Сергей Сергеевич Минаев

Москва, я не люблю тебя

Моей Бабушке

Чрезмерный пессимизм так же противен, как и чрезмерный оптимизм. Два дурака, только разного цвета — черный и розовый.

Анатолий Мариенгоф

Он придет домой и снимет пиджак,

Подойдет к окну и будет смотреть

На провода и на окна «Пельменной».

А когда он докурит, он встанет на стул

И накинет веревку на крюк в потолке.

И проверит руками надежность петли,

А потом он взлетит.

Я пою тебе песню любви, Москва!

Город, который не чувствует боли и не щадит никого.

Я люблю тебя, Москва, я твой пьяный ребенок,

Но я тобою рожден,

И я с тобою помру.

Гарик Сукачев. Вальс «Москва»

ЗВЕЗДЫ

В липком мареве ночного города, на крыше девятиэтажного дома в районе Павелецкой сидели два товарища. Хотя товарищами их назвать можно было только по несчастью. Скорее собутыльники. А по табелю о рангах московской социальной лестницы — бомжи.

Одному из них на вид было около пятидесяти. Это был довольно высокий мужик, обладатель копны темно-русых волос, глубоко посаженных зеленых глаз, перебитого в двух местах носа и вечно полуоткрытого рта, — что в сочетании с уважительным «Михалыч» делало его лицо пусть и недалеким, но добродушным. Последние полчаса он молча сидел, подогнув под себя ноги, и несколько напряженно вглядывался в темное небо.

Его приятель, сутулый маленький человечек, откликавшийся на «Игорек», с редкими пучками сизых волос, прокопченным лицом, покрытым сеткой морщин, и с озорными ребячьими глазами, вертел по сторонам головой, то расстегивая, то застегивая молнию на вылинявшем синем спортивном костюме. Будто пытаясь понять — жарко ему или холодно. Почему его звали «Игорек», никто не знал, ведь в давно потерянном паспорте значилось совсем другое — Феклистов Леонид Игоревич, 1948 года рождения. Вероятнее всего, эти данные он и сам давно забыл.

Изредка он заглядывал в лицо медитирующего Михалыча и, не находя в нем признаков жизни, прикладывался к мутной пластиковой бутылке с прозрачной жидкостью.

Зыркнув на Михалыча в очередной раз, Игорек допил остатки, швырнул бутылку вниз, проследил за ее полетом, достал сигарету и крякнул:

— Михалыч! — и подкрепил обращение хлопком по плечу. — Э, Михалыч, слышь?!

— Чего ты орешь-то? — нехотя отозвался Михалыч.

— А чё ты залип? Сидишь, уставился в одну точку. Я думал, ты…

— Что?

— Ну, не знаю что… умер, например.

— Лучше бы умер! — сплюнул прямо перед собой Михалыч. — Я на звезды смотрю… падающие.

— Нафига?

— Две звезды уже упало. Красиво. Дай сигарету, а?

— У меня две штуки осталось.

— Давай одну на двоих?

— Ну на! — Игорек нехотя достал из кармана мятую сигарету.

— Я говорю, — затянулся Михалыч, — звезды эти, которые упали. Красивые.

— Ну.

— Вообще-то все звезды падающие красивые.

— Ну.

— Чего ты заладил, «ну, ну», я тебе лошадь, что ли?

— А чего ты ко мне пристал со своими звездами? Я тебе чё, планетарий?

— Гы-гы-гы… пролетарий ты, а не планетарий.

— Какой же я пролетарий, дурак ты стоеросовый, гы-гы-гы! Пролетарии работают, а я на вокзале побираюсь.

— Ну, был пролетарием, наверное.

— Был, — тряхнул остатками волос Игорек.

— Помню, в детстве мать нас с братом на лето к бабке в деревню отправляла. Мы как завалимся в сено вечером. Тепло, трещат эти… как их? Светлячки, кажись. Лежим, в небо пялимся, падающие звезды считаем. Хлеб черный жуем. Лучок там, помидорчики…

— …Водочку, — услужливо подсказал Игорек.

— Какую еще водочку? — огрызнулся Михалыч, — я ж тебе говорю, в детстве!

— А… я не понял, — развел руками Игорек. — Говорят, на третью падающую звезду можно желание загадывать. У меня, правда, никогда не сбывалось.

— Ты, небось, только водку и загадывал, — осклабился Михалыч.

— Почему сразу водку? Велосипед там… или чтобы с девчонкой познакомиться… или…

— Вот я и жду. Пока чего-то не упала.

— И чего ты загадаешь? Все равно ведь не сбудется.

— Может, в этот раз сбудется. Ну, пожрать нормально на этой неделе. Чтобы Вартан со стройки опять взял цемент разгружать. И еще, — Михалыч утер нос рукавом, — чтобы ментам не попадаться, и этим, козлам… бичам вокзальным.

— Хе-хе, ну это уже три желания, а надо одно. Звезда, она ж не золотая рыбка, ебеныть!

— Тогда денег попрошу. Много! — Михалыч развел было руками, пытаясь показать объем наличных, но застыл. — Так, чтобы просто на улице найти и чтобы ничего за это не было.

— Ого! И сколько много? — Игорек настороженно замер, будто эти деньги уже лежали в кармане Михалыча. Или там, внизу. У подъезда.

— Тыщ пятьсот! Или нет! Миллион!

— Рублей? — закашлялся от смеха Игорек. — Или, может, евро?

— Рублей, конечно, — опасливо посмотрел на него Михалыч. — Какой же мудак теперь миллион евро на улице бросает?

— Так и мудаков, которые миллионами рублей разбрасываются, я не видал.

— Ну, может олигарх какой потеряет… или баба его…

— Чудной ты, Михалыч. Сколько тебя знаю, а все не могу понять.

— Сам ты черт чудной. Я желание загадаю, а оно сбудется. Вот и посмотрим тогда, кто чудной.

— Ну, хер с тобой, — хлопнул Игорек ладонью по коленке. — Вот найдешь ты миллион рублей, и что ты делать с ним будешь? Или менты отнимут, или эти… с вокзала. Или просто пропьешь. Хотя это сколько же водки можно купить? — Он в задумчивости почесал затылок. — Если дорогой, по сто рублей… сто бутылок… нет, больше…

— Ничего я не пропью. Я первым делом все положу в ячейку на вокзале. Потом пойду в магазин. Куплю себе костюм, чтобы менты не останавливали.

— Ну.

— Потом в баню пойду, попарюсь хорошенько. Потом в парикмахерскую.

— Ну.

— Потом вернусь на вокзал, посмотрю расписание поездов… так… вот…

— Ну.

— Баранки гну! Потом возьму билет в самую дальнюю деревню и уеду. Начну там новую жизнь. Куплю избу, корову, картошки посажу. Может, бабу заведу. А чего?

— А миллиона-то хватит?

— Еще как, — Михалыч резанул ладонью по горлу, — во как хватит! Даже еще и останется. Я объявления в газете читал. «Продается дом, в хорошем состоянии», в такой-то… не помню, области. «Цена пятьсот тысяч рублей». А в дальней деревне еще дешевле.

— Ну, ты, Михалыч, даешь! В самой дальней деревне поезда-то и не останавливаются!

— А я найду ту, где останавливаются!

— А если и найдешь, то дом ни хера не купишь! — не унимался Игорек.

— Куплю! — настаивал Михалыч.

— Какой дом? Какая корова? Ты даже если уедешь, пропьешь там все бабки и через полгода опять сюда вернешься!

— Не вернусь!

— Да я такие базары здесь раз в год слышу! Никто чой-то не уходил, а те, кто уходил, опять сюда приползали.

— А я уйду! И не вернусь! — Михалыч в запальчивости саданул рукой о металл ограждения и теперь нервно тряс кистью, чтобы заглушить боль.

Повисла пауза. Игорек посмотрел на Михалыча. Что-то во всем этом было неправильно для него, Игорька. Что-то такое, что заставляет смотреть на собутыльника особенно злобно. И дело не в том, что найденный миллион следовало, по его понятиям, если не тупо разделить с братвой, то хотя бы угостить своего лепшего кореша. То бишь его, Игорька. Можно купить пару бутылок водки или дать немножко денег бомжевавшим неподалеку молдаванкам, которые бы мигом скрасили ночное одиночество наших героев. Или… да мало ли чего можно сделать с такими-то бабками? В конце концов, Игорек мужик с понятиями, и мог бы принять позицию Михалыча, если бы тот вздумал бабки утаить или пропить в одну харю. Скорее всего, Игорек так бы сам и поступил. Если бы нашел деньги.

Но все эти дома, коровы, бабы и новые жизни в голове Игорька совсем не укладывались. Они ломали привычную схему, напоминали о мире, где его больше нет и куда он больше никогда не вернется. И куда, по определению, не могли вернуться ни Борян, ни Толя, ни даже Абрек с его удивительным талантом воровать в магазинах. Своими словами Михалыч взял и вот так вот, запросто, украл у Игорька целый мир. С крышами, подъездами, теплыми вагонами в депо, ментами, случайными подругами, станциями метро, рынками, ночными палатками и таксистами. Он, падла, поставил под сомнение ценность всего этого. Предпочел миру Игорька какой-то другой мир, о котором все и думать забыли. Мир, который ничего, кроме злобных воспоминаний, теперь не вызывал. И на тебе — корову он, сука, купит.

— Ага, жди, уйдешь ты! — засипел Игорек. — Новую жизнь он начнет! Ты на себя-то посмотри, Михалыч. Запах как от козла, а все туда же… новую жизнь он начнет… не смеши людей!

Сказал и выжидающе посмотрел на Михалыча, будто ударил наотмашь. По дому, корове, и даже по бабе, которой никто из них в глаза не видел. Уничтожил всех одним махом. Вернул Михалыча из поезда дальнего следования обратно на крышу. И злоба прошла, сама. Вроде как Михалыч уже съездил и вернулся обратно. А Игорек, он чего? Он мужик с понятиями. Хотя, конечно, он Михалычу говорил, что все обратно приползали, но теперь-то старое поминать не будет.

— Да пошел ты! Где ты тут людей-то видел? Ты, что ли, человек? — Михалыч резко встал и угрожающе занес над ним кулак.

— Э, в натуре, ты чего? — отстранился Игорек.

— Я уеду, понял?! Урод! Я тут с вами ни за что не останусь! И дом куплю! И корову!

— Михалыч, Михалыч, — испуганно запричитал Игорек, тихонько отползая. — Все ровно, чего ты, в натуре?

— А ничего, в натуре! Ты зачем в мое желание грязными лапами лезешь, а? Оно чего, твое, что ли?

— Я понял, понял, Михалыч! — пятился назад Игорек.

— Вали давай отсюда, пока я тебя с крыши не скинул! — продолжал орать Михалыч.

— Ухожу я, ухожу, — тихо сипел Игорек.

— Вот и вали! А я новую жизнь начну!

— Точно! — Он сделал еще несколько шагов назад. — Раз задумал, значит, начнешь. Ты у нас такой!

Оказавшись на некотором расстоянии от Михалыча, Игорек втянул голову в плечи и бочком-бочком стал протискиваться к выходу. Залезая в черную дыру лестничного лаза, он еще раз глянул на стоявшего у ограждения Михалыча и исчез.

— Начнешь, начнешь. В дурке! — прошипел Игорек уже в подъезде.

Михалыч стоял на крыше еще полчаса. Когда упала третья звезда, он присел, отыскал бычок, чиркнул спичками, сделал глубокую затяжку и прохрипел, выпуская в небо плотную струю дыма:

— Звездочка, дай миллион, а? Я уеду, обещаю. Обязательно, зуб даю. Не могу я здесь больше, достало, сил нет. Задушит меня этот город. Задушит до смерти, сука такая! Ты только дай миллион, ладно? А я сразу. Прям на следующий день. Или в этот же вечер. Только костюм куплю и в баню схожу…

Бычок обжег пальцы, и Михалыч щелчком его откинул. Тот нехотя описал дугу на фоне огней ночной Москвы и исчез за кромкой крыши.

МОДЕРНИЗАТОР

Философия московская очень простая: работать по-капиталистически, распределять по-социалистически, в условиях полной демократии.

Ю. М. Лужков

Алексей Иванович Друян сидел перед огромным компьютерным монитором, пытаясь разобраться в настройках личных страниц и функционале твиттера и фейсбука.

Первый час он методично заполнял анкету, сверяясь с инструкцией, набранной восемнадцатым шрифтом заботливыми руками секретарши Тани. Второй — пытался загрузить фотографию на личные страницы. Сначала долго выбирал между тщательно отфотошопленным собой в добротном костюме, белой рубашке и галстуке с узлом величиной с голову новорожденного и самим собой же, отфотошопленным чуть менее. В свитере, в улыбке и с торчащим между вырезом свитера и улыбкой накрахмаленным воротником небесно-голубой рубашки.

В результате принял поистине Соломоново решение: одна — для фейсбука, другая — для твиттера. Но вселенская катастрофа заключалась в том, что ни первая, ни вторая фотография отчаянно не желали загружаться.

Не то чтобы в свои пятьдесят четыре Алексей Иванович внезапно воспылал любовью к социальным сетям. Конечно, друзья рассказывали о том, какие интересные вещи таит в себе интернет, — тут тебе и новости, и знакомства с романтическим продолжением, и тонны компромата, и встречи бывших одноклассников. Но все это Друяну было до фонаря. Свежераспечатанные новости каждое утро приносила Татьяна, любовниц было две, причем самых что ни на есть реальных, а не виртуальных, с бывшими одноклассниками он не хотел встретиться даже в соседних могилах, а компромату него был свой. Не то чтобы тонны, но по чуть-чуть — и на всех.

Размеренная жизнь Друяна никакого соприкосновения с интернетом решительно не переносила. Как всякая новизна (а Алексей Иванович был консерватор, даже, можно сказать, ретроград) интернет был ему чужд, неинтересен, и скорее всего — враждебен. «Так бы жизнь бы шла и шла» — как пелось в песне любимого Друяном Миши Шуфутинского, но все испортил Президент Медведев.

Какие консультанты нашептали Дмитрию Анатольичу о необходимости президентского присутствия в интернете, Алексей Иваныч не знал. По слухам, сатанинское отродье, напустившее на президента эту напасть, угнездилось в Америке, и ноги, а точнее, копыта, росли из компании Apple. Не зря ведь президент, а вслед за ним и все окружение, обзавелись новомодными айфонами и айпадами. И пошло-поехало. Сначала президентский блог в каком-то ЖЖ (название казалось Иванычу похожим на аббревиатуру туалета), потом фейсбук, а теперь еще этот гребаный твиттер. С клитором созвучно опять же. Тьфу, гадость! Простым россиянам, журналистам и прочей «продвинутой пидорасне», как называл эту прослойку Иваныч, президентская инициатива нравилась. Но проблема была в том, что Алексей Иванович не был простым россиянином.

Друян десятый год служил в московской мэрии. Начинал специалистом, потом начальником отдела, а семь лет назад Юрий Михайлович Лужков лично назначил его заместителем начальника департамента строительного надзора и охраны памятников архитектуры.

И все за эти годы не быстро, но как-то само собой устроилось. Пара-тройка бизнесов на жену. Не таких, конечно, как у Батуриной, но семья Друянов в олигархи и не записывалась. Несколько квартир — не пентхаусы, но престижные «сталинки». Дом на Риге, дом в Юрмале, дача в Барселоне. «Совсем ты, Лешка, себя не жалеешь, — говорила обычно Наталья Дмитриевна, гладя супруга по голове, — нормально ведь живем. Не хуже, чем у людей».

И в самом деле не хуже. Вот и дочь замуж выдал, закатив свадьбу в ресторане «Марио» (опять же не в силу любви к итальянской кухне, просто друзья бы не поняли более дешевого), за… когда любишь, не считаешь, как говорится. Сын в Лондоне только на ноги встал после коледжа. «Так бы жизнь бы шла и шла»…

Так она и шла. До вчерашнего дня. Точнее до пятнадцати ноль-ноль, когда началось совместное, с ребятами со Старой площади, совещание. Разговор шел, как обычно, за перемены, против коррупции и чтобы к людям ближе.

Тучи сгустились ровно в тот момент, когда Друян в сердцах бросил, что-де запросы и предложения от населения тонут в кабинетах среднего чиновничьего звена, а работы так много, что лично с представителями малого и среднего бизнеса встречаться не получается. Удар молнии материализовался во фразе одного из парней из Администрации Президента:

— А у вас что же, Алексей Иванович, своего блога нет? В ЖЖ, фейсбуке? Твиттер-то хоть ведете? Нет?

— У меня вот, — пробормотал Друян, воздев вверх айпад, — вот… есть…

— Эх, Алексей Иваныч, Алексей Иваныч… не хотите вы модернизироваться…

Сказано это было максимально шутливым, даже игривым тоном. В проброс, будто эти слова ничего и не значат. Сказано так, что Друян почувствовал — пиздец особенно близок. Он скатывался по лацканам пиджака того парня, разливался по длинному столу для переговоров, огибал стаканы для карандашей, соседские блокноты и айпады. Поток пиздеца разбегался на много маленьких ручейков, чтобы потом слиться в один большой и поглотить Алексея Ивановича…

На работу Иваныч вернулся, кажется, с повышенным давлением. Обедать не стал, созвал Татьяну и помощников. Закатил истерику на предмет модернизации. От предложения немедленно завести аккаунты во всех соцсетях и начать переписываться с населением от его лица командой технологов, отказался.

— Вы там понапишете, блядь! — вскричал Друян, предпочитая все жизненно важные вопросы (а вход в интернет, судя по всему, был именно таким вопросом) контролировать лично. — Инструкцию по этим вашим социалистическим…

— Социальным, — робко поправил его помощник по работе с прессой.

— Хуяльным! Чтоб инструкция через полчаса у меня на столе была! — Друян жахнул кулаком по столу так, что фарфоровая фигурка гейши повалилась на бок и стыдливым взором уперлась в потрескавшийся от времени паркет.

Друян в очередной раз нажал на кнопку «загрузить», плюнул во всплывшее окно «разрыв соединения», скомкал инструкцию и схватил мобильный:

— Але, Тань!

— Алло… да… да, Алексей Иванович, — заспанным голосом ответила трубка.

— Тань, ты, значит, как хочешь, а эта хуевина не работает. Так! Откуда я знаю? Читал по слогам, епта. Разрыв этого… соединения, все время пишет. Вот чтобы завтра, к девяти, нет, к восьми тридцати! — Друян отставил трубку и прокашлялся. — Все вот эти мудаки, мои помощники, компьютерщики эти… чтобы к восьми тридцати весь этот интернет, твиттерь и этот, как его… не важно. Короче, чтобы все работало. Я лично принимать буду… и не дай бог! Поняла меня? Не дай бог, чтобы… в общем, ты поняла.

— Поубивал бы тебя, дуру ебучую! — Друян швырнул мобильник на лаковую поверхность стола в китайском стиле, подошел к высокому, в человеческий рост, винному шкафу и потянул на себя затемненную дверцу. Мазнул взглядом по портрету монтажника работы Дейнеки на стене, по стойке с виниловыми пластинками, шкуре леопарда на полу и замер в задумчивости.

Алексей Иванович любил оперу, бордо не моложе 1987 года, соцреализм в живописи и овсяное печенье. А людей Алексей Иванович не любил. В особенности москвичей.

Не любил с детства, как любой выходец из глубокой провинции. Москвичи существовали рядом с момента рождения Алексея Ивановича.

Сначала это были фантомные, невидимые враги, которые сожрали в стране всю колбасу и все шоколадные конфеты (так, во всяком случае, представлялось со слов отца, раз в год бывавшего в столице и описывавшего Москву, как другую планету). Потом они материализовались в виде сокурсников в МАДИ, у которых была московская прописка и отдельная родительская квартира. Они вкуснее ели, лучше одевались и женились на самых красивых провинциалках.

В перестроечные годы москвичи заделались кооператорами и развалили Союз. И выходило так, что бороться с ними у Друяна не было никакой возможности. И если бы не Пашка, сосед по общежитию, заманивший Алексея в кружок молодых демократов, и если бы не вовремя подвернувшееся место в Министерстве транспорта, так бы и сгнил Алешка в этом чертовом городе. В министерстве же он пережил и бандитские, и олигархические девяностые. Звезд с неба не хватал, но и своего старался не упускать.

Время поквитаться с москвичами, звездный час Друяна начался с приходом в мэрию Москвы. Когда потекли потоки расселяемых из центровых коммуналок бабок, жертв «черных риелторов», всех этих мудаков, пытавшихся открыть кафетерии, маленькие книжные магазины и прочую мелкую торговлю. После началась «точечная застройка», реконструкции, арендные договоры.

Беседу с любым предпринимателем Друян начинал с учтивого вопроса:

— А вы сами москвич? Коренной?

И если жертва начинала заискивающе кивать в стремлении зацепиться, найти с чиновником общие корни и душевные моменты, в то самое мгновение Друян превращал ее жизнь в ад. По совести сказать, он не отбирал бизнесы, не вымогал умопомрачительные взятки, ничего такого. Он просто медленно, методично доводил человека до банкротства или нервного срыва. Или до одного и другого одновременно. Исходя из значимости актива. Мучил проверками, приостанавливал договоры аренды, насылал налоговую и пожарников. В общем, применял весь арсенал кар злого бога Шивы, скукожившегося до размеров заместителя главы департамента.

Команду он сколотил из себе подобных, когда-то обиженных, или придумавших, что их обидели, провинциалов. Людей, которые девизом города-героя Москвы, будь у них такая возможность, сделали бы слоган: «Живые позавидуют мертвым».

Подписывая документы на снос дома, строительство торгового центра на месте футбольного поля или реконструкцию «до уровня фундамента» исторического памятника, Друян не просто пополнял свой банковский счет. Он чувствовал священный трепет предводителя армии, взявшей приступом вражеский город. Вождем, сносящим до основания все то мерзкое, старое, раздражавшее, вызывавшее когда-то чувства зависти и унижения. Город, который так и не стал для него своим. Москву, которая была бы хорошим городом, убери из нее Создатель москвичей.

В результате за десять лет работы Алексей Иванович Друян приобрел совершенно определенную репутацию, и наводившие о нем справки с целью договориться бизнесмены чаще всего слышали от собеседника слово «пиздец», произнесенное свистящим шепотом.

Алексей Иванович открыл холодильник, погладил бутылки. Достал одну, потом убрал на место. Достал другую, снова убрал. Подошел к окну, открыл фрамугу и вдохнул огни Садового кольца. Сверху пролетел окурок. Друян высунул голову, сначала посмотрел вниз, на мелкий сноп искр, потом наверх, пытаясь разглядеть, кто посмел швырнуть окурок так, чтобы он пролетел мимо друяновского окна, но никого не обнаружил.

— Поубивал бы вас всех! — Друян захлопнул окно, вернулся за стол и достал тонометр измерить давление. Дождавшись результата, удовлетворенно кивнул, убрал тонометр в стол, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

«Борьба с коррупцией, о которой говорил Президент Медведев, требует концентрации сил всего общества. Всей страны. Спросите себя, как легко вы даете взятку врачу, учителю в школе, гаишнику наконец? Взятка стала обычным, рядовым событием. И на этой… на этом, — сбился Друян, — или, все-таки, на этой?..»

Проклятый второй абзац ни черта не шел. Вроде там суфлер поставить обещали. Он сверился с текстом выступления: «И на этой грядке коллективной безответственности вырастают коррупционеры! Те, кто тормозит модернизацию в стране, мешает развитию медицины, усилению безопасности, росту уровня жизни наших граждан. Инициатива московской мэрии — на личном примере каждого нашего сотрудника доказать, что…» Грядка коллективной безответственности. Друян пару раз проговорил эту уродливую формулу вслух. Какая грядка? Почему грядка? А коррупционеры, они, типа, овощи? Сами-то понимают, чего пишут? Дипломов наполучали, а по-человечески писать так и не научились! Мудачье!

Он встал и вернулся к окну. Мерцающие огни Москвы действовали успокаивающе. Завтра обещало быть сложным. Сначала совещание, потом работа с документами и подготовка речи. Главных дел было два: выступление на телеканале «Столица» по поводу антикоррупционных инициатив мэрии, в двенадцать дня. И еще одна встреча, ближе к двум. С представителями чеченской диаспоры, которые должны привезти один миллион долларов за разрешение на строительство. Чего строительства и где Друян, честно говоря, помнил смутно. Помнил только, что речь пойдет о разрешении, и цифру.

— Ну что сказать вам, москвичи, на прощанье? Чем наградить мне вас за вниманье? Дорогие москвичи! Доброй ночи! — запел мобильный голосом Леонида Утесова.

Звонить в это время мог только один человек.

— Поубивал бы вас всех! — прошептал Друян и улыбнулся.

КАФЕ «ЧЕХОВЪ»

— Каждый день такое, прям зла не хватает, — уборщица тремя ловкими движениями смела в совок валяющийся у крыльца мусор: бычки, бутылки пластиковые. — Прям бомжатник, можно подумать, а не приличная организация.

— Эт точно, теть Кать. Культуры-то нет нихера у людей. — Тощий как жердь охранник занес было руку, чтобы зашвырнуть бычок за куст, потом спохватился, сделал два шага с крыльца офиса и картинно положил окурок в урну.

— А вы куда смотрите? — не унималась уборщица. — Сидите тут днем и ночью, штаны протираете. Небось, телик смотрите да баб водите, вместо того чтобы за порядком смотреть!

— Да лана, теть Кать, он сам тут появляется… это… утром, короче. Днем-то никакого мусора, конечно, мы не позволяем. Кроме ментов… гы-гы! — Охранник утробно загыкал, весьма довольный своей искрометной шуткой.

— Это у нас жильцы соседних домов такие культурные. — Из открытого окна второго этажа высунулась секретарша Лена с сигаретой в зубах. — А ведь центр города, настоящие масс-кви-чи живут! — Она презрительно вытянула губы, выпуская дым.

— Лен, ты-то хоть окурки из окна не кидаешь, надеюсь? — подняла голову тетя Катя и недоверчиво посмотрела на нее.

— Вы что, теть Кать, я же не масс-квич-ка!

— А ты откуда?

— Из Перми.

— А в Перми чище?

— Конечно чище, люди-то другие! — хмыкнула Лена.

— А зачем же ты от таких хороших людей, — тетя Катя оперлась двумя руками на метлу, — сюда к нам приехала? К москвичам-грязнулям?

— Так, — повела плечами Лена, — так получилось. Но это, надеюсь, ненадолго.

— И куда же ты потом? — не унималась уборщица. — В Америку? Или в Италию?

— Почему сразу в Италию? — Диалог стремительно утомил Лену.

— Ленок, когда в кино пойдем? — подмигнул ей охранник, поправляя ремень.

— Когда кинотеатр купишь! — Лена улучила момент и обеими руками запахнула створки.

— Почему в Италию, почему в Италию! Потому что туда сейчас все проститутки уезжают! — бубнила себе под нос тетя Катя, сметая палую листву. — Лимита чертова!

Справедливости ради стоит отметить, что Лена не была проституткой в привычном понимании этого слова. Совсем даже наоборот — Лена была секретаршей самой высокой категории. Из тех, кто гордо пишет в резюме, в графе «желаемая вакансия»: «Персональный ассистент». От простых секретуток Лену, по ее мнению, отличали многие характеристики. Высшее профильное образование (Пензенский институт легкой промышленности), владение компьютером на уровне «продвинутый пользователь» («ворд», «иксель», «Одноклассники»), ответственность (никогда не путала имена любовниц, жен, друзей и охранников начальства, помнила, сколько кусков сахара кладет в кофе каждый из владельцев бизнеса и какую газету нужно вечером положить водителю), умение работать в команде (тщательно фильтровала все офисные сплетни прежде чем донести их до руководителя). Еще Лена была легко обучаема (ровно через неделю запоминала, в какой последовательности и с кем именно из деловых партнеров начальство не нужно соединять, а также владела фразой «Мне тут из бухгалтерии подсказывают, вам платежечка в пятницу уйдет»), прекрасно умела формировать рабочий день босса (с легкостью переводила с кавказского наречия на русский названия итальянских ресторанов, в которых приходилось заказывать столик) и, в отличие от «тупых клуш» в других офисах, вместо хабалистого «Алё», отвечала на телефонный звонок фразой «Добрый день, приемная», которую услышала от какого-то бизнесмена в ресторане.

Натурально, так он и сказал: «Перезвоните мне в приемную». Не то чтобы эта фраза имела более деловой стиль, просто само слово «приемная» Лену завораживало. Это тебе не какой-нибудь «ресепшн» или «секретариат». Лена была уверена в том, что человек, работающий в Приемной, был весомым, значимым. От него веяло каким-то магическим, почти государственным душевным трепетом. Если бы Лена спала по выходным не с менеджерами с улицы Фрунзе, а с улыбчивыми ребятами со Старой площади, она бы знала, как называется удивительная сила неброской роскоши, заключенная в слове «Приемная». В нем была суверенность… и демократичность одновременно.

На английском языке Лена «читала и переводила со словарем», да он тут был и не нужен. Компания «Трейдинвест переработка инкорпорейтед лимитед», принадлежавшая Саслану и Мовлади Бероевым, не занималась экспортно-импортными операциями, так что чеченский Лена учить не пробовала, хватало багажа табуированной лексики и жестов. Вроде бы все?

Да, кстати, еще у Лены были хобби (1 шт.) и мечта (2 шт.), без которых и современная анкета не анкета. В качестве хобби Лена еблась с владельцами бизнеса (с одним да, а с другим пыталась, для баланса). А мечтала Лена свалить. Желательно за границу и желательно замуж. Не то чтобы Лена очень хотела замуж, просто Москву ненавидела. Сначала стремилась сюда попасть, а попав — возненавидела. В Москве обитали ужасные люди. В Москве были жуткие пробки, а количество понаехавших провинциалов зашкаливало даже в Ленином понимании. Одним словом, Москва больше «не прикалывала».

Стоит ли говорить, что рукам такого блестящего сотрудника любой руководитель мог смело доверить все самое ценное — от члена до… чемодана с деньгами.

Под столом у Лены стоял серый пластиковый кейс с документами, которые нужно было отдать курьеру. Лена посмотрела на часы — курьер опаздывал на сорок минут. «Надо бы ему устроить промывание мозгов. Урод», — подумала она, зевнула и скинула туфли, спрятав босые ноги за кейсом.

Щелчком мышки Лена открыла окно «Одноклассников» и погрузилась в увлекательное обсуждение заграничных курортов с «элитными названиями» — Хургада, Кемер и Белек в группе Reach&Beautiful. «Одноклассники» засыпали друг друга ссылками на фотографии с отдыха в этих замечательных местах. Основными темами фотопейзажей были герои и героини на фоне унылых пальм, полуосыпавшихся скал, бассейнов с химически-голубой водой и неимоверного количества еды.

Искушенного человека наверняка бы смутило обилие бутылок водки, колбасно-сырных нарезок и подозрительно блеклых жареных рыб, выдаваемых за дорадо или тюрбо. А пейзажи были слишком уж крымско-сочинскими. Но Лена никогда не была ни в одном из упомянутых мест, дорадо пробовала единожды в дорогом, или, по ее терминологии, «элитном», ресторане, куда ее полгода назад пригласил один состоятельный азербайджанец. Лена безгранично доверяла тому, что писали, ведь в группе, по проверенной информации, собирались люди «знающие и бывалые», а не какое-то «лошье».

Сама Лена была не то чтобы rich, но безусловно beautiful. К тому же вчерашнее обещание Саслана взять ее с собой в Дубай, «на конфыренц», услышанное после двух часов потных страданий на скрипящей кровати в съемной квартире в районе Пресни, недвусмысленно свидетельствовало о том, что Ленка является членом группы R&B по социальному статусу, а не только по юзерпику с мокрыми волосами.

Скрипнула дверь кабинета братьев Бероевых. Лена стремительно сунула ноги в туфли на шпильках и поправила волосы.

— А не мало?

— Мало, брат, эта девят грамм свинца, понял, да? — донесся из глубины кабинета голос Мовлади. — А чимдан — эта много, брат. Очень много.

— Как скажешь, брат. — Из-за двери появился наконец Саслан и поставил еще один серый кейс под ноги Лене.

— Это… моей охране отдай… Вахе… Скажи, пусть в мэрию отвезет. Он знает, кому. Поняла, да?

Лена приветливо и как можно более застенчиво улыбнулась.

— Где этат… красаучик, билядь? — вежливо поинтересовался Саслан. — Доставка?

— Опаздывает. — Лена нахмурилась и вскинула руку с часами. — На пятьдесят минут. Ну ничего, приедет, я ему покажу!

— Это спрауэдливо, — ощерился Саслан, потом отвернулся от Лены к зеркалу и стал рассматривать, достаточно ли мужественно смотрится черная эластичная футболка в сочетании с костюмом Brioni цвета мокрого асфальта, купленным позавчера по совету брата.

— Вообще, я считаю, что нам эту курьерскую компанию надо менять, — плотно сжала губы Лена, — постоянно опаздывают. А у нас серьезный бизнес!

— Правильно говоришь! — Саслан пригладил волосы. — Ты у меня умница. Какие поланы на вечер?

— Пока никаких, — кокетливо потупилась Ленка, хотя Саслан даже не обернулся. — А есть предложения?

— Предложения? — Он улыбнулся своему отражению. — Предложения висигда есть. Я вот тут подумал…

Но договорить Саслану не дала распахнувшаяся входная дверь, выплюнувшая на порог полноватого мужчину далеко за тридцать, одетого в короткую белую адидасовскую ветровку, стоптанные синие кроссовки и чернильного цвета мешковатые джинсы.

— Добрый день! — Мужчина поправил козырек бейсболки с надписью Gorgeous Loser, явив присутствующим пронзительные зеленые глаза и очаровательную улыбку на некогда смазливом, но теперь подрасплывшемся лице. — Я курьер из «Осы Экспресс». За посылкой.

Саслан злобно зыркнул исподлобья на курьера, небрежно щелкнул пальцами, бросил Лене: «Рызбырысь», — и вернулся в кабинет.

— Ты вообще понимаешь, к кому опаздываешь, козлина? — зашипела на него Лена, угрожающе поднимаясь из-за стола.

— Я здесь не затем, чтобы выслушивать оскорбления, чувиха! — неуверенно пробормотал курьер, поправил собранные в конский хвост волосы и попятился.

— Какая я тебе чувиха, урод?! Ты знаешь, сколько стоит в этом офисе опоздание? — Лена начала воспроизводить все известные ей уроки ведения бизнес-переговоров, подслушанные на совещаниях. — Тут за пять минут на штуку баксов ставят, понял? Пятьдесят минут — десятка, понял, да? У тебя такие бабки есть? Чего молчишь? Есть или нет? Ты чё, хочешь мамину квартиру продать?

— Мамина квартира больше стоит! — Курьер опять поправил волосы.

— Чё-о? — Лена склонила голову набок и застыла. Нохчи-технику, чтобы преодолевать возражения, она еще не изучала. — В общем так, — она понизила голос. — Взял чемодан. Вот тебе адрес. И пулей туда, ты меня понял? Пулей отвез документы. Мне отзвонишься по приезде. Ясно?

— Типа того…

— Я не слышу! Что за «типа того»?! Ты хочешь с работы вылететь? Я тебе это легко устрою. Один звонок вашему директору, и все! Чтобы через двадцать минут был на Шмитовском проезде, ты меня понял?

— На Шмитовском, — вполголоса брякнул курьер.

— Ты ща у меня в Бутово окажешься! Грамотный самый, что ли? Самый москвич? Еще раз в этот офис опоздаешь, считай, тебя уже уволили. Чемодан взял, быстро!

— Да взял, взял, — курьер схватил чемодан, вытер рукавом лоб и дернул дверь на себя.

«С вами, козлами, только так!» — подумала Лена и откинулась на спинку кресла, весьма довольная собой.

— Уехал? — высунулся из-за двери Саслан.

— Пулей улетел, — улыбнулась Лена.

— Ты грозная уапщэ стала, да? — Саслан погладил щетину. — Рвала его, как грелку, Богом клянусь! Молодец!

— А как еще с такими?

— Это да. Ну, я к тебе скоро загляну. — Он послал Лене свою фирменную улыбку и закрыл дверь кабинета.

«Как не попасть на паленое бухло в Египте» — обозначилась новая тема в группе R&B. Офисные часы показывали час дня. До обеда оставалось немного, до конца рабочего дня — как получится. «Ку-ку» — ойкнула ICQ.

«Lenok ti как?!!)))» — интересовался пользователь Lapa Glamur.

«Устала как собака((», — набрала Лена и вставила раздраженный смайлик.

«Как уа tebia ponimau, zaya. Derzis. Lovi prikolniy demotivator s kotom=)))

«Ловлю», — написала Ленка и снова скинула под столом тесные туфли.

ПРИРУЧАЯ ДРАКОНА

В этом мотиве есть какая-то фальшь,

Но где найти тех, что услышат ее? Подросший ребенок, воспитанный жизнью за шкафом,

Теперь ты видишь Солнце, возьми — это твое!

Фильм «Безъядерная зона»

Денис. Тринадцать часов

— Грамотный самый! Нет, так же, как и ты, ПТУ закончил! — передразнил я девушку уже в коридоре. — Самый мааасквич…

Выходя из здания, на секунду задержал взгляд на табличках, прибитых у входа в офис. Обе золотые, одна — поярче: «Трейдинвест переработка инкорпорейтед лимитед», вторая, чуть ниже, кажется, раскрывала суть дела и поэтому была аскетична: «Кафе Чеховъ». Теперь даже не стесняются себе позволить такой сарказм. Интересно, почему я до сих пор не видел «Кафе Дагов» или «Кафе Ингушей»? А «Кафе Москвич», видимо, они только любовницам покупают…

«Самый мааасквич»… наверное, сегодня эта фраза звучит как насмешка или оскорбление. Сколько лет этой лимитчице? Двадцать три? Двадцать четыре? Впрочем, это не имеет значения. Когда мне было двадцать четыре года, слово «москвич» приезжими девушками иначе, чем с подобострастием не произносилось. Это было во времена, когда московская прописка была линией социального фронта и ценилась выше, чем дорогие часы или джип, или на чем теперь крутые ездят?

Во времена, когда подобные особи женского пола даже теоретически не могли попасть в поле моего зрения и сидели в резервациях типа студенческих общежитий или снятых на четверых малогабаритных квартирах в спальных районах. Мы жили на разных планетах. Моя находилась в созвездии Садового кольца, а их… там, где все остальное. Там, где Кузьминки или Марьино. В общем, это было, когда мы презрительно цыкали в сторону малиновых пиджаков на «Чероки», мерялись прочитанными библиотеками, а дресс-кодом в нашем кругу служил «Улисс» Джойса с пометками на полях, сделанными как можно более небрежно…

Когда мне было двадцать четыре… Кажется, позавчера, а на самом деле — одиннадцать лет назад. В тысяча девятьсот девяносто девятом. Блестящий выпуск ВГИКа лета 1999-го. Поколение надежд. В нашей компании были свои Тарантино, Кэмерон, Гай Ричи, и даже Годар. Мир грозил превратиться в пыль, узрев наши дипломные работы. Это было так свежо, так необычно. Поколение гениев, у ног которых лежала залитая солнцем, чуть пыльная и еще не так изуродованная Москва. Всего пара лет нужна была молодым богам, чтобы раз и навсегда войти в элиту российского кино. Стать настоящими небожителями. Пара лет — осмотреться, выбрать самого достойного из спонсоров, небрежно долго провозиться с кастингами, попутно отвергнуть самых значимых (а значит, самых надоевших) больших актеров, а найти двух наркоманов, трех проституток (одну из них беременную) и одного бомжа. И утвердить на главные роли. Потом отвалить на фестиваль в Берлин — развеяться. Вернувшись, снять несколько рекламных роликов, для заполнения прорех в карманах, а на завтра приступить наконец к съемкам главного фильма ЭПОХИ. Конечно, артхауса.

Поколение надежд. Наследники Эйзенштейна, Шукшина и Тарковского. Стоит ли говорить, что ни один из нас, выпускников того года, не снял ни одного фильма. Или снял один — самый главный фильм своей жизни, — но его так никто и не увидел. Как я, например. Золотая молодежь излета затянувшихся для нас конца восьмидесятых. Слишком обнадеживающая, слишком талантливая, слишком амбициозная, чтобы что-то сделать.

Одиннадцать лет назад. Все осталось там, во временах, которые мой друг — мент Петя (папа профессор, мама доцент) называет временами, когда пейджер еще был ПЕЙДЖЕРОМ, а мобильный телефон МОБИЛОЙ! Выпуск одна тысяча девятьсот девяносто девятого года. Это было в прошлом веке, а мы и не заметили…

Теперь, по прошествии времени, малиновые пиджаки стали владельцами бизнеса с высокой капитализацией, сменившими джип «Чероки» на «Бентли», провинциальные девушки уже не испытывают пиетета перед пропиской (см. капитализацию и «Бентли»), а я неожиданно для себя осознал, что Марьино — это не где-то на выселках, а всего восемь остановок от центра, а само слово «москвич» получило унизительное прилагательное «сааамый» в придачу.

Тем не менее компания институтских друзей все так же собирается по пятницам в нашей квартире на Остоженке, коротая вечер за игрой в преферанс, обсуждением андеграундного кино и музыки, выставок маргинальных художников и полуподвальных театральных постановок наших знакомых.

Мы старательно продолжаем притворяться, будто живем в анклаве, прочно защищенные шумоизоляцией и фильтрами, пропускающими в наш мир только те новостные, культурные и политические события, которые интересны нам. Все это время мы внушали себе, что жизнь продолжает строиться по формуле: люди существуют в тот момент, когда мы с ними разговариваем, и до тех пор, пока мы с ними разговариваем.

Я уверен, что каждый из нас в глубине души понимает, что главная задача этого условного культурологического фильтра — не пропустить одну мысль: мир изменился. Фильтр помогает нам не верить в то, что Р 3 Harvey больше не является молодой принцессой андеграунда, да и мы из категории талантливых юношей перешли в категорию юношей стареющих.

Юношей, чьи родители, серьезные работники МИДа, Минфина, Центробанка, ректоры и деканы, чиновники и театроведы — давно уже носят приставку «экс». Юношей, которые имели шансы состояться как минимум в пяти разных областях каждый, но так и не взявшие на себя труд что-то для этого предпринять, предпочитая считать все эти области лишь временным приработком перед серьезным, настоящим занятием. Разменяв весь свой потенциал на написание политических памфлетов в интернет-издания с нулевой посещаемостью, воспитание котов, никому не нужные трактаты по современному искусству и бесконечные пьяные дебаты о будущем страны, в которой, по их уверению, жить они не собираются.

«Валить, валить окончательно и в короткие сроки, например… через полгода» — лейтмотив наших пятничных посиделок, вот уже второй год. И выглядит это так, будто не валят мои приятели лишь потому, что у них не получается убедить в этой необходимости меня. Не то чтобы я настолько привязан к этой стране, просто патриотизм стал моим последним прибежищем, хоть как-то отличающим меня от моих друзей.

