответственности, можно сказать следующее:

Часть 5 Практические выводы с точки зрения политики США

Краткий cписок использованной литературы

Примечания