Слабая надежда на то, что я, Денис Давыдов, вызывавший зависть у всего курса тем, что Соловьев называл меня самым многообещающим студентом выпуска, по-прежнему не такой, как они, поддерживает течение моей жизни. Жизни, давно превратившейся в привычку. Жизни, в которой все потихоньку стало надоедливой константой — от красного абажура над кухонным столом до жены, которая последние пять лет называет меня «бездарностью, отягощенной гипертрофированным снобизмом», и тем не менее все еще ночует в моей постели. Последний факт я давно уже перестал объяснять тем, что я все-таки не такой, как они. Скорее, мы оба слишком нерешительны, чтобы расстаться, и слишком интеллигентны, чтобы замечать перманентные адьюльтеры друг друга.

Факт семилетнего наличия одной и той же жены — еще одна особенность, отличающая меня от моих друзей. В остальном я — полное им соответствие. Слепок эпохи, живое свидетельство заката интеллигенции, которой больше не платят за сакральное знание того, что общего между Габриэле д'Аннунцио и дадаистами. Точнее, которой больше вообще не платят, предпочитая поддерживать пространные разговоры о поздней Византии и ее сходстве с нынешней Россией. Платят теперь в основном хипстерам.

Кстати, знать бы еще, кто такие хипстеры, но все, у кого ни спрашиваю, точного ответа не дают. Пока я остановился на том, что это люди с плохим образованием и хорошим вкусом, которые спрашивают у Гугла, как пишется слово «тренды», что само по себе пошло, но не мешает им этим трендам соответствовать, получая за это деньги на трех работах.

Я не разбираюсь в трендах, не знаю, какого цвета лосины носят парни в этом сезоне. Более того, я безвозвратно упустил момент, когда трендам еще можно было пытаться соответствовать. Из трех моих работ самой высокооплачиваемой является компьютерная игра «Диабло», в которой из каждого похода в подземные тоннели я приношу тысячи три золота. В конечном счете, по количеству времени «Диабло» — самая затратная работа. И самая результативная (я паладин сто двадцать второго уровня, с тремястами тысячами золота). Все остальное — лишь извлечение средств на покупку алкоголя (курьерство) и поддержание некоторого культурно-прожиточного минимума (еженедельное вываливание духовного багажа в кинообзоры «Афиши»).

Стоит ли говорить, что для моих духовных богатств не хватило бы счетов всех швейцарских банков, вздумай они их у себя разместить, а платят в «Афише» так сказочно, что денег на то, чтобы слетать подписать контракт со швейцарцами, у меня нет и не предвидится.

Так я и живу — счастливо женатый в силу привычки, патриот из духа противоречия, высокодуховный тридцатипятилетний подросток, из последних сил верящий в свой потенциал. Хотя последний измеряется лишь квартирой на Остоженке (потенциально около миллиона долларов) и гениальным киносценарием о том, как в Сколково лучшие умы собирали нано-«Ладу», а случайно получили Ноев Ковчег (потенциально — миллионы долларов сборов, затраты инвестора — всего один миллион).

Конечно, скажете вы, можно продать квартиру в центре и переехать в Бутово, вложив деньги в кино. Но интеллигентные люди не могут жить в Бутово (так говорит мама), поэтому остается мечтать о том, что на каждого талантливого интеллигента всегда найдется свой инвестор с миллионом долларов. Главное — правильно его ждать и мечтать, мечтать о том моменте, когда в финале встречи с очередным мильёнщиком, владельцем оптового рынка, королем бензоколонок или пельменным бароном услышишь: «Знаешь… мне это нравится!»

Что нами движет? Мечта! Так, кажется, говорилось в какой-то модной книге по продюсерскому бизнесу. Обидны, конечно, два факта: вместо того, чтобы творить мечту, приходится работать собственным продюсером, да и мечта стоит всего миллион долларов… — но такие теперь пошли мелочные времена.

Слабое ощущение собственной перспективности все еще позволяет смотреть на этот город свысока. Впрочем, город теперь этого не замечает. Его это, как пишут теперь в интернетах, — Ниибет.

Конечно, такое кино лучше снимать в Штатах. Все говорит в пользу этого выбора. И проще, и все лавры и бонусы достанутся мне, а не жадным инвесторам. А главное, не хочется становиться одним из них — вороватым кинопродюсером, сам-себе-режиссером, коих в отрасли пруд пруди. А придется. «Это город жуликов и проституток, — как говорит мама, — коренные москвичи теперь — только тараканы в подвалах. Все остальные сюда поналетели. Даже комары». Реальность с упорством маньяка доказывает, что все обстоит так, как она говорит, даже еще хуже.

За полтора года отчаянных поисков инвесторов я чуть было не вписался в проект с какими-то левыми бандитами, желавшими снять на базе моего кино комедийное софт-порно со своими любовницами в главных ролях; один из федеральных каналов чуть было не украл сценарий; меня чуть было не подставили под взятие «дружеского кредита» в банке. Но главной, отравляющей существование проблемой стала вопиющая, вселенская несправедливость города-героя Москвы.

Самые бесталанные из наших однокурсников, нахрапистые региональные пареньки к своим тридцати стали топ-менеджерами телеканалов, совладельцами компаний по изготовлению рвотных сериалов или рекламных агентств.

Однокурсницы, когда-то читавшие Гёте в подлиннике и с презрением смотревшие на всех, у кого не было квартиры с эркером в районе Патриарших, периодически выпрыгивали у меня на глазах из тонированных немецких авто, которыми управляли сомнительного вида кавказцы или парни лет тридцати с безукоризненным маникюром и напряженным взглядом.

Если раньше знакомство с ними можно было завязать в буфете, теперь их буфетами стали рестораны в пределах Садового кольца, в сторону которых я даже смотреть боюсь. Стихи, знакомые с детства, о том, что у «каждой работы — запах особый», я мог бы дополнить тем, что запах есть даже у бедности. Это запах дорогих ресторанов, в которых ты никогда не поужинаешь.

Воровать я не умею, учиться этому поздно, да и негде. В целом, перспективы в этом городе у меня невзрачные — либо пополнить армию унылых клерков, либо загнуться от пьянства в компании собственных высокоинтеллектуальных друзей. Остается мечта. Всего один инвестор с одним миллионом долларов, на десять миллионов москвичей. И кино. И… впрочем, не будем о радужном будущем. Я не тщеславен, хотя… безусловно…

Мысленный полет к «Оскару» прерывает телефон, на дисплее которого значатся два неотвеченных вызова из офиса, одно эмэмэс и пара эсэмэс от Саньки. Эмэмэс оказался демотиватором, изображающим жирного котяру, и подпись под ним: «Погладь котэ! Погладь котэ, сука!»

Я ругаюсь в адрес отправителя и тру эмэмэс. Звонки с работы игнорирую.

Одно из эсэмэс — послание Саньки, который готов встретиться на «Маяковской», в сквере у театра Сатиры, минут через десять. Санька — мой хороший знакомый из клуба пятничных преферансистов. Литературный критик, вот уже пять лет пишущий роман об истории новой России. Хороший знакомый, а сегодня — так просто лучший, ведь предмет нашей встречи — марка ЛСД, которую Санька обещает достать уже месяц, а деньги за нее я заплатил месяца два назад.

Смотрю на накладную посылки. В адресе доставки значится бизнес-центр на Шмитовском проезде. Минут тридцать ходу. Еще минут двадцать на встречу с Санькой. Не успеть…

На Шмитовский дико не хочется. Хочется выпить холодного пива, позвонить Аньке из «РИА Новости» или домой и порезаться по сети в «Диабло». А посылка чтобы магическим образом самодоставилась…

Но добрые маги остались в мире «Диабло», вытеснив в реальность всю компьютерную нечисть — жуков, скорпионов, пауков, злобных драконов и плюющихся ядом птиц, превратившихся в жирных клиентов, офисных хозяйственников, коллег-курьеров, работодателей и секретарш из чеченских офисов. Они сидят в офисных башнях, за крепостными стенами из торговых центров и мебельных салонов, захватывают все новые и новые земли вокруг меня и мигом сжирают все полезные ископаемые, превращая их в бабло. Их армия множится с каждым днем, и выходит так, что противостоять ей мне нет никакой возможности. А главное — среди них нет ни одного инвестора…

Шмитовский проезд. Чертов Шмитовский проезд. И секретарша эта. «Через двадцать минут на Шмитовском». И это она сказала мне — выпускнику ВГИКа! В самом деле, мир изменился.

— Да пошла ты! — вслух бормочу я. — Я же тебе не реактивный.

И чтобы хоть как-то скрасить свою беспомощную злобу, иду к ближайшей палатке, где покупаю две бутылки гребаного «Миллера», с которым сажусь на лавку в сквере. Судя по времени, Санька вот-вот должен появиться.

Пиво, как обычно, кислое, народ вокруг непримечательный. Закуриваю, вспоминаю об Аньке из «Новостей» и, положив на колени кейс, начинаю отстукивать на крышке «Need you Tonight».

Дойдя до припева, неожиданно для себя, в конце барабанной дроби, нажимаю большими пальцами на хромированные клавиши. Кейс щелкает и открывается.

Обычно я не заглядываю в посылки, которые доставляю. То ли из-за воспитания, то ли (не хочется это признавать) из-за того, что это либо конверты, либо коробки, обмотанные скотчем. В общем, то, что вскрыть без следов насилия не представляется возможным. Кейс я везу впервые. Тем более такой, который открывается…

Сначала я подумал — что-то не то с глазами. Ну, там, раздвоение или проблема с хрусталиком. Нет, реально, этого просто не могло быть. Так не бывает. В кейсе, ровными рядами, пачка к пачке, нежно изумрудного цвета, уютно лежат… доллары.

Я засунул голову в чемодан и зачем-то понюхал пачки. Они пахли хлорвиниловыми кубиками из детства. С этим запахом у меня ассоциировались счастье, беззаботность и защищенность. Удивительно, что баксы пахнут так же. Наверное, это запах мечты. Я трогаю пачки руками. Я пролистываю парочку. Похоже, настоящие. Нет, точно настоящие… На лбу выступают капли пота. Кажется, я схожу с ума.

Закрываю кейс. Потом снова открываю. Не понимаю, сколько в нем денег. Аккуратно запускаю руку внутрь, глядя по сторонам, начинаю считать. Ровно сто пачек.

Кажется, теперь потеют даже колени.

Если в пачке сто купюр… успокаиваю дыхание… если в пачке сто купюр, то десятка. А десятка на сто… милл… миллион… Нет, это бред какой-то… МИЛЛИОН! Миллион долларов! «Тварь я дрожащая или право имею?» — вспоминается некстати. «And the winner is!» — тут же, на хорошем английском, вступает голос ведущего церемонии вручения «Оскара».

Сердце бьется где-то в области кадыка. Миллион долларов. Билет в любую заграницу и валить! Там немедленно начинать снимать. Потом, в середине проекта, можно продаться «Фоксу» или… главное — валить отсюда к чертовой матери! Кстати… ладно, маму потом перевезу. Жена не поедет, а Аня, причем здесь Аня?! Где-то на периферии сознания закралась шальная мысль о честности, промелькнули было чеченские «рендж-роверы» с надписью «Возмездие» на борту, пытки, возможное убийство и прочие гадости, но весь этот поток сознания был смыт дождем из долларов, далекими горизонтами новой жизни, а главное — огромными, высотой со стены Кремля буквами, складывающимися в слово СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

Жизнь начала стремительно преображаться. Вспомнилось изречение Фредди Меркьюри: «Талант всегда себя проявит, дорогуша». Вспомнилось еще что-то о каждом большом состоянии, в основе которого лежит преступление. В целом — обычная интеллигентская хуйня, по поводу которой стоящий на обочине плакат с рекламой «British Airways», казалось, говорил: «Да, чувак!» И даже проходившие мимо девушки стали смотреть на меня как-то особенно игриво.

С очередным глотком «Миллера» улица вновь изменилась. Вместе с подобострастно глядящими, заискивающими обывателями, у которых никогда не будет миллиона долларов, появились завистливые ублюдки. Те самые жулики и проститутки, про которых говорила мать. Те, которые только и смотрят, как бы своровать чужое. Присвоить то, что плохо лежит. Нервно курящие водители маршруток, бомбилы у обочины, парни в спортивных костюмах, праздно шатающиеся у магазина. Менты в сдвинутых на затылок фуражках.

Кажется, каждый из них знает, что у меня в кейсе. И не нападают они только потому, что боятся перебить друг друга, когда начнется дележка. Опять испарина.

— Почему «Миллер», а не «Балтика»?! — раздался голос справа. — Не любишь нашу советскую Родину?

— А? Что?! — в испуге вскакиваю с лавки. — А, это ты Сань. Чего орешь? Люди вокруг…

— А чего тебе люди-то? — Санька изумленно посмотрел по сторонам. — Здорово, чувак!

— Здорово.

— Ну чё, как сам?

— Да вот, — сажусь, кладу кейс себе на колени, оглядываюсь по сторонам, — посылку… документы везти надо на другой конец Москвы…

— Ясно. — Саня садится рядом и берет вторую бутылку. — Можно?

— Угу, — гоню мысль о том, как бы Санька случайно не узнал о содержимом чемодана. — Представляешь, второй кейс сегодня везу!

— А что в нем? — Саня отбивает крышку о край лавки.

— В нем? — кажется, меня слегка трясет. — Да… бухгалтерия какая-то… отчеты.

— А, — Санька сплюнул. — В пятницу играть будем? Я тут подумал, может, вист поднимем рублей до пяти? Чтобы почувствовать биение жизни?

— Да можно и… — предательски расслабляюсь. — Да брось ты, мы же френдли… На друзьях заработать хочешь?

— Факт, — Санька делает большой глоток, — хоть как-то оживить. Полоса пошла левая последнее время. Представляешь, Иваныча, судя по слухам, в кремлевский пул берут.

— Вау! — пытаюсь глотнуть пива, но оно не лезет. — Лаки Иваныч!

— Ага. — Он сплевывает. — По слухам, это жена его новая подсуетилась. Лаки, лаки… Некоторые женятся, а некоторые — фак. Такая карма.

— Кстати о карме. Хороший стаф?

— Реальный. Мягкий, — Санька сует руку в карман моей куртки, — отходняка нет и кроет недолго. Тебе понравится.

— Спасибо. — Я натянуто улыбаюсь. — Мне не много в одно рыло?

— ХЗ. — пожимает плечами Санька. — Боишься, что ли?

— Да нет… так просто. Подумал, может, вдвоем попробуем?

— Вдвоем? — Он смотрит на часы. — Мне еще писать сегодня статью на Look-at-me про историю театрального костюма.

— Ты чего, хипстер?

— Почему хипстер? — вылупил глаза Санька. — Я историк костюма.

— А я и забыл…

— Реально, Дэн, мне через полчаса работать.

— Камон, бейби, лайт май эйсид… — как можно более небрежно замечаю я.

— Вот ты разводила! Ладно, давай.

Я достаю марку, снова оглядываюсь, делю на две половинки. Мы синхронно закидываемся, запиваем пивом. Минут десять молча курим и пялимся на проезжающие маршрутки.

— Кажется, начало вставлять, — замечает Санька.

— Типа того. — Я пытаюсь разобраться с собственными ощущениями. То ли солнце стало светить ярче, то ли жара усилилась, но колеса машин у остановки будто бы слегка оплавились.

— Пора мне бежать, Дэн, — говорит Санька, глядя как бы внутрь себя. Во всяком случае, мне так кажется.

— Ну, давай! — не глядя протягиваю ему руку. — А долго держит-то?

— Говорю ж тебе, минут сорок. Так что ты давай к клиенту и домой. Как раз после клиента и возьмет жестоко.

— Понял, — допиваю пиво и швыряю бутылку в урну. Бутылка, летевшая мимо, в последний момент цепляется за край урны, просачивается сквозь него, падает на дно.

— Все, я ушел внутрь, — смеется Санька.

— Ага, — я смотрю как он медленно, будто ноги залипают в земле, пытается идти вперед и неожиданно для себя выдаю: — Слушай, Сань, а вот если бы у тебя был миллион долларов, чего бы ты с ним сделал?

— Чё? — будто в рапиде, оборачивается Саня.

— Миллион долларов, говорю, если б нашел, чего бы сделал?

— Я? — Саня вращает глазами. — Чё-чё… съебал бы отсюда.

— А куда?

— Да все равно. Лишь бы съебать…

— Согласен, — достаю сигарету.

— А с чего такой вопрос?

— Фиг знает, — пожимаю плечами, — теория бессознательного. Кислота, наверное, начала принимать.

— Может быть. Ты это, осторожней, ок?

— Ок, — говорю я уже его спине.

Опять ощущаю легкую дрожь и еще плотнее обхватываю кейс. Кажется, будто от долларов исходит магическое тепло, греющее руки, передающееся через пластиковую крышку и кончики пальцев всему телу. В кармане вибрирует мобильный.

— Давыдов, я не поняла, ты щас на Шмитовском или где? — раздался неприятный голос начальницы колл-центра. — Звонили из офиса «Трейдинвеста», волновались. Почему посылка еще не доставлена? Вылететь с работы хочешь?

— Я? С работы? Да пошла ты! — миролюбиво говорю я и отключаюсь.

Присутствие за спиной кого-то еще я ощутил сразу после того, как свернул в переулок. Сначала это было частое, похожее на каблуки, постукивание по асфальту, пропадающее, как только обернусь. Пройдя пару домов, понял, что свернул не туда. Названия магазинов, козырьки подъездов и витрины закрытого кафе ничего не напоминают. Но поскольку в этой части города все переулки параллельны друг другу, особенно не расстраиваюсь и решаю идти вперед, наудачу.

Из подворотни, ведущей на соседнюю улицу, раздается шуршание. Будто кто-то тащит по земле рулон линолеума или рубероида, или что там обычно рабочие таскают? Останавливаюсь — звук пропадает. Ускоряю шаг — шуршание следует из подворотни в подворотню. И хочется отнести происходящее к слуховым галлюцинациям, возникшим вследствие приема кислоты, но марка, по всем допустимым нормативам, свое действие исчерпала еще десять минут назад, напоследок причудливо оплавив неоновую букву «М», замяв купол храма Христа Спасителя и слегка выгнув павильон метро «Кропоткинская», витрины ресторана «Ваниль» и несколько крыш окрестных домов.

Я останавливаюсь, прислоняюсь спиной к стене и пытаюсь закурить. Улица сделалась совершенно безмолвной, даже звуки проезжающих машин исчезли. Затягиваюсь, гляжу по сторонам. Я примерно посредине переулка. Примыкающие к нему с двух сторон улицы отсюда уже не видны. Вокруг никого, большая часть окон темная, а в немногих других светятся голубые огоньки. Обыватели в тапочках на босу ногу предаются культурному досугу. Вот так закричишь: «Помогите!» — хер кто отзовется. Куда идти-то? Вперед? Или уже назад ломиться?

Выкидываю окурок в подворотню и смачно сплевываю под ноги. Немедленно раздается шуршание. Потом кто-то стучит несколько раз палкой по металлу. Гопники! Обеими руками прижимаю к груди кейс и бросаюсь вперед. За мной по пятам гонится шуршание и цоканье, а потом раздается утробный полурев-полукашель. «Собаку, что ли, с собой взяли, суки?» — Запрещаю себе оборачиваться и прибавляю ходу. Рев усиливается. Видимо, гопники натравили пса по следу, а сами принялись окружать.

Несусь сломя голову. Недобро осветив руины снесенного дома, слева полыхнула вспышка надвигающейся грозы. По спине потекли ручьи пота. Сзади задышала псина. Повинуясь инстинкту загнанной жертвы, делаю бросок сперва вправо, потом влево, между домов. Впереди спасительный забор. Перекидываю через него кейс, отчаянным броском кидаю свое тело вверх, цепляюсь руками и перелезаю на другую сторону.

Шлепаюсь на гору песчаника, рядом с кейсом. С другой стороны в забор что-то ударилось. «Что, падла, не умеешь прыгать?» У меня еще хватает сил надсмехаться над псом. Но гопники умеют прыгать, это я точно знаю. Хватаю кейс и перебежками тороплюсь к строящемуся дому, петляя между катушек с проводами, кранами и бытовыми кабинками. У подъезда многоэтажки замечаю здоровенную трубу и ныряю туда.

Несколько минут лежу, распластавшись внутри бетонной сферы. Гопники не появляются. Вдали завыла собака, видимо, отчаявшись поймать добычу. Улыбаюсь и выглядываю из своего укрытия. Никого.

Вылезаю наружу, сажусь на кейс, закуриваю. В небе изредка сверкает молния, начинают падать капли дождя, пару раз налетает ветер, принеся с собой газету, которая попорхала, попорхала и уселась на резиновый шланг весьма крупного сечения, вьющийся между бытовок.

Гопники были первым и последним доводом в пользу быстрого отъезда из города. Я тупо пялюсь на шланг и размышляю о том, как все-таки лучше свалить из Москвы? Самолетом, поездом или машиной?

Аэропорты точно возьмут под контроль, машину долго мутить, выходит поезд. Либо в Минск, либо сразу в Финляндию. А оттуда…

…шланг приходит в движение. «Флэшбэчить начало, ща пройдет», — прикрываю глаза, потом снова открываю. Шланг исчезает, надо завязывать с кислотой. С этой минуты завяжу. Теперь, в преддверии новой заграничной жизни, с кучей денег, подобные обещания даются особенно легко. Встаю, выдыхаю и, прихватив кейс, двигаю вперед. Позади кто-то чавкает. Оглядываюсь и инстинктивно шлепаюсь на задницу…

Передо мной, сияя радужной пленкой перепончатых крыльев, матово блестит рыбьей чешуей оно.

— Ебаный насос! — моментально ощущаю прилипшую к спине рубашку.

Таких я видел только в фильмах ужасов. У гадины жирный, будто каучуковый хвост (который поначалу я принял за шланг), когтистые лапы, длинная шея с шипастым ожерельем, безухая, похожая на кабинку крана башка и разверстая крысиная пасть. Делаю два шага назад — тварь чавкает и медленно перемещается, издав знакомый рубероидный шорох.

Я не ору, за меня верещит кто-то другой. Ноги несут вперед, к подъезду недостроенного дома, а мочевой пузырь вдруг слабеет и дает течь. Перед тем как юркнуть в подъезд, оглядываюсь и вижу, как тварь перепрыгивает, подобно подстреленному голубю, через катушки с проводами. Ростом больше собаки, но несколько меньше, чем должен быть дракон, так мне кажется.

Вход в подъезд огорожен ржавым металлическим забором в узкую решетку. Тварь между прутьями пролезть не смогла бы, а напуганный смертным страхом человек — еще как. Просочусь. Успеваю подумать о том, откуда в Москве драконы, о том, что их могли разбудить вечными копаниями в центре строители, о том, почему Лужков не заводит специальные команды по выявлению в недрах города этих мразей, о летнем отдыхе с женой и о том, что дракон, наверное, еще щенок… малек… маленький, короче. Сделав еще один шаг, в пяти сантиметрах от решетки спотыкаюсь и падаю, больно ударившись о прутья головой.

Открыв глаза, вижу дракона. Он сопит и смотрит на меня своими красными глазами. Поскольку тварь не сожрала меня сразу, остается возможность диалога. Не факт, что успешного, но все же дающего шанс:

— Ну чего тебе надо? — сиплю я. — Фу! Фу, тебе говорю! Я несъедобный!

Тварь урчит.

— Я ЛСД жрал, дурак! Ты отравишься!

Тварь вопросительно нагибает башку.

— Наркотик такой! От него вам… драконам… пиздец сразу… то есть смерть…

При слове «смерть» дракон начинает разбрасывать лапами землю и беззвучно разевать пасть.

— Вот-вот… я тебе говорю, не надо меня! Пошли лучше на набережную, там собак бродячих до жопы. Сожрешь кого хочешь.

Тварь чавкнула, и, как показалось, сплюнула.

— Не хочешь собак? Ну, там кошек много… людей еще много. Ментов! Во! Менты знаешь какие вкусные?

Дракон прикрывает глаза и садится.

— Вот молодец, хороший дракончик. Пойдем, я тебе покажу, где ментов пожрать можно.

Я пытаюсь привстать. Дракон немедленно вытягивает башку в мою сторону и рявкает, обдав запахом стирального порошка и какой-то гнили. Снова сажусь на землю. Дракон немигающе смотрит на меня. Так продолжается какое-то время.

— Хорошо-хорошо, не пойду. Чё, так и будем тут сидеть? Чё тебе от меня надо? Жрать ты меня не хочешь, так? — медленно говорю я, как дрессировщик. Если бы я еще знал, как говорят дрессировщики.

Дракон склоняет башку набок.

— Уйти ты мне тоже не даешь… Чего ты хочешь?

Дракон отталкивается хвостом и зависает над землей.

— Черт… я тебя не понимаю…

Дракон выставляет в сторону левую лапу фиолетового цвета, будто обтянутую тканью лосин, и начинает ее лизать.

— Ты чего, хипстер? — более умного вопроса в голову не приходит.

Ситуация почему-то больше не пугает. Скорее напрягает недосказанностью. Мои познания о драконах ограничиваются компьютерными играми, сказками и недавно просмотренным мультиком «Как приручить дракона». После того как мальчик из мультика встретил раненого дракона, который не мог летать, меня наглухо вырубило по причине алкогольного опьянения, а включило обратно ровно под титры.

— Ты летать не можешь? Тебе помочь? — Я протягиваю к нему руку. Он подается в сторону и присаживается рядом с кейсом.

— Вроде летаешь. Э… чувак, может я пойду? — почесываю затылок. — Вот возьму и пойду сейчас.

Дракон молчит. Я делаю шаг в сторону, потом спохватываюсь и пытаюсь взять кейс. Дракон немедленно начинает реветь. Кажется, кое-что проясняется.

— Епта… тебе бабки мои нужны, что ли? — вспомнилось толкиеновское: «Гномы становились алчными и вгрызались все глубже в горы в поисках золота. За это их пожирали драконы». — Ты меня на бабки кинуть хочешь, да?

Тварь шипит.

— Не… ну ты… ты какой-то дракон-гопник! — Меня охватывает дикая злоба. — Хошь, мобилу еще возьми!

Тварь гавкает, не потерпев оскорбления.

— Ладно-ладно. Давай хоть поделим, а? — Я пытаюсь подойти к ситуации с позиции здравого смысла. — Пополам. Нет? Хорошо, давай сорок процентов мне, остальное тебе! Нет?

Тварь снова шипит.

— Не хочешь? Ну ты, сука, жадный…

Достаю сигарету, закуриваю. Дракон с интересом смотрит на меня. Кажется, ситуацию выгребает к мирному исходу. В этот момент я принимаю опрометчивое решение. Хватаю кейс и стремглав бросаюсь наутек. Позади раздается шуршание крыльев, дракон облетает меня, сбивает хвостом с ног и ставит когтистую лапу на грудь, явно намекая на пиздец. Голова дракона почти касается моего лба, он открывает пасть и показывает широкий черный язык.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — Меня колотит паника, высаживает в холодный пот, я хватаюсь за последнюю соломинку. — Да подавись ты этим баблом! — откидываю кейс в сторону, и дракон немедленно прыгает за ним, дав мне возможность встать и со скоростью олимпийского чемпиона ломануться прочь. Туда, к забору, ограждающему эту территорию зла от нашего мира.

По-десантному перемахиваю через забор и бегу. Бегу не оглядываясь. Бегу не разбирая дороги. Бегу еще несколько переулков, пока не нахожу себя в районе метро «Парк культуры», у палатки, продающей шаурму…

ГАСТАРБАЙТЕРЫ

Он — Гастарбайтер.

Он танцевал с ментами дивные балеты,

Пусть даже именем не названа планета —

Он силен, а ты бессилен, да!

Он — Гастарбайтер,

Ему так весело и страшно в лапах МКАДа.

Ундервуд. Гастарбайтер

Около девяти часов утра. Остоженка

— На-на, не ори, — Вася нехотя отдал остатки шаурмы Фархаду, который последние пять минут разгневанно лопотал что-то на своем родном языке, воздевая грязные кулачки к небу. — Чё ты быкуешь? Фалам-салам, тут мяса еще осталось на роту солдат.

— Осталысь, — передразнил его Фархад и впился в шаурму своими редкими, как у мурены, остренькими зубами.

— Откуда у тебя такой аппетит с похмелья? — хмыкнул Вася. — Я гляжу, вы, таджики, жрать можете в любом состоянии, да? Скажи, Федь (с момента первого знакомства именно так нарек он таджика), а вот если тебе телку подогнать, голую… такую… модель с сиськами четвертого размера, с… как в телевизоре, в общем, а рядом поставить тарелку, нет… казан с пловом. Ты сначала телку будешь трахать или сразу плов начнешь жрать?

— Э… фаба… пилав… — Фархад попытался с набитым ртом высказать свое мнение о данной проблеме, да так и застыл. Моделей он в своей жизни не видел, телевизор в его кишлаке был один на десять семей, и голых телок по нему не показывали. А плов он ел последний раз два месяца назад, когда его земляки с соседней стройки набили в подобие казана стеклянный московский рис, худосочную курицу и рахитичную морковь — все, что выдала им в качестве зарплаты за разгрузочные работы толстая тетка, заведующая овощным магазином, утерев тыльные стороны ладоней об уксусного цвета фартук. Плов тогда получился прогорклый и невкусный, не то, что дома.

— Ясно все с тобой! — Вася потянулся. — А я бы ща отодрал кого-нибудь. Вчера, прикинь, снилось, что мы с женой трахаемся. Во как. Прямо так натурально, как до свадьбы. Фархад, ты по жене скучаешь?

— Да-а-а, — протянул Фархад и снова вспомнил о доме, четверых детях и жене — вечно замызганной маленькой женщине с испуганными карими глазами и рано отвисшей грудью. Фархад грустно втянул в себя воздух и принялся доедать шаурму.

Солнце выскочило над скелетом новостройки и залило своим радиоактивным светом поляну с монтажными кабинками, катушками проводов и стопками плит. Вдруг стало нестерпимо жарко. Вася расстегнул рубашку, почесал грудь и потянулся за сигаретой.

Он любил такие утренние часы, от половины седьмого до восьми. В это время хорошо было сидеть, покуривать и неспешно валять в голове разные жизненные мысли. Хотя, если разобраться, думать с каждым днем оказывалось по большей части не о чем.

Наступал очередной солнечный день никчемной Васиной жизни. В восемь утра стройка закишит людьми, затарахтит «камазами» и заскрипит кранами. Наполнится требовательными хрипатыми криками прорабов и вечно оправдывающимися голосами гастарбайтеров. Они с Фархадом пойдут раскидывать цемент, примерно до обеда, потом уплотнять швы на девятом этаже, а ближе к вечеру их наверняка перебросят на разгрузку стекловаты, или межквартирных дверей, или еще чего-то.

Второй год здесь, в Москве, Васино время делилось не на часы, а на отрезки — «с утра», «после обеда», «до вечера». Хотя обеда, как правило, не было никакого — в смысле пожрать, а «до вечера» могло растянуться сколь угодно долго. Еще в его жизни присутствовали выходные, залитые водкой, пахнущие дешевыми духами случайных любовниц, ментовскими «обезьянниками» и вагонами метро. Раз в месяц выходные пахли стерильным, обезжиренным офисом «Вестерн Юнион», через который Вася переводил заработанные копейки в Донецк жене Кате (судя по разговорам с оставшимися в городе друзьями, имевшей любовника) и восьмилетнему сыну Антошке.

Так и плутал Васька меж трех этих сосен под названием «стройка», «Вестерн Юнион» и «выходные». По сыну скучал умеренно, жену вспоминал только когда подписывал перевод. Вот такая жизнь. А ведь когда-то был известным на районе автослесарем. Из тех, про кого говорили «золотые руки» или что там обычно говорят?

В последние месяцы Вася остро ощущал необходимость что-то поменять. В первую очередь свалить со стройки, во вторую — из Москвы. А еще зуб передний вставить. Золотой. Ваське очень нравились золотые зубы. Они добавляют значимости, солидности. Всего того настоящего, что ценилось в мужике в Донецке и что совершенно исчезло здесь — в Москве. Городе, который Василий ненавидел. Ненавидел не столько за злобу его вечно куда-то бегущих жителей, или нарочитый разврат ночных улиц, или наглое, развязное барство его скороспелых нуворишей. Нет.

Главным образом Вася ненавидел Москву за то, что она его обнулила. Деклассировала, лишила отличительных свойств, засунув в тысячные шеренги «понаехавших», между Фархадом и Гумилем. Даже менты на улице, вместо обычного «мужчина», обращались к нему теперь только так:

— Регистрация?

Москва ежедневно унижала его, словно напоминая, что он, в прошлом нормальный донецкий пацан Вася Бенукович, теперь — всего лишь один из этих, как их, которые на стройках-то? Гастарбайтеров…

И если для кого-то олицетворением города был Кремль, или храм Христа, или даже Лужков, то для Василия Москва ассоциировалась с вечно похмельным прорабом Трифоновым. Козлом, гонявшим латать швы на высоких этажах без страховки, красить стены офиса владельцев стройки за «ну, вы же понимаете, мужики» — вместо зарплаты. Вычитавшим из копеечных заработков за жилье в бытовках и постоянно задерживающим бабки, ссылаясь на то же понимание, которое должно быть у «мужиков». В начале той недели Трифонов собрал у группы Василия паспорта, якобы для новой регистрации, а вчера заявил, что отдаст, если два этажа ко вторнику «будут, бля, сданы».

Вот такие мысли гонял Василий, трогая кончиком языка лунку, образовавшуюся на месте выпавшего зуба. Золотой бы не помешал. В натуре, очень даже был бы в тему золотой зуб.

Фархад продолжал молча жевать. Он боялся Трифонова, боялся выходить со стройки, боялся потерять деньги по пути в контору для переводов. И каждый день просыпался и засыпал с мыслью: не было бы хуже.

— Ваф-ваф-ваф-рррррр! — огласил округу здоровенный рыжий кавказец, с обрезанным пластиковым ведром вокруг шеи, — ваф-ваф-ваф!

— Ну чего ты разорался, Казбек! — Вася присел и принялся гладить подскочившего пса. — Дай, я тебе ведро поправлю.

Надеть на Казбека ведро придумал Вася после того, как Казбек три дня подряд стаскивал лапой грязные повязки, прикрывавшие рану на шее. Ведро было криво обрезано, и торчавшие его кромки делали Казбека похожим на океанскую игуану с ожерельем из шипов вокруг шеи, какую Вася когда-то видел в передаче «мире животных».

— Вот, так лучше. Иди, гуляй! — Вася хлопнул пса по боку, но пес еще сильнее залаял и принялся скакать вокруг рабочих, будто стараясь привлечь к чему-то их внимание.

— Уиди, уиди, — замахал рукой Фархад, когда пес попытался схватить его за штанину и дернуть в сторону.

— Может, нашел чего? — Вася удивленно посмотрел на собаку. — Казбек, искать! Ну-ка! Ищи, ищи!

Чего искать, Вася и сам не знал, но пес будто этого и ждал. Он присел, отдышался, высунув язык, и прыжками начал уходить в сторону подъезда многоэтажки. Строители поплелись за ним.

Свернув за угол, они увидели Казбека, сидящего рядом с серым пластиковым чемоданчиком.

— Ёба! — присвистнул Вася.

— Багаж, — кивнул Фархад, у которого так назывались все вещи, которые носят в руках. Первое слово, которому его научили грузчики на Ярославском вокзале.

— Сам ты багаж! — Вася подбежал к кейсу. — Хорошая собака, Казбек, чемоданчик нашла. Хороший пес. — Одной рукой Вася погладил собаку, другой приподнял кейс. — Тяжелый, сука. Так, а чей это у нас чемоданчик, интересно? — Вася огляделся по сторонам, понизил голос. — Кто ж это у нас тут чемоданчик-то обронил, а? Ну-ка, Федя, посмотри по сторонам, я его в подъезд затащу, посмотрю, что внутри.

— Я с тыбой, — грозно сдвинул брови Фархад.

— А зачем тебе со мной-то? — затараторил Вася. — Зачем тебе со мной, Федь?

— Делыть почестными будимь, — Фархад двинулся на Васю.

— А чего делить-то? — продолжал строить дурачка Василий. — Может, там и нет ничего? Может, там трусы сраные?

— Все равно почестными! — Фархад помнил, как весной Вася обманул его хамским образом, когда они вдвоем сдали в пункт приема цветных металлов тяжеленную бобину проволоки. Тогда Вася из причитающейся суммы вычел пятьсот рублей, которые якобы дал приемщику, чтобы тот закрыл глаза на то, что бобина ворованная.

— Ладно, — махнул рукой Вася, — пошли, недоверчивый, епта. — В подъезде поднялись на четвертый этаж, сели на черной лестнице. Вася положил чемодан себе на колени и начал примериваться к замкам. — Посвети зажигалкой!

Но замки, на удивление, открылись без взлома. Вася приоткрыл кейс и тут же хлопнул крышкой.

— Шито там? — испуганно зашипел Фархад.

— Там пиздец, — тихо ответил Вася.

— Совсем сильно пистец, та?

— Уффф! — Вася выдохнул. «Господи, неужели ты есть, а? Даже двум таким мудакам, как мы, помогаешь. Надо бы первым делом в церковь. Свечку поставить».

— Ну? — У Фархада на лбу выступили капли пота. — Ну, открой, ну?

— На! — крякнул Вася и откинул крышку.

Фархад присел на корточки и забормотал на родном языке. «Ташикент», — единственное, что понял Вася из этой бессмыслицы.

— Какой Ташкент, Федя! За эти бабки весь твой чуркистан купить можно, а ты «Ташкент»!

Но Фархаду не нужен был весь чуркистан. Он думал о том, как долетит до Ташкента, погуляет там, вернется в родной кишлак на самой крутой тачке. На «девятке», например. Или нет, на джипе! Купит дом с белыми стенами и высокой крышей. Поставит тарелку спутниковую, какую видел в офисе, и будет бабки собирать, показывая односельчанам кино. С голыми, между прочим, моделями. И еще две молодые жены, обязательно. Но это примерно через год. Фархад протянул руки и положил их сверху на купюры, будто впитывая энергию, которая понесет его в будущее.

Васе вдруг стало грустно. Он смотрел на медитирующего над деньгами Фархада, заладившего про Ташкент, и думал о том, что он-то точно в Донецк не поедет. Нет, часть денег он семье перешлет, чтобы по-честному, но домой не вернется. Прикупит дом где-нибудь в ближнем Подмосковье, откроет автомастерскую, а там видно будет.

В принципе, с такими бабками можно свою строительную компанию открыть, — размышлял Вася, а этого мудака Трифонова нанять прорабом. И пиздить, тупо пиздить. Каждый день…

— Телить тавай! — очнулся Фархад. — Тавай теньги телить!

— Чё телить! Чё телить? — Вася ударил его по рукам и хлопнул крышкой. — Вот поделим мы их сейчас, и чего? Ты хоть понимаешь, сколько тут денег, дубина стоеросовая? Тысяч сто, а может, и двести! А может, и мильон! Мильон баксов, Федя! И куда ты их положишь? За пазуху? Или по карманам рассуешь? И первый мент твой, да, Федя? И что ты ему скажешь, когда он тебя, барана, спросит, где ты их взял?

— Нашол. — Фархад вытянул губы трубочкой, сделавшись похожим на утконоса.

— Где?

— На ситройке.

— Это где же у нас в Москве такие стройки, что там чемоданы с баксами лежат, а?

— Там, — Фархад махнул рукой в сторону окна.

— Там, да? А может, ты террорист, чурка ты ебаная, а? — скажет тебе мент. — Может, тебе эти бабки дали, чтобы ты у нас в Москве, сука, дома взрывал, а? Регистрация есть? Нет? А может, ты еще и девочек русских тринадцатилетних насилуешь? А потом магнитолы из машин воруешь? Тогда ты, в натуре, террорист!!

— Какой магнитол? — залепетал Фархад. — Какой магнитол? Шито телать?

— В банк пойдем, — многозначительно изрек Вася. — Положим их на счет, потом — в магазин, костюмы покупать и билеты домой. Потом, переодетые, бабки заберем, разделим по-честному — и по домам. Понял, нет?

— Это как?

— Короче, слушай меня, я знаю как! — Вася вскочил, схватил кейс, и герои засеменили по лестнице вниз.

У подъезда стояла «Газель» с открытыми бортами, груженная унитазами и раковинами.

— Тихо, — Вася передал кейс Фархаду. — Сядь на него и сиди тихо!

Фархад послушно уселся на кейс. Вася на цыпочках подкрался к кабине водителя, заглянул внутрь, потом забежал за угол, выдержал паузу и вернулся к машине:

— Федя, ну-ка помоги! — Он ловко вспрыгнул в кузов и оттащил от края унитаз, завернутый в целлофан. — Бери!

— Зашем? — испугался Фархад.

— Чё «зачем»? Бери, тебе говорю! На рынке ща сдадим!

Фархад обернулся на кейс, поплевал на руки и послушно принял сантехнику.

— Зашем нам унитаз? — запричитал Фархад, когда они подошли к дыре в заборе. — А, Вася? Зашем нам унитаз воровать, мы же теперь богатые, да?

— А деньги мы, можно подумать, не своровали, да? — злобно оскалился Вася. — Они нам с неба упали, ёпта. За труды наши, так?

— Зашем своровали! — Фархад побледнел. Он попытался сообразить, сколько лет дадут за кражу такой суммы. — Зашем своровали? Нашли!

— Нашли, — передразнил его Вася, — вот и унитаз тоже нашли. Большие деньги мы домой повезем, а унитаз тут сдадим. Ну, водочки там, пивка. Как обычно. Сам понимаешь, — подмигнул Вася.

— Большие теньки домой, — улыбнулся Фархад. — Большие… домой… та-а.

— Домой, — кивнул Вася.

План кинуть Фархада созрел у Васи тотчас же, как только он увидел бесхозную «Газель» с унитазами. «Доберемся до рынка, сдадим унитаз, рассчитываться пойдет Фархад, — прикидывал Вася. — Он же тогда верещал, когда проволоку сдавали. Теперь все по-честному. Пусть сам бабки принимает. А я огородами, огородами — ив метро с чемоданчиком. В метро.

И потом, зачем чурке столько бабок? Ну, вот реально, зачем? Его либо кинут, либо он сам потеряет. Такие это люди. Нет, конечно, можно было бы ему сейчас пачку дать, ну чтобы совсем чувака не обижать. Да, небось, просечет. Просечет и арматурой по башке съездит. Такие это люди. Доверять нельзя. И потом, он же всегда говорил, что „Масква крысывый горот“. Вот пусть в этой „крысоте“ и остается. Все лучше, чем кишлак, да? А мне Москва задаром не нужна. С такими-то бабками. В гробу я ее видал!»

Вася поднял голову и улыбнулся. Солнце больше не раздражало.

ДУШНО

Who knows? Not me

We never Lost control

You're face to face

With the man who sold the world.

David Bowie. The Man Who Sold the World

Вова. Десять часов утра. Остоженка

Душно. Солнце раздражает. Валяюсь, размазанный по креслу, положив ноги на пуфик. В руке зажат хайбол с Bacardi Spice, хотелось бы сказать «запотевший», но он, сука, теплый, как и все здесь. Как плотный смог за окном, как оконная рама, как кусок сыра, подтекающий на кухонном столе. Кажется, даже лед в генераторе и тот теплый. Очередной московский сентябрь окончательно свернул всем мозги, и даже вещи теперь научились потеть.

— Knock-knock-knocking on heaven's door, — пластмассовым, совершенно лишенным эмоций голосом, поет неизвестная мне девица с бог знает какого по счету диска Vintage Cafe. Вспоминаю, с каким зарядом секса напополам с героином пел ту же песню Эксл Роуз. Становится очень душно.

На противоположной стороне улицы дом, на который я тупо пялюсь, пытаясь поймать фрагмент другой, возможно, более интересной, чем у меня, жизни. Но в чужих окнах все так же безжизненно. Только занавески полощутся от кондиционера. Закрываю глаза, пытаюсь представить себя одетым только в шорты с узором из больших цветов. Я стою у такого же огромного, в пол, окна, а за ним — море, и на море серферы, и стайки молодых девчонок играют в тарелку, а в баре чувак в панаме сосредоточенно пьет мохито, кажется, уже целый час. Я открываю окно, и в комнату врывается свежий морской воздух.

— Я хочу уехать, — обреченно говорю я, — в Америку. В Лос-Анджелес, например.

— Лос-Анджелес — не Америка. Так же, как и Париж — не Франция, — отвечает существо, сидящее на диване, не отрываясь от покраски ногтей на ногах лаком цвета спелой вишни. — Эти мегаполисы совершенно не отражают страну, существуя отдельно. Как в России…

Я не слышу конца фразы. «Как в России — Москва», очевидно. У меня немедленно сводит скулы и пересыхает во рту от злости. И мне бы сейчас развернуться и рассказать ей, как сильно я не люблю персонажей, рассыпающих навязшие в зубах, заезженные цитаты, которые они подслушали на вечеринках у иностранцев, «определенно разбирающихся в предмете», или подсмотрели в блогах, или в культурных программах. Причем говорится это всегда и всеми одинаковым тоном, с одинаковым изломом губы и покровительственным снобизмом в глазах.

Мне бы сейчас спросить ее, что она, строящая из себя всезнайку, высокодуховная дочь богатых родителей, которая путает Дебюсси с Рахманиновым, знает, например, о Париже? О городе, который состоит по ее мнению, из Invalides, avenue Montaigne, St. Honore и Musee d'Orsay (потому что культурненько)? Слышала ли она песни полупьяных торговцев гашишем в Bobigny? Разговаривала ли с безумными художниками в кафе, затерявшихся в переулках за Пантеоном? Дышала ли она кислым потом случайно сошедшихся на одну вечеринку на крыше дома в районе Маре обдолбанных леваков, сталелитейных магнатов, торговцев антиквариатом и молодых моделек, нелегально живущих тут уже пятый год?

Проще в нее стаканом залепить. Прямо в лоб, да, боюсь, она не поймет этой метафоры.

Ей двадцать семь, она девушка из хорошей семьи, она не забывает делать заинтересованное лицо и уместно вставлять ремарки, когда я говорю о современном искусстве, английской музыке или американской литературе, она разбирается в винах и последних коллекциях моды. И самое главное — она подходит к этому пентхаусу на Остоженке, моему уже не новому автомобилю «Aston Martin», к столику в лондонском Zuma и моему новому пиджаку Martin Margieta.

Ко мне, одним словом.

В этом городе так мало предметов, вызывающих эстетическое удовольствие, что определенно не стоит портить один из них, тем более ударом тяжелого стакана. Поэтому я робко отвечаю:

— Пожалуй, ты права. Выпьем?

— Володя, ты начал выпивать, не дожидаясь обеда. — Она наконец поднимает на меня глаза. — Хорошо ли это?

— Да, но ведь где-то уже полночь?

— В смысле?

— Ну, там, где нас сейчас нет. В Нью-Йорке, или в Рио, или… там, куда хочется уехать, одним словом.

— Ты сегодня поедешь в офис?

— Куда? — Я на секунду теряю нить.

— На работу.

— Не уверен… скорее нет, — делаю глоток пряного рома и мысленно даю себе пинка за малодушие. Вместо того чтобы иметь силы прогонять ее ненадолго, мне приходится уезжать из дома самому и врать ей, что работаю. Господи, как сильно я стал привыкать к вещам и людям. Это от старости или от излишней сентиментальности?

— Ты за эти дни стал ужасным ленивым брюзгой, Володя. — Она шутливо грозит мне пальцем. — Все оттого, что сидишь дома. Ты устроен так, что не можешь без работы. Ты постоянно должен быть занят.

«Занятие у меня получше, чем у многих. А с работой… Неужели ты веришь в то, что я в состоянии где-либо работать?»

— Я бы на твоем месте не оставляла такую большую компанию без присмотра дольше, чем на два дня…

— Ты слишком серьезно к себе относишься.

— Причем тут я? Мой папа всегда говорит — это город жуликов и бездельников.

— Это от жары, — говорю я, — или оттого, что музыка плохая играет… или…

— Как это связано с музыкой?

— В смысле, твой папа прав. Как и всегда, впрочем. — Я заставляю себя подняться и поменять надоевший диск в проигрывателе. Рассматриваю свое отражение в затемненной поверхности музыкального центра. Определенно, пора делать тонировку волос. «Тш-ш-ш» — медленно выезжает компакт-диск, лишая мое отражение глаз и переносицы. — Точно. И морщины вокруг глаз надо бы убрать.

— Ой! — взвизгивает та, что сидит на диване, заставив меня резко обернуться.

— Я лак пролила. — Она застыла с растерянной улыбкой на лице, кисточкой от лака в левой руке и незажженной сигаретой в правой. — Блин… какая я неуклюжая!

— Да брось ты! — Я делаю попытку улыбнуться, внутренне радуясь тому, что кто-то еще, кроме меня, переживает из-за пятна красного лака, которое совершенно не идет кипенно-белой поверхности дивана Armani Casa за двадцать тысяч евро. Более того, пятно его окончательно и бесповоротно уродует.

— Черт! — Она обводит глазами свои ноги. — Еще четыре ногтя осталось. Как же я теперь… Надо было в салон идти…

— Может, ацетоном попробовать? — без особого энтузиазма роняю я, глядя на пятно.

— Кого? Ногти, которые я уже намазала? — Она задумчиво смотрит на сигарету. — А потом в салон спуститься? Вариант. А то я еще час буду ходить с распорками между пальцев, как Хепберн в «Завтраке у Тиффани», правда?

— Правда. — Я грустно киваю и подношу ей зажигалку.

«Пора ее гнать отсюда к чертовой матери. Год — это слишком много, даже для меня».

— Спасибо! — Она затягивается.

— It was a very good year, — раскатисто заводит Фрэнк Синатра.

На противоположной стороне улицы дом, а рядом — обнесенная забором стройка очередного элитного монолита. Бытовки, бобины какие-то, пластиковые коробки, похожие на био-туалеты, башенный кран и два гастарбайтера, лениво бредущих к забору. У одного в руках унитаз, у второго — серый кейс. Оба предмета, весьма вероятно, украдены. Я смотрю в окно и задаю себе вопрос: какого черта было тратить двадцать пять тысяч долларов за метр жилья «премиум-класса» в «престижном районе Москвы», чтобы потом смотреть на гастарбайтеров, ворующих унитазы? «Точечные» застройщики города полагают, что у меня не подключен «Дискавери», и мне реально необходимо наблюдать за жизнью отсталых народов мира, или что? Или это такое неброское ежедневное напоминание о том мелком воровстве, с которого все когда-то начинали?

Но я не воровал унитазы на стройках! Я закончил английскую спецшколу и приличный вуз. И когда я его заканчивал, в городе гастарбайтеров не было. Даже слова такого в общеупотребительном лексиконе не существовало! Это вы, суки такие, притащили сюда таджиков, хохлов и молдаван! Вы ввели в употребление это мерзкое лающее слово! Вы понастроили эти гребаные дома, придумали продавать в них метры по несусветным ценам, чтобы жители «элитных» пентхаусов смотрели потом на все это безобразие и думали, когда лучше свалить в Лондон — завтра или следующим рейсом? Но я-то купил эту квартиру, потому что вырос в соседнем доме, который вы успели снести, а не потому, что «добился всего этого сам». И теперь вы все приезжаете и приезжаете в Москву, а мы все бежим и бежим из нее…

Я дотронулся кончиками пальцев до лба. Сделал два шага, дернул ящик кухонного шкафа, достал упаковку ксанакса, открыл холодильник, достал бутылку «Перье». Проглотил таблетку, судорожно запил. Существо сидело на диване, отодвинув в сторону ногти на ногах и лак. Теперь ее, кажется, увлек один из альбомов галереи Тейт.

Нет, положительно надо улететь и подлечить нервы. Утренние проклятия неизвестным гадам — верный шаг к шизофрении. Надо быть… более отстраненным, что ли?

В кармане завибрировал айфон. Смотрю на экран.

— Да, Саслан, — отвечаю, стараясь говорить как можно спокойнее, — спасибо, хорошо.

Захожу в кабинет, закрываю за собой дверь. Два оборота ключа.

— А у тебя? Какая? Да ты что? И много? А зачем ты их в чемодан-то положил? Что значит «жэст»? А, понятно. И что было потом? Как? Так просто взял и исчез? С курьером? А курьер откуда? Ясно. Нет, думаю, не стоит. Нет, Саслан, я уверен, что не стоит. Конечно, можешь перестрелять всю курьерскую службу, я в тебя верю, какие у меня сомнения? Ты слишком серьезно к себе… то есть к ним относишься. Пидорасы полные, кто бы спорил. Конченые, я бы сказал. Но если ты их всех перестреляешь, мы никогда не поймем, кто конкретно отвинтил у нас кейс. Потому что. Потому что, ну… это очень правильно, убивать людей, которые тебя обманули, Саслан, я тебя понимаю. Но с трупами всегда есть одна проблема… они потом не могут говорить, понимаешь, Саслан? Пока не знаю. Я тебя услышал. Я тебя услышал очень хорошо, Саслан! Мне нужно подумать. Я буду через полчаса. Обсудим, слышишь?

MENTOS! THE FRESHMAKER!

Ездим по району, стрижем капусту.

Летом народу полно, зимой не густо,

План поимки преступников всегда выполняем:

Если кого не досчитаемся, прохожими добираем.

Вася Обломов.

Кто хочет стать милиционером?

Десять часов пятнадцать минут. Остоженка

— Слышь? Стоять! Э, а ну стоять! — окрикнули сзади. — Слышь?!

Вася и Фархад синхронно начали разворачиваться. Фархад, увидев милицейскую машину, от страха исполнил еще один лишний оборот, сделавшись, со своим унитазом в руках, похожим на игрушечного деревянного медведя с барабаном, вращающегося вокруг своей оси.

— Чё, оглохли? Стоять, я сказал! — крикнул практически по пояс высунувшийся из окна машины старшина.

— Та-а-ак. И кто мы такие? — Из второй дверцы на землю уже вальяжно ступал лейтенант. Он оправил китель, слегка сдвинул назад фуражку, несколько раз надул щеки, сделал глубокий выдох. — Регистрация есть?

При слове «регистрация» Фархад бросился бежать.

«Пиздец, приплыли», — подумал Вася и зачем-то поставил кейс на землю.

— Стрелять буду! — выпучив глаза, заорал выпрыгнувший из машины старшина и нервно захлопал себя по бокам. Поняв, что стрелять, собственно, не из чего, выругался, нырнул обратно в салон, достал кобуру, снова выругался, снова нырнул и показался уже в фуражке. — Стой, урод! Стреляю в воздух!

Старшина бросился за Фархадом, тот добежал до угла, споткнулся, уронил унитаз и ничком упал на асфальт, закрыв голову руками, как это следует делать при бомбардировке.

— Я не терарыст, я не терарыст! — заплакал Фархад, когда подскочивший старшина принялся выкручивать ему руки.

«Теперь точно терроризм пришьют». Вася уныло посмотрел на блеснувшие на поясе лейтенанта наручники.

— Регистрация есть? — прищурился лейтенант.

— Есть… то есть нет. — Вася вспомнил про отобранный Трифоновым паспорт. — То есть была…

— Понятно. — Лейтенант остановился в метре от Васи. — Чего в чемодане?

— Инструменты, — неуверенно ответил Василий.

— Понятно.

— Со стройки мы. Работаем там, — махнул Вася рукой в сторону забора.

— Вот, товарищ лейтенант, — старшина отдышался и врезал Фархаду подзатыльник. — Бегать он, сука, надумал, а? Бегать он от меня решил, козел!

Лейтенант вопросительно посмотрел на старшину.

— А унитаз того. — Старшина поправил фуражку. — Этот, об асфальт расколол.

— Ми иво на ситройка нашли, на ситройка, ай-яй-яй-ай-ай! Ай! — завизжал Фархад, получив от старшины очередной удар.

— Да ясен хуй. — Лейтенант посмотрел поверх Васиной головы. — Чемодан открой.

— Там инструменты, — тихо протянул Вася.

— Чемодан открой, мудила! — все таким же лишенным оттенков тоном бросил лейтенант.

Вася присел, открыл кейс.

— Нихуя себе! — крякнул старшина. — Ой, то есть… извините, товарищ лейтенант.

— Я не терарыст, я не терарыст, — завел свою волынку Фархад.

— Успокой его, старшина. — Лейтенант присел перед кейсом, снял фуражку, вытер рукавом лицо. — Да, дела… Вы, мужики, знаете, сколько за такие бабки дадут?

Вася попятился.

— Стоять! — рявкнул лейтенант. — Знаете, нет?

— Нет, — дружно ответили гастарбайтеры.

— Это… это, пожалуй, высшая мера… это, в общем, расстрел, да, старшина?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Сейчас поедем на дознание. Кого убили, куда труп дели, да, старшина? — почти шепотом продолжил лейтенант.

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Мы не убивали никого, — буркнул Вася. — Мы его на стройке нашли.

— Как же не убивали, когда убивали! — Лейтенант впервые поднял на Васю глаза. — При таких деньгах всегда труп есть. Обязательно.

— Не убивали мы, — упрямо твердил Вася.

— Может, ты и не убивал, а вот по другу твоему есть вопросы. — Мечтательно посмотрел на Фархада лейтенант.

— А-А-А-А-А! — В ужасе закричал Фархад, за что тут же схлопотал по почкам.

— Он тоже не убивал. — Вася закашлялся.

— Да? — Лейтенант надел фуражку, встал. — И почему я тебе верить должен? Вы тут ходите, баб наших насилуете, воруете. Может, тебя кончить прямо тут, и все дела?

— Ну и кончай! — Вася сплюнул и злобно зыркнул на лейтенанта.

— А глаза у тебя хорошие. — Лейтенант расстегнул китель. — Душно-то как, ёпта. Как же душно! И что мне с вами делать-то, с убийцами?

— Мы не убийцы, — повторил Вася.

— Правда? Значит, вас отпустить?

— Вроде того, — кивнул Вася.

— Ну ладно, — пожал плечами лейтенант. — Отпускаю.

— Как это? — Вася широко раскрыл глаза.

— А вот так. — Лейтенант подошел к Васе на расстояние указательного пальца. — Просто.

— Просто?

— А еще раз увижу в этом районе — тупо пристрелю, ясно?

Вася кивнул.

— Не слышу, бля! Ясно?! — рявкнул лейтенант.

— Ясно, — громко ответил Вася.

— Карманы выворачивай.

Вася расстегнул нагрудный карман и вынул две смятые пятисотрублевые купюры.

— А у тебя чего?

Фархад послушно достал из кармана пачку смятых полтинников и передал старшине.

— Это штраф, за регистрацию… Ну, вы поняли. — Лейтенант убрал деньги в карман. — А теперь ноги в руки и рысью отсюда!

Работяги попятились, потом резко развернулись, и, как ездовые собаки, вприпрыжку, понеслись вперед.

— Это… товарищ лейтенант, зачем же мы их отпустили? — Старшина подобострастно заглянул в глаза лейтенанту, когда гастрики скрылись из виду. — Они же унитаз разбили… и вот… человека за бабки убили, наверняка… Может, надо было их это, — старшина два раза согнул указательный палец, — того?

— Степень вины определяет суд, старшина. Мы просто порядок охраняем. И мирный сон граждан. Банкуй, — лейтенант расстегнул еще одну пуговицу на кителе. — Чего стоишь? Тащи кейс в машину! Блядь, как же душно-то… как же душно… щас бы пивком освежиться, да, старшина?

DEUX EX MACHINA

Не говорите мне ничего о «хороших» людях, потому что вся моя жизнь превратилась в руины из-за этих самых «хороших» людей.

Стивен Патрик Моррисси

Вова. Двенадцать часов дня

«Какой-то щенок проблему создал уапще на ровном месте»… Эх, Саслан, Саслан. Если бы ты в юности изучал философию, то знал бы, что проблемы не создают. Они сами возникают, и только «уапще» на ровном месте. Но ты же ничего не читал, кроме инструкции к гранате РГД, и в этом твоя сила, Саслан. Это якорь, который тебя удерживает. Ты не думаешь, ты стреляешь. Как викинги. Они тоже, помнится, встретив на острове незнакомца, сразу бросались рубить его на части. Потому что незнакомец мог оказаться либо захватчиком, либо злым божеством. Разрубил его — значит, отстоял свою землю, а если он тебя опалил огнем изо рта, значит, попадешь в Валгаллу. С любой стороны хорошее дело. Win-win.

А я много думаю. «Уапще» слишком много. Был бы я примитивнее, попросту не подошел бы к телефону или сказал, что за границей, или… в общем, отказался от этого дела. Но я же образованный раб смысловых надстроек. Прежде чем просто сказать «нет», я подумал о своем имидже человека, решающего чужие проблемы. Я подумал о том, как после отказа меня воспримут другие заказчики, о недостающей сотне тысяч, я подумал о том, что ты викинг, Саслан, а если викинг просит помочь, ему нельзя отказать, он тебе еще пригодится. Я слишком умный… в этом проблема…

Начало недели ясно намекало, что начинаются проблемы. Они всегда приходят сюда с сентябрем, с пробками, которые создают родители, что носятся по городу, покупкая тетради, учебники и всякое школьное дерьмо.

Все проблемы в моей жизни начинались первого сентября. Школьные драки, институтские романы, смена работы — все приходилось на сентябрь. Каждый раз, когда заканчивается лето, я начинаю нервничать, будто завтра снова в школу или институт. Ненавижу первое сентября. Чертов Гитлер начал войну первого сентября, а что сделал ты, чтобы не пойти в школу?

Все началось в понедельник, когда у меня загнил кактус, мирно росший почти два года. Напитался этой адской жарой, вылез из кадки, распластался побегами, и, сука, вырвал из земли корни. Я стоял над кадкой и почти плакал — его молодые отростки распластались по паркету, словно он сбежать хотел. Собрался с духом, напрягся, рванул и… растекся, как кисель, будто ему ноги отрубили. И даже домысливать не надо — все, абсолютно все хотят свалить из Москвы, даже кактусы.

Потом ЭТА. Неуклюжая в своей вечной отстраненности, будто обдолбанная эфиром, восторженно-наивная идиотка, уничтожившая мой диван. Человек, который случайно может взорвать у тебя дома атомную бомбу, приняв ее за зажигалку, а потом замереть между искореженными плитами, торчащей арматурой и пропищать что-то вроде: «Ой, я, кажется, подолом платья зацепилась за что-то острое!»

Потом Саслан со своим кейсом, в котором лежит миллион. Кейсом, который он сам отдал в руки первому встречному, а потом удивился, когда тот пропал. Дефиченто… больной человек, готовый перестрелять весь город из-за ничтожной суммы. Даже взятку интеллигентно дать не может, все оперирует этим старомодным ублюдским кэшем. А апломба — как у неработающей системы ГЛОНАСС. «Мнэ трыдцать сем, и я стою два ярда… я воэн». Воин.

Тоже мне, викинг. У викингов не было кейсов, у викингов не было сбережений, у них были только боевые топоры. Они забирали чужую добычу, часть отдавали своим богам, а остальное тут же пропивали и проедали. С другой стороны, чего ждать от человека, который, входя в управление полуразваленным молочным заводом (туманное утро, автоматчики работают периметр, охрана связана, бывший директор, полузадушенный телефонным шнуром, подписывает уставные документы), задал первый вопрос своему юристу:

«А какая у завода капытализыц будет через год?»

Чертов город, — ты ухитрился даже из чеченских бойцов сделать просто «инуэсторов».

А потом порвался зайчик… ушастый плюшевый зайчик цвета лаванды, такие делают только в Провансе. Внутрь зайчика вшит мешочек, набитый лавандой. Лаванда (Lat. Lavandula) — ароматический вечнозеленый кустарник. Римляне добавляли ее в ванны для свежести, использовали для стирки и уборки. Египтяне растили ее в священных садах Фив и готовили из нее благовония. Остатки лаванды были найдены в запечатанных урнах в гробнице Тутанхамона. Аромат лаванды помогает от головной боли, боли в суставах, ее масло способно лечить ожоги. Впрочем, посмотрите про это в Wikipedia. Главное — лаванда снимает стресс.

Стресс, который у меня никогда не заканчивается. Стресс, который меня преследует, ввиду особенностей работы. Стресс, который мешает принимать правильные решения. Поэтому, когда волнуюсь, я нюхаю зайчика. Точнее, его жопу — именно в эту часть животного вшит заветный мешочек.

Кто-то щелкает суставами, кто-то теребит четки, кто-то катает в руке шары или сжимает резиновое кольцо. Кто-то мастурбирует. А я нюхаю своего зайчика. Точнее, его жопу. С одной стороны, это успокаивает, с другой — таит в себе сакральный смысл: может быть еще хуже.

И вот сегодня, выходя из офиса Саслана, подумав о курьере, я судорожно сжал лежащего в кармане зайчика, и он треснул. Лопнул, прохудился, порвался по ебаному шву… в общем, все плохо. Это был последний зайчик из партии. Кто и когда поедет в Прованс, кого я могу попросить привезти мне зайчиков, я не знаю.

Мне пришлось остановиться и купить скотч. Как назло, скотч продавали только широкий, и мне стоило изрядных трудов вырезать аккуратную полоску, наложить ее на шов, прижать пальцами, потом удерживать минуты три, чтобы в итоге хоть как-то продлить жизнь зайчика. Теперь, когда я подношу его к носу, из зайчика не высыпается трава — но! Отвратительно пахнет химическим пластиковым дерьмом. Скотчем.

Поэтому каждый раз, когда нюхаю зайчика, я думаю о том, что оставшийся скотч я израсходую на курьера, которому чертов Саслан дал чертов кейс с чертовым миллионом. Курьера, который этот чертов кейс украл! Чертова, уродского сраного ничтожного курьера, из-за которого я порвал своего зайчика. Скручу его уродские жуликоватые ручонки, намотаю скотч вокруг шеи, чтобы поддушивать, а остальную часть пленки изведу на рты гребаной семейки курьера, если таковая имеется.

Остановившись на светофоре, достаю фотографию курьера. Бывшее когда-то смазливым лицо, дурацкий ponytail на затылке, довольно честный взгляд. В прошлом, вероятно, отличник. Неужели этот лох мог украсть миллион?

Смотрю записку с его адресом, практически рядом со мной… хм… соседушка. Наверняка дома его нет, если повезет, застану родителей. Дальше — друзья, бабы, хорошо бы жена с детьми, даже если бывшая. Хотя, если уж такой ботаник решился отвинтить у чехов миллион, о судьбе близких он вряд ли задумывается. «Детей в пизду, стариков в изоляторы», — примерно так пела одна гангста группа. И где теперь его искать? В Киеве? В Европе? На Марсе?

Интересно, есть у него открытый Шенген? Последнее слово вызывает ноющую тоску. Включаю музыку:

Ziggy played guitar…

jammin' good with Wierd and Gilly,

and the spiders from Mars

He played it left hand

but made it too far

Became the special man…

Почти год мы ездим вдвоем — я и Дэвид Боуи. А за окнами автомобиля город, который раньше назывался Москва, утыканный теперь уродливыми инопланетными сооружениями, которые люди по глупости называют домами, и вокруг снуют и снуют пауки с Марса — нынешние жители города. Остается лишь подпевать и имитировать голосом гитарные рифы, до того стало здесь херово. И посреди всего этого безумия мне кажется, что Зигги Стардаст — это я. В самом деле, если пауки с Марса уже здесь, то должен же быть и Зигги?

Мне тридцать пять, я стою два ярда… неплохая селф-презентация. Пошло, конечно, но точно. «Мне тридцать пять лет, на моих заграничных счетах девятьсот тысяч долларов». Я написал бы эту фразу на визитных карточках, если бы у меня они были. А что? Исходя из теории Саслана, в наши кислые времена сумма на твоем счете говорит о тебе гораздо больше, чем затертые «Доктор наук» или «Партнер». Фамилия, имя, отчество и цифры вместо телефона, чтобы сразу понимать, с кем имеешь дело. Берешь в руки карточку, а там написано, «Старший Партнер направления прайвет бэнкинг», а внизу цифра $45 000. Ну, разве можно доверять такому «прайвет бэнкинг» свои деньги? Если он сам не заработал, твои уж точно просрет. Направит их в погашение кредита Вольво, или элитного таунхауса «недалеко от Москвы» (километров этак в ста по Ярославке).

Представляете, сколько проблем удалось бы избежать, знай мы точно финансовую историю тех, с кем собираемся иметь дело? Сколько понтов бы ушло и сколько безмерных иллюзий развеялось? Сдается мне, фундамент, на котором стоит город, это не сваи и не бетон. Это понты. Убери их — все рухнет. Нет, положительно, я не люблю Москву и ее жителей с надписями на визитках, которые не соответствуют реальному положению дел.

Девятьсот тысяч. Восемьсот девяносто восемь тысяч пятьсот восемьдесят два евро, если быть точным. Легко запомнить — восемь, девять, восемь, пять, восемь, ноль.

Для того чтобы вспомнить свое прошлое, кому-то нужно перелистать дневник, просмотреть домашний фотоальбом или проскролить собственный блог. Мои воспоминания — в цифрах. Платежки, «свифты» с исполнением, выписки с кредитных карт…

Улыбка на старой фотографии может обмануть, показав, что в тот год ты был счастлив, хотя, вполне возможно, ты просто лицемерил, чтобы лучше получиться. Дневники и блоги — всего лишь эмоции, которые давили на тебя, пока ты писал «о самом важном решении в своей жизни». И только цифры не врут. Банальные бухгалтерские графы «было» и «стало» лучше всего говорят, кем ты был, кем стал и что потерял или чего не добился. Хотя, наверное, мог бы…

Первые сто тысяч упали на этот счет, когда ты продал свою мизерную долю в рекламном бизнесе, на исходе жирного 2006 года. Они же ушли с него в начале 2007-го, когда ты открыл свое «консьерж»-агентство.

Двадцать восемь тысяч в марте 2007 года ты заработал, пульнув ночным джетом пятерых проституток в Монако. Сорок тысяч — за оргию пятерых представителей РПЦ с плеймейт апрельского номера на вилле Хью Хефнера (ребята так комично отплясывали под Элвиса). Семьдесят тысяч минус десять процентов отката личному помощнику заказчика были выручены за организацию дня рождения русского клиента в берлинской тюрьме Шпандау (он там служил в армии) в мае того же года. Сто тридцать пять — за маскарад, ради которого пришлось на одну ночь арендовать Эрмитаж для нефтяного барона (так его бы назвали на Западе, на самом деле он колхозник. Нефтяной колхозник, из Анадыря). Это уже две тысячи восьмой.

Я вспоминаю, с какой легкостью люди тогда выдумывали собственное безумие, чтобы было что оплатить, и мне кажется, зеркало заднего вида отражает в этот момент какого-то другого человека. У него меньше морщин в уголках глаз, да и сами глаза — блестят. Кажется, он значительно моложе и веселее, чем тот, что сидит сейчас за рулем и подпевает Зигги Стардасту.

Это был неплохой год, в самом деле. По его итогам, только чаевые консьержам — в Лондоне, Париже, Милане, Нью-Йорке, на Сардинии, Кот д'Азур и черт знает где еще составили около восьмидесяти тысяч. Чаевые за то, что они доставали моим клиентам, в любое время суток — икру красную и черную, проституток совершеннолетних и не очень, геев, кислые щи, трансвеститов, квас, кокаин, зубных врачей для левреток, самолет для отправки к московскому ветеринару любимого кота. Они инициировали задержание полицией внезапно прилетевшей жены, пачками штамповали на таможне забытые теми же женами в летних домах бланки такс-фри, не имея на руках покупок, организовывали встречи тех, кто по известным причинам внезапно прилетел поздней «Сессной» из Питера вообще без каких-либо документов.

Их услугами пользовались миллионеры, топ-менеджеры, депутаты, партийные лидеры, беспартийные дилеры, вороватые чиновники, министры… Восемьдесят тысяч за год…

Это неразумно много по сравнению с тем, сколько я с их помощью заработал, непростительно много. Но персональный сервис, который ты продаешь, может быть только одним — лучшим. Я был лучшим в этом деле, по крайней мере, многие об этом говорили — до тех пор, пока я не вышел.

Так бывает. Однажды ты оказываешь сервис такого рода, что после этого никакие другие сервисы оказывать уже невозможно. Да и не рентабельно. Однажды ты решаешь проблему с некоей лодкой, на которой гуляла компания уважаемых на Родине людей. Интересных, милых, веселых и добрых. Из тех, кто водится только на экране телевизора. Они пили и танцевали всю ночь, а утром, после того как сошли на берег, по какой-то дикой случайности на верхней палубе, точнее, на флай-бридже остался лежать труп юной девы с двумя пулевыми ранениями. Несколько беременной. И вроде бы ни по кому из отдыхавших нет подозрений, а два пулевых ранения есть… и четыре полицейских из отдела криминальных расследований города Марселя… тоже есть… Впрочем, это долгая и смешная история. Потом еще пара-тройка таких же долгих, но чуть менее смешных историй. Потом еще и еще.

Ты уже не владелец консьерж-агентства. Ты — тот-которого-зовут-когда-возникают-нерешаемые-проблемы. Тот, кто внезапно появляется, чтобы решать их. Практически deus ex machina. Да, и машина у тебя теперь соответствующая. Aston Martin DB9 цвета «азур».

Такой вугы ex Aston Martin «на местности». Хороший плохой парень. Что-то среднее между следователем из «Леона» в исполнении Гэри Олдмена и капитана Анискина из фильма моего детства. Вам кто больше всех нравился в «Леоне»? Сам Леон? Малолетняя зассыха? Его цветок? А мне герой Олдмена. И знаете почему? Во-первых, он обладал безукоризненным стилем. Во-вторых, следователя было очень жалко, потому что люди его не понимали, и ему приходилось стрелять, чтобы хоть как-то объяснить им: ПОСЛУШАЙТЕ, Я ОЧЕНЬ РАНИМ!

В общем, подобные сервисы приносили стабильный доход и уносили нервные клетки. Я стал более раздражительным, немного сентиментальным, сильно циничным, слабо верящим. Моими друзьями стали всякие полукриминальные личности: честные осведомители, коррумпированные чиновники, дорогие проститутки, ебанутые хакеры и надломленные кокаином портфельные инвесторы. Я называю их Ziggy's Band. Они даже в телефоне у меня записаны как Виерд, Гилли, Ебанутая Диана, Жирная Молли. Я почти не помню их настоящих имен. И пусть прозвища не делают всю эту шваль лучше, они, несомненно, добавляют моей жизни иронии.

Ты подгоняешь предметы вокруг под собственный стиль и переименовываешь людей. Этот вирус космополитизма — страшная вещь. Сначала ты привозишь из Европы одежду, потом аксессуары, потом начинаешь возить лекарства. На следующем этапе ты словно невзначай просишь регулярно летающих туда знакомых, коих у тебя много, привозить продукты. В какой-то момент вся твоя квартира, от кофейной чашки до люстры, оказывается привезенной по частям из Лондона. Квартира, в которую зубная паста доставляется два раза в месяц посылками Е-bay, в которой журнал «Monocle» на прикроватном столике не может быть старше прошлого месяца, в которой аспирин — лучше швейцарский, чем немецкий, сигареты «Мальборо лайте», пожалуйста, только не из дьюти-фри, а из французской табачки. И колонка Тайлера Брюля в воскресной «Financial Times»… Если ты случайно забыл купить эту газету в воскресенье, врачи из нацистских концлагерей покажутся окружающим милыми докторами из сериала «Интерны». В общем, ты давно уже живешь во внутреннем Лондоне. Это твоя суверенная демократия на двухстах метрах в центре Москвы… до того момента, пока не придет сантехник. Его не переименуешь, даже и мечтать нечего.

Мечтать… я дал себе слово, что когда на счете будет миллион — я сваливаю. Выписываю адвокату доверенность на продажу недвижимого барахла, а сам сваливаю в Лондон. Между мной и ним — четыре часа лету с одной стороны, и сто тысяч — с другой. Такая вот занимательная арифметика.

Если добавить сюда чемодан, в котором лежат мои сто тысяч, и курьера, который его спиздил, получится веселенькое уравнение с картинками. С двумя картинками. Первая — слайд с фотографией звездного неба Лондона, на второй — пыль, которая оседает в воздухе, после того как московских окон негасимый свет потушен выстрелом из уютного чеченского подствольника. Кажется, Зигги Стардаст — это я и есть.

На Гоголевском встаю в пробку. Открываю окно, закуриваю. В любом случае, поиски курьера нужно начинать с его домашнего адреса. Пытаюсь отвлечься, нюхаю зайчика, смотрю на зеленую листву в сквере. Рядом с окном нарисовался оборванец:

— Дядь, возьмите журнал «Интим-услуги»!

— Спасибо, мне не надо.

— Почему? — удивляется пацан. — Все же берут.

— Яне трахаюсь.

— А, — пацан чешет затылок. — Может, вам часы нужны? — достает из-за пазухи желтого цвета, уродливый наручный будильник.

— У меня уже есть, — поднимаю руку, показывая ему пластиковые Casio, нажимаю на кнопку, чтобы поднять стекло, но пацан цепляется за него рукой и заговорщицким шепотом сообщает:

— Есть базы компьютерные. Менты, налоговая, телефонные номера, регистрация машин.

— Взломанные базы — это уголовное преступление, убери руки со стекла! — отворачиваюсь и смотрю вперед.

— Да лана тебе, дядь. У тебя машина такая хорошая, возьми базы, чё ты? Телефончик незнакомый пробить.

Не поворачивая головы, достаю из бардачка пистолет, кладу на колени:

— Я не отвечаю на незнакомые номера! — Парень ойкает. Поднимаю стекло. Светофор загорается зеленым. Еду.

Курю в машине напротив подъезда этого курьера. В пятый раз пробегаю глазами по карточке с адресом, телефоном, именем и фамилией. Денис Васильевич Давыдов, это же умереть можно! Интересно, имеет ли он отношение к легендарному историческому персонажу? Если да, то дедушке, лежащему на Новодевичьем, сейчас слегка стыдно. Он отчаянно рубился на всем скаку, увлекая за собой эскадрон гусар, а правнучек его бездарный топчет московские мостовые в стаде эскадрона курьеров.

Куда же ты ускакал, Давыдов? Где ты прячешься, сволочь с хорошими фамильными корнями? Думаю о том, как я ненавижу связывать людей скотчем. Руки липкие, особенно лунки ногтей, и ходишь после этого неделю, будто клей нюхал. Кажется, фенольный запах впитался в каждую пору.

Еще абсолютно мерзкое ощущение, когда отрываешь пленку от человеческой кожи. У меня в этот момент в голове рождаются крупные планы замедленной съемки: скотч отходит от кожи миллиметр за миллиметром, возникают и рвутся тонкие клеевые нити, отрывающие тургор кожи. Бр-р-р. В такие моменты мне гораздо больнее, чем жертве. Она — всего лишь чувствует, как скотч обжигает верхний слой кожи, срываясь с него. А я не могу заставить себя не домысливать, что она чувствует. И картинка в моей голове гораздо красочней того, что происходит на самом деле.

Выхожу из машины, осматриваюсь в поисках урны, которую, конечно, не нахожу. Роняю окурок на мостовую, тушу каблуком ботинка. Смотрюсь в отражение на тонированном витринном стекле продуктового магазина. Черный пиджак а-ля смокинг, купленный в Миланском Н&М, под ним белая футболка из мятой «бумажной» ткани от Slow and Steady Wins the Race, синие джинсы, черные тканевые ботинки с едва заметной вышивкой, от Adam Kimmel. Все-таки ботинки слишком выбиваются из общей канвы. Выдыхаю. Положительно, следует быть более внимательным к деталям, перестать молодиться и начать наконец носить носки. Это не взморье, это взгрязье…

Продвигаюсь к его подъезду, мысленно моделируя диалог с женой героя. В этот момент входная дверь открывается, и на ступенях материализуется полноватый джентльмен с капюшоном на голове и рюкзаком на плече, одетый во что-то невзрачно-мешковатое. Один короткий взгляд, и я уже гоню от себя мысль, что все так быстро и счастливо (не для всех) разрешилось.

— Добрый день! — говорю громко, нарочито широко улыбаясь. — Чтобы попусту не тратить ни мое, ни твое время, сразу скажу, что у меня за пазухой пистолет «Глок» с глушителем. В нем восемь патронов, и даже при моей не лучшей стрельбе по движущимся мишеням я надеюсь попасть в твою голову со второго раза. В твою дурную голову. Со второго раза. Меня зовут Вова. Где деньги?

— Какие деньги? — Курьер делает шаг назад.

— Один миллион долларов в серебристом пластиковом кейсе марки Samsonite, в пачках по десять тысяч в каждой, Денис. Всего сто пачек. Сто тысяч из них мои, и уж, будь уверен, ты у меня «Травиату» задницей исполнишь, если не отдашь кейс. Все партии. Так тебе будет больно.

— Я… я не понимаю, — периферийным зрением чувак начинает искать пути к отступлению.

— Даже не думай! — достаю из-за пазухи пистолет. — Медленно поворачивайся к двери, набирай код и медленно входи в подъезд. Мы поднимемся на один этаж, и ты мне покажешь содержимое рюкзака. Все просто, как анализ мочи. Одно твое движение, неверно истолкованное мною, и ты объясняешь предку, что Бородинским сражением теперь называется сорт мороженого. Comprende?

Парень медленно разворачивается и начинает следовать инструкции. На площадке второго этажа он открывает рюкзак, и на кафель падают три застиранные черные футболки, джинсы, пара белья, паста, зубная щетка в целлофановом пакете и альбом графитчика Banksy.

Я хмыкаю:

— А деньги где?

— У меня их нет.

— Понятно, — смотрю на часы. — Дома кто-то есть?

— Жена, — отвечает чувак. Губы пересохшие, язык еле ворочается.

— Мило, — замечаю я. — Ну, пошли, — накручиваю капюшон на руку, упираю дуло пистолета в спину.

Мы вваливаемся в прихожую, я закрываю дверь ударом пятки. Чувак будто повисает на капюшоне. Слева от входа кухня. У стола, спиной ко мне, сидит женщина. В одной руке книга, в другой — сигарета. На хлопок входной двери она не оборачивается, кажется, наше появление вообще остается незамеченным.

— Привет, — мямлит чувак откуда-то снизу. — Привет… Све… Света.

— Ты же уехал, — говорит она, не меняя позы.

— Он вернулся, — отвечаю я за него. Услышав незнакомый мужской голос, женщина резко разворачивается всем корпусом, откидывает со лба прядь светлых волос. Довольно красивое лицо, с правильными чертами. Лицо, никем давно уже не замечаемое, исходя из отсутствия макияжа, мешков под глазами и ненового халата в китайском стиле.

— Ой… здрасте. — Она поднимает на меня изумленные глаза цвета бутылочного стекла. Успеваю заметить, что она читает Гинзберга.

— Добрый день, — улыбаюсь, чуть отставляю в сторону дряблый мешок в виде тела ее мужа, демонстрирую пистолет с глушителем.

— А вы, — она делает нервную затяжку, — вы нас грабить, что ли, пришли? Так у нас все ценности сугубо духовные.

— Что вы, — улыбаюсь еще шире, — не грабить, а как бы это поточнее… экспроприировать экспроприированное. Я надеюсь, вы мне в этом поможете. Или придержите подол вашей юбки, леди. Мы отправляемся прямиком в ад.

— Какие у нас грабители пошли начитанные… Гинзберга цитируют. Надо же! — начинает она кокетничать.

— Встань! — возвращаю в голос немного стали.

— Зачем вы хамите! — Она слегка взвизгивает. Видимо, вспоминает, что женское очарование выигрывает войны и берет города. Но это не моя война и давно уже не мой город.

— Встань! — Стреляю в чашки, расписанные флористикой, горкой стоящие на полке выше ее головы. Чашки разлетаются вдребезги. Света вскакивает.

— Это «Кузнецов»… бабушкин, — шепчет она.

— У бабушки был хороший вкус и возможности. Отойди к окну. — Света послушно отходит и встает, опершись на широкий подоконник. — Пошли, — скручиваю запястье и волоку Дениску на кухню. Бросаю его на пол. Он садится, как плюшевый медведь, раскинув в стороны руки и ноги. Сажусь за стол. Делаю глоток не самого лучшего кофе из тонкостенной чашки. Судя по желтым разводам, любимой и давно используемой. Кидаю чашку в раковину. Денис со Светой провожают ее полет и последующее превращение в груду битого фарфора.

— Послушай меня, — смотрю не мигая на растекшегося по полу Дениса. — Вряд ли ты любишь свою жену, поэтому ее смерть — плохой аргумент для допроса. Если ты не ответишь, куда дел деньги, я последовательно прострелю ей колени. (Услышав это, Света машинально одергивает халат, будто его ткань способна защитить ноги ниже бедра). Она останется инвалидом, а ты как интеллигентный человек вынужден будешь за ней ухаживать до конца жизни. Первая операция пройдет в ЦИТО, неудачно. Потом еще одна, потом друзья порекомендуют тебе Мюнхен. Возможно, ты продашь квартиру, вы переедете в Клин, где твоя Света будет проклинать тебя, прикованная к постели. Проклинать до конца жизни. Тебе это нужно? Поэтому просто скажи, где деньги?

— У меня их нет, — повесив голову, ответствует Денис.

— Это неправильная версия, — навожу ствол на левое колено Светы. Достаточно красивое, следует отметить. Не заплывшее жиром.

— Он их на стройке потерял! — начинает истерить она. — Когда кислоты обожрался с этим своим дегенератом Сашей! С театроведом своим недоделанным!

— Замолчи, пожалуйста, — повышает голос Денис. — Вы понимаете… я эти деньги… одним словом… они сами…

— Хватить мямлить, идиот! — рявкаю на него. — Они сами, ногами ушли? Какая стройка?! Какая кислота?! Ну! Быстро! — привстаю, наотмашь бью его открытой ладонью по затылку.

— Я случайно открыл чемодан, понимаете? Увидел, что там деньги, а у меня кино, ну, вы же знаете! Потом Санька ЛСД принес, мы встретились… — тараторит он.

— У него кино, знаете? Уже семь лет он снимает кино! Артхаус! На который он ищет инвестора, вместо того чтобы в тридцать пять лет заняться наконец тем, что приносит хоть какой-то доход! Фассбиндер ты наш! — верещит Света.

— Заткнись! — кричит на нее Денис. — Не слушайте ее, я вас умоляю!

— Он инфантильный ребенок, понимаете? Он слишком хорошо образован, чтобы идти на работу, и я с ним уже… — продолжает она.

— Заткнись! — Лицо Дениса перекашивается злобой. — Ты ни черта в этом не понимаешь, номенклатурная дочка!

Я достаю зайчика, подношу к носу. Втягиваю ноздрями аромат лаванды. Химическая нота напоминает мне про скотч.

— Мы сожрали ЛСД, я поехал домой. В самом деле, я не хотел! — Он морщится и дергает веком, будто его иглой укололи в глаз. — Честно, я не хотел их красть… то есть хотел… но на самом деле я хотел снять на них кино. На эти деньги. Знаете, у меня сценарий, это… это мечта…

— Это совершенно идиотская мечта! — снова встревает Света. — Отгородиться от мира ширмой собственного снобизма, забыть о том, что ты женат, забыть о том, что ты взрослый мужчина наконец!

— Заткнись!

— Он даже деньги украсть не смог, вы понимаете? Миллион долларов, чеченских или дагестанских. Кстати, чьи они?

— Какая теперь разница? — взвывает Денис.

— Миллион долларов, которые он хотел потратить на кино! Вы можете себе представить? Вместо того чтобы сбежать отсюда, свалить ко всем чертям на первом самолете, в Европу! Родить там детей, жить… Он готов просрать миллион долларов на свою бездарную мечту!

— Что?! — орет Денис. — Бездарную?! Да как ты… как ты смеешь так говорить о том, в чем…

— Смею!!!

— Заткнись!

— Заткнитесь вы оба! — кричу я, лихорадочно убирая зайчика в карман. — Молчать!

— Да что вы себе позволяете?! — Света делает шаг вперед, растопырив пальцы на руках. Я встаю, двигаю ей прямой в лоб, она беззвучно падает на пол, рядом с Денисом.

— Она… Вы ее убили? — Он принимается щупать ей пульс, хотя очевидно, что делать этого не умеет. — Света! Светочка! Вы убили ее?

— Встать! — рявкаю я. — Встать, ублюдок! Тупица! Скотина! Встать! — зачем-то бью его ногой в грудь, он раскидывает руки и падает навзничь. Понимаю, что встать он не может. Снова достаю зайчика. Нюхаю. Схватив за грудки, отрываю Дениса от пола. Бью по щекам. — Куда ты спрятал деньги, урод?

— Она… она умрет? Она умерла? — лопочет он.

— Даже не надейся!

Часа два уходит на разгром двухкомнатной квартиры. Всюду вывороченные диванные подушки, выброшенные из шкафов вещи, постельное белье, коробки с елочными игрушками. Действие происходит под аккомпанемент играющего на реверсе «In my place» Coldplay, который я поставил на полную громкость в местном аудиоцентре, и стонущей на кухне, связанной скотчем Светы.

Денис сидит за столом, напротив меня, с распухшим носом и медленно темнеющими фингалами под глазами. В его руке стакан с William Lawson's, над головой, чуть левее, плакат с Дэвидом Боуи, времен Tin Machine. Я по пятому кругу выслушиваю историю про галлюциногены, Сашу, курьерскую компанию, драконов, стройку, и… сценарий.

— Ты понимаешь, что тебя чехи все равно ебнут? — глотаю виски. — Если бы ты вернул деньги, может быть, остался бы инвалидом. А так… будешь трупом. У тебя родители живы?

— Поймите… я не вор, я режиссер. — Денис начинает всхлипывать. — Я их потерял…

Я смотрю сквозь него. На плакат, потом на книжные полки со старыми, еще советскими изданиями Воннегута, Апдайка, Шоу, Хемингуэя, Сэлинджера, Теннесси Уильямса, Ремарка. У книг истертые корешки, из некоторых томов торчат закладки — пожелтевшие бумажки или календарики с мятыми краями. Наверняка в одних и тех же местах в «Рыбке-бананке» или «Трамвае желания». В одних и тех же местах…

Я перевожу взгляд, мажу по дивану, накрытому шерстяным пледом, лампе с отколотым абажуром, стоящей на трюмо, по старым фотографиям в рамках, за стеклом книжного шкафа, по подоконнику с засохшим лет десять назад фикусом и новомодным кальяном с иранскими мотивами на колбе. Рама широкого окна еще не заменена на пластик и выглядит совсем как в старой квартире моих родителей. А в углу, образованном стеной и подоконником, паутина трещины, и я закрываю глаза, чтобы случайно не найти еще какое-то сходство.

— А вы с друзьями в преферанс на кухне шпилите или здесь? — спрашиваю Дениса.

— Преферанс? — отзывается он. — Откуда вы знаете?

— Ну так где?

— На кухне.

— Я так и знал! — открываю глаза, и первое желание — ударить его наотмашь по еще кровоточащему носу. Допиваю виски, ставлю стакан на стол, медленно поднимаюсь.

— Знаешь, — говорю, — людей убивают за то, что они воруют деньги. А тебя убьют даже не за это. За попытку, причем неосуществленную. И знаешь, почему? Вы даже деньги не можете спиздить, не сверившись сперва с томиком Достоевского.

— Кто это мы? — осторожно интересуется он.

Начинаю волноваться. Достаю зайчика, не оборачиваясь выхожу из комнаты. Запах скотча, теперь уже совсем слабый, напоминает о связанной истеричке, сидящей на полу.

Захожу на кухню, резко срываю скотч с ее губ, беру столовый нож, разрезаю пленку на руках.

— Мразь! Ничтожество! Садист! — выплевывает ругательства Света.

Аккуратно прижимаю отошедший кусок пленки к рулону, проглаживаю пальцами, убираю в карман пиджака. Салфеткой вытираю лезвие ножа.

— Ты даже не представляешь, что с тобой будет! — шипит она мне в спину.

— И что же? — оборачиваюсь.

— Что? Да ты… — смотрит на нож в моей руке, потом мне в глаза. — Ты меня убить собираешься? Ну, давай, давай! Ублюдок! Ну, убей, что тебе стоит! Гопник! Ты понимаешь? Ты гопота, ничтожество!

— Ты слишком серьезно к себе относишься! — Аккуратно кладу нож на стол, иду к выходу. Кажется, она начинает всхлипывать.

На улице выбрасываю в урну их мобильники. Следовало бы еще телефонный провод в квартире перерезать, но я успокаиваю себя мыслью, что прежде чем позвонить ментам, семейка потратит час на споры о том, «твари они дрожащие, или право имеют». А им еще гениальность сценария мужа обсуждать…

Является ли курьер родственником легендарного гусара, я, к сожалению, забыл выяснить. Впрочем, какая теперь разница.

СТРАСТЬ

Двенадцать часов дня. Район Парка культуры

Лейтенант Федоров смотрел в окно. На коленях у него лежал кейс, на крышке которого было два пакета — синий, с фисташками, и прозрачный, для скорлупы. Федоров был сосредоточен на сложных схемах реструктуризации своего богатства. Базовые потребности, как то: джип «Ниссан Инфинити», переезд с доплатой из Мытищ хотя бы в Свиблово и пусть с потерей площади, а также поездка в Италию, которую он обещал младшей сестре, — уже были удовлетворены. Оставалось еще тысяч шестьсот-семьсот свободного кэша.

«Можно было бы землю взять. Ща, говорят, рынок-то растет. — Хрыык. Федоров сломал зубами скорлупу ореха. — Где-нибудь в районе Сергиева Посада. — Хрыык. — Нет, еще лучше на Новой Риге, там быстрее растет. Взять, к примеру, соток пятьдесят, на Истре, у воды, — хрыык, — интересно, почем там теперь отдают? Может, местные опера подскажут? У них-то, небось, есть». Хрыык. С каждой разгрызенной фисташкой в голову приходила все более весомая идея. Ближе к концу пакетика в Москву Федоров решил не переезжать, чтобы не светиться, машину купить попроще, в Италию… «фиг с ней, ладно. Обещал же». В итоге шестьсот тысяч долларов были вложены в участки у воды, в природоохранной зоне, найденные через старого кореша в Росприроднадзоре, сто пятьдесят тысяч потрачены на улучшение жилищных условий в виде покупки ста метров в монолите там же, в Мытищах. Сотка долларов рассована по ячейкам в разных отделениях Сбербанка на черный день, сотка оставлена на жизнь, машины и турпоездки. Полтинник был выдан старшине Кустову, который отвлекал своим мельтешением и гадким словом «подельник» с момента зарождения потока мыслеобразов, кредитных карт, банковских ячеек и аккуратных столбиков с цифрами.

Участки у воды Федоров решил скинуть через годик, когда «подрастут», а на вырученное заняться строительством. «Ну, контору можно в доле с местной префектурой организовать. Отдать им… процентов сорок… да хоть бы и пятьдесят, в рот им колеса. Главное, чтобы подряды были. А можно и ментовку бросить… хотя, нет. Какое никакое, а прикрытие. Нет, не уйду я из ментов».

— Да, Кустов? — вслух заметил Федоров и разгрыз последнюю фисташку.

— Так точно, товарищ лейтенант! — Кустов продолжал смотреть на дорогу. — А в каком смысле?

— Да во всех смыслах, Кустов. Во всех.

— Это точно. — Кустов чуть нажал на педаль газа.

В каких смыслах и почему «да» Кустов так и не понял. Все это время он пытался сосредоточиться на дороге и на том, что справедливость где-то там, скорее всего, очень может быть что есть. Визуализирована была эта самая справедливость левой рукой лейтенанта Федорова, лежащей на сером кейсе. По справедливости, рука должна была щелкнуть замком кейса и пересчитать пачки долларов. Потом Федоров попросит не отвлекаться от дороги, а сам начнет делить деньги поровну. Свои оставит в кейсе, а кустовскую долю сложит в непрозрачный целлофановый пакет, лежащий в бардачке как раз для таких случаев. Ну, или не поровну. Сорок на шестьдесят. Да фиг с ним, пусть тридцать на семьдесят, он все же начальник. Тридцать пачек — это же триста тысяч баксов!

Пейзаж впереди начал стремительно меняться. Запетляла проселочная дорога в ближнем Подмосковье, потом лесок, речушка, и вот уже расступились березки и явили достроенный до второго этажа красный кирпичный дом. А Галька сидящая рядом, говорит, что надо бы уже под крышу выводить, зачем им третий этаж, а Кустов ей отвечает что-то вроде «на кухне у себя командуй», но, памятуя о женской мудрости и о том, что именно Галька когда-то организовала разъезд материной коммуналки, после которого вымучена была двушка в Марьино, сам начинает думать о выводе под крышу. И еще о двух бутылках холодной водки в багажнике и ведре с шашлыком. Гладит Гальку по коленке и уже с ней соглашается, а вместо третьего этажа возникает новый джип «Ниссан Патрол». А дом все ближе, и теперь отсюда видно, как разбегаются по углам участка все свезенные сюда за нарушения и отсутствие регистрации районные гастарбайтеры. Выходит бригадир, на ходу засовывая под ремень пивное пузо, щерится подобострастно. Сейчас будут мозолистые рукопожатия, и «с приездом, Иваныч», и «Галька, водку в холодильник поставь». Действительно, какого черта нам этот третий этаж? Мы чё, олигархи, что ли? Простые же люди, египетская сила… простые люди.

Раздается характерный щелчок замка, Кустов вздрагивает всем телом, бросает резкий взгляд направо, и его мысль снова повисает между третьим этажом и Галькой. Но Федоров всего лишь открывает банку с пивом. И пальцы его левой руки, закончившие с банкой, теперь отбивают по крышке кейса какой-то ритм. Замки все так же закрыты. И каждый удар по крышке кейса разбивает недостроенный дом, неприобретенный участок, водку, бригадира, гастриков. И только Галька остается, с укоризненным лицом. И даже в ритме, который отстукивает Федоров, кажется, слышится «ни-ху-я, ни-ху-я».

А вокруг ненавистный город, с чужими дорогими тачками, раскрашенными девками, бомжами, опостылевшей ментовкой и уродами-начальниками. Город, в котором «справедливость» — это всего лишь название ток-шоу адвоката Макарова, а в жизни-то ее и нет. Есть лейтенант Федоров и его кейс, который, если разобраться, — ИХ. Или даже ЕГО, Кустова кейс. ОН же первый гастриков заметил. ОН!

Кустов аккуратно опустил руку, нащупал дубинку. «Если резко хватить Федорова по переносице, он сразу отрубится. Хлипкий, козлина. Потом пакет на голову — и в Москва-реку. Или подъехать на сбор мусоровозов и там как-то организоваться, чтобы труп в помойку положить. Нет, так, пожалуй, найдут, — думал Кустов. — А в реке? В реке, может, найдут, но не сразу. Точно. Лучше в реку. Потом докатаюсь до обеда, скажу, по его делам ездил, кейс забирать для начальства. Привезу кейс в участок, отдам Нефедову. Свои только заберу, сука. Половину. Чужого нам не надо, а половину отдай. Даже шестьдесят пачек возьму, за еботню с трупом. А остальные — да забирайте, товарищ майор. Кейс на рынке отдали, Федоров велел вам передать. Что внутри, не в курсе. Не открывал. Завтра сами у него и спросите, что за кейс и что внутри. А сам он где? А хуй его знает, товарищ майор. Вы кейс-то возьмите».

— Тормозни, — Федоров опустил стекло, высунулся. — Ну чё, какие новости? — окрикнул он надтреснутым голосом идущую по тротуару темноволосую девчонку в мини-юбке, усеянном красным горохом вульгарном топе и кедах.

— О, Федоров! — скривилась девчонка. — Ты о каких новостях? Сегодня же вроде не конец месяца?

— А у меня, может, праздник сегодня! День Счастливого Мента. Слышала?

— Не слышала. — Девчонка достала из малюсенькой сумки пачку сигарет. — Меня мама с детства к ухогорлоносу водила, у меня уши часто закладывало.

— Ну, так мы сейчас тебе уши поправим, — заржал Федоров. — Да, Кустов?

— Это точно, — обреченно выдохнул старшина.

— Козюлина, скажи честно, ты ведь регистрацию так и не сделала? А? А я ведь тебя так просил, так просил! — Федоров поправил фуражку.

— Ну ваще! — Козюлина зажгла сигарету, затянулась, выпустила дым в сторону милицейской машины. — И чего?

— Как чего? Ты в городе нелегально находишься, нарушаешь закон. И непонятно чем занимаешься. Вот ты мне объясни — ты учишься? Работаешь?

— Слушай, командир, — отбросила Козюлина сигарету, — чего ты доебался, а? А то ты не знаешь! Где я работаю, ты у Киры спроси, ладно? Он тебе денег, что ли, забыл занести?

— Как это ты разговариваешь, Козюлина? Какие деньги? Какой Кира? Гусары денег не берут, да, Кустов?

— Это точно. — Кустов посмотрел на чемодан и зашептал: — Нафига она нам нужна, товарищ лейтенант, денег у нее все равно нет.

— Разберемся, — облизал Федоров верхнюю губу.

— А это? — Кустов показал глазами на кейс.

— Разберемся. — В глазах Федорова мелькнула похоть. — Козюлина, ну-ка, подойди к машине!

— Отъебись, командир! — Козюлина сделала шаг назад. — Я устала как собака. От азербайджанцев еду.

— А я тебе массаж сделаю.

— Спасибо, мне такой массаж не по деньгам. — Козюлина сделала еще шаг назад.

— Ну, я чё, за тобой бегать буду? — Федоров резко открыл дверь и в два прыжка оказался рядом с Козюлиной. — Давай в машину, ща в отделение поедем!

— Нет, ну вы суки беспредельные, конечно! — верещала Козюлина с заднего сиденья. — Ну не первый же год друг друга знаем. Какого хрена ты делаешь, козлина?

— Давай, давай, Козюлина, быкуй. — Федоров разложил на кейсе содержимое ее сумки.

— Сумку отдай, будь человеком! Мне еще за квартиру платить.

— Заплатишь. — Федоров сложил обратно в сумку презервативы, помаду, тюбик с лубрикантом, пудреницу, мобильник и через плечо кинул сумку на заднее сиденье. — На-на, не ори. Нам чужого не надо. Вдруг у тебя бомба там? А копейки твои не нужны никому.

— Да, точно. Я террористка.

— А вот это уже предстоит доказать следователю. — Убирая в карман ее деньги (три тысячи двести пятьдесят рублей), Федоров встретился взглядом с Кустовым. Кустов сдвинул брови.

— Не ссы, разберемся, — одними губами прошептал Федоров.

«Вот пидорасина», — подумал Кустов.

— Окно разблокируй, курить хочу. — Козюлина шлепнула рукой по спинке федоровского кресла.

— В общественных ментах… то есть местах, не курят! — заржал Федоров. — Но дамам можно. А будешь хорошо себя вести, я тебе духи подарю. И туфли еще. Вчера у заезжих армян взяли. Они их контрабандой из Турции возят.

— Шампунь еще подари, — Козюлина выпустила струю дыма в окно и беззвучно добавила: — мудило дешевое.

На светофоре рядом с ними остановилась БМВ с помятой правой дверью. Из открытых окон «бэхи» несся тягучий гитарный риф. Кустов бросил взгляд на водителя, сильно небритого чувака в шапке носком и с опухшими глазами. Чувак смотрел прямо перед собой.

— Наркоман херов, — Кустов перевел глаза на пассажирское сиденье «бэхи». На сиденье лежал компакт-диск, на обложке которого трое осунувшихся чуваков с сильно подведенными глазами, по виду чистые пидорасы, смотрели куда-то вверх. PLACEBO — гласила надпись на диске. — Точно, наркоман. Может, досмотреть?

Кустов подумал о том, что, возможно, лежит в карманах у парня, о том, сколько с него можно будет получить, потом о том, что все, как обычно, заберет себе Федоров, стиснул зубы и отвернулся.

Let's spend the night in Jimmy Choo's

I'll give you coats and cheap shampoo

I'll give you nothing else to do

Now we're stuck on rewind…

Let's follow the cops back home,

Follow the cops back home,

Let's follow the cops back home,

And Rob their houses…

О чем так нудно поют свои наркоманские песни пидорасы из машины, Кустов не понимал. Да это и не имело значения. Значение теперь имел только кейс.

КОЗЮЛИНА

Серебристый кейс, стоящий на столе, то приближался, то удалялся. С каждым его приближением Катя отмечала новые и новые черты на его матовой поверхности. Извилистая микротрещина, похожая на ветку дерева, скол краски в левом нижнем углу, затертости, симметрично разбросанные по поверхности (от частого соприкосновения с коленями охранников, курьеров и водителей, его возивших). Затертости складывались в причудливую рожу, похожую на кошачью, а трещина — в продольную морщину. Помещение будто пропало. Стены, стол, два колченогих стула, компьютер, календарь над столом — все окуталось туманом и исчезло. Оставался только кейс, будто висящий в воздухе, и кто-то пыхтящий сзади. Кто-то толкающий Катино тело вперед и всасывающий назад.

Катя всегда так делала с клиентами. Старалась сосредоточиться на чем-то одном — потолке, стене, спинке кровати, оконной раме. Упереться в одну деталь окружающего мира, чтобы не чувствовать рук на бедрах, груди и спине и чужих пальцев в волосах. Со временем она даже научилась абстрагироваться от инородного тела внутри себя. Только мысль о презервативе, который не дай бог порвется, не отпускала, а то бы и к члену можно было привыкнуть.

Этому Катя научилась в школе, в кабинете зубного врача, классе в седьмом. Она утыкалась глазами в лампу зубоврачебного станка, ныряла в этот молочный свет и растворялась в нем, отсекая лязг инструментов, жужжание бормашины, заглушая боль в десне или зубном канале.

В такие моменты Катино сознание существовало отдельно от тела. Сначала оно складывало фрагменты потолков, рам и стен в лица подружек, врагов и случайных приятелей, потом обычно мысль упархивала. В хорошем настроении — домой, к маме, со скрюченными, узловатыми руками в буграх и наростах, которые появились из-за того, что уже больше двадцати лет она плетет из лозы корзины в городе Коврове, к сестре, девятикласснице Нинке и ее прожженному на рукаве пуховику, который она донашивала за Катей, к отсутствию у Нинки зимней обуви и к тому, как этим летом Катя все-таки приедет к матери, как минимум на неделю. С духами, тортом и сувенирами.

В плохом — на съемную квартиру в Лялином переулке, две комнаты которой отведены под прием клиентов, а в двух других проживало семь девчонок. В Катиной комнате имелась древняя тумбочка с полой ножкой. А в ножке — все Катино богатство: восемьсот долларов, свернутые в трубочку и обмотанные фольгой (от пожара). И страшней всего было, если мысль долетала до того момента, как кто-то из девок откручивал эту ножку, запускал в отверстие мизинец и извлекал наружу Катино сокровище. Это было страшнее групповух, ментовских или бандитских субботников и неистовых дагестанцев. Пожалуй, по степени ужаса с этим мог сравниться только порванный презерватив.

Обычно долетать до такого вселенского ужаса Катя мысли не давала или замещала подружкин мизинец собственным. Извлекала скрутку, в которой к тому моменту уже лежало, к примеру, тысячи полторы, собирала нехитрый скарб в спортивную сумку, спускалась на первый этаж, садилась на корточки и извлекала из расщелины под лестницей полиэтиленовый сверток с загранпаспортом…

С паспортом помог один сердобольный профессор, зацепивший Катю в канун получения годовой премии или помощи от студента, или взятки за диплом. В общем, не важно. Главное, что профессор открыл в Катиной жизни, — это страна Египет, в которой проживают в изобилии богатые арабы, а белокожих девушек проживает мало. Особенно девушек, умеющих делать горловой минет. Арабы щедры и похотливы. По рассказам профессора, они только и делают, что ищут, кого бы из европейских девушек трахнуть (а для них любая страхолюдина — секс-бомба) и немедленно одарить деньгами. Еще в Египет не нужна виза, только загранпаспорт, который профессор ей и выправил — за полгода бесплатных минетов (на большее старик не был способен). Еще у профессора на полке стояли золотые часы, которые Катя аккурат после получения загранпаспорта намеревалась украсть, да так и не украла. То ли из благодарности, то ли из жалости. В общем, не взяла.

…Достав загранпаспорт, Катька ехала в турагентство на «Белорусской» (сколько раз она проезжала мимо него в такси с клиентами), на фасаде которого висел плакат — «Дешевые туры в Египет. Лучшие гостиницы». В турагентстве немедленно покупались билеты на ближайший день долларов за пятьсот, потом Шереметьево… Далее в Катином сознании наступал black-out, потому что на самолетах она в жизни не летала и что будет между открытой дверью такси и посадкой в Египте, представить не могла.

Зато Катя точно знала, что будет потом. Море «малахитового цвета», как говорил профессор, пальмы, белые «алебастровые» или что-то в этом роде гостиницы, арабы в красивых машинах на набережной, маленький ресторанчик с кофе, «сваренным на углях» (как это, Катя понять так и не смогла), и новая жизнь. И начнет ее Катька (в этот момент клиент обычно подходил к финальной сирене матча) с бокала «искристого просекко» (так было описано это неизвестное вино в брошюре «элитного» супермаркета, попавшейся ей на глаза в гостинице, куда ее как-то раз привезли провинциальные бизнесмены). Вино будет пениться, шипеть в бокале и…

…в этот момент обычно происходило натужное сопение или утробный вскрик или стон, и картинка будущего мягко сворачивалась в ком, как старая газета, забирая с собой молочный туман и являя Кате окружающее пространство во всем его бытовом уродстве. Тут же она начинала ощущать на себе чужие руки, прикосновение чужого тела, чужие капли пота и хлорвиниловый запах презерватива…

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — заорал в распахнувшуюся дверь Кустов — ЧП!

— Чё ты орешь, мудило? — Федоров оторвался от Катиной шеи, явив миру красное, вспотевшее лицо. — Ты чё, дебил?

— Горим, товарищ лейтенант! — Кустов перевел испуганный взгляд с Федорова на Катю. — С архива началось, а там так прихватило, проводка наверное… третий этаж уже того…

В этот момент комната наполнилась топотом, милицейскими криками, шумом падающих предметов. В воздухе резко обозначилась гаревая вонь и химический запах тлеющей изоляционной ленты.

— Уходим, товарищ лейтенант! — Кустов резво уклонился от падающего куска потолочного покрытия.

— Ой… — Федоров глянул перед собой, поспешно натянул спущенные до колен брюки, схватил со стола китель и опрометью бросился к выходу.

Катя застыла в той позе, в которой ее оставил служивый Ромео, и принялась вертеть головой, принюхиваясь, как собака.

— Кейс, кейс там остался, придурок!!! — послышалось из коридора, потом раздался звук торопливых шагов, но в этот момент балка перекрытия рухнула, извергнув сноп искр, за ней посыпались провода, куски ветоши и вырвавшееся на свободу пламя. Вход в комнату занавесился шторой огня.

Приближающийся жар вернул Катю в реальность, она встала, одернула юбку, схватила кейс и, размахнувшись несколько раз, как это делают профессионалы боулинга, метнула его в окно. Подбежала ближе, углом кейса отбила торчащие из рамы осколки, взобралась на подоконник, посмотрела вниз. Прикрыла глаза, перекрестилась, как учила бабка, и прыгнула, не совсем удачно приземлившись на клумбу.

Оказавшись на земле, Катька резко, насколько позволяла боль в ноге, рванула дворами прочь от конторы. Добежав до угла продуктового, она оглянулась, сфотографировала взглядом клубы черного дыма над зданием, снующих вокруг ментов, отъезжающие машины, сплюнула под ноги, ухмыльнулась и процедила, практически не разжимая зубов:

— Так вам, суки, и надо. Боженька все видит.

ПОГОРЕЛЬЦЫ

Вова. Час дня

Выхожу из душа, нарочито медленно вытираюсь полотенцем, чищу зубы. Беру с полки один одеколон, нюхаю, ставлю на место. Потом другой, третий. В общем, веду себя как провинциальная девушка, впервые попавшая в отдел косметики в дьюти-фри. Стараюсь задержаться здесь под любым предлогом.

По дороге в гардеробную стреляю из пульта в музыкальный центр, откуда Roisin Murphy, словами «strictly rolling VIP», из «Dear Miami», напоминает мне, что я — ничтожество, проживающее пусть и в центре, но Москвы. Открываю шкаф, извлекаю с самой верхней полки пыльный холщовый чехол для одежды. Достаю из него косметичку и вещи. Аккуратно клею усы цвета вылинявшей мыши, подбираю наиболее уебищные очки без диоптрий. Потом влезаю в шкуру оперуполномоченного ФСБ: костюм цвета грифеля, стоптанные ботинки, короткие носки, белая рубашка в катышках, замусоленный галстук. Золотые часы с символикой ФСБ. Тело не понимает, куда его засунули, и пытается отторгнуть инородные предметы. Кажется, я немедленно покрываюсь сыпью.

Выхожу на кухню. Даю телу таблетку ксанакса. Смотрю в окно.

On the burning sun, and try not to cry.

Да-да. День сегодня потрясающий. Невероятный день. Сначала эта полоумная семейка Давыдовых, муж жрет кислоту, жена доедает остатки собственного снобизма, потом чертова стройка с пылью, кирпичами под ногами, жутким грохотом кранов, гастарбайтерами, которые вспомнили о кейсе только после того, как один оказался подвешенным над недостроенной шахтой лифта, а второй на время вырублен ударом ржавой трубы. Спасибо прорабу с жутким запахом изо рта, что безошибочно вычислил этих жуликов, да и то потому, что у него с утра то ли унитаз, то ли раковина пропала.

И главное, никто из фигурантов не виноват. Оно само так вышло. Они как бы и ни при чем. Это же такой город, где если лежит миллион долларов в кейсе, это автоматически означает — они твои, чувак! Будто мама в детстве не говорила, что брать чужое нельзя.

Спускаюсь на первый этаж, уверенно разрубая рукой воздух, этак по-путински, прохожу мимо консьержа, который меня, конечно, не узнает. Дед консьерж, сам, видимо, из бывших, встает из-за стола, делает грозное лицо, но оценив костюм, очки и чеканную походку, понимающе кивает и улыбается…

Эта извращенная улыбка тут везде. В их щербатых ртах, вечно бегающих глазках, свиных щечках… в их плакатах с рекламой неработающих мобильных операторов, в рекламе «элитных» домов, в которых невозможно жить, в антинаркотической «наружке», после которой отчаянно хочется подсесть на метамфетамин. В окнах ресторанов, фарах автомобилей, хипстерских скутерах. Натужная, вымученная улыбка педофила, заманивающего в подъезд очередную пятиклассницу. И даже приторные в своей приветливости учительницы, фрезеровщики и вагоновожатые на социальных плакатах, люди, призванные изобразить счастливое от трудовых будней лицо Москвы, кажется, говорят тебе своими рыбьими губами:

— Я ЗАЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО СМЕРТИ, СУКА.

Спускаюсь еще ниже, в гараж, дохожу до угла, стягиваю брезентовый чехол с двадцать первой «Волги», сажусь за руль. Перекладываю на сиденье кейс с рабочими инструментами, кучей полусломанных шпионских девайсов и парой ксив. Завожу мотор. Сижу, слушаю его неровный гул. Включаю магнитолу, в которой старенький, затертый диск «Duran Duran» воспроизводит «I don't want your love» образца 1987 года. Смотрюсь в зеркало заднего вида.

Предварительный итог по полудню: испорченный маникюр, ссадина на правом запястье, ботинки, намертво пропитанные строительной пылью, и съеденный на нервной почве «БигМак» (я даже не пытаюсь вспомнить, сколько в нем отвратительных калорий, чтобы с ума не сойти). Мой сегодняшний круг общения с мелко криминальными личностями явно намекает, что злой рок поселил меня в отечественный сериал. А памятуя о предстоящей встрече с ментами, — скорее всего, это… как его, кажется, «Глухарь». Если так дальше пойдет, к вечеру начну брать взятки с рыночных торговцев или крышевать тамбовских «бомбил».

Включаю радио, которое сообщает, что Медведев отправил в отставку Лужкова. Я представил, сколько народу с утра приложилось к бутылке виски, не понимая, кому теперь заносить и что будет с уже занесенным. Я представляю их лица, одно за другим, настолько они похожи. Типология мерзости. А вы говорите Кант, метафизика. Переключаю обратно на CD:

— I don't want your love to bring me down, — поет Саймон Ле Бон.

И я с ним согласен. Я не хочу твоей любви, Москва. Я хочу выглядеть, как прикольный полицейский из клипа Beastie Boys — Sabotage, а выгляжу… даже на «Глухаря» не тяну, если честно. Сменить диск? Поставить Лепса? С чем там у него рюмка на столе стояла? Ну уж явно не с кальвадосом…

У здания ментовки происходит что-то странное. Весь тротуар залит белой пеной, два пожарных расчета сматывают шланги, пахнет мокрыми тряпками и жженой пластмассой. Как быстро. Не успели мэра снять, они уже жгут архивы.

Автоматически встаю на носки, но вспоминая, что одет в «конторское», преодолеваю омерзение и аккуратно шагаю ко входу. На крыльце тучный мужик в майорских погонах ругается с пожарным. Подхожу ближе:

— День добрый, как мне начальника отделения увидеть?

— Да какие, нахуй, пробки?! — не обращая на меня внимания, орет майор. — Надо было жопу раньше оторвать, тогда б успели!

— Добрый день, — повторяю. — Где начальник отделения?

— Сгорел, — отмахивается от меня майор. — Я на тебя такой рапорт накатаю, ты себе шланг свой в жопу засунешь!!!

— Майор, я щас шланг тебе засуну, — достаю ксиву. — Полковник Ерохин, ФСБ России. Где начальник отделения?

— Э, — майор пялится на ксиву, заносит руку, чтобы отдать честь, понимает, что без фуражки, и тараторит: — Здравия желаю… вот я, начальник, майор Рукавишников… понимаете, сгорели мы вот… тут.

— Вижу, что не утонули. Разговор есть.

— Так… это, — майор оглядывается по сторонам. — Нам же… кабинет… нет же теперь кабинета-то…

— Не принципиально. — Беру его за рукав, отвожу в сторону. — Сегодня утром в вашем районе убит фельдъегерь. Пропал кейс с документами, содержащими государственную тайну. Между девятью и десятью часами утра. Где смена, которая в это время дежурила?

Майор округляет глаза. «Висяк!» — читается в его зрачках. Выдерживаю паузу, пытаясь понять, — он или нет? Или не он, но уже в доле?

— Смена… смена… — Он зачем-то достает телефон, судорожно тычет в кнопки, потом убирает. — Так они же здесь еще! Товарищ полковник! Они-то…

Майор засовывает голову в выгоревший проем входной двери и орет голосом, которому позавидовал бы Хосе Каррерас:

— Федоров! Федоров! Кустов! А ну, мухой сюда!

Раздаются хлюпающие звуки. Будто лошадь идет по лужам. Из проема выходят двое ментов. Худощавый, похожий на олигарха Прохорова лейтенант в закатанных по колено форменных брюках и размокших, будто картонных ботинках, с доской для дартс в руках, и старшина, пониже ростом, всклокоченный, с закопченным лицом, прижимающий к груди обгоревший монитор.

— Все, что удалось спасти, товарищ майор, — извиняющимся тоном лопочет «летёха» и демонстрирует доску.

— Вот идиоты-то! — Майор бьет по доске, выбивая ее из рук лейтенанта. — Чё ты притащил-то? Чё ты притащил?! Простите, товарищ полковник.

Старшина ставит монитор в пенную лужу и отходит назад.

— Так, — майор утыкает руки в боки, — фуражки где?

— Так пожар же, — пытается оправдаться лейтенант.

— А! — отмахивается майор. — Вот такие теперь кадры, товарищ полковник. Не то, что в наше время. Так! Товарищ полковник из ФСБ. У нас ЧП на районе. Доложить по форме, что происходило утром на вверенной вам территории и потом мне отчитаться!

— Есть! — Менты отдают честь. — Здравия желаем, товарищ полковник!

«Господи, неужели эти дебилы бабки спалили? Жаль, нельзя сейчас зайчика достать».

— Лейтенант Федоров и старшина Кустов по вашему приказанию…

— Вольно, — достаю сигарету. — Пошли, поговорим. Спасибо, майор.

По дороге к ближайшей лавочке менты тревожно оглядываются в сторону начальника. Все-таки в доле?

— Ну что, мужики, сгорели на работе? — сажусь на лавку, разминаю в руках сигарету. Менты остаются стоять.

— Да, — выдыхает лейтенант, — такие дела!

— Значит, вы теперь вроде как погорельцы? — пристально смотрю в глаза старшине.

— Выходит так, — старшина отирает лицо.

— Повезло вам!

Старшина удивленно смотрит на меня.

— Так теперь по указу премьера всем погорельцам компенсация положена. Два миллиона. Лицо старшины оживляется.

— Так это ж вроде тем, кто от лесных пожаров, — неуверенно говорит лейтенант.

— Так вы с пожарником договоритесь, что рядом лес горел, может, и вас занесут в погорельцы.

— Зачем же это нам договариваться? — Лейтенант застегивает верхнюю пуговицу.

— Бабки получите. Выходное пособие будет. Шучу. — Отряхиваю пепел с лацканов пиджака. — Отделение-то теперь всяко расформируют при таких делах. На вашей поляне государева фельдъегеря убили. По оперативке — двое гастарбайтеров. При нем был кейс с миллионом долларов. Для офицерских вдов везли, — достаю замусоленный носовой платок, отираю лоб. — Тех гастарбайтеров полчаса как на Лубянку упаковали. Хорошо, бабушка их опознала, да. Он бедный вышел из машины, а они ему хрясь трубой по голове! Бабушка с котом гуляла, прямо на ее глазах. Двадцать три года парню.

— У нас тут гадов этих паскудных как мышей развелось, товарищ полковник, за всеми не уследишь, — разводит руками лейтенант.

«Конечно не уследишь. Зачем тебе следить? Тебе же за них прорабы откатывают».

— А может фельдъегеря не на нашем участке убили? — с надеждой говорит старшина. Его лицо почернело, под цвет гари.

— На вашем, старшина. На вашем. Гастарбайтеров тех менты приняли. И отпустили. Но уже без кейса. По показаниям самих убийц.

— Да врут они все, падлы эти! — Лейтенант театрально повысил голос. — Да разве можно, чтобы мы убийц отпустили, товарищ полковник? Ну проституток, ну пьяниц, это, конечно, бывает. Но гастарбайтеров…

— Давайте так, мужики, — открываю кейс, достаю ручку, листок бумаги, — я пойду покурю, с майором вашим поговорю. А вы мне через полчаса фотографию рабочего дня. Когда заступили, когда вернулись в участок. С кем пили, кого трахали. По часам.

Хлопаю себя по коленям. Выдыхаю, встаю с лавки. Плюю под ноги. Что еще делают «конторские» в таких случаях? А, про честность. Я забыл про честность.

— Вы, мужики, лучше по-честному верните. Либо скажите, кто взял. Я ж понимаю, все бывает. Служба. Просто день сегодня такой смурной. И кейс с деньгами не с теми оказался. Все равно потом расскажете. В конторе. Сами знаете. Оно вам надо?

Отхожу в сторону, захожу за ближайший куст, отплевываюсь, пытаясь очистить глотку от слов «контора», «служба» и «мужики». Расстегиваю ширинку.

Сзади доносится сбивчивое дыхание, что-то среднее между старым ротвейлером и молодым алкоголиком. Поворачиваюсь. Так и есть. Передо мной стоит ментовский старшина.

— Что, — спрашиваю, — уже готово?

— Виноват, товарищ полковник. — Старшина смущенно переводит взгляд с моей ширинки на свои ботинки.

— Вольно, — застегиваю ширинку, — докладывай.

— Мы, товарищ полковник, взяли тут блядь одну… виноват… проститутку. И товарищ лейтенант ее…

— Без животных подробностей можно, старшина? Это к делу относится?

— Еще как, товарищ полковник! В общем и целом, товарищ лейтенант ее того, — тараторит старшина, смешно дергая кончиком носа. — А в этот момент на втором этаже как ухнет! Балки посыпались, я ему кричу: «Горим!» — он бросает эту проститутку, китель хвать — и из кабинета, а она внутри осталась…

— Старшина! — рявкаю. — Какой, к черту, лейтенант, какая блядь, и зачем мне слушать про твой пожар?

— Как какой?! Федоров, товарищ полковник. А блядь эта, извиняюсь, вы ее сами так назвали, в комнате горящей осталась! И кейс с ней! Я вот думаю, сгорел он или она сбежать успела. Вот в чем вопрос, товарищ полковник…

— Так все-таки это вы чемодан украли! — мучительно хочется достать зайчика.

— Так точно, товарищ полковник. — Старшина зачем-то снимает фуражку. — На тот момент времени получается, что мы. А дальше получается, что она…

— Адрес! — выдыхаю, стараясь сбросить лишнее напряжение.

— А нас сразу уволят, товарищ полковник? Или можно надеяться на неполное служебное? — Старшина заигрывает глазами не хуже проститутки, про которую только что рассказывал. Надеюсь, что увижу и сравню.

— Адрес!

— Адрес у товарища лейтенанта. — Старшина делает шаг назад.

— Ты что, торговаться со мной вздумал? — беру его за пуговицу на мундире. — Честь советского офицера с ментовским харчем попутал? Ты, сука, думаешь, мы для всех «вышку» отменили? Про спецсуды слышал? Адрес, ну?!

— Серпов переулок, дом 5, товарищ полковник, я рапорт сам, товарищ полковник! — затрясся старшина.

Отъезжая от ментовки, бросаю взгляд в зеркало. В этот момент лейтенант бьет старшину в нос и немедленно получает в ответ. Между джентльменами, похоже, разгораются дебаты.

— И с этими людьми мы собираемся создавать полицию, — говорю я вслух, укоризненно качая головой. — Честь советского офицера, спецсуды… откуда во мне все это?

— Ziggy really sang, screwed up eyes and screwed down hairdo like some cat from Japan, — отвечает мне Боуи.

СЛАБОСТЬ

Козюлина. Серпов переулок. Час дня

Когда Катя в подъезде своего дома открыла кейс, первой мыслью было вытащить из него столько пачек, сколько влезет в трусы и лифчик, а остальное выкинуть и бежать сломя голову. Денег в кейсе было столько, что за них… даже не убить могут, а сделать что-то еще более страшное. Потом Катя подумала, что лучше остальное не выкидывать, а отнести в церковь. И свечки за всех поставить. За маму, за сестру, за девчонок, даже за сутера своего, Кирилла. За всех, кроме ментов. Но до ближайшей церкви ходу было минут двадцать, а до квартиры всего семь этажей, прикинула Катя. Да еще загранпаспорт, вот он, под лестницей, в щели.

Катя пригнулась, просунула руку, нащупала под полиэтиленом дерматиновую обложку, вытащила документ и уверенным шагом пошла к лифту. Даже хромота внезапно прошла.

В квартире уже были Дашка и Аленка, вернувшиеся с ночной смены, и Тонька, которая спала, кажется, уже сутки, после того, как позавчера вернулась от дагестанцев, куда ее отправил Кира за сокрытие непомерных чаевых: десять тысяч рублей ей сунул командированный сибиряк в гостинице «Украина».

— Это чего у тебя за барахло? — спросила Дашка, выпучив глаза, отчего сходство с аквариумным японским карпом стало еще очевидней.

— Это? — Козюлина мельком глянула на кейс. — Да азер мой, Арас, оставил. Документы какие-то. В гостинице забыл, бухой, вот я и прихватила. Верну вечером. А то скажет, своровала. А так, может, еще и бабок даст.

— Ага, даст, — Дашка повела плечами, — жди. Жрать будешь? Я суп сварила.

— Нет, Дашуль, пойду, полежу, — отмахнулась Катя. — Чего-то укатал он меня, как трактор. Лучше чаю выпью и спать.

Оказавшись в своем закутке, отделенном от остальной комнаты книжным шкафом, Дашка присела на кровать, укутала кейс одеялом, как ребенка, и раскрыла заграничный паспорт.

Собираться нужно было быстро, пока ни менты, ни Кира не нагрянули. Но отчего-то Катьку охватила безумная слабость. Она легла рядом с кейсом и бездумно уставилась на страницу с фотографией. Комната разом пропала, все подернулось туманом, как бывает, когда она с клиентом. Перед глазами лишь собственное фото, а в ушах шум волн, который она слышала только по телевизору. Страх погони постепенно отпускал, менты, Женька и прочие гады стали вдруг какими-то картонными и неопасными, а в животе разлилась приятная теплота, как после оргазма, который Катька пару раз случайно словила, один раз после выпускного, а другой — с таможенником этим, или с таксистом, или… Отчаянно клонило в сон… в котором уже шептало море, а негр, разносящий мороженое, звонил в колокольчик. Блин, почему в колокольчик? Непонятно…

БОРЩОМ

Вова. Серпов переулок. Два часа дня

Один звонок, третий, четвертый. Наконец дверь открывает девчонка лет двадцати пяти, с опухшим лицом, в коротком халате, едва прикрывающем зад. Отмечаю выделяющиеся синие нитки капилляров на правом бедре, и, чуть выше, дырку на халате. Достаю ксиву.

— А, понятно, — цедит девка. — Светк, а Светк! Регистрации наши принеси.

— Козюлина Екатерина в данный момент здесь находится?

— В смысле? — Она непонимающе вылупилась на ксиву. — А вы разве не регистрации проверять пришли?

— Регистрации ваши ментам покажете, — убираю ксиву в карман. — ФСБ России. Где она?

— Там, — девка испуганно отстраняется, — спит.

Прохожу в коридор, пытаюсь задержать дыхание, чтобы не впитать запахи пригоревшей еды, дешевого парфюма, свалявшейся одежды, пота и еще чего-то, совсем отвратительного. Не могу точно понять, что это за запах, от которого хочется блевать. Кажется… впрочем, не хочу об этом думать. Открываю дверь в дальнюю комнату, захожу за шкаф и обнаруживаю ее на кровати.

— Просыпайся, Козюлина. — Девчонка не отвечает. — Просыпайся, говорю.

Трясу ее за плечо, она резко подскакивает, садится на кровати, трет глаза и начинает испуганно вертеть головой. Сколько ей лет? Девятнадцать? Двадцать? В таком макияже не определишь.

— Где кейс? — Она отползает к краю кровати. — Кать, ты взяла чужую вещь, и я за ней пришел.

— Какой кейс? — Она пытается взвизгнуть. — Ты о чем, командир?

— Посмотри на меня. Как думаешь, я похож на командира? — сажусь на край кровати, закуриваю. — Пожалуйста, отдай кейс, не тяни резину.

— Не похожи. — Она вся как-то вдруг обмякает, будто ее держали на натянутой леске и разом отпустили. — Совсем не похожи…

— Я хочу мой кейс. — Она отдергивает одеяло, вытаскивает кейс и протягивает мне. Принимаю, щелкаю замками, пересчитываю пачки. — Спасибо.

— Вы меня теперь убьете, да? — будто и не она говорит, а кто-то озвучивает. — Убьете, да?

— Нет! — Встаю, снимаю пиджак, накрываю им кейс, беру под мышку. — Тебе лучше уехать из города — сразу после того, как я уйду. Уехать.

Катя берет подушку, ныряет в нее лицом и начинает мелко-мелко дрожать всем телом.

— Деньги нужны? — Она поднимает на меня зареванное лицо и отрицательно вертит головой. — Как знаешь.

Выходя из комнаты, успеваю заметить загранпаспорт, на том месте, где раньше лежала подушка.

Стремительно покидаю квартиру. У порога понимаю наконец, что вызвало рвотный позыв. Один давний знакомый рассказывал, что стал геем в силу неудачного первого сексуального контакта с женщиной. Особенностью контакта было то, что ее пизда пахла… борщом… Он тогда не смог и потом стал тем, кем стал. Так вот. В этой гребаной квартирке пахло тем самым борщом.

БРАТУШКИ

хорошие сука бошки

в этот раз лучше чем в прошлый

огонь зажигалки тускло вспыхнул в салоне гелика

всё очень ровно

езда по встречной без кипеша и истерики

тёмные кепки тусклые фиксы

мальчишки не любят бриться

бригада из Подмосковья — колхозники

один к одному

как солёные грузди в банке у мамки на полке

синие наколки — сувениры с севера

кричит кричевский

базар увесистый честный

слово весит тонн десять

Кровосток. Колхозники

Ленинградское шоссе в районе магазина ИКЕА. Около двух часов дня

«Золотые купола на груди наколоты. Только синие они и ни крапа золота». Ромуля приглушил магнитолу и открыл окно:

— Борща бы ща съесть, да пацаны?

Стадо машин впереди замедлялось и замедлялось, пока первые головы не уперлись в щупальца огромной, местами недостроенной эстакады. На горизонте сверкали крышами торговые центры, автосалоны и кабины строительных кранов. Вдоль широкой, пятиполосной дороги плотно натыканы рекламные щиты, зовущие на далекие морские курорты, обещающие невозможно дешевую сотовую связь и бесконечно длинные, почти дармовые кредиты на японские и корейские автомобили.

Ромуля смотрел на пейзаж за окном оценивающе, как нормальные, ровные пацаны смотрят на стоящих у обочины проституток. Собственно говоря, в Ромулином мироустройстве Москва и была блядью. Развязной, порочной, в меру ухоженной, но ужасно дорогой. Дорогой даже не из-за выдающихся достоинств по женской части, а просто ввиду испорченности богатыми сазанами, кавказцами и нефтяными коммерсантами, которые, не зная, куда девать бабки, переплачивали ей за быстрый секс. Ромуля сплюнул за окно сигарету и прищурился, будто прикидывая — налить Москве водки или с ходу склонить к минету, без прелюдий?

— Хороший город. Богатый, — крякнул Ромуля. — Только пробки большие, да народу много. Но это хорошо, когда народу много. Да, пацаны?

— Москва-а-а, — протянул сидящий рядом Геша, зачарованно смотревший перед собой. — А бабы-то, ты посмотри, как бабы одеты, а? Как шалавы… культура!

— Волыны где? — раздался сиплый голос сидящего сзади Боряна. — А?

— Да все ровно, Борян, — обернулся Ромуля, — не кипешуй.

— Чё ровно-то, а? — Борян подался вперед, между сиденьями. — Чё ровно? Где волыны?

— Под ковриком, у меня под сиденьем, — нехотя ответил Ромуля. — Они же без патронов всяко… и заявление, что несу в мусорню сдавать, при мне. Все как ты сказал.

— Сказал, — Борян поправил сдвинувшуюся на глаза кепку, — знаю я твои «сказал». Не проверишь, так нас либо мусора заметут без заявления, либо волыны где похеришь. А как на мокрую делюгу пойдем, будешь бумажкой махать, кхы-кхы-кхы, — утробно засмеялся Борян.

— Мокрое, — вполголоса бросил Ромуля, — чё сразу мокрое-то? Может, так обойдется.

— Через плечо, — зло буркнул Борян. — У тебя все «обойдется». Слушай, когда тебе дело говорят, еба.

— Да слушаю я…

— Мы в Москве… дела… — снова встрепенулся Геша. — А магазинов-то вокруг, магазинов! Это ж охуеть можно! Город, сука, барыг, в натуре!

— Слы, — Борян закатил Геше увесистый подзатыльник, — за базаром следи!

— Чё, чё, чё? — засуетился Геша, — ты, чё, Боряныч, творишь?

Ромуля вопросительно зыркнул на Боряна.

— Вот чё, — Борян ткнул пальцем в правое стекло. — Храм проезжаем, а ты материшься. — И снял кепку.

— Ну, ты, Геша, в натуре, даешь, — укоризненно покачал головой Ромуля, — краев не видишь…

— Абсдался, мужики, простите! — Геша сорвал с башки кепку и словно уменьшился в размерах.

Троица быстро повернула головы к церкви и начала креститься. Борян неслышно забормотал молитву.

— Простите, мужики! — Геша убедился, что церковь осталась позади, и с опаской натянул кепку.

— Бог простит, — сухо отрезал Борян, — я за тебя, дурака, попросил.

— Спасибо, — кивнул Геша.

Следующий час ехали молча, обдумывая произошедший косяк. Ромуля оглядел сидящих в салоне, словно спрашивая разрешения, и прибавил у магнитолы звук:

— Жиган-лимон, с тобой хочу гулять, — ободряюще запел Михаил Круг.

Троица бандитов приехала в Москву из Твери. На самом деле к бандитам из них можно было отнести только Боряна, отсидевшего за разбой. Остальные двое — разменявший тридцатку Ромуля и двадцатисемилетний Гешка, ну какие из них бандиты? Так, жульбаны. Ромуля после армии помыкался охранником, потом «торпедой» у местной братвы, собирал деньги на тверских рынках, потом братву разогнали, и повис Ромуля в воздухе. Ни семьи, ни детей. Работать негде, бандитизмом заниматься тоже. Весь Ромулин поселок Нижние Кочмы — пустой магазин да заколоченное здание сберкассы. Грабить, в общем, некого, кроме друзей-алкашей. Поехал обратно в Тверь, устроился на автомойку, где и познакомился с Боряном, изредка заезжавшим мыть свою «девятину».

А в гешкиной судьбе если что и было бандитского, так это дворовые разговоры и обсуждения сериала «Бригада». Купившись на блатное очарование Боряна, Гешка за разговорами о воровском фарте притирался-притирался и оказался в конце концов в их компании, будто всегда там был.

Вместе пытались вписаться в пару полукриминальных тем, но реальность резко диссонировала с кино. Никаких «полян», которые можно было бы отжать в криминальной войне с конкурентами, в городе не было. Все «конкуренты» носили синие костюмы и имели корочки помощников депутатов, а «поляны» оформились в холдинги, концерны и фонды. А те, что не оформились, плотно сидели под местными ментами, прокуратурой или налоговой.

Еще год назад емкие определения «ссучился как, а ведь мы с ним в девяносто втором», которые отпускал Борян в адрес людей, с которыми был знаком по блатному прошлому, воспринимались уважительно и давали надежду на то, что Борян, единственный «не ссучившийся», ввинтится в криминально-деловую среду города, используя свой блатной авторитет. Сегодня говорил такое Борян все реже, и даже Гешка, похоже, уже не надеялся в отдельно взятой губернии повторить путь Саши Белого.

Обмозговав текущую ситуацию одним погожим вечером за бутылкой водки, пацаны решили, что ехать надо туда, где хорошо и жирно. Туда, куда хотят попасть все, чтобы кусок этого жирного оттяпать. В Москву. Небольшой неприятностью были сами москвичи, которые, по мнению пацанов, никого не любили, да и уступать свои куски не хотели. Но «на пятнадцать мильонов человек пара десятков лохов для нас всегда найдется», — заключил Борян. На том и порешили. Ромуля за неделю справил у знакомых военных два «Стечкина», Гешка кой-чего продал, кой-чего занял на первое время. Борян намарафетил «девятку», и поехали они в Москву…

— «Белорусский вокзал», — вслух прочел вывеску Борян. — Почти в центре, кажись. Надо бы хату снять на первое время. Как думаешь, Ромуль?

— Дело, — сухо ответил Ромуля.

— Давайте я выскочу, поспрошаю людей, тут, мне говорили, прям с табличками «сдам хату» стоят. Прям на вокзале, — затараторил Гешка.

— Не мельтеши, — осадил его Борян, — вокзал — место приметное. Нечего тут палиться.

— Я думаю, надо газету купить и по объявлениям прошерстить, понять, что да как, а посмотреть Гешку отправим. Скажет, мол, молодая семья, сам менеджером работаю, — предложил Ромуля.

— Слышь, какой я тебе менеджер! — забычил Гешка. — Борян, скажи ему, чё он меня так называет?

— Осади, — закурил Борян сигарету. — Мобила левая нужна, пацаны. И пожрать было бы неплохо.

Ромуля тормознул у обочины, под вывеской какого-то кафе.

— «Рыга», — прочел Гешка и заржал. — Воту них в Москве пизданутые названия! Борян, ты бы стал жрать в кафе с названием «Рыга»?

— Я тебе кто? Ты еще спроси, стал бы я жрать в кафе с названием «Параша»! — сплюнул Борян в окно.

— Пацаны, «Волгу» видите? — Ромуля указал пальцем вперед, через две машины. — Из нее какой-то старый фраер вылезает, может, сорганизуем?

— Не стремно? — Борян поглядел по сторонам.

— Чё стремно-то? Я такого на раз сделаю! — Гешка вспомнил, как несколько лет назад воровал барсетки из машин торговых представителей, забиравших выручку за реализованное шматье в местных «Промтоварах».

— Как думаешь? — Борян похлопал Ромулю по плечу.

— Годится, — кивнул Ромуля. — Ты знаешь, Борян, я…

… — Ты знаешь, Саслан, я против таких решений. С другой стороны, этот человек украл твои деньги, — ставлю на стол пустую чашку, смотрю на «командирские». — Это твое дело. Поступай с ним как знаешь. Адрес точно записал?

Разъединяюсь. Прикуриваю, смотрю по сторонам. Глазам даже зацепиться не за кого. Еще вчера здесь сидела примодненная молодежь, телевизионная тусовка и приятного вида бездельницы. Но стоило «Рагу» прослыть модным местом, как все изменилось. В одном конце зала — бухгалтерия с неимоверными рисунками на нарощенных ногтях, в другом — менеджеры социальных медиа (так, кажется, теперь принято называть всех, кто уже не торговый агент, но еще не безработный). Владельцы, кажется, даже музыку сменили. Звучит какой-то постылый downtempo, смесь не то La Roux с Еленой Ваенгой, не то Nouvelle Vague со Стасом Михайловым. Впрочем, от всех четверых давно хочется блевать. Перевожу взгляд на кейс. Один миллион долларов. Вот, собственно, и все.

Подгружаю в айфоне расписание рейсов на Лондон. В теории успеваю на поздний аэрофлотовский из Шарика. Один миллион долларов. Вспоминаю всех героев сегодняшнего дня. Проститутку, ментов, гастеров, Дениса этого малахольного. Можно не сомневаться, что эти деньги для них гораздо важнее, чем для чеченцев.

Я пытаюсь вспомнить их глаза, но ничего, кроме суженных зрачков чужого страха, не всплывает. Наверное, у них были мечты, вполне вероятно, их жизнь могла бы как-то измениться с внезапным обретением миллиона.

Минут через сорок деньги вернутся владельцам. Еще через час будут доставлены московскому чиновнику. Взятка за очередной кусок земли, дом или что там он им подписывает. Если вдуматься, какое это свинство — один чиновник получит чемодан, полный мечтаний как минимум шестерых людей. Мечтаний о другой жизни, которой никогда не будет.

Был бы я писателем романтического направления, я написал бы что-то вроде «этим крысам в пыльных кабинетах можно простить то, что они воруют наши деньги. Но то, что они воруют наши мечты, — никогда».

Но я не писатель. Я работник по временному договору. А все эти сопли — от усталости. И кейс мои викинги, скорее всего, никуда не повезут. Лужка-то сняли. Да и жизнь моих сегодняшних пациентов никак бы не изменилась, с шаровыми деньгами. Просрали бы они их так же глупо, как получили, уж в этом я уверен. Можно сказать, что жизнь показала этим людям эпизод увлекательного кино. Кино, права на которое купили другие…

И единственная романтика этой повести в том, что у «хвостатого» курьера красивая жена. Возможно, у нее все наладится после исчезновения этого дебила, который даже деньги в руках удержать не сумел. Надеюсь, они его все-таки убьют, а не просто покалечат. Не хотелось бы, чтобы она остаток жизни провела между случайными приработками и работой сиделки. В самом деле, не хотелось бы. Совершенно искренне говорю…

Уже на улице мысленно укоряю себя за то, что бросил деньги, не посмотрев счет. За то, что не спешу отучаться от этих жлобских привычек, с которыми в Лондоне будет тяжело. Бросаю кейс на сиденье рядом с собой, завожу крокодилоподобную «Волгу» со второго раза, включаю поворотник. Трогаю.

Величайшей проблемой людей, думаю я, является наивное заблуждение, что они умнее или хитрее других. Всех моих сегодняшних героев сгубили идиотские мелочи, продиктованные собственной жадностью и глупостью. Никто здесь уже давно не заморачивается деталями, в которых, как известно, кроются дьявол и исламские радикалы. Машину слегка ведет, или мне так кажется.

Невнимание к деталям рождает ошибки. Вовремя не посмотрел налево, переходя дорогу, не пропустил пьяного водителя, не обернулся, снимая деньги у банкомата. Господи, да я могу книжку написать, как подобные мелочи нас губят.

Достаю зайчика. Прикладываю к правой ноздре. Теперь он слегка пахнет «конторским» пиджаком. Неприятно.

Машину снова ведет. Сбрасываю скорость, выруливаю к левой обочине, останавливаюсь, выхожу. Так и есть. Правое заднее пробито, резина практически сплющена под ободом. И какого черта я до сих пор не сменил это говно на «японку»? То ли от лени, то ли от детского очарования бравыми кагэбэшниками на таких же «Волгах» из фильма «ТАСС уполномочен заявить»…

Вскидываюсь на визг тормозов. За ним следует звук разлетающегося вдребезги стекла. Чьи-то руки выдергивают с пассажирского сиденья кейс, и «девятка» или подобное совковое говно цвета «мокрый асфальт», заерзав задними колесами, уносится вперед. Рука бессознательно выхватывает «Глок», но это уже не спасет. В голове поселяется хаос: Кто? Залетные? Следили давно? Меня подставили? Может, их чехи наняли, чтобы за работу не платить? Шлюха эта навела? Менты?

Через пару минут все это становится неважным. Как мальчишку расчесали. Как клерка после получки. Лошара ты дешевая, Володя. Лошара. Достаю телефон. Тычу в цифры:

— Алексей Михайлович, я вас сильно отвлек? Это Вова. У меня в вашем районе вещь украли. Мы могли бы встретиться? Это важно.

ПАРИТЬСЯ

Пресненские бани. Двадцать часов пятнадцать минут

— А-а-а-а-а-а, Гешка, дай пять! — Борян звонко хлопнул по протянутой ладони и снова захлебнулся хохотом. — Я умру ща! Ну, красава!

— Не, ну, главное, как этот поц старый закипишевал, а? — Гешка изобразил человека, выходящего из машины. Сделал встревоженное лицо, поднял брови, вытаращил глаза, отклячил зад и засеменил вокруг стола, размахивая руками. Потом присел на корточки, нарочито комично, чуть не завалившись на бок. — Не, ну как же так-то! Колесо-то! А тут мы — опаньки! Я ебашу стекло, хватаю чемодан, по газам — ив дамки!

— Ну, артист! — Ромуля хлопнул себя по коленям, отчего простыня, в которую он был обмотан, съехала, обнажив плечи и грудь с татуировкой, чуть выше сердца — чайки и полустертая дата. — Братишка, тебе, в натуре, надо в театр идти или в кино!

— А старик, наверное, ща с инфарктом лежит, готовится ласты клеить! — Гешка ловко подцепил с тарелки вспотевший кусок докторской колбасы, — а главное, непонятно, откуда у него такие бабки-то!

— Спиздил, откуда ж еще. — Борян начал разливать водку из запотевшей бутылки. — Они тут, в Москве, только и делают, что пиздят. А Россия на них работает. Будем, пацаны.

Троица чокнулась и разом замерла, ожидая, когда водочный заряд, опалив глотки, упадет в желудок. Вид у присутствующих был довольно странный. На столе колбасы, сыр, рыба трех сортов, коньяк, водка и овощи. Графин с соком. В общем, все то, чем славен стол в дорогом ресторане, в рамках представления о таком ресторане у парня со Среднерусской возвышенности. На лицах братвы, между тем, нарисована была какая-то отстраненность. Будто это и не ими были оплачены сауна и богатый стол, и не для них везли проституток, а попали ребята сюда случайно. Закутались в простыни и ждут, когда зашедший банщик или хозяин трапезы погонит их вон. Вероятно, так чувствовали себя варвары, забравшиеся после взятия города в термы. Не понимая, как им себя вести — то ли копировать манеру поведения римлян, то ли придумать свою.

— Ромуль, а ты со своей доляной что делать станешь? — первым очнулся Борян.

— Я-то? — Ромуля почесал затылок. — Магазин у себя на местности выкуплю. Водкой буду торговать, макаронами там… а может, и нет… но первым делом хату куплю в Твери… чтобы, значит, такая. — Ромуля начал было изображать руками контуры будущей квартиры и замер.

— А я дом куплю. — Борян вставил в уголок рта сигарету, чиркнул зажигалкой, потом вынул сигарету изо рта. — Где-нить подальше от Твери. К озерам хочу. Баню срублю. Не это вот говно, — он обвел руками пространство, — а настоящую, русскую.

— Мужики! — вскочил Гешка, — давайте лучше тот автосервис выкупим, ну, где мы все познакомились, а? Чё думаете?

Но договорить ему не дал официант, просунувший голову в дверь:

— Мужчины, к вам посетители.

В предбанник ввалился долговязый парень в джинсовой куртке, надетой поверх «кенгурушки», и спортивных штанах с мотней. За ним робко протиснулись пятеро девиц, прижимавших к груди сумочки из кожзаменителя, так, будто боясь замочить их в разом поднявшейся воде.

— О, какие гости! — крякнул Ромуля. — Заходи, не бойся, девчонки! Мы уж заждались!

— Здрасте! — выплюнул парень. — Как отдыхается?

— Все путем, мужик! — Борян подтянул простыню, встал с лавки и начал ходить вокруг девчонок.

— Девочки чистые, нерожавшие, — затянул сутенерскую мантру парень.

— А мы вроде тоже холостые бездетные! — Заливисто хохотнул Гешка. Проститутки выстроились вокруг стола и принялись недоверчиво разглядывать клиентов. Клиенты, судя по лицам некоторых девиц, доверия не внушали.

— А сколько берем-то? — Геша подошел к рослой брюнетке и сунул ей руку под футболку. Брюнетка сделала шаг назад. — Не, ну мы так не договаривались! — Гешка деланно обиделся. — Мы вслепую выбирать не можем. Командир, ты им скажи, чтобы весь прайс-лист показали!

— Девочки, раздеваемся! — Сутенер подошел к Боряну, безошибочно определив в нем старшего. — Вы сразу на два часа возьмете? Или продлите после часа?

— Мы-то? — Борян посмотрел сначала на Ромулю, уже заигрывавшего с блондинкой, успевшей раздеться до чулок телесного цвета, потом на кейс с наброшенным сверху махровым полотенцем. — Я даже не знаю… Пацаны, вы как думаете?

— Через час разберемся! — бросил Гешка, стараясь не отвлекаться от двух девиц. — Хотя я бы этих двух часа на три в тест-драйв бы взял.

— Борян, берем на час всех, кроме длинной! — Ромуля ткнул пальцем в сторону сиротливо прижавшейся к стене рослой брюнетки, похожей на знаменитую «девушку с веслом». — Или, может, всех…

— Ясное дело! — крякнул Борян. — Короче, дылду забираешь, а остальные пусть в парную идут… чтобы… значит… — чем закончить фразу, Борян так и не нашел.

— Платить сейчас будем или по ходу пьесы разберемся? — вкрадчиво начал сутер.

— По ходу, по ходу! — заторопился Борян, увидев, как подельники увлекают за собой девиц в соседнее помещение. — Через час заходи, только не раньше! — Борян подошел к джинсам, вытащил из них две пятитысячных купюры, протянул сутенеру и, закинув край простыни за плечо, двинул в парную.

Сутенер, дождавшись, пока за Боряном закроется дверь, двумя пальцами, будто червяка, поднял купюры на уровень глаз. Посмотрел на них, потом на накрытый полотенцем кейс и презрительно плюнул на пол.

Борян плотно прикрыл дверь, сделал товарищам знак рукой и увлек их в боковую спальню. Гешка, перед тем как нырнуть туда, успел хлопнуть одну из проституток по заднице.

— Ух! — Гешка потер руки. — Ну, пацаны, Бог нам помог, вот как я скажу!

— Не поминай всуе, — назидательно посмотрел на него Борян. — Накличешь.

— А чё? Видно, фраер тот по-плохому деньги нажил, вот они к нам и ушли. Скажи, не так, что ли? — Гешка хлопнул по руке Ромулю, ища поддержки.

— По ходу так. — Ромуле явно не терпелось в парную.

— Я вот чё скажу. — Борян обнял за плечи товарищей. — Вы цены за сауну и харч видели?

— Ну? — насупил брови Ромуля.

— А представьте, сколько мы за блядей заплатим?

— Борян, ты чё, у нас теперь денег-то, — начал было Ромуля.

— Не мельтеши! — Борян нагнул голову вниз, подавая пример товарищам. — Я тут черный ход присмотрел, дверь железная, сразу от выхода из парной. Так вот, я свалю через нее с вашими вещами и чемоданом, а вы минут через десять подтягивайтесь к главному входу, как есть, в простынях. Я вас там прихвачу на машине.

— Чего, прям ща, что ли? — Гешка скривил губу.

— Да хорош ты! — Борян вдавил руку в его плечо. — Потом, конечно. Я ж не кум, чтобы от шмар тебя отрывать, гы-гы-гы…

— А охрана-то не прочухает? — Ромуля недоверчиво посмотрел на Боряна.

— Слы, вы же в простынях. Скажите, друзей встретить. Чё она прочухает?

— Борян дело говорит! — Гешка шмыгнул носом. — Ты прикинь, на сколько мы эту баню выставим! А еще девок посчитай!

— А не надо такие цены ломить, — заключил Борян. — За всю жись не заработаешь, чтобы тут один раз нормально попариться…

СУТЕНЕР

Третье транспортное кольцо в районе метро «Беговая». Двадцать один час пятнадцать минут

Закрыв крышку кейса, Кирилл подумал о том, что столько он не смог бы заработать, даже если бы получилось продать все женское население одного спального района города Москвы на горную базу моджахедов. Во-первых потому, что Кирилл не знал, где находятся базы моджахедов, а только слышал о них в новостях, во-вторых, — даже если бы операцию удалось провернуть, моджахеды бы вряд ли заплатили.

К такому количеству бабла Кирилл тем не менее отнесся обыденно. Это лишний раз подтверждало его теорию Большого шанса. Кирилл четко знал: чтобы преуспеть в этой жизни, нужно делать что-то слегка противозаконное, но работая при этом кропотливо, хорошо, а главное — с людьми.

Его родители были инженерами и занимались, в основном, перекладыванием бумаг со стола на стол за призрачную зарплату и еще более призрачные перспективы. Тогда как тетка, имея высшее образование, работала медсестрой, посещая пенсионеров на дому («и воровала у них, где чего могла», как частенько злословила мать). Зато когда Кириллу исполнилось тринадцать, тетка въехала в двухкомнатную квартиру в Мытищах, которую ей нежданно-негаданно оставила в наследство одна из пациенток — одинокая старуха. Как единственной, кто выносил за ней «утки» и подавал корвалол.

В пятнадцать теория Большого шанса снова подтвердилась. Кирилл начал таскать деньги у родителей. У отца денег в карманах было мало, но пропажи часто приходивший пьяным отец никогда не хватался. С одной стороны, это позволяло Кириллу оставаться безнаказанным, с другой — деньги приходилось таскать уже с понедельника, чтобы к пятнице набиралась сумма, необходимая для похода на дискотеку.

Работа по отъему излишков денег у отца напрягала монотонностью, а главной проблемой была родная мать, осуществлявшая инспекцию отцовских карманов минутами раньше. Но Кирилл не сдавался и верил в свой Большой шанс.

И вот, в преддверии Восьмого марта и большой школьной вечеринки, Кириллу удалось опередить в прихожей мать, увлеченно рассматривавшую на кухне подарок, и выудить из хитрого тайника в подкладке отцовского пиджака увесистую котлету.

Следующим утром это породило большой социальный скандал, едва не закончившийся разводом. Мать метала молнии не столько из-за несправедливых упреков отца, обвинявшего ее в краже премии, сколько из-за отчаянной обиды, что этот «пьяный мудак потерял в метро кучу денег» (как позже она описывала ситуацию подруге по телефону).

Таким образом, Кирилл понял, что везет не тем, кто работает, а тем, кто раньше оказывается у кассы.

Именно этим он руководствовался при выборе будущей бизнес-модели. В девятнадцать, переехав в Москву, пока сверстники занимали свое время получением образования, Кирилл уже работал на подхвате у местных бандитов на нелегком сутенерском поприще. Пару лет он развозил по ночам проституток на точки, размещал рекламу и принимал звонки от клиентов. Когда лихие девяностые сменились тучными нулевыми, Кирилл, почувствовав дух времени, исполнил прием, опробованный на родителях, но уже в версии 2.0.

Кассира с пятничной выручкой из трех точек Кирилл забирал на своей машине каждое субботнее утро и отвозил на квартиру к одному из пацанов. Одним таким утром, по пути «на хату», кассир вышел из машины за сигаретами, а Кирилл, заменив в его сумке деньги на пачку таблеток экстази, набрал номер местного отделения милиции и сообщил о передаче крупной партии героина. Доблестные сотрудники приняли сразу всех — и кассира, и владельцев предприятия по торговле «мохнатой нефтью». Кирилл тогда добровольно явился в милицию в качестве свидетеля. Подельники отъехали на зону, менты ушли на повышение, а три точки с проститутками остались Кириллу. С тех пор прием денег с точек, звонки от клиентов и даже переговоры по съему квартир он осуществлял только сам, понимая, что кроить жизнь, исходя из теории Большого шанса, пытаются еще процентов десять постсоветских мальчишек, некогда поменявших пионерский галстук на жвачку Juicy Fruit у югослава на Арбате.

Бизнес Кирилла не то чтобы процветал, но и не умирал почти до самого конца нулевых, пока однажды его не вызвал майор из местного отделения и не прочел лекцию о последних президентских планах по модернизации, борьбе с коррупцией и готовящемся законе о полиции. На вопрос Кирилла, как все это соотносится с его бизнесом, майор сухо ответил:

— Будут сокращать. Выгонят. А у меня дача не достроена. Поэтому со следующей недели не двадцать, а сорок процентов. И чтобы без дураков, Кирюха…

— А если… — начал было Кирилл.

— А это уже закон об экстремизме, — подытожил майор.

В теории можно было сдать ментовского службе собственной безопасности, но что-то подсказывало, что в этом случае трюк не пройдет. СБ, получив «палку» на коррупционном майоре, наверняка приравняет проституток к полезным ископаемым, и, следуя соображениям национальной безопасности, отберет бизнес, как это уже вышло с ЮКОСом. Пораскинув мозгами, Кирилл решил, что Ходорковский наверняка пару миллиардов припрятал на будущее, а у Кирилла так не получится. Срок дадут тот же, а за душой только двухкомнатная квартира в Сокольниках, записанная на маму. И согласился с майором.

Тем не менее с того памятного разговора Кирилл присутствия духа и уверенности в завтрашнем дне не терял, так как больше ему ничего не оставалось.

Большой шанс представлялся ему теперь в виде девушки Прасковьи из Подмосковья, которую он тысяч за двести продавал региональному олигарху в жены, или забытого клиентом чемодана с компроматом, банковскими шифрами и фамилиями бенефициаров, или пьянки с политиком, после которой в руках у Кирилла оказывалась правильная ксива и щепотка федерального бюджета на организацию поставок молодежи женского пола на митинги, слеты и форумы.

Украденный кейс сочетал в себе достоинства всех трех вариантов Большого шанса — от него веяло кэшем, чужой тайной, вседозволенностью и, несомненно, вытекающими последствиями.

— О последствиях мы в Шенгене подумаем, — вслух сказал Кирилл, опустил окно и выкинул недокуренную сигарету.

«Сейчас они, конечно, телок еще месят, но через час опомнятся. — Он надавил на педаль газа. — Загранпаспорт, пиджак, заначка с евро — и до Питера. А оттуда в Латвию. За домиком».

— Ибо наличное все непременно быть чем-нибудь должно. Лукреций Кар «О природе вещей», — брякнуло радио. — Банк «Веста». Банковские ячейки. Прайватбанкинг.

— И я о том же, — согласился Кирилл. Получить зарубежную недвижимость и вид на жительство в виде кейса с наличными, украденного у провинциальных бандитов, как раз не выходило за рамки понимания Кириллом природы вещей. Не то чтобы он когда-то читал или слышал о труде Лукреция, просто воровать у бандитов ему было не впервой, да и сложившимся в России принципам передачи собственности это вполне отвечало.

Вместе с крышкой кейса Кирюха приоткрыл дверь в пыльную каморку своих мечтаний, заклинившую оттого, что ею давно никто не пользовался. Пространство, о котором он не то что другим не рассказывал, а даже себе вспоминать не позволял. С одной стороны, такие мечтания были совсем не пацанские, с другой — на них тупо не хватало денег. В том мире был пансионат на Рижском взморье, молодые родители, сосиски и кожаный мяч. С годами пансионат трансформировался в собственный дом, родители — в семью, мяч — в кабриолет. Неизменными оставались только сосиски. И не было Москвы…

— Даже кафе можно прикупить, собственные сосиски жрать, — кивнул своему отражению Кирилл и повернул на Третье кольцо.

Кирилл гнал в левом, семафоря случайно сунувшимся в этот ряд «бомбилам», и подпевал Антонову:

— Море, море — мир безбре-е-е-ежный!

Затрещал прикрепленный к панели мобильник:

— «СеваУно», — обозначилось на дисплее.

— Нет! — крякнул Кирилл. — Пошел ты в жопу. Не сегодня, — и прибавил громкости у Антонова. Мобильник продолжал верещать. Кирилл посмотрел на часы, оценил мерцающие огни Москвы, прикинул, что утром, оно, конечно, легче, чем вечером, а у Севы и переночевать можно, да от него и на Ленинградку выскакивать намного ближе, сбавил скорость и рванул с панели мобильник.

— Алло!

— Ола, Амиго! Кеталь? Кетамин? Кетанов?

— Дебил, сколько тебя учить, не шути такие шутки по телефону?!

— Да ладно, расслабься! Не хочешь увидеться со старым школьным другом?

— Я тебя и так каждую неделю вижу.

— Такого ты точно не ню… не видел. Ну чё, как?

— Ладно. Через час на нашем месте, мне заехать переодеться нужно.

— Согласились. Отбой.

«Как же ты не вовремя», — подумал Кирилл. Лучи подсветки рекламного щита прошли через лобовое стекло и отразились на хромированных замках кейса, создав иллюзию дискобола.

— Или вовремя? — Кирилл улыбнулся и полез за сигаретой. — Только сначала за паспортом…

СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ХЭНАНЬ

У стен монастыря опять большой переполох —

По мелкой речке к ним приплыл четырнадцатирукий бог.

Монахи с матом машут кольями, бегут его спасти,

А бог глядит, что дело плохо, и кричит «пусти-пусти!»

Борис Гребенщиков. Древнерусская тоска

Вова. Новый Арбат, Ресторан «Купол». Двадцать один час пятнадцать минут

Сижу в «Куполе» на Новом Арбате. Обстановка напряженная. На семерых гостей примерно двенадцать охранников. Хотя я могу ошибаться. На охранников тут похожи все. И официанты, и гардеробщики, и собственно гости. Стоят, сидят, слоняются и постоянно буравят окружающих свинцовым взглядом. Ощущение такое, будто ты в рентгеновской машине, просвеченный до костного мозга. Я даже воды боюсь попросить — вдруг это не метрдотель, а старший группы?

Решаю умирать от жажды, пока не придет Рашпиль. В него-то точно стрелять из-за стакана воды побоятся. Краем глаза отмечаю пару известных чиновников, троих депутатов от КПРФ, еще кого-то из тех, что живут в телевизоре. Интересно, зачем Рашпиль назначил мне встречу именно здесь? Он вроде человек не публичный. Может, уверовал на склоне лет? Название-то вы со ко духовное, практически православное. «Купол»… и вместе с тем, что-то есть от цирка. И в имени, и в атмосфере. А хотя, в Париже есть такая кафешка знаменитая. Там еще с двадцатых годов прошлого века богема тусовалась…

Отмечаю движение у гардероба. Ленивым шагом, будто мусор идут выбрасывать, в зал проходят трое поджарых молодцев, оглядывают столы, персонал. Один возвращается к выходу, двое других остаются подпирать колонны.

Наконец заходит Рашпиль, весьма странно одетый. Лаковые туфли, подобные тем, что носят под смокинг, черные брюки и черный пиджак без лацканов, отделанный желтыми кистями. Что-то подобное я видел на фотографии то ли Мао, то ли барона Унгерна. Весь этот наряд резко контрастирует с простецким лицом Рашпиля.

Здороваемся. Рашпиль садится, отдает свой телефон охраннику, жестом показывает, что мне следует сделать то же самое.

— Слушают? — интересуюсь я.

— Да кто ж их знает, Вова! — Рашпиль лезет во внутренний карман пиджака, достает платок, сморкается. — Может, слушают, а может, и нет. Они же теперь на нанотехнологиях помешаны. Интернет, блоги, сайты, этот… как его? Который у каждого теперь…

— Твиттер, — подсказываю я.

— Во-во. Твитырь. Они теперь в нем и жрут, и срут, и модернизацией занимаются. Зайдешь в этот ваш интернет, а там… ебать. Заводы строятся, космические корабли взлетают, мосты, дороги, машины новые. Террористов стреляют, коррупционеров сажают. Ну, все только на фотографиях, конечно.

— Вы, Алексей Михайлович, какой-то политизированный стали. В курсе дискурса, так сказать.

— Да какой там! — отмахивается он. — Просто люди всякий стыд потеряли, про понятия я даже не говорю. Чиновники, к примеру, оборзели так, что прям бери «калаш» и клади всех поголовно. И главное — каждого есть за что. — Он наклоняется ко мне и говорит шепотом: — Скоро Царь-колокол и стул президента продадут, точно тебе говорю! Если еще не продали.

— Что-то на вас не похоже, — улыбаюсь я, — давно ли вас проблемы вороватых чиновников волнуют?

— Водки принеси, — командует он подскочившему официанту. — Будешь?

Отрицательно верчу головой.

— А, ну да. Ты же у нас эстет. Водку, как простые люди, не пьешь. Весь в отца. Значит водки, двести. Салат с крабами. Краб здесь проверенный, — кивает он в мою сторону, — два.

Официант приседает на корточки, чуть склоняет голову набок и начинает записывать.

— Суп, уха рыбная. Две воды без газа. Вов, что еще?

— Я подумаю.

— У нас исключительный дикий сибас, с легким мильфёй. — Официант мечтательно закатывает глаза.

— Ты можешь так ко мне не наклоняться?! — рявкает на него Рашпиль, официант вскакивает.

— Горячее позже закажем, — с нажимом говорю я, и мальчик отваливает.

— Не, ну что у халдеев за манеры стали, ты мне скажи? Садятся на корты, как чурки, голову тебе чуть ли не на колени кладут, как петушары. Кто их этому учит?

— Это теперь везде так, Алексей Михайлович. Создают интимную зону.

— Чё?

— Ну… обстановку доверия.

— У нас на лагере в Мордовии за такое доверие… Короче, это его путь.

— В смысле? — фраза про «его путь» в лексикон Рашпиля никогда не входила.

— Я чё начал говорить-то? — чешет он затылок.

— Страну продали, Алексей Михайлович. Подбираются к Царь-колоколу.

— В натуре, — соглашается Рашпиль. — Сегодня встречаюсь с одним хуем из мэрии. Знаешь, из таких… сто лет там сидят, уже туалетная бумага в сортире из золотой фольги, наверное. И дорого, и жопу уже не царапает, каменная потому что. Он мне говорит, родственник его где-то в Капотне, имеет мазу на нефтяном заводе. И наехали на этого родственника молодые азерботы. Как-то там его отжимают. Помоги, мол. Я звоню туда ментам, криминалу местному, навожу справки, дело не то чтобы плевое, но разруливаемое. Перезваниваю этому фраеру, говорю, что решу. Встречаемся.

— А он сам, из мэрии, родственнику помочь не может?

— Да хер его знает! Ты же в курсе, какие они там ссыкуны. Все бы чужими руками делать. В общем, описываю ему мазу, называю цену вопроса, триста косарей. Смотрю, он, гнида, затих. Смотрит на меня выжидающе. «В чем, говорю, дело-то? Работаем?» Да, говорит, но есть один нюанс.

— Какой же? — Я отпиваю воды, Рашпиль махом опрокидывает рюмку водки.

— Ты ему, говорит, родственнику моему, объявишь цену в пол-лимона. А мне, обратно, зашлешь триста.

— Чего? — Я подаюсь вперед.

— Вот и я говорю. Ты, говорю, совсем края не видишь? Я тебе объявил триста косых. А ты, сука, мало того что со своего родственника хочешь двести получить, так еще и меня на сотку продавить? Ну, говорит, как хочешь. Есть одни дагестанцы, они готовы за сто пятьдесят решить. Я тебе, по старой дружбе, полтинник накидываю. Типа тендар у меня.

— Тендер? — Я закуриваю. — А они теперь конкурс подрядчиков на все объявляют? И лес валить, и людей?

— Ты понимаешь, каков сучара?! Я так ему и говорю. Ты мне, вору, предлагаешь тебе взятку дать, пидорасина ты конченая? Совсем охуел на старости лет? Баксы зраки застят, людей не разбираешь?

— И чем закончилось столкновение двух миров?

— Отмудохал я его прямо в кабинете. Потом еще маляву пустил по своим, чтобы знали. Но я так чую, что напрасно. Раз он мне такое предложил, значит, не впервой. Говорю тебе, Вова, проебали мы страну. Разнесли Расею по гвоздю, и все. Каждый тащит и продает, что может. Работяга — болт, генерал — танк, поп — крест колокольный, мент — дубину. Ни законов нет, ни понятий. Когда это видано, чтобы чиновник государев с вора в законе откат торговал? Ладно! — Рашпиль махнул еще водки. — Говори, что там у тебя за душой?

Пока рассказываю историю с кейсом, Рашпиль все перебирает крупные каменные четки коричневого цвета, которые он достал из кожаного, сильно затертого временем мешочка, изредка что-то нашептывает себе под нос и кивает головой в такт моей речи. Выслушав, подзывает охранника, бубнит ему в ухо, тот достает блокнот, записывает и отходит.

— Ну, а на черта ты в это ввязался-то, Вова? Работаешь с кем попало, а вдруг они террористы? — выдыхает Рашпиль, когда я заканчиваю.

— Я помогаю людям, а выяснять, кто террорист, — компетенция других органов. Ничего личного, только бизнес. — Допиваю воду, ставлю стакан на стол и кляну себя за этот звонок, предвкушая целый час патетических воровских нотаций. — Вы, Алексей Михайлович, если помочь не можете, так и скажите. Я извинюсь, что отвлек вас от дел.

— Да! — Рашпиль запускает ложку в тарелку с ухой, несколько раз зачерпывает, подносит ко рту, медленно вливает. Задумчиво смотрит вдаль, потом снова черпает. — Да. Истинно так и получается. Пропал народ, и страна пропала. Вот и ты, Вова, туда же свалиться норовишь. А я ведь тебя о-о-от таким еще помню, — Рашпиль показывает мой размер расстоянием между большим и указательным пальцем. — Можно даже сказать, когда ты еще у бати своего с конца не упал, помню. А ты мне «ничего личного» говоришь. С чеченцами работаешь. Тебе что, денег не хватает?

— Не хватает, — честно говорю я, — сто тысяч долларов до миллиона как раз и не хватает.

— А потом что? Когда сотню получишь?

— Потом, — я щелкаю пальцами, — здесь все продам. В Лондоне переоденусь в чистое — в новую квартиру, машину и костюм. Еще чаю выпью. Обязательно выпью чаю. В «Ритце», к примеру. Хоть это и пошло.

— Генка, ну-ка принеси мой блокнот! — Охранник приносит Рашпилю совковый бумажный блокнот, из каких мы в институте шпаргалки рвали. — Вот что я те скажу, Володя. Вот, что я тебе скажу. — Рашпиль укоризненно качает головой и надевает очки в тонкой металлической оправе, отчего становится похожим на ученого кота, и начинает читать, — «Благородный муж (цзюнь-цзы) думает о праведном пути и не думает о пропитании. Он может трудиться в поле и быть голодным».

— Это откуда? — таращу я глаза в недоумении.

— Это, Вова, Конфуций. Был такой китайский мудрец. А вот еще: «Благородный муж знает только долг, низкий человек знает только выгоду». Это в ответ на твое про бизнес. И про личное. Я себе много навыписывал, ты не думай! — Рашпиль грозит мне пальцем.

— А откуда у вас, Алексей Михайлович, такая тяга к конфуцианству вдруг образовалась?

— А ты думаешь, ты один тут умный и борзый, да еще с образованием?

— Нет, не думаю, — грустно ответил я. — Судя по количеству машин стоимостью более восьмидесяти тысяч евро внизу, на парковке, думаю, что не один. А учитывая тот факт, что машины эти не благородных мужей, а здешних блядей и официантов, что-то, Алексей Михайлович, подсказывает мне, что не только не один, а даже и не умный.

— Правда? — недоверчиво косится на меня Рашпиль. — Ну, тогда еще надежда на тебя есть. Знаешь, — наклоняется он ко мне, — надежда исправиться, она всегда есть. Возьми меня — три ходки, две «мокрые», руки в партаках, а душа в заусенцах. А и меня на старости лет взяло так, что не отпускает. Как хороший чифирь.

— Что не отпускает? — судя по внезапной страсти к Конфуцию, Рашпиль на старости лет таки познал волшебный мир химически синтезированных наркотиков.

— Год назад мои влезли в один блудняк с оружием в Гонконге. — Рашпиль вертит головой по сторонам, потом снова наклоняется ко мне. — Туда-сюда, чё-то у них там не задалось, — короче, схлестнулись они с местной братвой. Триадами себя называют. Стали они наших крошить, как капусту. И случись так, что пятеро моих прихватили какого-то деда с бабой и ребенком, с кучей лаве. Вроде как общак их подломили. Заперлись с этими бабками и заложниками в отеле. Китаезы их обложили со всех сторон, но выкуривать испугались, шутка ли — старший их там со своей бабой и дитем.

День сидят, два, три. На четвертый баба китаеза говорит на чистом русском языке: так, мол, и так. Мистер Чен попросил вам сказать, что сегодня самоубьется через остановку дыхания, а после братва его вас всяко замочит. А то, что мистер Чен сам себе ласты завяжет, можете не сомневаться.

Мои, конечно впали в ахуй и стали мне звонить. Прилетел на следующий день. Своим велел в комнате остаться. Сел с этим Ченом и бабой его тереть. В ванной.

Чен вместо «здрасте» берет с полки флакон с духами, разбивает, и вены себе на правой руке взрезает. Вот, говорит, Алиоса, через три часа кровью истеку. А если на левой вскрою, то через два. А потом мои люди зайдут и убьют вас. Хотя я мог бы обменять себя, ребенка и жену на деньги, которые вы украли, и вам бы удалось бежать, я не стану этого делать, чтобы не мешать моим людям исполниться своего Дао.

У денег нет пути и нет сущности, Алиоса. Деньги кончаются, а цзюнь-цзы, узнавший Дао воина, не кончится никогда. Ты, говорит, Алиоса, понимаешь это? В чем твое Дао? Ты же благородный человек. Или ты ищешь выгоду вместо того чтобы искать сердце?

— И что же вы, Алексей Михайлович? — Я пытаюсь понять, не слишком ли большие зрачки у неофита.

— И подумал я, Вовка, — цзюнь-цзы я или шмара помойная? И так мне обидно стало, веришь — нет, что отдал я все бабки, отпустил его жену с ребетенком и сказал: косяки моих людей на мне. Их отпусти, а меня мочи прямо здесь.

А он мне отвечает: вижу, Алиоса, скоро ты на путь Дао встанешь. И смотрит вроде как испытующе. Самому на вид лет сто, а глаза молодого парня. Как у тебя вот. Сказал, потом подул на свою руку, кровь кап-кап — и остановилась. В натуре. Выпьем?

— Ага. — Я автоматически подставляю стопку. Нет, на известные мне наркотики не похоже, слишком четко говорит и глаза нормальные. Чем же его там вставили? Гипноз?

— Ну, потом, конечно, еще много чего было, — продолжает Рашпиль. — Монастыри, чай, осознание Дао, ушу, «утренняя роса оставляет след на листе», «лотос распускается в камне», «дракон ебет черепаху». Ну, — Рашпиль перебрал четки, — с драконом, это я, конечно, маху дал. Ты вот, сам-то, пытался хоть раз в жизни осознать свое Дао?

— Что? — Я от неожиданности глотаю табачный дым. — Дао?

— Дао, — мечтательно тянет Рашпиль, потом оборачивается, — это Лао-цзы придумал. Он вроде старшего смотрящего был при Конфуции.

— По-моему, это весьма спорно.

— Тут и спорить нечего. Возьми, к примеру, вот это: «Дао — это то, что движет вещами, путь его загадочен и непостижим». Но при этом смотри какая еботня интересная выходит, Дао — оно как бы везде и во всем, но сказать, что мы видим Дао как нечто отдельное, нельзя. А я так скажу — Дао это есть Понятие. Почему говорили раньше — живет по понятиям, поступает по понятиям. А что это за понятия и откуда они взялись — никто ведь никогда не выяснял. Однако у каждого слоя населения были свои понятия. Свое Дао. Дао мента, Дао вора, Дао вояк, профессоров, врачей, таксистов. И так далее. Но над всем этим — одно большое Дао. Потому что Понятия, — он поднимает палец вверх, — Понятия, они были раньше нас. И был порядок. И сам порядок был по Понятиям. Сечешь, чего дальше вышло?

— В первом приближении. Судя по тому, куда вы клоните, в середине девяностых с метафизической зоны вышло по УДО сразу несколько злых демонов, которые отняли у всех российских граждан не только понятия, но и сбережения, так?

— Чё-то ты загнался. Не было никаких демонов. Хотя, — Рашпиль обвел зал торжествующим взглядом, — может, и были. А я думаю, просто люди понятия сами смешали, и наступил окончательный пиздец. Вор делит бабки с ментом, врач наркотой барыжит, учитель детей ебет, поп за партию «Единая Россия» подписывает. А простые люди увидели это и поняли, что при коммуняках Ленин был понятием, при Ельцине беспредел был понятием, а сейчас только бабло понятием и осталось. А бабло понятием быть не может. Нету у бабла никакого Дао. Потому как если бабки есть — ты при понятиях, а бабки кончились? А? А Дао никогда не кончается, не может кончиться.

— При этом Ван Фучжи, — я мучительно выуживаю из извилин скудный запас знаний о китайской философии семнадцатого века, чтобы хоть как-то соответствовать, — учит, что Лао-цзы был слеп. И еще никто не избежал конкретности вещей.

— Пидорасина этот твой Ван Фучжи! — Рашпиль жахает рукояткой вилки по столу. — Откуда фраерок? Из шанхайских? Я щас позвоню, спрошу, что они там за петушар вырастили, если позволяют себе Лао-цзы вот так запросто хуесосить!

— Да бросьте вы, не стоит он того. — Я опускаю глаза на пепельницу, понимая, что такими дешевыми приемами, или «погремухами», в блатной риторике, можно сбить с толку только первокурсницу МГУ, а не новоявленного китаиста с тремя судимостями.

— Главное — понять, в чем твое Дао. — Рашпиль прикрыл глаза и сделал длинный выдох. — А как у каждого придет осознание Дао, будут и понятия. И порядок будет, и жизнь будет. Как в Китае.

— В Китае применяют пытки и существуют концлагеря, — робко пытаюсь я занять последний бастион либеральных ценностей.

— Вот только пропагандой американской мозги мне ебать не надо! — ощеривается Рашпиль. — Лагеря! Лагеря у нас на Магадане. А у них — исправительные центры. Мало ли гондонов штопаных, которые не хотят свое Дао искать и другим мешают? Тычутся по жизни, как слепые с паперти, и других баламутят. Я вот осознал себя воином и теперь с этим Дао живу. — Рашпиль мечтательно закатил левый глаз. — И когда-то, Вовка, я проснусь на берегу Хэнань. Может, рисовым зерном, а может шумом в соснах, и наступит вечность. А разве может думать о деньгах тот, кто собирается ступить за бамбуковую занавесь, чтобы быть всегда, Вовка? Готовясь к такой ебатории, думаешь только о том, как бы лишних косяков здесь не напороть. А другим так прет, и они уже при жизни понимают, что на самом деле они рисовое зерно. И тогда совсем благодать наступает. Как в чифире утонул. — Рашпиль посмотрел на часы и молодцевато расправил плечи.

— Только почему-то так выходит, Алексей Михайлович, что как только осознаешь себя рисовым зерном, тебя тут же склюет какой-нибудь петух, вроде вашего чиновника.

— Вот поэтому я пока воин, — вздохнул Рашпиль, потом отвернулся от меня и сделал знак охране. Детина принес ему листочек. — Слушай сюда. Час назад какие-то фраера в банях на Пресне порезали двух шлюх и одного халдея. Не насмерть. По слухам — подломили у фраеров чемодан с бабками. Не твой ли это чемоданчик, Вова? Имеется наколка на сутера, что баб в ту баню возил. Адресок, телефончик. Один поедешь или людей дать?

— Я сам, Алексей Михайлович. Буду делать первые шаги на пути воина.

— Это ты молодец, Володя! — Рашпиль по-отечески похлопал меня по плечу. — Действуй, а я поеду. У меня через два часа урок китайского, а до этого надо еще одного коммерсанта в русло Гуанчжоу вернуть.

— Это как?

— Да взял компьютеры у знакомых китайцев (они же теперь все через меня идут) и бабки не платит. Приехал к нему в офис представитель компании продавца, рассказал про дракона, который безнаказанно воровал рис у крестьян Поднебесной, а коммерс его послал. Он думает, если это Москва и у него два джипа сопровождения ментовских, можно и драконов на хуе вертеть?

— И что теперь?

— Будем вызывать на товарищеский суд. Шутка ли, пять лимонов грина! За такие бабки любой кедровый орех из Манчжоу-Го станет гранатой РГД. Ладно, это его путь. А ты помни, Володя, про Дао. Познай его. И про вечность помни.

Уже в машине я подумал, что городская легенда о лучах, которые случайно вырвались из недр секретного НИИ и поразили почти всех жителей города, не совсем вранье. И может быть, в числе первых жертв был Алексей Михайлович Головня 1952 года рождения, отсидевший один срок за разбой (по малолетке) и полтора срока за убийство (по второму освобожден условно-досрочно), проходивший по делу об организации преступной группировки в России и на Украине, в отмывании денег в Испании, по заказным убийствам в Москве, Донецке и Израиле. Алексей Михайлович Головня по кличке Рашпиль, вор в законе, который только что рассказал мне не «за братву и зону», и даже не «за Бога забыли», а про Дао, Конфуция и Гонконг. Возможно, я не прав, и Рашпиль действительно стал той самой бабочкой, махнувшей крылом на площади Тяньаньмэнь, чтобы породить финансовый ураган в Нью-Йорке.

Но что-то во всем этом разговоре отдавало морозной тревогой. Что-то такое, что словно намекало — пиздец особенно близок.

Косвенно наличие тревоги в воздухе подтверждал щит с рекламой «Газпрома», глядя на который невольно думаешь, что как раз тем, кто собирается в вечность, деньги, по ходу, нужны еще больше.

Я закурил и принялся вспоминать, нужно ли получать визу в посольстве или в Гонконге ее ставят прямо в аэропорту?

ДИЛЕР

Двор в районе метро «Курская». Двадцать три часа пять минут

— Ты чего, в Майами? — Кирилл ошарашенно смотрел то на Севу, то в зеркало заднего вида.

— А чего такого? — Сева выпрямился, протер рукой приборную панель и облизнул пальцы. — Не кипешуй, карму портишь.

— Какая, в жопу, карма? — Кирилл сильнее обхватил лежащий на коленях чемодан. — Чего, до дома потерпеть нельзя? Обязательно в машине хуячить?

— Блин! — Сева чихнул, выпустив из левой ноздри легкое облачко. — Я же тебе говорил, карму портишь. Ну вот. Теперь нужно повторить. Не хочешь с панели, давай кейс.

— Э-э! — Кирилл хлопнул Севу по руке. — Давай только не на моем кейсе!

— А чё у тебя там, килограмм героина? — расхохотался Сева. — Тогда понятно, почему ты «первый» не хочешь.

— Кто про что, а вшивый про баню. У тебя, кроме как про наркоту, других шуток нет? — скривился Кирилл.

— А чего это мы такие правильные? В четыре утра будить друга из-за шести граммов ты не стесняешься. Чего у тебя в кейсе-то? Прижал, будто там лимон грина лежит! — В глазах Севы мелькнул злобный огонек. Кирилл похолодел и выпустил воздух, как спущенный шарик:

— Документы там у меня, — промямлил он, — в Латвию, на вид на жительство подаю.

— Ого! — присвистнул Сева. — Ты мне не рассказывал. А чего так поспешно?

— Менты работать не дают, а деньги просят. Телки умные стали. Через день в ресторанах ошиваются, в поисках сазана. Трое за месяц свалили. Ну и вообще… заебала эта рашка.

— А ты уже недвижимостью обзавелся? Говорят, если квартиру там покупаешь или дом, сразу вид на жительство дают.

— Присматриваюсь, — уклончиво ответил Кирилл. — Ладно, делай, что ли.

Сева хмыкнул, принял у Кирилла кейс, положил на колени, достал целлофановый пакет граммов на двадцать и отсыпал на крышку небольшой холмик.

— Не боишься столько возить с собой? — теплым участливым голосом поинтересовался Кирилл.

— Работа! — пожал плечами Сева и передал пакет. — Брось в дверцу, если что — сразу за окно, только ногтем дырку продырявь, чтобы по ветру разнесло. А то мне не с руки, я рулить буду.

Кирилл подождал, пока Сева нагнется к крышке кейса, и незаметно убрал пакет в карман своей куртки.

— Богота, — выдохнул Сева, передавая Кириллу карточку. — Чистая Богота!

— Кто?

— Неважно. Давай, ты такого еще не пробовал. Я сам такого, почеснаку, давно не пробовал.

Склоняясь над кейсом, лежащим на коленях у Севы, Кирилл бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Если на нас сзади кто смотрит, подумает, ты у меня сосешь! — заржал Сева.

— Слышь! Шутки выбирай, в натуре. — Кирилл резко выпрямился и в этот момент понял, что ему не показалось. Сзади приближались фары — менты!

Кирилл бросил на пол карточку, распахнул дверь машины и побежал. Раздался визг протекторов. Кирилл бежал долго, петляя между деревьями, пока не оказался на другой стороне парка. Уже виднелся в просвете аллеи павильон метро. Кирилл перешел на шаг, восстановил дыхание, огляделся по сторонам, остановился.

Вытащил сигареты из одного кармана, полез за зажигалкой в другой, и пальцы нащупали предмет, оказавшийся при свете уличного фонаря пакетом с кокаином. Кирилл оценил на глаз весовую стоимость, подумал о том, как менты будут ловить Севу, а тот пустой, как завтра Сева позвонит и срывающимся от волнения голосом поинтересуется судьбой пакета. А Кирилл ответит, что выбросил со страху. Сева тихонько заскулит и пробормочет что-нибудь о трешке грина.

Кирилла охватил нервный хохот. Деньги к деньгам. Он прижался спиной к березе и прикрыл рот ладонью, чтобы не привлекать внимание. Смешно было так, что пришлось присесть, чтобы сбить истерику.

Отсмеявшись, Кирилл выбросил погасшую сигарету, достал новую, зажег. Глубоко затянулся и вдруг почувствовал холодок между лопатками. Что-то его не отпускало. Что-то говорило Кириллу об изменении в атмосфере. Будто бы час назад он был одним, а теперь стал… или не стал? Или что-то у него было между парком и машиной Севы, а теперь… карточка, менты, пакет с коксом… А-А-А-А-А!..

Кажется, последнее он уже прокричал.

БЕГИ, КРОЛИК!

Беги, кролик, кролик, беги, реки

крови, огни.

Танцуй, плыви, гори, скользи,

Убивай лишки, смотри,

Все бессмысленно и бесполезно.

Mujuice. Беги, Кролик; беги!

А-А-А-А-А! Й-Ю-Ю-Юху! — закричал Сева, убедившись, что фары милицейской машины больше не показываются в зеркале заднего вида. Для верности он совершил еще пару маневров, чтобы сбросить «хвост», — проехал дворы за театром «Ромэн» и вырулил на Третью улицу Ямского Поля. Припарковавшись между служебных машин у здания ВГТРК, первым делом вышел, открыл пассажирскую дверцу и принялся осматривать салон в поисках пакета, который передал Кириллу. В дверце было пусто. На полу, между сиденьями, в бардачке — ничего похожего. Для успокоения Сева приподнял коврик и пошарил рукой, но реальность била наотмашь. Пакет исчез.

— Минус три, — Сева уселся на корточки, как азербайджанцы на рынке, и закурил. — Даже звонить бесполезно, скажет, что выбросил со страху. Или правда выбросил. Всяко не легче.

С одной стороны, подумал Сева, три тысячи потерять обидно. С другой — если бы менты прихватили с таким пакетом, отдал бы десятку, а то и больше. А учитывая последние тенденции борьбы за чистоту рядов, десятку можно было не отдать, а получить. В таком разрезе выходила не просто экономия, а сразу условно-досрочное освобождение. Картину счастливого исхода слегка подгадил Кирюха, умыкнувший стаф, но в сочетании с угрозой сменить модную джинсовку Dsquared на лагерный ватник это выглядело досадным пустяком. «Ему еще бед карма обраткой-то вернется», — заключил Сева.

Кейс, валявшийся за спинкой пассажирского кресла, он обнаружил, когда садился за руль. «Вот завтра мы и устроим натуральный обмен моего товара на твой вид на жительство», — улыбнулся Сева, погладив шершавый пластик, — а если там еще и паспорта лежат, тебе пиздец, брателло. А они там наверняка лежат».

То, что лежало в кейсе, вполне можно было бы назвать видом на жительство. В последний раз такое количество денег Сева видел в спортивной сумке, стоявшей на кухонном столе в офисе Таракана, который продавал наркотики оптом. Это было на прошлой неделе. И на позапрошлой тоже. Такое бывало, когда Сева сталкивался в тараканьем офисе с «региональными дистрибьюторами». Они пили чай и травили анекдоты, пока помощник Таракана нарочито медленно пересчитывал деньги.

Каждый раз, наблюдая за этой процедурой, Сева размышлял над тем, сколько же снюхивает население Подмосковья, учитывая то, что даже это немалое количество порошка будет разбодяжено втрое, а то и вчетверо. А по телевизору говорят об инфляции и безработице. А вчера вроде как кризис был. А Москва и окрестности все так же «невер слип».

Еще Сева пытался прикидывать выручку этих ребят, но всегда спотыкался. Считать чужие деньги было однозначно плохой кармой, но гораздо хуже было осознание того факта, что посчитав их, можно прийти к выводу, что заработать даже двадцать процентов от годового оборота этих ребят невозможно. А такое знание делало жизнь унылым беспросветным говном и низводило профессию драг-дилера (модная машина, открытые двери в злачных местах города, общение с опасными, но правильными людьми) до уровня заместителя менеджера по персоналу в крупной конторе, подсчитывающего бабки начальника в перерывах между мастурбацией с кредитным авто-калькулятором и просмотром горящих путевок.

Хотя на самом деле Сева знал, что дилером его зовут только близкие друзья, из вежливости и ради потакания Севиному кумиру — Тони Монтана из «Лица со шрамом». А остальные — просто барыгой.

Крутить наркобизнес Сева начал три года назад, после знакомства с одним майором из ФСКН, принявшим его на дискотеке с двумя таблетками экстази и подписавшим на роль — вначале осведомителя, потом — мелкооптового продавца.

Как человек неглупый и знакомый с религиозными течениями, Сева понимал: чтобы пробиться наверх наркопирамиды, надо обладать не просто «монтановскими» яйцами, но еще и сильным тотемным символом, потому что на фразу: I want my fuck-in'human rights, now! Just like the President Jimmy Carter says, — придут не офицеры иммиграционной службы США, а два подполковника-силовика. Причем второй придет уже с видео, взятого с ютьюба, на котором отчетливо видно, как Сева устраивает взрывы в московском метро.

Прочитав книгу про транснациональные корпорации в торговле, Сева уяснил, что единственный способ противостоять крупному ритейлеру типа Wal-Mart, уничтожавшему конкурентов с помощью низких цен, можно двумя путями — объединением мелких торговцев для получения больших скидок от поставщика или переходом в формат All-in-one Concept store, когда широта ассортимента и близость к жителям своего района дает тебе шанс на большую лояльность покупателей.

На первом пути вместо скидок можно схлопотать по роже, а за объединение в натуре лишиться лицензии на торговлю (читай: грохнут).

В книге еще описывался вариант, когда монстры торговли просто покупали бизнес у наглого малыша-конкурента, оставляя хозяев в управлении, но то, что слияния-поглощения в России происходят на уровне выше курирующего Севу майора, он уяснил давно.

Оставался кропотливый путь «старого доброго магазина нашего квартала», хозяина которого любят соседи как своего. «Стать Lovemark» — учила книга. Ассортиментный ряд — иногда кокс, чаще героин, экстази, гашиш, унизительная и малоприбыльная торговля бутиратом. Контингент покупателей соответствующий — щенки-студенты, играющие в тусовщиков, нищие районные джанки, угрюмые айтишники и местная гопота. С «Лавмарк» было еще тяжелее. Добрые соседи ненавидят барыг. Главное — непонятно почему.

Чтобы успокоиться, Сева отошел от машины и добил небольшой косяк, из тех, что лежат на черный день в запасном колесе. Кейс сулил феерический полет за мечтой, которой Сева проникся после первого визита в Голландию. С того момента он заболел идеей переезда в небольшой голландский город, покупки лицензии на кофешоп и организации бесперебойного туристического трафика для жителей эрэфии. Сева знал процедуру оформления заявки, примерную стоимость бизнеса, разбирался в сортах травы и текущих ценах на внутреннем голландском рынке. Тема кофешопа всплывала каждый раз во время пьянок с товарищами. Каждый из них знал, что делать на следующий день после севиного отъезда. Со временем мечта доросла до размеров холдинга со своим туроператором, продажей авиабилетов и сторонним бизнесом вроде автозапчастей. Словом, Сева, как человек нежадный, комфортно устроил в своей мечте всех приятелей. Оставалось одно небольшое «но». И вот сейчас, в эту самую минуту, это «но» лежало у Севы на коленях.

В стакане между сиденьями изредка трепыхался мобильный, высвечивая одного и того же абонента — «Кирилл».

— А вот хуй! — сказал Сева телефону, когда тот в очередной раз заерзал. Телефон, видимо, понял и умолк.

Трогая, Сева не особенно понимал, куда ехать. Сначала позвонил Машке и спросил, как у нее с загранпаспортом, на что она пропищала: «Сколько времени, знаешь? Опять обнюхался!» — и еще много обидного. Потом остановился и выкинул все оставшиеся в багажнике косяки. Включил диск Найка Борзова и долго ездил по Садовому кольцу, подпевая «Лошадке» и барахтаясь в теплых мечтах о Голландии. Правильная музыка и правильная трава постепенно делали свою работу, и на втором круге Сева ощущал себя в салоне самолета, то ли приземляющегося в Скипхоле, то ли стартующего из Шереметьево.

Я маленькая лошадка,

И мне живется несладко.

Мне трудно нести мою ношу —

Настанет день, и я ее брошу.

То, что машина «Нового желтого такси» двигается за ним от «Курской» до «Маяковки» не случайно, Сева понял, когда ошибся поворотом и вернулся на Садовое, а таксист исполнил тот же маневр. Желтый «Форд» отстал от него только на Смоленской. Зато сразу после «Парка культуры» на хвост села «Рено».

Интересно, откуда они про кейс узнали? Кирюху вели? Сева включил поворотник. Ехать к Машке, спрятать у нее кейс и отсидеться? Там двор такой неудобный, зажмут — не выберешься.

Я маленькая лошадка,

Но стою очень много денег.

Я везу свою большую повозку

С того на этот берег.

На втором круге по Садовому к таксистам добавилась машина ГИБДД, проследившая за Севой вплоть до съезда на проспект Мира, где ее сменил знакомый «Форд», выпрыгнувший со стоянки у метро. Несомненно, таксисты передавали эстафету гаишникам, а те обратно таксистам. Причем делали это так слаженно, что сперва и не подумаешь, что следят. Конкретно, суки, натренировались. Нет, к Машке точно нельзя. Может, к ее отцу в сервис, они вроде с утра работают? Но тут он вспомнил, как недобро посмотрел ее отец, когда Сева на вопрос о своей профессиональной деятельности ответил: «Коллега. Колеса продаю, присадки, там, всякие». Автосалон отпадал. Старому мудаку доверять нельзя. Сдаст или обкрадет. Делать нечего. Как говорится, дома и стены помогают.

Мне машут даже деревьев ветви,

Меня приветствуют все, все как один —

Я привезла им новый мир!

Я привезла кокаин!!!

Сева ехал так, как ночные птицы улетают от более грозного хищника. Медленно двигался в полузнакомых дворах, чтобы потом совершить стремительный бросок по главной дороге. Зависал на светофорах, проверяясь, останавливался у обочин, разворачивался и уходил обратно в центр. Последнего таксиста он сбросил в районе Песчаной. Тот делал вид, что остановится у метро, а сам в последний момент поехал дальше, но Сева уже предугадал его маневр и свалил во дворы.

Уже на районе последний раз проверился и припарковался за пять домов, а там кустами добежал до своего подъезда.

— Сев! — окликнули его сзади. Сева вжал голову в плечи, развернулся и автоматически выставил вперед кейс как щит. От стены у подъезда отделился торчок. Имени его Сева не помнил. Из тех, кому уже и тащить из дому нечего. — Сев, я ща сдохну!

— У меня нет ничего, отвали! — буркнул Сева и двинулся вперед.

— Брат, я тя прошу, брат. Я сдохну ща, реально!

— Я те чё, врач? — огрызнулся Сева. С торчками в таком состоянии нужно быть предельно конкретным и ни в коем случае не вестись на всякие суицидальные угрозы, это Сева уяснил давно. — Иди домой, бля!

— Я н-н-не могу, меня ломает, — затрясся торчок, — я тебя прошу, хочешь, на колени встану!

Сева прикинул, как глупо стоять, держа в руках кейс, полный денег, ранним утром, в не самом лучшем московском дворе. Особенно когда на коленях перед тобой стоит нарколыга в ломках.

— Ладно, — посмотрел он по сторонам, — пошли!

Оставив торчка стоять перед входной дверью, Сева быстро достал из сливного бачка полиэтиленовый сверток и вернулся на лестницу.

— Сколько тебе?

— А это на сколько тянет, как думаешь? — протянутой к Севе ладони, с впитавшими грязь, дым, и еще черт знает что линиями судьбы, жизни и прихода, лежало тусклое желтое кольцо.

— Это что? — Сева сделал шаг назад. — Я тебе чё, ломбард? Нал есть?

— Материно, золотое, брат. Я потом выкуплю, брат. Материно. — Ладонь придвинулась ближе. — Возьми!

— Да хоть бабкино, оно мне не нужно!

— Обручальное… — Ладонь сунулась Севе практически в лицо. Кольцо, потом эти чертовы линии, мелкий кафель в просвете между пальцами. — Брат, я тя прошу, брат!

— Да какой я тебе брат?! Нахуй пошел отсюда! — Сева вдарил по руке, кольцо отлетело в сторону, и в тот самый момент, когда оно должно было издать звук, ударившись о кафель, нарколыга прошипел одно слово:

— Сучара…

НОЧЬ

Вова, гостиница «Марриотт Грандъ Отель». Три часа утра

Выпускаю в потолок тугую струю табачного дыма, ловлю себя на мысли о том, насколько тяжелым и старомодным кажется мне виски, с тех пор как я «пересел» на Bacardi Spice. Тем не менее добиваю миниатюрную бутылку Dewars и аккуратно кладу под кровать. Она катится, потом звякает, ударяясь о кучу своих пустых подруг из мини-бара, и останавливается.

В голове клиповая нарезка: встреча с Рашпилем, десять сигарет в машине, поимка сутенера, потом клубы, клубы, поиски этого гребаного дилера, какие-то торчки на танцполе, извивающиеся полуодетые поблядушки и набыченная охрана. И саундтрек к воспоминаниям, очень кстати:

She is your friend until the ocean breaks

And when you dream, dream in the dream with me

And when you dream, dream in the dream with me

81-82-83-84, —

кидаются в меня заученными еще в школе строчками Simple Minds. Оглядываю неимоверно большой номер «Марриотта», натягиваю плед к подбородку, достаю очередную сигарету, но курить больше не хочется.

— У меня рука затекла, — отзывается из ванной прикованный к батарее Кирилл.

— Да ты что! — нехотя отвечаю я.

— Мне лежать неудобно, — истерит он. — Спину ломит!

— Не ври, я подстелил одеяло. — Встаю, беру с тумбочки листок для заказа завтрака, изучаю ассортимент.

Веры в то, что Кирилл не знает логова этого дилера, нет никакой. Знает, сучонок, еще как знает. Просто в квартире, где прячется этот пушер, лежит чемодан с деньгами. С его, как ему кажется, кирюхиными бабками, которые дилер украл. И между бабками и Кирюхой — я и одна ночь в «Марриотте». Он перетерпит. Даже две перетерпит. Ну, реально, не убьет же его этот службист (то есть я) в плохо сшитом костюме? Опять же, как ему кажется. Ну, изобьет, ну заморочит голову допросами, делов-то. А миллион — это миллион. Даже если челюсть сломают.

На экране телевизора «Информаторы» — рок-звезда выходит из ванной, обвязывает вокруг пояса полотенце, берет бутылку водки и ступает на пол. Следующий кадр — он поскальзывается, бутылка падает из рук, разбивается. Следом на осколки падает он, режет кисть. Крупный план — звезда недоуменно смотрит на руку, струйка крови стекает по запястью и падает на пол.

— Я не чувствую запястья, — снова напоминает о себе сутер.

— Завтракать будешь?

— Что? — переспрашивает он после некоторой паузы.

— Завтракать. Если сейчас закажем, есть шанс, что с утра они заберут бумажку из-под двери. Знаешь, хороший завтрак — это очень важно. Каша, например. Свежевыжатый сок. Яйца. Хотя есть яйца каждый день вредно. Вообще, все проблемы с желудком из-за того, что люди не завтракают. Перебиваются днем черт-те чем, а потом нажираются на ночь. Это неправильно. Любой диетолог скажет, ты уж поверь.

— Я не знаю, где Сева!!! — вопит сутенер. — Пожалуйста, отпусти меня! Я тебя прошу, я правда не знаю, где он! ОТКРОЙ ЭТИ ЕБАНЫЕ БРАСЛЕТЫ!

— Давай ты сейчас резко перестанешь орать, ок? — захожу в ванную. — В конце концов, это неприлично, уже три часа ночи.

— Курить хочу, — шипит сутер.

Достаю сигарету, сую ему в зубы, даю прикурить. Кирилл затягивается, выпускает дым, вытаскивает сигарету свободной рукой и смотрит на меня злобно, как дворовый кот.

— Ты с утра кофе или чай?

— Мне похуй! — Сутер бросает недокуренную сигарету на пол.

— Фу, как некрасиво! — Я смотрю на него, потом — на дымящийся на плитке окурок.

— Я ссать хочу, — развязным тоном замечает Кирилл.

— В чем проблема?

— Мне туалет нужен!

— У тебя целая ванна.

— Ну ты и козел! — огрызается он и расстегивает ремень. — Может, выйдешь тогда?

— А ты стесняешься?

— А ты чё, пидор?

— О, да! — бью ему в нос, он гулко ударяется затылком о ванну. Выхожу.

Достаю из-под кровати чемодан с инструментами, вынимаю пилу, оселок, прибавляю громкость у телевизора, вынимаю из холодильника бутылку Perrier.

— Ты там закончил?

— Я и не начал, — как-то гортанно отвечает он.

— Слушай, — делаю несколько глотков, плещу водой на ладони, протираю лицо, — я читал историю кинозвезды, которая лежала в ванне, случайно уронила в воду магнитофон, и ее убило током. На самом деле таких историй было много. И у меня все время руки чесались проверить, представляешь? Несколько лет назад я даже решил найти физическую лабораторию, чтобы поставить опыт. То есть не в том смысле — убивает или нет, а в том, какой должен быть прибор, падающий в воду, чтобы током ударило очень больно, но не смертельно. Скажем, до судороги!

— Я СЕЙЧАС НАЧНУ ОРАТЬ И КОЛОТИТЬ НОГОЙ В СТЕНУ!!! — орет Кирилл, втягивая сочащуюся из носа кровь. — ПРИБЕЖИТ ОХРАНА И СКРУТИТ ТЕБЯ, ЕБАНЫЙ МАНЬЯК! ТАКИХ, КАК ТЫ, НАДО КАСТРИРОВАТЬ ПРИ РОЖДЕНИИ, ИЛИ ВЫШКУ, СУКА, ДАВАТЬ, ПО СУДУ! ТЫ УРОД! УРОД! И ЗАЧЕМ ТЫ ТОЛЬКО ЖИВЕШЬ?! БОГ ТЕБЯ НАКАЖЕТ, МАНЬЯЧИНА!

— Зачем я живу? Хороший вопрос, — возвращаюсь в ванную, открываю воду над раковиной, плотно закрываю дверь. — Я с рожденья им мучаюсь. Так и не могу ответить. Но знаешь, что странно?

Он испуганно переводит глаза с меня на пилу и обратно.

— Странно то, что такие ничтожества, как ты, находят на него ответ очень быстро. Те, кто торгует героином, или шлюхами, или ворует чужие деньги. У них всегда есть ответ на этот вопрос. Знаешь, чувак, я столько раз встречал ублюдков похлеще тебя. И у вас всегда есть ответ. Я книгу хочу написать, даже наброски делаю, честно. Ты когда-нибудь писал стихи или прозу?

— Нет, — хрипит он, безумно повращав глазами и сконцентрировавшись на пиле.

— А я начал недавно. Год назад. Из ваших историй великолепная книга может сложиться. Как «Декамерон» Боккаччо… ой прости, это для тебя сложно. Как «Денискины рассказы». Читал, наверное, в школе?

Кирилл отчаянно кивает.

— Вот ты говоришь, что я урод и маньяк. А у тебя ведь нет оснований делать подобные выводы. — Достаю сигарету, присаживаюсь на унитаз, точу пилу. — Моя работа — решать чужие проблемы. Я торгую своими возможностями, а ты — людьми. Чувствуешь разницу?

— Угу, — кивает он. Кажется, его уже мелко трясет.

— Ты сутенер. Скажи, сколько у тебя шлюх на подхвате?

— Два..

— Что два, баран? Ты и мальчиками торгуешь?

— …Двадцать…

— Двадцать. — Я затягиваюсь с мечтательной улыбкой. — Вот ты тут мне Бога вспоминал (а ваша порода, я заметил, вообще сплошь любители поверовать, без отрыва от производства). А родители твоих подопечных тоже наверняка в Бога веруют. И сами девушки. Чистые, провинциальные девушки. А еще они верили в то, что вырастут красавицами. И счастливо выйдут замуж, нарожают детей. Они, наверное, придумывали им имена и рисовали в своих девичьих мечтах прекрасных принцев. Оставалось только школу закончить и в Москву переехать. А там сразу и принц встретится. А вместо принца им встретился ты, врубаешься? Рассказал про рестораны и машины, и богатых любовников, и пару историй, как такие же провинциалки в Америку отъезжали замуж, да? А потом отобрал паспорт и показал, как работают на ментовских субботниках те, кто сбежать пытается. Отбираешь краснокожие-то?

— Да, — разлепляет он пересохшие губы.

— А скольких ты вместе с Севой своим посадил на герку, чтобы они за дозу работали? А сколько девок пропало за время твоей работы? Ну, просто приехали к клиенту и пропали, ты же сам их не убивал, правда? Ты даже не знаешь, что с ними было! Про аборты в левых больницах, про то, скольких людей они черт знает чем заразили, я даже не вспоминаю. Я думаю не о том, зачем ты живешь, а как ты со всем этим в голове живешь. Хорошо ли ты спишь? — Я встаю и примериваюсь лезвием пилы к его щиколотке. — Да, надо будет полотенцами обложить.

— Не надо! — Кирилл начинает плакать. — Не надо, умоляю! Я не то украл, простите меня, пожалуйста. Сева, барыга этот гребаный, наверняка на дальней хате сидит. Он думает, я не знаю, а я, сука, знаю, где она…

— Так быстрее будет, — переношу пилу чуть выше щиколотки, — а тут кость чуть толще. Данте, восьмой круг ада. Что ты говоришь? Прости, я отвлекся.

— Улица Фестивальная, дом… — Он сгибает корпус, насколько позволяет цепь наручника, наклоняется ко мне, хватает свободной рукой пилу и тараторит как в припадке: — Фестивальная двенадцать, Фестивальная двенадцать, не надо, пожалуйста, миленький, Фестивальная…

— Да фиг с ней, с Фестивальной! — бью его по руке, провожу оселком по лезвию. — Ты лучше скажи, какому богу молишься, чтобы он тебя не наказал? Шиве? Мардуку? Они к тебе во сне не приходят? Сторчавшиеся, задушенные и выброшенные в подмосковном лесу. А глаза? Скажи, тебе их глаза снятся? А глаза их матерей? Знаешь, я никак не могу избавиться от глаз. Мне все время снятся глаза матерей. — Встаю, подхожу к зеркалу, приглаживаю волосы, медленно-медленно, как в черно-белом кино. — Глаза матерей всех этих Коль, Миш, Паш и Алин. Глаза матерей, которых я никогда не видел.

— Снятся… у-у-у-у… иногда… — Кирилл рыдает в голос. — Я ж не сам… начал… не сам… доза… на системе тогда я был… плотно… барыги подсказали… я не сам… когда… не сам я…

— Знаешь, Кирюха, я бы на твоем месте однажды утром, — беру в руку металлический душевой шланг, перепиливаю одним движением, удовлетворенно смотрю на пилу, — однажды утром посмотрел бы на чистый русский снег. Потом собрал бы паспорта всех этих несчастных, отвез бы баб на вокзал. Дал бы денег на дорогу. Проводил. А потом… потом бы и сам уехал. Но ты ведь не смог, Кирюха! И не сможешь, — присаживаюсь на край ванны, беру его за щиколотку, примериваюсь пилой.

— Фестивальная двенадцать, я смогу, фестивальная двенадцать, пожалуйста, нет, я сам, Богом клянусь, ФестивальнаЯ-Я-Я-Я… — На его джинсах выступает мокрое пятно. Увеличивается в размерах, темнеет.

— Ну что же ты писаешься при посторонних мужчинах, Кирилл?! Я же не гей, чтобы на твои извращения смотреть! — встаю, выхожу из ванной. Фестивальная двенадцать, значит. — А какая квартира на Фестивальной?

— Двести седьмая! Двести седьмая, кажется… Я по памяти доведу. Там по памяти я… узнаю… все сразу узнаю по памяти… там. — Кажется, даже отсюда я слышу, как стучат с каждым выдохом его зубы.

— Хорошо, Кирилл… узнаешь. А с девчонками ты зря связался. Как ты там говоришь? Бог тебя накажет? Хотя, конечно, не мое это дело, лезть в чужой бизнес. Просто не могу пройти мимо… не могу, и все… Бездуховно. Ладно, ложись, Кирка, спать, завтра продолжим про духовность.

Я достаю зайчика, глубоко вдыхаю лаванду, думаю о том, что Станиславский сказал бы: «Не так уж и плох этот Володя. Не так уж он и безнадежен для большой сцены».

— Я их отпущу, — слышится из ванной, — всех до одной отпущу, а Люську еще и вылечу. Просто вы мне поверьте.

— Ты слишком серьезно к себе относишься. Так что с напитками? Я, пожалуй, возьму апельсиновый сок.

— Воду, — всхлипывает сутер. — Я их всех до одной домой отправлю! Вы за них не переживайте.

— Да мне, собственно, все равно, куда ты их там отправишь, — выдыхаю я. — Воду конгаз?

— СУ-У-КА! — кричит наконец пришедший в себя сутер. — СУЧАРА ЕБАНАЯ!

— Не кричи, Кира, а то я тебе в самом деле ногу отпилю, завтра. На Фестивальной двенадцать, рыбка моя. В квартире номер двести семь. Буэнос ночес.

Под утро мне приснился странный сон. Будто я хожу по пустому городу, в котором светят неоновые вывески, витрины магазинов и работают светофоры. А на улицах никого нет. Ни одного человека. И тихий голос постоянно шепчет мне «Дао, Володя. Найди свое Дао». И будто бы я захожу в гостиницу, а за стойкой портье никого нет, и кругом зеркала, и, кажется, играет музыка. С моего места виден вход в ресторан, где стоят сервированные столики, и, кажется, посетители только что ушли все разом. Странное дело, но я не отражаюсь ни в одном зеркале, и от этого мне становится страшно. Я бегом поднимаюсь по лестнице, захожу в первый попавшийся номер, открываю дверь в ванную, умываю лицо, и тут, в зеркале над раковиной, наконец появляется мое отражение.

— Где же ты, мое Дао? — шепчу я отражению. — Где?

— В пизде, — грустно отвечает мне человек из зеркала и пропадает.

В голове конницей проносятся ассоциации с женским детородным органом, откуда все берется, природа вещей, мать-первородительница. Потом чехи, цифровые счета в Швейцарии, горы одинаковых пластиковых кейсов на выдаче багажа в аэропорту, что-то еще, такое же безутешное… А потом картинка распадается, и все погружается в один сплошной туман…

ТОРЧОК

Улица Фестивальная. Около пяти утра

…а прошлое мое подернуто сплошным туманом. Вроде детский садик, школа, Бивис и Батхед по МТВ, мать чё-то там такое за кризис говорит, потом вроде как опять школа. А потом кто-то вдруг ра-а-аз — и жгут на левом предплечье перетянул. Сначала больновато от резинки, потом кольнуло в вену, заныло, а потом разлилось, и ништяк такой, что сразу и не понятно, где было вчера, и что такое сегодня. Дальше вроде ее Викой звали, квартиры какие-то съемные, инсулинки, жженые ложки, сказали, у нее гепатит, ломки стали лютые, Валера обиделся, говорит, я у него телевизор спиздил, все потом долго кипешевали, пока Валера вдруг не умер. Или он раньше, чем телевизор того… хуй я его помню. Мать приходила какая-то постаревшая. Тебе двадцать шесть, а выглядишь на сорок, я ей говорю, на себя посмотри, а она мне про соседку, и какой-то в пизду там Валаам. Просил денег, она в слезы, полезла в сумку, дальше опять провал, менты, руки от браслетов болят пиздец, в обезьяннике чуть не вскрылся, так ломало, выпросил у врача релашки, потом отпустило, и опять я дома. Какие-то хачи пришли покупать магнитолу, нос разбили. Или это с месяц назад было? А по ходу ваще, может, зимой…

День помню точно. Ноги начало сводить так, что я с кровати упал. Вырубить. Выкурил сигарету, кое-как догнался вторяками — попустило. Добрел до матери, сказал, на Валаам уезжаю, там у монахов переломаюсь, как она говорила. Попросил с билетами помочь, а она меня по роже — говорит, врешь ты все, наркоман проклятый, когда же меня Бог-то заберет отсюда? Вырубить. Кольцо в ванной взял на автомате, вернулся домой, начал обзванивать барыг. Гешка в отказе, Ден только в нал дает, Сурен сказал: «Вы ошыблысь», и трубку бросил.

К вечеру ломать так стало, что пиздец, я подумал, реально надо на Валаам сваливать, или в Сибирь в это… короче, село, про которое Паша сказал. А тут еще эта проснулась… Вика… то есть Вика это та была, а эта, как ее, короче… остался только один мудозвон, но он, сучара, не дает ни под металл, ни под вещи. Позвонил ему, просипел чего-то про деньги, он не поверил. Сказал, мать на билет дала. На Валаам. Ладно, говорит, Севе позвони, у него есть точно. Сунул в карман отвертку, может, магнитолу вырву, по дороге… возьмет? Сева этот, сучара, трубу не снимает весь вечер, вернулся домой, там опять провал какой-то и уже утро опять, но не так чтобы совсем утро, а которое вроде пока ночь. Подорвался, пошел этого барыгу караулить у подъезда. Часа через два перехватил, идет, сука, с кейсом. А там герка, наверное. Полный сундук.

Доковыляли до его этажа, с порога протянул ему кольцо, а он мне… нет, ну сучара конкретная! Это же материно кольцо, оно золотое, а он! Чего ему, жалко?! Я отдал бы через месяц, если бы он не быканул. И как-то оно само так вышло. Будто отвертку в руку кто сунул. Сучара он, базара нет, но вроде не хотел же. Мягко так вошло, как «баян» второй раз входит. Пиздец по ходу, десять дозняков того не стоили. Ваще Москва стала лютая, что пиздец. Валить по ходу. Мать права. Переламываться, лечиться и вообще сюда больше ни ногой. Вот только сейчас… Вены ушли напрочь, в ногу хер попадешь в этой темноте, хоть бы они лампочки ставили! Зато без лампочек менты не видят… уффф… нет, реально, валить из Москвы, а потом дрянь эту не видеть… никогда… и всех убивать, кто ее продает или там говорит. А чего у него в чемодане-то, интересно? Сейчас попустит, посмотрю… попустит сейчас, да… попууууустииит… попус… не втыкать ща главное… не вты… щас попуст…

СОСЕДИ

Улица Фестивальная. Семь часов утра

— Сколько еще этажей? — спрашиваю.

— Три, — бухтит Кирилл. В сотый раз мысленно называю себя малодушным бараном за то, что так и не собрался с силами бросить курить к чертовой матери. Два. Впереди пыхтит пристегнутый ко мне наручником сутер. Стараюсь не концентрироваться на учащающемся пульсе, представляю, как поднимусь на этаж, достану из постели этого пушера, и… на этот раз надо постараться без долгой преамбулы. Осталось пролет пройти. Сразу силовая отработка. Потом возьму кейс, спокойно спущусь по лестнице (вниз всегда легче) и сегодня буду курить строго по одной сигарете в час. То есть следующая в 9 утра.

На том самом этаже нездоровое движение. Трое ментов, собака, две испуганно жмущихся друг к другу старушки, врачи. На полу нечто, укрытое замызганным одеялом.

— Вы в какую квартиру? — Тень мента угрожающе отделяется от стены.

— В двести седьмую, майор. Все нормально, соседи!

— Какие еще соседи? Проживаете тут? — Его напарник заходит мне за спину, Кирилл начинает нервно оглядываться.

— Соседи у вас одни, — ощупываю внутренний карман в поисках ксивы, и чуть не достаю вместо нее зайчика. Где же эта чертова книжица? Господи, дай мне силы и вид на жительство в Соединенном Королевстве. Наконец нащупываю. — ФСБ России. Отойдем?

— Майор Кудрявцев. — Мент отдает честь и пропускает меня в квартиру. — Этот с вами?

— Ага, — киваю, поднимаю руку, к которой пристегнут наручник, заставляя Кирилла вскинуть свою, так, что мы становимся похожими на «Рабочего и Колхозницу. Gay Edition». — Участник федеральной программы по защите свидетелей.

— Ясно, — кивает майор.

— Что здесь произошло?

— Барыгу убили, товарищ полковник. Сегодня под утро. Заточкой или отверткой, непонятно.

— Так, — достаю сигарету. «В девять утра следующая», — робко подсказывает кто-то внутри. — Подозреваемые? Особые обстоятельства?

— Да судя по всему, торчок убил. Там бабка стоит, она пошла с утра мусор выносить, а на площадке парень лежит. Она в «скорую», парня забрали с передозом. По-моему, жмуром уже. А потом та, вторая бабка, вот этого нашла. — Майор снимает фуражку. — Как же они надоели, товарищ полковник, вы бы знали! Скорее бы они друг друга покрошили, в фарш, нам бы легче работалось.

— Сева… — Кирилл пытается то ли всхлипнуть, то ли чихнуть. Делаю движение, чтобы пережать ему наручником лучезапястный. — Ясно, — глубоко затягиваюсь. — По нашей информации, к убитому должна поступить крупная партия героина. Квартиру обыскивали?

— Никак нет. Только место преступления описывать начали. — Майор достает из кармана платок, протирает залысины на голове. — Приступать? Или ваших дождемся?

— Сева… — снова всхлипывает Кирилл.

— Знакомый ваш? — участливо интересуется майор.

— Они были… — выдерживаю долгую паузу, — друзьями, так сказать… — Кирилл пытается встрепенуться, и мне приходится завернуть ему руку почти за спину, заставляя корчиться от боли так, что он ойкает.

— Да уж, — понимающе мычит майор и брезгливо отворачивается.

— И чумодан, чумодан тама валялся, рядом с ним, — слышится из-за приоткрытой двери голос бабки.

— Какой чемодан? — спрашивает младший мент.

— Алюминеный, — шамкает бабка.

— Погоди, майор, — вылезаю обратно в парадное, утаскивая за собой Кирилла, как собаку на поводке.

— А куда потом чемодан делся, бабуль? — стараюсь быть как можно более ласковым. — Куда чемоданчик-то делся?

— А хер яво знает, — бабка хлопает себя ладонями по ляжкам, — «скорыя» уехали, труп яво забрали, может, и…

— Понятно, — достаю из кармана ключик, отстегиваю Кирилла.

— Э… — Кирилл непонимающе таращится на меня.

— Свободен, — шепчу ему на ухо, — испарись отсюда! Понадобишься, я сам тебя найду.

— И куда мне… теперь? — в ответ шепчет он.

— Куда хочешь.

— Можно, я домой поеду?

— Тебе все можно, ты живешь в свободной стране.

Кирилл кивает, делает пару робких шагов в сторону и кубарем скатывается по лестнице вниз. Возвращаюсь в квартиру:

— Майор, номер «скорой», которая первый труп забирала, есть?

— Сейчас установим! — Майор лезет в карман за мобильным.

— Устанавливай скорее, — достаю сигарету.

— А что в чемодане-то было? Героин? Или бабки? — спрашивает майор, одновременно тыцкая по клавишам.

— Хуже, майор, — делаю глубокую затяжку, — полкило плутония. Ты даже не представляешь, кого тут убили. Международного нарко-террориста, члена кавказского отделения «Аль-Каиды».

— Нихуя себе! — майор застывает с трубкой, не донесенной до уха. — Извините, товарищ полковник.

— Ты знаешь, что такое полкило плутония? Этого хватило бы взорвать Москву, а развалины заразить радиацией лет на сто. Взорвать и заразить, — выпускаю струю дыма ему в лицо. — Представляешь? Весь твой ебучий город, майор. Взорвать и заразить.

— А может… может, так оно и лучше было бы? — после долгой паузы отвечает он.

А может, в самом деле так оно и лучше было бы. Я сосредоточенно курю в машине, ожидая, когда светофор загорится зеленым. На обочине два гопника тащат в видавшую, кажется, еще Горбачева «девяносто девятую» девчонку лет двадцати. Девчонка верещит и сопротивляется (или делает вид, что сопротивляется). Мимо идут погруженные в свои дела москвичи. На встречной полосе, так же ожидая светофора, стоит «скорая помощь», чуть за ней — милицейская машина. На происходящее никто не реагирует.

Если гопники сейчас случайно убьют девчонку, прохожие начнут фотографировать труп на мобильные. Потом пойдут дальше. И мне бы вылезти из машины и вмешаться, или даже не вылезать, а просто высунуть в окно ствол. Но я точно знаю, что гопники побегут в одну сторону, девчонка… скорее всего, в ту же, менты меня заломают, а врачи из «скорой» выступят свидетелями того, как я хотел ее изнасиловать, угрожая пистолетом.

Или девчонка окажется женой одного из них, или сестрой. Она от кого-то из них родит, а потом, когда ребенок вырастет таким же гопником, расскажет ему по пьянке, что однажды «его папка тащил мамку на свидание, а какой-то олень подумал, что папка мамку хочет изнасиловать, и стал заступаться.

Оленя сдали ментам, а сами посмеялись». Как-то так она и скажет.

А может, ее в самом деле хотят изнасиловать. Я этого никогда не узнаю и никогда больше не увижу ни ее, ни гопников. Я не буду им мешать. Я выброшу сигарету в окно и все забуду. Не потому, что боюсь, и даже не потому, что когда этот город насиловал меня, все стояли и смотрели в другую сторону. Просто с каждым разом обостренное некогда чувство вселенской несправедливости вспыхивает все слабее и слабее. Теперь от него даже сигареты не прикурить. И как бы оправдательно это ни звучало, виной тому не я, а ты, любимый город-герой.

Из-за тебя я двигаюсь от пепелища к пепелищу, оставляя после себя сожженные дотла деревни собственных эмоций. Я искренне стараюсь не помнить имен, мест, дат и событий. Я боюсь зацепиться за корягу чужой истории, чтобы, выпутываясь из нее, корень за корнем, ветка за веткой, не осознать однажды, что сросся с этой корягой.

Мне все время снится один и тот же странный сон. Большие фотографии, как в школе. На них лишь в одном обведенном кружочке — мое лицо. Все остальные рамки — пусты. Мне все время снится этот сон. Или я придумал, что он мне снится?

ЛЮДИ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ

Район метро «Сокол». Восемь часов утра

— В анамнезе миллион долларов. — Фельдман щелкнул крышкой кейса и поежился. Видно, так ему было страшно от суммы, которую он озвучил.

— Трофиму ска… — начал было Котомин и тут же осекся. — Трофим чемодан видел?

— Не уверен! — Фельдман засунул кейс под носилки и отвернулся к окну. — А ты?

«Не уверен он. Вот сволочь! — озлобленно хмыкнул про себя Котомин, — ох уж эта мне манера уклончивых еврейских полуответов. „Не уверен. Не думаю. Боюсь, не получится“. Ты, сука, или боишься, или точно не получится. Чего наводить тень на плетень? Или в вас сидит вечный страх концлагерей и погромов? Скажешь „да“ — витрину разобьют, скажешь „нет“ — в газовую камеру отправят. Так вас именно за эту ебучую неопределенность и громили и травили, неужели за столько веков не понятно?»

Котомин не любил Фельдмана не в силу присущих последнему ярко выраженных черт характера еврейского народа, а скорее за отсутствие таковых. Кроме привычки отвечать вопросом на вопрос, ничего другого анекдотично-пейсатого в Марке Арнольдовиче не было. Он всегда был опрятен, вежлив, в меру носат, не стремился переложить работу на других или увильнуть. В подлости замечен не был, давал в долг по мелочам и честно делил деньги, которые благодарные больные (а такие попадались только Фельдману) совали в карманы врачебного халата.

Антисемитизм Котомина не был бытовым. Ненависть к Фельдману происходила из пещерной архаики русского человека, лучше всего описанной в анекдоте про коммерсанта девяностых, продавшего черту душу за миллион долларов. Коммерсант, в принципе удовлетворенный уверением сатаны в том, что в ближайшее время за эти деньги делать ничего не придется, шел домой и говорил про себя: «Все же в чем-то ты меня наебываешь».

Вот и Котомин за все два года работы с Фельдманом не мог понять, в чем его наебывают. Пара тысяч рублей в долг, «до пятницы», отдаваемая через месяц, легкий отказ от своей доли в «пациентских» в пользу водителя (у него жена беременная), понимающие, участливые глаза в похмельные дни у сотрудников. Все это говорило, что существует у Фельдмана какой-то секрет. Есть, есть в жизни этой падлы что-то большее. Что-то, позволяющее ему с легкостью отказываться от «леваков» и соболезновать похмельному Трофимову. Что-то глобально несправедливое, достающееся Фельдману «на шару». Что-то такое, в чем, несомненно, есть доля Котомина, которую Фельдман тщательно от него маскирует своими фальшивыми улыбочками и веселенькими анекдотами. А потом, небось, приходит этот Фельдман домой, к жене и детям (у него второй недавно родился. И как он их кормит на свою зарплату? Жена у него работает, ага, так мы и поверили), и за ужином рассказывает, как ловко в очередной раз развел этого барана Котомина.

Был бы Фельдман жаден, изворотлив, расчетлив и подл — Котомин бы с легким сердцем хлопнул себя по ляжкам и сказал: «Ну, чего еще от еврея ждать». А так ждать приходилось непонятно чего, но явно нехорошего. И жить с этим Котомину было все труднее и труднее, хоть с работы уходи.

И вот теперь этот чемодан. Как развязка плохого сериала. Котомин предчувствовал, нет, даже точно знал — именно в этот раз все и случится. К этому все, собственно говоря, и шло. Фельдман возьмет и кинет и его, и Трофима (хотя Трофим чемодан не видел, Котомин это точно знал). Кинет легко и непринужденно. На один миллион долларов. Пока непонятно как, но это же Фельдман! А главное, зачем ему так много? Отец у Арнольдыча известный хирург, мать гинеколог. Про практику в частной клинике тоже всем известно. Чего ему, денег, что ли, на жизнь не хватает? Как Котомину или Трофиму? Зачем ему вообще эти бабки? Он чего, нуждается? Точно кинет. Нет в нем русской широты души и вечного стремления к справедливости. Нет, и все тут.

Котомину отчаянно захотелось курить. Машина встала на перекрестке, он уставился в окно и без особого интереса стал наблюдать, как на противоположной стороне улицы двое бугаев спортивного вида пытались затащить в «девяносто девятую» упирающуюся девчонку. Та отбивалась, громко верещала, но прохожие шли мимо, погруженные в свои московские проблемы. «Вот же пидоры какие все стали равнодушные. Так и меня с Трофимом сейчас разведут, а всем хоть бы хны… Такой город», — подумал Котомин, а вслух сказал:

— Конечно, нужно уезжать из Москвы.

— Что? — переспросил Фельдман.

— Уезжать надо отсюда. Из Москвы, из страны.

— А, — пожал плечами Фельдман, — наверное, ты прав.

Фельдман точно знал, что Котомин прав. Фельдман и сам так думал. И Надя так же думала, и родители, и многие друзья. «Знаешь, Марик, — сказал ему как-то его сокурсник, проживающий ныне в городе Нью-Йорке, — вся история еврейского народа подчинена лозунгу „во имя жизни“. Во имя продолжения жизни мы не разводимся, не бросаем детей, не ведем ненужных войн и всеми силами стараемся выживать во враждебной среде, пока не найдем островок безопасности. Ты же, Марик, живешь во имя смерти. Все, чем ты занимаешься, — вопреки нашей истории. Вопреки профессии, вопреки стране проживания, вопреки народу, который тебя окружает, и государству, которое тебе ни хрена не платит. Сгинешь ты в Рашке».

И среда обитания доказывала Марику, что так оно и будет. Один за другим его друзья и сокурсники свалили. Кто в Штаты, кто в Израиль, а те немногие, что остались у Марика к сорока годам, рассосались по заграничным представительствам российских нефтяных компаний, с джокером в виде двойного гражданства в кармане.

И вроде бы с деньгами, благодаря нескольким работам, все было в порядке, и в семье хорошо, и работу свою Марик любил, но память поколений подсказывала, что воздух в Москве становится плотнее. Плотнее до такой степени, что, кажется, завтра не ты его, а он тебя вдохнет и распылит на молекулы.

Это ощущалось везде. В пробках, в метро, во взглядах кавказских бомбил, в голосах проклинающих за поздний приезд больных с артериальным давлением, в суете коллег, подписывающих коллективные письма в защиту Системы Здравоохранения против доктора Рошаля, в растущем числе национал-патриотических блогов рунета, в выпусках новостей, докладывающих об очередном убитом в тридцать девятый раз «лидере бандформирования» или успешном прохождении страной «очередного витка кризиса». Это было в самих людях, наконец.

Один из этих людей сидел и безучастно смотрел, как двое гопников затаскивают в машину девицу. Сидел и даже не пытался привлечь к этой сцене внимание Марика, не говоря уже о попытке вмешаться. Да и сам Марик предпочел в этот момент отвернуться. Не из равнодушия, а из неоднократно усвоенного урока: не высовываться. Потому что потом либо гопники окажутся ментами при исполнении, либо девица — женой одного из них, в общем, для того, кто вмешается, в любом случае ничем хорошим это не обернется. Марик это точно знал. И Котомин знал, что Марик знает. И Трофим, наверное, тоже знал. И было во всем этом такое ничтожество, что ситуацию спасла их тронувшаяся на сигнал светофора «скорая», оставляющая позади и девчонку, и гопников.

Котомин хмыкнул и покосился в сторону кейса, потом поднял глаза на Марка. Взгляд Котомина был отчаянно дружелюбен, настолько, что Марку захотелось заплакать. За что Котомин не любил его, он за два года совместной работы так и не понял. Марк часто размышлял об этом. Вроде старался быть как все. Выпивал с коллегами, давал денег в долг, делился «пациентскими», даже не из щедрости, а в силу неудобства, что народ таким образом компенсирует врачам зарплату, недоплачиваемую государством. В такие моменты Марку было стыдно и за себя, и за профессию, и за того человека, который давал деньги скорее вынужденно, чем от души.

Котомин, в общем, был не одинок. На работе Марка недолюбливали. Может, за замкнутость, может, за успешных родителей, может, за то, что не ныл и не жаловался. Может… черт его знает. Был бы еврей, а повод найдется. Все эти анекдоты, шуточки, смехуечки по поводу шаббата. А вот теперь, кажется, и настоящий повод нашелся в виде кейса.

В Марке боролись две сущности. Одна говорила о том, что кейс надо немедленно сдать главврачу по приезде. Пусть он его потом украдет, разделит, вернет, главное — к Марку это никакого отношения иметь не будет. Вторая сущность говорила… нет, кричала о том, что Марк мудак. Что в своем хитрожопом стремлении быть как все нужно идти до конца. Разделить эти чертовы деньги, причем на двоих, потом написать бумагу в Израильское посольство, семью в охапку — и валить. Там клинику открыть или магазин. Да что угодно, только не здесь.

Но первая сущность предательски побеждала. Точнее, не она, а банальный инстинкт самосохранения. Убьют за такие деньги. Рано или поздно обязательно найдется хозяин и убьет. Двое детей, престарелые родители. В общем, кейс нужно отдать. К этому все больше склонялся Марк.

«Как же я тебя, сука, ненавижу», — говорила каждая складка одежды Котомина, будто почуявшего грядущую подляну.

«За что? — Марк захотел вдруг схватить Котомина за грудки, встряхнуть и заорать ему в лицо. — Что я тебе такого сделал, ебаный антисемит?! Деньги чужие не даю тебе своровать? Думаешь, на скольких делить? Мысленно расписал их уже, а теперь я, со своей честностью сраной, влез?»

Но орать Марк не стал. Про себя решил: пусть будет как будет. Пусть Котомин первым голос подаст. Если предложит разделить на двоих, кидая Трофима, точно сдам чемодан по приезде, а предложит на троих, значит… значит, не все еще так плохо. Разделим, а там первый рейс «Эль Аль», и все заново… вот сейчас посмотрим, что он скажет.

«Вот сейчас возьми ты это все и подели на двоих, — думал Котомин, — на троих. Да хоть бы на четверых. И все. И не будет больше десяти чашек кофе в ночное дежурство, приведение в чувство молодящихся чиновничьих пенсионеров с зашкаливающим давлением и их окриков: „Нина, денег им не давай!“ — чудовищного запаха старушатины в обшарпанных „хрущевских“ однушках, годами не стриженных, желто-зеленых ногтей на ногах ветеранов войны, избитых гастарбайтерами провинциалок на седьмом месяце. Ничего этого больше не будет.

Но Фельдман же не даст. И даже знаю, как оно все будет. — Котомин сжал кулаки. — Сейчас мы приедем, и ты, сука, скажешь, что надо вернуть чемодан, соврешь чего-то там про клятву Гиппократа, потом пойдешь с этим чемоданом к главврачу, и вы его разделите. Ты даже главврача наебешь, а мне и возразить нечего, деньги-то не мои. Это же преступление, обворовывать тех, кого лечишь, да? Не для всех, конечно, преступление. Фельдману можно, он же у нас самый чистенький».

Поднимающаяся пена беспомощной злости упростила ситуацию донельзя. Решение валить с кейсом оказалось логичным и единственно правильным.

«Схватить чемодан при первой остановке, — Котомин нащупал кейс ногой, — дверь в сторону — и ноги. А там разберемся. Ты же меня не догонишь, правда, Фельдман? Евреи не спортсмены! Но я уж буду до конца правильным, как ты. Интересно, что ты мне сейчас ответишь, а? Просто интересно, ошибся я или нет? Ведь не ошибся, да?»

«Скорая» остановилась перед проходной. Трофим вышел из машины и направился на вахту.

— Ну что, на двоих делим? — выговорил Котомин пересохшими губами. — Да?

— Нет, — Фельдман покачал головой, — эти деньги надо вернуть. Они не наши.

— Ну, я так примерно и думал! — Котомин рванул дверцу машины и подался вперед…

КАСТОРКИН

Станция «Скорой помощи» в районе метро «Сокол». Девять утра

— Просто сделайте то, что я прошу! — Я слегка подаюсь вперед.

— Для того чтобы отозвать карету «скорой помощи», необходимо иметь специальное предписание. — Доктор еще раз пробежал глазами ксиву и вернул ее мне. — Также я должен позвонить в ваше ведомство, чтобы они подтвердили факт… факт… ну, вы сами понимаете.

Главврач был похож на врача из мультфильма про Незнайку. Такой же кругленький, очкастенький, с ручками будто вылепленными из пластилина и остренькой бородкой, кажущейся накладной. Как его звали? Касторкин, что ли? Различало их то, что у Касторкина не было айфона и ключей от машины на столе, а у Эдгара Карловича Фальха айфонов было целых два, и ключи на столе были с эмблемой БМВ, а не с ягодками с герба Винтика и Шпунтика. И если в то время полковники ФСБ/КГБ и приходили, то не к Касторкину, а к его сценаристу. В остальном — полное соответствие: Москва в роли города Веселых Человечков, я в роли Незнайки, все остальные — в виде насекомых-вредителей, и противный докторишка.

— Перед вами стоит полковник ФСБ. — Я убрал ксиву в карман. — Звонить никуда не нужно.

— Я вам не могу поверить, вы уж извините! — Фальх обернулся к плакату, изображающему человека в разрезе, будто призывая того в свидетели. — Никак не могу поверить, что вы сотрудник ФСБ.

Человек на плакате с частичным отсутствием кожных и тканевых покровов был похож на персонажа «Hellraiser'a». Не хватало только шипованной головы, и логотип какого-то фармконцерна все портил.

— Эдгар Карлович, ну что вы, в самом деле, как в детском саду? Что за «верю — не верю»? — Кажется, я одновременно улыбнулся обоим. И врачу, и HeUraiser'y. — Мне вот тоже не верится, что лежащие перед вами два «четвертых» айфона вы на свою зарплату купили, но это же не повод усомниться в том, что вы действительно врач! Даже главврач, правда?

— Вы на что намекаете?! — взорвался Фальх. — Да я сейчас, да вы знаете?..

— Слушайте, дорогой мой человек, ни на что я не намекаю. — Я вдруг почувствовал себя усталым и присел на край стола. — Мне нужно, чтобы вы вернули на базу машину с бортовым номером 4421, вот и все.

— Да с какой стати я ее верну?! — Доктор сжал кулачки. — В городе люди с инсультами, инфарктами, тяжелыми травмами, ожогами! Вы представляете, сколько людей…

Он осекся ровно в тот момент, когда я достал из внутреннего кармана кошелек, заглянул внутрь, чтобы удостовериться в отсутствии наличных. Чертов пластик.

— Что вы говорите? — Я поднял глаза на доктора. — Простите.

— С какой стати я должен возвращать на базу «карету», вы знаете, какая смертность в это время года? — пуще прежнего взвился доктор. Кажется, он даже подпрыгнул на месте.

— Да с такой стати, что в этой гребаной «скорой» находится чемодан с миллионом долларов!!! — Я заорал так, что, кажется даже тюлевые занавески сморщились. — Который твои люди в белых халатах дернули у торчка, склеившего ласты. Я все представляю! Это ты не представляешь, что люди, которые после меня к тебе приедут за этим чемоданом, не страдают инфарктами и инсультами, зато тебе они в момент обеспечат одновременно и тяжелые травмы и множественные ожоги и оскольчатые переломы. Я ясно излагаю?

— Вы мне своими бандитскими разборками не угрожайте! — Врач наконец вскакивает. — Я клятву Гиппократа давал!

— Ты слишком серьезно к себе относишься. Гиппократ умер в четвертом веке до нашей эры.

— Я прошу не ерничать! — доктор вдавил кнопку селекторной связи, но в тот момент, когда он уже разжимал губы, чтобы прокричать про охрану или что там обычно кричат начальники, когда к ним в кабинет попадают опасные проходимцы, я рванул телефон вместе со шнуром и отбросил в сторону.

— Охра… — запоздало выпустил воздух доктор.

— Ебаный Парацельс! — Я не выдерживаю, достаю «Глок» и сую ствол ему в рот. — Либо ты сейчас отзываешь машину на базу, либо твои мозги раскрасят плакат с человеком в разрезе. Бандитские разборки! Да ты хоть одного реального бандита видел?

— Ум-м-м!!! — замычал доктор.

— Ум-м-м? А если видел, хули ты тут изгаляешься? Ты думаешь, я меньший интеллигент, чем ты? Я не знаю, что с врачами можно общаться только как с воспитанными людьми, то есть только за бабки? Нет у меня с собой наличных! — Я чуть сильнее надавил на ствол.

— Ум-м-м! — Доктор замычал, как племенной бык перед случкой, вытаращил глаза и принялся тыкать пальцем в стопку бумаг слева от него.

— Что ты мычишь? — Я вытащил ствол у него изо рта.

— Карта рабочего дня… — Доктор часто дышал, восстанавливая дыхание. — Маршрут машины в этом журнале.

— Где они сейчас? — Я потянулся к журналу, и в этот момент в кабинет забежал кто-то маленький и такой же круглый, как Фальх.

— Эдгар Карлович, Эдгар Карлович! — запричитал вбежавший. — ЧП! У вахты нападение на карету «скорой помощи»! Водитель на проходную пошел…

— Борт какой?! — одновременно взревели мы оба.

— Не… не видел…

— Ну молодец, Фальх! — цежу я сквозь зубы. — Считай, ты сегодня смертность в городе еще как минимум на одного увеличил. На себя.

Убираю ствол, отталкиваю кругленького, скатываюсь по лестнице на первый этаж, выбегаю во двор. У проходной уже куча людей, двое в белых халатах лежат на траве, вокруг них суетятся коллеги. Ввинчиваюсь в толпу, задираю вверх руку со стволом, как с олимпийским факелом, и ору:

— ФСБ России! Свидетели ко мне!

Толпа выталкивает двух человек. Одного, с красным лицом, в синей спецовке с нашивками «Охрана», и второго, без свойств. Из их сбивчивых речей улавливаю «двое или трое», «типа девятка», «я только документы отметить вылез», «газовый», «бита», «я не видел, я журнал заполнял».

— Суки, суки, суки, суки, суки! — сквозь сжатые зубы шиплю я, стараясь нащупать свободной рукой зайчика, и продираюсь сквозь толпу, чтобы посмотреть бортовой номер машины, и прошу его, или их. Тихо так, про себя: «Ну, пожалуйста. Ну пускай это будет чья-то другая история! Наркоманы напали или просто гопники. Давайте, вы не станете совсем уж так со мной поступать! Пускай это будет не тот номер…»

БРАТУШКИ

Тверская улица. Десять утра

— Одиннадцать, — осклабился Ромуля.

— Чё одиннадцать? — непонимающе обернулся Гешка.

— Бортовой номер у «неотложки» был 4421. — Ромуля начертил номер в воздухе. — Если все цифры сложить, получится «одиннадцать». Мое счастливое число. Я всегда так делаю.

— А, — Гешка закусил сигарету и понимающе затряс головой, — в натуре, хорошо, сразу с битой вышли. Тот, который с кейсом из «скорой» вылезал, по ходу, дернуть бы успел, если бы не бита.

— Ты второго в глаза баллоном тоже качественно отоварил. — Ромуля уважительно поднял вверх большой палец. — В общем, подфартило нам, конечно, мужики.

— Подфартило нам, что фраера этого, сутера ебаного, Кирюшу, быстро нашли и раскололи, — захрипел с заднего сиденья Борян, обхвативший кейс так сильно, что тот казался его частью. Как автоматы или гранаты кажутся продолжением рук гранитных воинов на памятниках.

— Кирюшу, по ходу, до нас кто-то сильно помял. — Ромуля убавил звук магнитолы. — Вишь, как он сразу потек, когда ты сказал, что руку ему в тиски зажмешь и отпилишь.

— И отпилил бы! — Борян потянулся было за сигаретой, но оторвав руку от кейса, немедленно вернул на место. — Нечего крысить чужое. Еще подфартило, что телка эта из приемного покоя номер «скорой» сдала. Но тут ты, Гешка, конечно, красава. Такого артиста дал: «Братик у меня помер». Заплакал еще так натурально. Ты в школе в театре не играл, случаем?

— Неважно! — Гешка сдвинул кепку на глаза. — А телка эта, из приемного покоя, прикольная.

— Прикольная, — заржали Ромуля с Боряном и хором затянули: — Бра-а-атик!

— Чё вы буровите, в натуре? — деланно обиделся Гешка и прибавил звук. — Я бы с ней замутил, если бы не делюга.

— Что ж ты, фраер, сдал назад? Не по масти я тебе? — пропела магнитола.

Гешка отвернулся к окну. Блатная романтика, знакомая только по рассказам старших товарищей, становилась его реальной жизнью здесь и сейчас. «Делюга»… В эту минуту оттого, прежнего Гешки-хулигана ничего не осталось. В жизнь входил новый Гешка. И слово его теперь «весило тонн десять», как пели в его любимой песне блатари из группы «Кровосток». «Ребятки едут с работы домой… — мурлыкал про себя Гешка. — …Бригада из Подмосковья, Колхозники». Теперь, после таких дел, и Гешкой-то не с руки называться. Может, «Артист», как Борян сказал? А что, — думал Гешка, — можно и Артист».

— А я так скажу, — пробасил Ромуля. — Про «чужое крысить», это ты, Борян, верно заметил. Чужое, оно чужое и есть. А что твое, — то придет к тебе, по-любому. По-любому придет, пацаны, так я скажу! Вот вроде уплыл чемоданчик. Пропал в Москве, как иголка, найди его, попробуй! А все одно к нам вернулся. Правильно в народе говорят!

— Народ просто так пословицы не свистит, факт, — согласился Гешка.

— Может, оно и так. Может, и так, — медленно промолвил Борян. — А я вот сижу и думаю. Может, ты прав, Ромуль? Может, до нас помяли того сутера? А если помяли, то кто? Дед, у которого мы чемодан подломили? Или кто посерьезней?

— Да какой дед? — заржал Гешка. — Ты того деда помнишь? Как он курицей вокруг своей «Волги» носился, роняя песок из жопы! А серьезней нас, думаешь, много в Москве людей? Борян, мы ж теперь вроде бригада. С первым делом считай, Борян!

Гешкин голос еще долго звенел что-то про город, который теперь «наш». И про «залечь с бабками на дно», и про «хату снять». И опять вспоминал пословицы про «что твое, то твое».

И Гешке, в общем, это было простительно в силу молодости. Город Москва пока еще не был их «собственным штатом Айдахо». Для того чтобы овладеть столицей в 2010 году, мало одного ствола на троих и умения веско произнести пару блатных оборотов. Нужна пара чиновников не ниже префекта и деньги диаспоры на одном уютном кипрском счете.

Но Гешка этого не знал. Как не знал того, что «бригады» остались в сериалах, что волшебные пословицы о справедливости русский народ слагает в силу безысходной попытки приукрасить отвратительную реальность, а группа «Кровосток» состоит не из сидевших «на киче» блатарей, а из московских богемных художников. Но в том не было Гешкиной вины. Просто его родители сильно пили и не могли обеспечить ему репетиторов для поступления в хороший вуз в отличие от родителей членов группы «Кровосток». Сегодня в его мире все было по-взрослому. И было хорошо. Девчонки были длинноноги и, казалось, доступны. Кейс полон кэша, а будущее — оживающих картинок из сериалов про молодых, богатых и уважаемых.

Ромуля бодро рулил, магнитола давала Круга, и только Борян сидел слегка хмурым, не отпуская чемодан. Борян пытался отогнать невеселую мысль о том, кто мог искать чемодан вместе с ними. И получалось у него это плохо.

— Ромуль, — подал голос Гешка, — а вот с телками как? Как ты к телкам счастливое число применяешь? Чего ты там складываешь, чтобы фарт понять?

— У телок счастливое число одно, — хмыкнул Ромуля, — это размер лифчика.

— Останови чуть подальше. — Борян указал Ромуле на пункт продажи сотовых телефонов. — Номера надо сменить и аппараты. Береженого бог бережет. Гешка, за руль! Ромуль, со мной пойдешь. Я кейс в машине не брошу.

— Чё я, не угляжу, что ли? — обиделся Гешка.

— Углядывать — работа ВОХРа, — осек его Борян. — Ты чё, ВОХР?

— Нет, — потупился Гешка.

— За руль лезь!

Ромуля вышел из машины, Гешка неуклюже начал перелезать с пассажирского сиденья на водительское и задел коленом магнитолу.

— Нас ждут с тобой дороги, Париж и Лондон строгий, — заорала музыка. Борян оскалился и потянулся с заднего сиденья, чтобы убавить звук, но Гешка успел ткнуть в кнопку «off». Музыка стихла.

— Все, все, все, все! — подняв обе руки вверх, виновато зачастил Гешка.

— Щегол, — процедил Борян, — когда думать научишься?

— Я ее коленом случайно задел! Чё такого? Тут у всех музыка из машин орет, это не палево!

— Башку твою коленом заденут как-нибудь за такие косяки. У всех орет и орет. Может, они на дискотеке. А мы на деле.

— Понял, — потупился Гешка.

Ромуля посмотрел по сторонам и раздраженно сплюнул под ноги.

АРТЕМ

Карнавала не будет, все утонет в слезах.

Мумий Тролль. Карнавала не будет

— Нет у нас пятого айфона, — Артем отвернулся к окну.

— А когда будет? — не унимался помятого вида хипстер, подтрясывая склеенной в иголки прической.

— Когда Джобс изобретет, — устало брякнул Артем, и через голову парня обратился к следующему покупателю: — Добрый день, чем могу помочь?

— Здравствуйте, — начал мужчина лет пятидесяти, по виду госслужащий, которому не то что взяток не платят, а и зарплату с трудом выдают. — Мне нужен мобильный телефон, недорогой, с экономичной батарейкой, выходом в интернет и, знаете, с таким экраном, — мужик задумался, — чтобы прямо пальцами по нему можно было водить. Без клавиатуры.

— С сенсорным экраном, мультитач, — улыбнулся Артем, — и тысячи за полторы?

— Ага, с сенсорным, — радостно закивал мужик, — и цена… ну, в целом…

— У нас таких нет. Вам помочь? — обратился Артем к блондинке, изучающей прилавок с Nokia. Мужик продолжал что-то тарахтеть, стремясь привлечь его внимание, но Артем демонстративно повернулся к нему спиной. Эту категорию злоебучих дотошных нищебродов Артем изучил досконально. Они приходят в обеденный перерыв. За свои копейки хотят приобрести телефон, который имеет все функции, кроме что деторождения, козлы. Потом школьники подтянутся — вдесятером смотреть айфон, после них домохозяйки, согласовывающие с мужем цвет чехла. И таких уродов за день — девяносто процентов. А блондинка — клиент правильный. Тупой, наивный, с чужими деньгами. Еще кавказцы хорошие клиенты, только бычат много. Если бы это был его бизнес, думал Артем, он бы давно открыл специализированные салоны сотовой связи — для блондинок и для кавказцев. Первые бы назвал как-то вроде «Комильфо» или «Спа-мобил», а вторые однозначно — «Статус». Но это не его бизнес, к сожалению… пока…

Телефон завыл космическими семплами, Артем указал напарнику на блондинку и вышел на улицу.

В двадцать три года, мамиными усилиями и папиными связями Артем все же закончил Финансовую академию и с тех пор находился в состоянии жесткого ожидания.

Работа старшим продавцом салона сотовой связи была для него, как и все прочие, временным пристанищем перед настоящим большим делом, которое «находит тебя само», как было написано в книге одного не то датского, не то шведского маркетолога.

До момента вхождения в верхние строчки российского «Форбса», по прикидкам Артема, оставалось года два, не больше, поэтому убивать себя накануне настоящего дела изнурительным трудом на дядю, было бы настоящей глупостью. Артем время от времени выходил на работу. Личным помощником, менеджером по продаже бытовой техники, сотрудником отдела рекламы в очень популярном журнале, который закрылся через два месяца, корреспондентом газеты, менеджером агентства по организации мероприятий… ну и еще по мелочи.

По собственному разумению и по отзывам многочисленных приятелей и приятельниц, Артем Фадеев был умен, красив и оригинален. А на фоне своих зашоренных офисными буднями ровесников — так просто звезда. И собственную карьеру он давно и твердо решил лепить со звезд.

Сначала его кумиром был Ричард Брэнсон. Артем прочел все его книги, а «Теряя невинность» мог цитировать абзацами. Находясь под впечатлением от деятельности своего кумира, Артем полтора года провел в творческих исканиях. Вопросов, собственно говоря, было два — начинать ли с построения рекорд-лейбла а-ля Virgin или написать красивый бизнес-план и сразу открыть Virgin Airlines?

Но суровая отечественная действительность рекорд-индустрии была омрачена интернет-пиратами и Киркоровым, а небо над Россией давно и плотно занял Аэрофлот. И места в этом пространстве не находилось не то что для Fadeev Airlines — даже доменное имя fadeev.ru было занято какими-то проходимцами.

Потом Артем внезапно осознал, что дело не в нем самом, а в стране обитания. Как пела группа «Несчастный случай»: «Это не Англия, это Россия. Видишь ли раны в асфальте?» И это действительно была не Англия, а значит, и никаких Ричардов Брэнсонов здесь быть не могло. И схожих бизнес-моделей также. И Артем принялся искать русского кумира.

Присмотревшись к первой сотне «Форбс», Артем не нашел практически ни одного персонажа, чей путь можно было бы повторить. Все местные олигархи заработали свое состояние на краже либо нефти, либо газа, либо того и другого одновременно. Кто-то нажился на продуктах переработки, кто-то — на смежных отраслях, но так или иначе в основе состояния каждого были покраденные у страны ресурсы. А этот путь пройти теперь, в нулевых, было невозможно.

Во-первых, Артем отлично помнил любимую фразу отца: «Все уже украдено до нас», — во-вторых, как человек с высшим образованием, понимал, что ресурсы, в отличие от сперматозоидов, с бешеной скоростью не воспроизводятся.

Плюнув на сотню, Артем начал опускаться ниже по списку. Там дела обстояли не лучше, но кое-что нашлось. Несырьевых было трое: владелец «Евросети» Чичваркин, владелец «Русского Стандарта» Тарико и владелец банка «Тинькофф» Олег Тиньков же.

Бегство Чичваркина в Лондон выбора не облегчало. Оба — и Тиньков, и Тарико подходили. Молоды, богаты, построили бизнес с нуля. У первого семья и спорт, у второго расстегнутые белые рубашки, частный самолет и умопомрачительные вечеринки. В конце концов свой выбор Артем остановил на Олеге. Тут тебе и семейные ценности, и здоровый образ жизни, и Брэнсона человек знает лично. Даже тяга к сомнительным фотосессиям в плавках лишь добавляла Олегу шарма.

Книга «Я такой как все» была проштудирована вдоль и поперек. В какой-то момент Артему показалось, что все эти годы он находился рядом с Тиньковым. Торговал электроникой, учил английский, катался на велосипеде, продавал пельменные и пивные заводы. На основе книги был нарисован бизнес-план по производству замороженных гамбургеров и последующей продаже их через интернет (молодежная аудитория со средним достатком, любители фастфуда, но в домашнем комфорте, и прямые продажи, минуя пожиравшего маржу дистрибьютора). В целом — все как в книге — инновация, смелость, азарт, коммерческий расчет. Начать Артем планировал с постройки производства за триста тысяч долларов, в поисках которых он, поигрывая ключами от отцовской «Тойоты Камри», и пришел в банк «Тинькофф».

В кредите Артему отказали, ссылаясь то ли на сомнительность бизнес-плана, то ли на стратегию банка, в которой не предусматривались кредиты на бизнес. Артем попросил девушку-менеджера о встрече с самим Тиньковым, который в каждой записи в своем блоге предлагал помощь молодым предпринимателям и даже пару раз ответил Артему. На что девушка, холодно улыбнувшись, сообщила, что Олег с клиентами лично не встречается.

Монументальный фасад собственного дела, построенный на интервью известных магнатов, программе «Бизнес-секреты с Олегом Тиньковым» и чужих идеях, рухнул. Развалился на куски, последним из которых была книга «Я такой как все», упавшая Артему под ноги, когда он покидал переговорную.

Артем дважды пнул ногой желтый переплет, и, не оборачиваясь на негодующие окрики менеджерихи, вышел. В тот день Тиньков из лучшего друга всех предпринимателей и Артема лично превратился в злейшего врага. «Да пошел ты!» — вслух сказал Артем портрету Тинькова, выходя из банка.

— Ты ему скажи, что если в пятницу бабок не будет, оштрафуем. Скажи, что вместо него будешь полгода стипендию получать, ага! — Артем сплюнул в пустую коробку из-под картриджа. — А чем он думал, когда планшетник брал? Сестра у него в больнице? А мы чё, врачи? Тут ему не благотворительный фонд! Благотворительностью занимаются в другом месте. Понял? Так и скажи! Все, отбой, перезвоню.

Он эффектным щелчком отбросил сигарету и вернулся в павильон. Бизнес Артема работал почти как часы и приносил устойчивую прибыль в пятьдесят-семьдесят тысяч рублей в месяц за вычетом накладных расходов на подельников.

Он ощущал себя центром криминальной движухи, преступным гением. Одни списывали телефоны и планшетники как бракованные, другие их «перепрошивали», третьи занимались реализацией. Еще в команде было два бывших боксера, которые наезжали на студентов, бравших телефоны в кредит и вовремя не отдававших деньги. А наверху пирамиды, никем не узнаваемый, но держащий в руках все нити большой игры, — скромный продавец неприметного салона сотовой связи Артем Фадеев, также известный в твиттере как @EasyGambler. Через два месяца после организации преступной группировки Артем купил себе четвертый айфон, через три — айпад и «звезду» на одноклассниках. По большому блату, не будучи селебрити, но будучи звездой по факту деятельности.

Еще через месяц он растопил камин на даче у родителей связкой бизнес-литературы и подшивкой «Форбса». «Надо бы вложить денег в пробивных ребят и начинать продажи в регионах, — думал Артем, глядя, как чернеет и съеживается в огне Олег Тиньков в свитере с V-образным вырезом и неуверенной улыбкой провинциального подростка, — или „бэху“ купить шестую. Трехлетку».

Перед тем как встать за прилавок, он набил Толе, отвечавшему за реализацию, эсэмэс следующего содержания: «Завтра в десять все продавцы ко мне на сходняк. Оборотка в этом месяце падает. Будут санкции».

Образ серьезного теневого воротилы из любимых фильмов и собственное отражение в витрине плавно сошлись. Он слегка нахмурился, изобразил на лице циничный нагловатый прищур, добавил угрожающей надменности и, последним штрихом, удовлетворенно одернул пиджак.

В салон, подозрительно озираясь, зашли два мужика — небритые, с просвечивающими сквозь ультракороткие волосы синеватыми черепами, в черных джинсах и спортивных куртках. Один держал в руке серый пластиковый кейс. Мужики по-волчьи замерли посреди салона, просверлили окружающих глазами и, дождавшись, пока внутренние компьютеры скажут, что угроза не идентифицирована, направились к прилавку. Артем почувствовал себя вышедшим зимой на балкон в одних трусах. Так зябко глянул на него тот, что с кейсом, прежде чем спросить:

— Земель, нам три телефона нужно, самых простых и самых дешевых, и карточки оформить на дедушку моего. В деревне дедуля, сам приехать не смог. Поможешь?

— Да… да, конечно! — затараторил Артем. Серьезный криминальный лидер в витрине начал слегка размываться, приобретая черты вчерашнего выпускника, любителя бизнес-литературы. — Сейчас… сейчас что-нибудь подберем.

— Вот спасибо, земеля. — Владелец кейса осклабился золотой фиксой, упер в прилавок татуированную кисть и как-то сразу заполонил собой все пространство салона, как показалось Артему. — А что, сам-то давно тут ишачишь?

— Что, простите?

— Работаешь тут давно? — перевел второй и обернулся назад, ко входу.

Артему стало совсем грустно. По рассказам старших товарищей, такие, казалось бы, ничего не значащие вопросы, задаваемые уголовниками (а то, что эти двое ими были, сомнений не вызывало), означали неминуемое начало проблем.

Интересно, нож или пистолет? Артем прикинул, что с таким ничтожным количеством денег в кассе его неминуемо убьют или порежут. Но сначала начнут пытать, выясняя, где остальное. Он сделал шаг из-за прилавка и прицелился в просвет между блондинкой и школьником. Артем внутренне выдохнул, весь подобрался, и в тот момент, когда он уже был готов выстрелить себя по направлению к выходу, второй уголовник свистящим шепотом выплюнул:

— Шухер!

Татуированный скосил глаза в сторону и молниеносно засунул кейс в высокую картонную коробку, служившую урной для чеков, жвачки и прочего хлама, который оставляют после себя покупатели.

Через секунду дверь салона открылась, являя две милицейские фуражки. Татуированный пристально посмотрел на Артема. В его пронзительных водянистых глазах промелькнули верхушки телеграфных столбов, которые видит через решетчатое оконце пассажир спец-вагона, лагерные вышки, алюминиевая посуда, ножи, сделанные из «чиркаша» спичечного коробка, чьи-то распростертые на снегу тела, отсутствие сожаления и готовность повторить то же самое по второму, а то и по четвертому кругу.

Перспектива сотрудничества с органами охраны правопорядка была болезненно очевидной. Артем опустил глаза и вернулся за прилавок.

— Ваши документы! — с ходу брякнул лейтенант. — В Москве проживаете или проездом?

— Да в чем дело-то, начальник? — Татуированный прищурился и полез в задний карман джинсов. — Мы сами с Твери, телефон вот дедуле покупаем.

— Ясно. — Мент взял протянутые уголовниками паспорта и, не открывая, передал старшине. — Кейс откройте!

— Какой кейс? — Татуированный непонимающе развел руками. — У меня всего один кейс и есть, — достал он из-за пазухи тертый кошелек из кожи под крокодила.

— Чё, шутки будем шутить? — Мент отодвинул его от прилавка и непонимающе уставился в пустоту. — Кейс где?

— Да не было у нас никакого кейса! — включился второй. — Мы ж не профессора, чтоб с кейсами ходить!

— Кустов! — Лейтенант повернулся в сторону напарника. Тот оторвался от изучения документов, быстро-быстро захлопал глазами и вслед за лейтенантом зарычал:

— Кейс где?

— Что у них в руках было, когда они сюда вошли? — обратился лейтенант к Артему.

— Не… не помню, — стушевался Артем. — Вроде бы ничего.

— А если подумать?

— Вроде точно ничего!

Татуированный одобрительно цокнул языком, отвернулся и бросил в сторону:

— Начальник, ты обознался, наверное. Документы верни!

— Ща я тебе верну! — Лейтенант зашел за прилавок, присел и принялся шурудить рукой по полкам с документами и телефонными коробками.

— Да точно они с кейсом были, товарищ лейтенант! — очнулся старшина.

— А где он тогда? — отозвался из-под прилавка лейтенант.

— Где он тогда? — набычился старшина и двинулся на уголовников.

— Так, подсобные помещения где? — Лейтенант взял Артема под локоть.

— Нет у нас никаких помещений, только полки, — пожал плечами Артем.

— Полки, полки, полки… — Лейтенант пробежал глазами по салону, примеряясь, куда можно было бы спрятать кейс. Через минуту он понял, что ни в одну из телефонных коробок кейс спрятать не получится. Его лицо моментально покраснело, он поправил фуражку и резко развернулся:

— Ты и ты! — Он ткнул пальцем в каждого уголовника поочередно. — С нами на выход!

— С каких дел, начальник? — картинно загугнили они.

— В отделении расскажу. И ты! — Он перевел палец на Артема и задумался. — Тебя вызовем повесткой, если понадобишься.

Артем боязливо кивнул.

Дождавшись, пока менты усадят братков в свою машину, он отправил напарника за пиццей, вышел на улицу и повесил на дверь табличку «Технический перерыв 30 минут». У Артема снова зазвонил телефон.

ДУРНЫЕ МАНЕРЫ

Квартира Дениса. Остоженка. Три часа дня

Один звонок, третий, седьмой… Звонят настойчиво, как внезапно возвратившиеся из командировки жены или работники прокуратуры. Жене, отправившейся час назад к родителям, я был неинтересен уже лет пять, работникам прокуратуры — тем более. Дождавшись десятого звонка, я отложил «Мой век…» Мариенгофа, поднялся с дивана и уперся взглядом в плакат Tin Machine. Дэвид Боуи смотрел на меня жалостливо, я на него — завистливо. Посмотрев снизу вверх на его прическу образца 1973 года, я пригладил волосы, подумал о том, чтобы сменить видавшие лучшие времена джинсовые шорты на что-то более приличное, плюнул и поплелся открывать.

Окуляр дверного глазка делал пространство подъезда похожим на отсек подводной лодки с бочкообразными стенками. Основательно запущенный отсек, который матросы давно покинули. Судя по разводам на стенах и слабому освещению, матросы перед уходом свинтили почти все лампочки, исписали стены лаконичными выражениями и на прощанье нассали в углах. В общем, милый, уютный дом.

Перед дверью стоял выпуклый, как и все остальное, человечек в светлом костюме. Подмышкой человечек держал пухлую папку, в свободной руке — газету. Человечек презрительно огляделся, сморщил нос и поднес палец к звонку.

— Кто там? — спросил я, не дав ему позвонить в очередной раз.

— Здравствуйте Денис Васильевич, меня зовут Евграфов Дмитрий Леонидович. Я из ДЭЗа. Тут перерасчет по воде пришел за позапрошлый месяц. Доплата. Я вам его хочу в руки отдать, а то мы присылаем-присылаем, а вы все не платите и не платите.

— Вручайте! — Я нехотя повернул ручку замка, приоткрыл дверь и, сощурившись от болезненного света единственной лампочки, тоскливо осведомился: — Скажите, а когда вам можно будет перерасчет сделать? За вонь в подъезде, за то, что из-за перебоя с электричеством у меня телевизор сгорел? За то, что воды летом не бывает по полтора месяца? Можно такой перерасчет сделать, а?

— Щас здэлаем! — Кто-то резко дернул дверь на себя, и свет потух.

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЗАМКИ

Салон сотовой связи на Тверской. Около шести часов вечера

Сначала Артем вытащил из кейса деньги, сложил в три фирменных пакета, забросал сверху каталогами и решил ехать домой на метро. Потом сообразил, что так еще опаснее. Подумают, что в пакетах телефоны, дадут по башке — и привет. Он сложил все обратно в кейс, поставил на нем код — 1488, потом позвонил напарнику, сказал, чтобы тот не возвращался, потому что в салоне менты, и поменял табличку на дверях с «Технического перерыва» на «Закрыто».

За следующие полчаса он заказал билеты на поезд «Москва — Киев» и скачал из сети чертежи железнодорожных вагонов, чтобы за ночь изучить возможность оборудования тайника. Дальнейшее путешествие денег зависело от дяди Гены, материного брата, который жил в Киеве и работал в одном из хохлятских банков. «Дядя Гена мне всю эту байду превратит в безнал и подскажет, как отогнать его в Америку. Дам ему тысяч сто за труды». Артем сел на кейс, как алкаши садятся на пивные ящики, и нагло закурил прямо в салоне. — Хотя сотка, конечно, — дохуя. Дам полтос. Он, небось, столько за год не получает».

Нежданно упавший в руки миллион его не удивил, не испугал и даже не заставил подпрыгнуть от радости. Происходящее с ним и с его бизнесом в последние полгода говорило о том, что миллион рано или поздно появится. Может, и не один.

Удивился Артем главным образом самому себе. Насколько грамотно, красиво и без всех этих лоховских опасений составил он план отскока из страны.

«Взрослею, хули, — Артем затушил сигарету об пол, встал и потянулся. — С другой стороны, большие бабки сами тебя находят. Это давно известно. Вот случилась бы такая история с каким-нибудь лохом, он бы обосрался и деньги ментам сам отдал. На блюдечке! А потом бы еще и бандосы эти вернулись и глотку ему перерезали. А хули, с лохами только так».

Он настолько живописно представил историю неведомого лоха, что сам на секунду погрузился в волну бессильной ярости оттого, что некоторым мудакам деньги сами в руки идут, а они их даже удержать не могут.

Потом очнулся, посмотрелся в витрину, вспомнил, что никаких лохов, упустивших миллион долларов, тут нет, а есть только правильный пацан. То есть он.

Артем вернулся за прилавок, вытащил из кассы двухдневную выручку и деньги, присланные из центрального офиса на замену световой вывески, пересчитал — получилось около восьмисот тысяч рублей. Обернул деньги бумагой, перемотал скотчем для компактности и положил в задний карман джинсов.

Потом вошел в интернет и набрал в поисковой строке Google «Недвижимость в Майами. Арендовать». Немного поразмыслив, стер «арендовать» и написал «купить».

«Вообще, конечно, грамотно я все разрулил, — повернулся он к своему отражению в витрине, пока гуглился запрос, — а кто умеет разруливать, тому всегда прет. И в карты, и с деньгами. И с бабами».

Последнее тут же подтвердил телефонный звонок.

— А ты на работе? — Даша, как обычно, переходила сразу к сути.

— Конечно, где мне еще быть? — Звонок не то чтобы разозлил Артема, скорее, он был просто некстати. Особенно в тот момент, когда Google вывалил тридцать пять адресов компаний, занимающихся недвижимостью в США.

— А я тут мимо проезжала, решила зайти. А у тебя табличка «Закрыто» висит.

— У меня тут что-то вроде инвентаризации, — не давая беседе свернуть на путь беспочвенной ревности, Артем, не прекращая говорить, подошел к двери салона и отпер ее. Даша вошла, придирчиво осмотрелась по сторонам, и, не найдя ничего компрометирующего, подошла к витрине и стала рассматривать телефонные аппараты так, будто они ее действительно интересуют.

— Мы завтра собирались в кино. — Даша провела пальцем по стеклу витрины и поднесла его практически к кончику носа. — Помнишь?

— Да, — Артем продолжал механически перебирать коробки с зарядными устройствами. Неприятно кололо в паху. Он чувствовал себя так, будто его, как кота, взяли за шиворот и держат над пропастью. Каждую секунду в павильон могли вернуться либо бандиты, либо менты. — Собирались.

— Во сколько ты освободишься?

— Я? — Напротив витрины остановилась «девятка». — Часов в семь, — ответил Артем, нырнув под прилавок.

— Здорово! — Даша кивнула и полезла в сумочку.

Артем осторожно, до линии бровей, высунул голову. «Девятка» уехала, но теперь на противоположной стороне улицы стояли два подозрительных субъекта в джинсовых куртках и смотрели в сторону павильона. Внимательно так смотрели. Артем повернул голову вправо и заметил в толпе людей, прущих со стороны Пушкинской площади, возвышавшуюся милицейскую фуражку. Артем подошел вплотную к витринному стеклу, всмотрелся… по его спине снова побежали мурашки. С этим ментом он уже успел познакомиться.

— Слушай, — Артем вышел из-за прилавка, крепко взял Дашу за руку и увлек за собой. — У тебя машина где стоит?

— Здесь, за углом. — Даша неопределенно махнула рукой. — А что?

— Дашуль, тут такое дело, — зашептал Артем, — завтра с утра у меня проверка в павильоне. Налоговая. Менеджер собрал кейс с левыми документами. Я, честно, даже не знаю, что это за бумаги. Собрал кейс и забыл здесь, представляешь?

— Ну, — Даша пыталась понять, какое это имеет к ней отношение.

— А завтра, если этот кейс найдут, у всех же будут проблемы, так? И у меня, по ходу дела.

— Ну… да. Наверное. — Даша попыталась замедлиться, но Артем настойчиво выдавливал ее к выходу.

— Может, — Артем нагнулся и схватил кейс, — может, ты у меня этот чемодан заберешь? До завтра. А то вдруг они под закрытие нагрянут и примут меня с этим добром? А завтра с утра я его у тебя перехвачу?

— Хорошо, — пожала плечами Даша. — Кейс тяжелый?

— Не очень. — Артем как фокусник извлек кейс из-за спины. — Я сейчас тебе его в большой пакет засуну, чтобы удобней нести.

— А за ручку нести не удобнее?

— Нет! — Артем замешкался. — У него ручка слабая, уже отваливалась пару раз.

— Как скажешь! — пожала плечами Даша.

— Вот так, двумя руками бери, — Артем осторожно подал Даше пакет с кейсом, — я тебя провожу до машины.

— А ты сегодня ко мне заедешь? — Даша обхватила пакет двумя руками, отчего сразу стала похожа на виниловую куклу с открытым ртом, из тех, что продают в секс-шопе.

— Завтра с утра. — Артем открыл дверь салона и посмотрел направо. Мент был метрах в трехстах. — Только не оставляй его нигде, отвези стразу домой, документы очень ценные. Я люблю тебя!

— Я тебя тоже! — Даша чмокнула его в нос. — Напишу, как доеду.

— Только обязательно напиши! Я буду волноваться!

— Ты мне позвонишь сегодня, как закончишь? — спросила Даша.

— Обязательно! — Он подержал водительскую дверцу, пока Даша садилась в машину. — Лучше набери сама, когда приедешь.

Поняв, что обмен ничего не значащими словами закончен, Даша ослепительно улыбнулась и включила радио:

Хрустальные замки, звонки и трансферы

Дурные манеры, опаздывать точно.

Старлетки на нервы, неверные ночи,

Молочные реки, квадрата круги.

Беги, беги, беги, беги.

Артем подождал, пока Даша вместе с осколками песни Муджуса скроется из вида, и вернулся на крыльцо салона. Присел, делая вид, будто завязывает шнурки, и аккуратно сбросил конверт с ворованной выручкой между прутьев антигрязевой решетки, ляжащей на ступенях.

— Ну, открывай хозяйство. Видать, придется тебя из свидетеля в обвиняемого переквалифицировать, — затарахтел над головой Артема ментовский голос.

Когда Артем и лейтенант Федоров вошли в павильон, с крыши строящегося вместо гостиницы «Минск» здания взлетели вороны. Они перелетели Тверскую, миновали квартал и уселись на траве у Патриаршего пруда, ожидать, пока нервный официант из «Павильона» смахнет с одного из столов на террасе хлебные крошки.

Москву пожирал вечер. Поток машин в сторону центра редел, тогда как противоположная намертво встала. Мимо салона сотовой связи пробежал студент, кутая в полы плаща куцый букет роз, гренадерской походкой прошла провинциальная соискательница титула «Мисс-доступность 2010».

Игорек и Михалыч, озираясь, подошли к крыльцу салона. Игорек изобразил, будто роется в урне, а Михалыч ловким движением сучковатой палки подцепил металлическую решетку, выудил пачку с деньгами, и бомжи, похожие на тех хромоватых ворон, заковыляли прочь. Со стороны Трехпрудного на Тверскую вышла худосочная рыжая собака. Подняла голову, принюхалась и иноходью побежала вслед за бомжами.

СКАЗКИ ДЕРВИШЕЙ

Квартира Дениса. Пять часов вечера

— Ты нам предлагаешь этот сабака искать во всей Москва?! Или ты для нас этот сабака придумал, пёс? Я тибе сейчас язык отрэжу, Богом клянусь! Как думаешь, ты сам лаять тогда начнешь?

Чеченцев было двое. Один как наездник сидел на стуле, поставленном задом наперед, так, что спинка служила подставкой для рук. Судя по массивным золотым часам, кожаной куртке с золотыми молниями и четкам из мерцающих темных камней, он был главным. Дырявил меня глазами цвета зимней «незамерзайки» и задавал вопросы. Второй в надвинутой на брови черной вязаной шапке, черной кожаной куртке и черных джинсах при упоминании Бога молча поднял вверх указательный палец правой руки. За все время он, кажется, не издал ни единого звука и угрюмо развлекал себя тем, что откручивал и прикручивал глушитель к пистолету цвета автомобильного алюминия.

О том, начну ли я лаять, лишившись языка, я не думал. Несмотря на то, что я чувствовал себя как человек, у которого разом парализовало и ноги, и руки, и органы обоняния, главная мысль была о том, каким это странным образом мне удается фиксировать такие детали, как цвет пистолета, из которого меня почти наверняка застрелят? Еще я думал о том, как болит шея в области кадыка, куда меня хватил кулаком один из чеченцев, и о том, что все происходящее напоминает гангстерскую сагу по сценарию Тарантино, которую лажово, но близко к жизни снял… скорее всего, Тодоровский. Парализующее чувство страха усиливалось оттого, что меня никто не связывал и почти не бил. И такое подчеркнутое пренебрежение к возможному сопротивлению делало мое положение абсолютно безнадежным.

Чеченец с пистолетом обратился на своем языке к старшему. Тот отрицательно завертел головой и повернулся ко мне:

— Чё молчишь, пёс? Кому ты отдал наши деньги?

— Я же рассказал этому вашему, который вчера приходил, — неожиданно для себя я втянул воздух ноздрями и громко чихнул, — Володе. Все рассказал. Ну, поверьте мне, пожалуйста. Я, честное слово, кейс потерял на стройке.

— Как тебе можно верить, пес? Ты один раз пришел и сказал, что курьер, а оказался вор!

— Я и был курьер. Просто… просто так вышло, что…

— Это как просто вышло, а? — Чеченец всплеснул руками. — У вас в Москва так принято, чужое воровать, да? Это у вас можно так, да?

«А вы сюда приехали и свое, что ли, привезли? Все эти заводы, особняки в центре, рынки. Это все ваше изначально было?» — злобно подумал я, но вслух сказал:

— Да сложилось так коряво. Сначала эта ваша секретарша на меня наорала, потом еще наркотики эти чертовы. Бэд трип, ну… то есть… — Чеченец смотрел на меня изучающе, как на червя или мышь, которую сейчас будут резать для опыта. — Обожрался кислоты, потом еще эта собака. Все одно на одно вышло…

— За наркотики по шариату людям головы рубят. Но мы тебе за другое отрубим. — Он сплюнул на пол. — Ты секретаршу не говори, понял, да? Она, что ли, виновата, что ты наш кейс украл, ишак! Скажи, это она тебя вором сделала, или ты таким родился?

— Знаете, это, наверное, глупо говорить, но больше нечего. — В голову лезла совсем уж откровенная ахинея, но парализованный страхом мозг решил выдать ее. — Есть такая притча о человеке, который украл деньги у фальшивомонетчика и потом попытался расплатиться ими на базаре. Его поймали и приговорили к смерти. И когда его вели на казнь, он увидел фальшивомонетчика и стал показывать на него судьям, пытаясь оправдаться тем, что сам не делал фальшивые деньги, а лишь украл их. Это из «Сказок дервишей». Идриса Шаха, кажется. Вот так и со мной. Я только не помню, что сказал судья… Их двоих тогда осудили или…

Лицо сидящего с пистолетом чеченца исказила ярость, он подскочил ко мне, отвесил мощный шлепок открытой ладонью по лбу, разразился длинной тирадой на своем гортанном языке и застыл, снова подняв палец к потолку.

— Какой Идрис Шах? Как можешь ты, лживый пес, — старший презрительно скривил губы и поднял вверх четки, — судить о делах и сказаниях дервишей? Кто позволил твоему поганому рту вообще приплетать сюда дервишей? Иншалла!

— Я историю хотел рассказать, — закрылся я, ожидая очередного удара. — Я читал когда-то…

— Эту историю ты не читал! Ее кто-то рассказал тебе, а твой лживый и гнилой башка все наврал на свой лад, как и историю про сабака! — Чеченец гневно потрясал четками. — Я тебя убью два раза, понял, да?! За воровство и за поминание дервишей!

Он вцепился в спинку стула так, что костяшки кулаков побелели, наклонился ко мне и свистящим шепотом начал говорить:

— Это было в начале девяностых, когда ваши кяфиры в Москве придумали операции с авизо. И узнав это, наши люди стали делать фальшивые авизо. Но не для наживы, а чтобы вырученные деньги отправлять своим братьям моджахедам, которые воевали в горах с кяфирами, понял, да? — Чеченец начал раскачиваться в такт своей речи. — И случилось однажды, что эти праведные нохчи обменяли фальшивый авизо одному псу и кяфирскому шакалу на пять фур водки и сигарет.

Он замолчал и прикрыл рукой глаза. Второй чеченец отложил пистолет, сложил ноги по-турецки, достал четки и так же начал раскачиваться, шевеля губами, как это делают, когда читают молитву.

— А тот шакал, червяк, будь проклято его имя и будь прокляты все, кто родил этого пса, под это авизо взял много хорошего товара у других праведных нохчи, — продолжил старший, — часть товара отдал первым хорошим людям, а часть продал с выгодой для себя. И когда другие праведные нохчи захотели получить по авизо деньги, то узнали, что авизо фальшивое, а банк, который выпустил его, принадлежит другим нохчи.

Чеченец замолчал. Когда он снова заговорил, мне стало нестерпимо страшно. Наверное, так страшно было жертвам ритуальных убийств, которых распинали на своих сатанинских алтарях сектанты. Он говорил так, будто читал вслух сказки «Тысячи и одной ночи». Размеренно и театрально. Но будучи современником лихих девяностых, и помня, с какой скоростью люди проваливаются в пропасть, ступив по незнанию на тонкий лед ислама, я понимал, что рассказ чеченца не является философской отповедью в духе Гаруна аль-Рашида. Скорее, это ритуальная речь, какую асассины «Старца Горы» читали жертве перед тем, как перерезать ей глотку. В общем, опуская мою всегдашнюю тягу к дешевым интеллигентским поискам исторических параллелей, все можно было уложить в одну фразу, которую сказал мне на прощанье этот Вова: «Все равно тебя чехи ебнут»…

— И был большой сход, и одни братья стали обвинять других братьев в том, что они подло, знаешь, — он сжал левую руку в кулак, дважды бахнул им по спинке стула и добавил в голос горечи, — знаешь, подло так, как змеи кусают со спины, кидают своих земляков. И почти началась война между тейпами, и брат убил брата, но тогда один мудрый сказал: давайте найдем того русского кяфира и спросим за все. А потом сядем и обсудим вот это все и вот это все.

Второй чеченец перестал раскачиваться, опустил голову и прикрыл ладонью глаза.

— И когда нашли кяфира, — старший повысил голос и стал рубить воздух ребром ладони, — он тоже, как и ты, пес, и как пес, про которого ты сказал, что он из сказок дервишей, стал, сука, оправдываться, что он не вор и не преступник. Называя ворами тех, кто сделал авизо.

Чеченец встал, подошел к раковине, достал оттуда чашку, дважды ополоснул ее, наполнил и выпил в три-четыре глотка. Второй чеченец вопросительно посмотрел на него и, получив одобрительный кивок, достал сигарету. Я вспомнил, что приговоренные к смертной казни имеют право на последнюю затяжку, и тоже закурил. Хорошо бы жена задержалась у родителей до ночи. А еще лучше — до утра. Вова хоть и психопат, но не убил ни меня, ни ее. Эти убьют несомненно. Почему-то захотелось кваса. А еще в туалет. Перед глазами встала квасная бочка, из тех, что были в нашем детстве, школьный туалет, Витька Мохов, который туда карбид кинул, еще кто-то тогда говорил, что лучше бы дрожжи, а я не стал уточнять, чем лучше, и кинул по пачке в каждый унитаз, на двух этажах, и что потом началось. И если вспоминать арабские сказки, то сейчас немедленно должен появиться джинн и спасти Синдбада-морехода, то есть меня. Хотя какой я Синдбад??

— А не помнишь ты, что судья сказал, потому что, вонючий ишак, ты не можешь знать, что судьей был я! — внезапно заорал чеченец, швырнув чашку в раковину, где она немедленно превратилась в черепки. — И тот кяфир сидел вот как ты сейчас. И пытался врать, что не знал, что авизо поддельный, и говорил, что виноват не он, а те, кто авизо изготовил, стравливая братьев между собой! Но я не дал его паскудному рту лить лживые слова, которые некоторые неразумные братья готовы были принимать за правду. И я сказал: братья, этот человек уже обманул нас однажды и сейчас хочет обмануть второй раз, и если я дам его паскудному рту произнести еще хоть одно слово, быть братской войне. И Богом клянусь, это самое плохое, что может быть в этом мире, иншалла.

«За два дня вторую чашку в доме бьют. И в чем тут хорошая примета?» — промелькнуло в голове.

— И тогда, — чеченец понизил голос и перешел почти на шепот, — я вставил ему в рот дуло АКМ и разнес его башку, как гнилой арбуз. И Мага это видел.

Мага убрал четки и схватил пистолет.

— И с тех пор я всегда вспоминаю, что волк не может слушать шелудивого пса! Потому что волк всегда стоит на пути воина, а пес — на пути корысти. И я от тебя по куску буду отрезать, медленно, сука, чтобы ты умирал неделю, если правды не скажешь.

Мага! — Он дал короткую, отрывистую команду на чеченском. Мага достал из-за пазухи рулон скотча.

— Бог вас накажет, — сказал кто-то третий моим голосом.

Старший чеченец подошел ко мне, взял двумя пальцами за подбородок и прошипел:

— Какой бог? Твой? У тебя нет бога. Вы, русские, странные люди. Вы забыли своего Бога, но хорошо знаете, что сказано в заповедях других богов. Вы воюете за тысячу километров в чужих городах, а свой город сдали без боя… иншалла…

В тот момент, когда я почувствовал, что впервые в жизни теряю сознание, в квартире появился джинн. Он был одет в мышиный кафтан, стоптанные ботинки и ментовскую фуражку. Казалось, его ноги не касаются земли, и он плывет по воздуху. Все вокруг внезапно приняло вязкие, тягучие формы и замедлилось. Старший чеченец медленно повернул голову в сторону Маги, Мага, еще медленней, сунул пистолет и скотч в необъятный внутренний карман своей кожаной куртки. И голос моего одноклассника и соседа, мента Пети Кустова, зазвучал откуда-то из-под потолка, наполняя кухню, как орган.

— Епт, Диня, ты чего, со строителями, что ли, встречаешься? А я иду, смотрю, дверь нараспашку. Все дела. По нынешним временам неправильная ебула. Я не помешаю?

— Нэт-нэт! — Старший чеченец изобразил некое подобие улыбки. — Мы уже уходим.

— Это по дачным делам или в квартире ремонт делать будешь? — Петя сел на освободившийся стул. — А чего у них с регистрацией? Шучу, не напрягайся. Ты дверь за ними закрой! А чего за строители? Чего умеют? Рассказывай!

— Много чего. — Я глубоко вдохнул и выдохнул. — Я даже не знаю, с чего начать рассказ.

— Не парься, ща, короче, я тебе расскажу!

Петя был бухой, и довольно сильно. Кажется, первый раз в жизни это не раздражало, а заставляло влюбиться. Как влюбляются в жизнь…

ДАША

Она хотела бы жить на Манхэттене

И с Деми Мур делиться секретами,

А он просто диджей на радио,

И он, в общем, не бедный парень, кстати,

но…

БандЭрос. Манхэттен

Панкратьевский переулок. Восемь часов вечера

«Завтра, часов в десять, я у тебя. Ми-ми-ми!» и: «Лечу! Буду через два часа». Она стерла оба эсэмэс и лениво улыбнулась ночной Москве. Москва ощерилась наполовину горящими неоновыми буквами Mini Cooper на одном из зданий, выходящих на Садовое кольцо. Даша швырнула в его сторону недокуренную сигарету и ушла с балкона.

К своим неполным двадцати четырем годам Даша так и не определилась — она за любовь или за деньги? Исходя из наличия Артема, получалось — за любовь, а присутствие КаВэ говорило, что за деньги. С другой стороны, деньги эти в основном тратились на их совместные с Артемом гулянки-покупки, так что выходило, что все-таки за любовь.

В сексе Артема был мальчишеский задор и затуманенные похотью зрачки, отсутствие которых Константин Владимирович (в миру КаВэ) компенсировал изобретательностью, гипертрофированной тягой к вещам и красивыми подарками — чертами, свойственными мужчинам за сорок, входящим в полосу незначительных половых проблем. Если в постели с первым Даша чувствовала себя шлюхой, то со вторым — дорогой проституткой. Одним словом, с Артемом трахаться было хорошо, а с Константином Владимировичем интересно. И рационально.

Все в Дашиной жизни было наполнено подобными парадоксами. На юрфак она решила поступать в восьмом классе, будучи очарованной профессией адвоката. А поступив с третьего раза, перевелась на вечернее. Перевелась на втором курсе, объясняя это окружающим, и прежде всего себе, работой, сжирающей массу времени.

Впрочем, в работу Даша плотно погрузилась лишь на полгода, слишком все там было рутинно и неинтересно. Главное, что начальницей юридической конторы была мама, а с мамой какая карьера? «Чего ни добьешься, в любом случае скажут, мать помогла», — говорила она себе. Да и потом, все-таки хотелось бы доучиться и получить приличный диплом (это уже маме).

В результате каждый раз, собираясь на работу или в институт, Даша оказывалась в салоне красоты, или в фитнес-центре, или в центре торговом, или в кино, или на выставке старой фотографии на «Октябре», или в одном из кафе-баров, там же. Со временем круг ее знакомств составился из девушек, которые все сплошь учились на журфаке, филфаке, одновременно работая дизайнерами, фотографами, колумнистами, а на самом деле — подвисая в состоянии in between. Говоря по-русски: те, что никто и нигде.

В какой-то момент, посмотрев на себя и на них трезвыми глазами, Даша решила, что не так уж она неправа. Если город Москва позволяет жить подобным образом доброй сотне ее знакомых девочек и мальчиков (а некоторым из них было хорошо за тридцать), то Даше, с ее умом и третьим размером, париться вообще не пристало.

Потом в Дашиной жизни появился Константин Владимирович, чуть позже — Артем. Отношения с обоими сложились в любовный треугольник, внутри которого — болото прогнозируемых свиданий. Все было настолько мило и ровно, что Даша временами подумывала бросить обоих.

Нет, сначала она искренне пыталась влюбиться в КаВэ, потом так же искренне — в Артема. Но в обоих мужчинах не хватало событийности. Вот если бы Артем завел себе любовницу, можно было бы рыдать ночами, кусая пальцы, периодически вскакивать с кровати и придирчиво оглядывать себя в зеркало, не понимая, что он в ней нашел. Брось КаВэ жену, Даша хотя бы могла вечерами гладить его по голове и проклинать себя за то, что разбила чужую семью. Но ничего подобного не происходило.

Вместо эпических событий отношения скатывались в кромешную пошлость. Артем привычно смиренно опускал глаза, когда Даша предлагала купить ему «клевый пиджак». КаВэ глаза вскидывал, когда она приходила в ресторан в одном из его платьев и еще более привычно, мягко (как ему казалось) намекал на то, что с этим платьем эти украшения выглядят не совсем уместно (между строк Даше следовало читать: «Я тебе, дуре, дарю и платья, и цацки, а твоих куриных мозгов не хватает даже на то, чтобы скомпоновать их так, как мне нравится»). Даша улыбалась обоим одинаковой улыбкой.

А по ночам плакала. Не из-за ничтожества одного или снобизма другого, нет. Даша плакала потому, что вопрос «почему же я не могу никого полюбить?» за три прошедших года плавно трансформировался в «почему же меня никто полюбить не может?»

Ответ на этот вопрос, казалось, был во всем. В ночных попойках со случайными спутниками из дешевых баров в окрестностях «Сухаревской», в изнасиловании разносчика пиццы (фантастический секс с ними, как оказалось, бывает только в порнофильмах), в пьяном предложении КаВэ родить ребенка (состояние опьянения было искусно сымитировано, главным образом чтобы назавтра сделать вид, что ты не помнишь отрицательного ответа). Во всем этом сквозили разящие своим отстраненным холодом слова несостоятельность и безразличие. Никто и нигде.

Ей всегда казалось, что у других все то же. Это подтверждалось участившимися в кругу знакомых разговорами о «свалить из Рашки». Кто-то мечтал свалить, чтобы построить дом, кто-то — семью, кто-то — карьеру. У каждого находилась куча проблем и оснований, чтобы закончить жить здесь. Мало-помалу Даша оказалась вовлеченной в обсуждение перспектив отъезда из страны, а вовлекшись, быстро обрела понимание, что это решение единственно верное.

Она его всегда подспудно знала, только детально озвучить не могла. Как не могла и озвучить, зачем. Если другие бежали от проблем, Даша бежала от их отсутствия. Она хотела не закончить, а начать. Последним звонком стало исчезновение близкой подруги, которая читала прогноз погоды на одном из кабельных каналов и встречалась с таким же КаВэ, только грузинской национальности и криминального рода занятий. Наташа никуда не уехала и ни от чего не сбежала. Просто не успела. Ее труп нашли на сорок втором километре Киевского шоссе.

Единственным блеклым вариантом было переехать к отцу, который после развода, уже лет восемь, жил в Черногории. Единственным тормозом — деньги. Хотя бы на первое время.

Вариантов, собственно, было два. Начать работать или закончить тратить то, что давал КаВэ. Был еще третий, но мать, узнав, что Даша собирается переехать к отцу, попросту перестала бы с ней разговаривать.

Даша сидела на кухне, курила и играла на айпаде в ферму, которую строили гномы. Пять минут назад она посадила арбузы, которые должны были взойти через 12 часов. Гномы монотонно поднимали и опускали лейки, орошая бахчу. Даша монотонно поднимала и опускала бокал с вином.

Последние пять минут она думала о том, что будет, узнай однажды Артем про деньги, которые она ему периодически одалживает, деньги, которыми она оплачивает счета в кафе, Н&М или «Спортмастере». Деньги, которые принадлежат не мифическому дяде Володе, а самому что ни на есть реальному дяде Косте. В первые минуты, отвечая себе на этот вопрос, Даша почувствовала себя конченой сукой. Но поразмыслив, сколько совместных знакомых видели ее за последний год в машине «дяди Володи», в ресторане с ним же, сколько было поездок «с родителями в Египет», куда Артем никогда не провожал ее в аэропорт, она пришла к выводу, что Артем не то чтобы готов «узнать однажды», а знает, причем давно. И во всей этой истории конченая, дешевая сука именно он. Или они оба. В общем, нормальный человек здесь только Константин Владимирович. Хотя и он, если разобраться, сука еще та, и как бы все не закончилось тем же сорок вторым километром. В общем, внезапно резко захотелось, чтобы все умерли.

О кейсе Даша вспомнила, выходя из ванной. Вскрыть решила даже не из корыстного любопытства, а скорее из чувства самосохранения.

Зная, сколько времени Артем проводил за разглядыванием в интернете спортивных автомобилей, сравнением технических характеристик лодок Бенетти и Принцесс, наблюдением за ростом цен на частные самолеты, заграничную недвижимость, акции и прочие активы, которых у него никогда не будет, в кейсе могло оказаться все что угодно.

Памятуя его рассуждения о том, что «большие деньги и большой бизнес сами выбирают человека», в кейсе могла оказаться наркота, или детские органы, или пояс шахида, который хорошие люди попросили передать в восемь утра в центре зала метро «Театральная» за тысячу долларов. В общем, все то, что случайно и за небольшое вознаграждение оказывается у людей алчных, самовлюбленных и глупых. Все то, за что их и близких потом непременно убивают.

Код на чемодане оказался простым — 1488 — этим кодом Артем пользовался во всех своих девайсах, от телефона до ноутбука. Слишком простым для…

…Она высыпала пачки на пол и пересчитала. Убрала обратно. Засадила залпом бокал вина, вернулась и пересчитала еще раз. Каждая пачка просто вопила о том, что нужно бежать. Заодно предупредить маму и всех тех, кто знает Артема, чтобы бежали следом.

Следующий поход на кухню и очередной бокал разбавили краски. Трезво оценив ситуацию, Даша поняла, что вляпалась в какую-то адскую дрянь. Вляпалась в любом случае, убежит она с кейсом или без. Сегодня ночью или завтра утром.

Допивала бутылку Даша уже из горлышка, сидя на полу в прихожей и привалившись спиной к входной двери. Больше не будет пьяных предложений о детях, думала она, больше не будет разносчиков пиццы и побегов от одиночества в маленькие бары. Ничего этого не будет. Вот только напоследок. Завтра. С утра.

Заехать в ЦУМ, купить платье штук за шесть, потом заявиться к КаВэ, прямо в офис. В кабинет, в котором она никогда не была. В кабинет, где наверняка стоят фотографии жены и детей, портрет Путина и дорогой письменный набор. Прямо посреди совещания. В охренительном платье. На двенадцатисантиметровых каблуках. Все подаренные им вещи в одном черном пластиковом пакете для мусора. На пол. И очаровательно улыбнуться, перед тем как хлопнуть дверью. Или не улыбаться. Все равно он мудила старый.

Потом отправить посылку Артему, в салон. Штук сто грина в конверте (все равно его убьют) и ебаного плюшевого медведя, подаренного на День святого Валентина. Одной ебаной посылкой из аэропорта. Она им покажет. Напоследок. Эффектно, как она умеет.

Пустая бутылка завалилась на бок. Сигарета тлела, оставляя ржавые разводы на плитке.

Она им всем покажет, но никто не оценит. Даже не вспомнят на следующей неделе.

Через час приедет КаВэ. Через семь часов гномы вырастят арбузы. К тому моменту КаВэ уже уедет. Даша уткнулась носом в крышку кейса и заревела в голос.

Никто и нигде. Ну и пусть, хлюпнула она носом, это всего лишь до завтрашнего утра.

КОГДА Я ЗНАЛ ТЕБЯ СОВСЕМ ДРУГОЙ

Ты верила в то, во что верить нельзя,

Но, ты знаешь, тебе это шло.

Ты видела свет, ты писала стихи —

Скажи, куда все это ушло?

Теперь ты стала совсем чужой,

Но твое число — девять, твой цвет — голубой —

Я помню все это с тех самых пор,

Когда я знал тебя совсем другой.

Майк Науменко.

Когда я знал тебя совсем другой

Квартира Дениса. Восемь часов вечера

— Вот такая шняга. — Петя вытряс в стакан последние капли водки, взял бутылку, как шар для боулинга, и катнул по полу в сторону входной двери. Бутылка завалила стоявший чертежный тубус, Петя удовлетворенно кивнул, поднял на меня мутные глаза и свистящим шепотом изрек: — Страйк, епта! У нас больше ничего выпить нету?

— Бальзам есть, — я достал сигарету, — «Рижский».

— Хорошо! — Петя хлопнул ладонью по столу. — А то я домой схожу, можем эти… вещдоки покурить.

— Не, Петь, я травы после алкоголя не хочу.

— Хозяин-барин, — пожал плечами Петя.

Напился Петя в хламину. Так, как напиваются русские менты. Искренне, надрывно и хамовато. Следующими актами в Петином опьянении были: наведение порядка в стране, захваченной «хачами», увольнение из органов и демонстрация навыков сбора и разбора личного оружия. В последнем акте обыкновенно прибегала Петина жена, собирала с пола детали оружия, собирала бесчувственного мужа, извинялась, потом взваливала Петю на плечо, еще раз извинялась и просила помочь с транспортировкой до квартиры.

— Не, ну в натуре, Динь. Ты можешь себе… ик… представить… ик… такую историю в кино? Или… или там, в книге? Ты вот… ик… сценарии писал, ты скажи, ну, — икал он мне в спину, пока я рылся в холодильнике в поисках бутылки, — ты вот сам. Ну, то есть, вообще сам, мог бы такую историю придумать? Вот чтоб не я тебе… ик… ее рассказал, а сам?

— Не могу, Петь.

Особенно если учесть тот факт, что в начале истории я держал этот кейс своими руками, а в середине он оказался у соседа. Меня бы за такой сценарий со второго курса отчислили, за неуместную фантазийность.

— Не, ну ты представь, братан, — Петя встал, вцепился в меня обеими руками и повернул к себе. — Один миллион. — Петя огляделся и понизил голос. — Один миллион баксов в чемодане. Ты можешь себе представить? Вот если бы у тебя такие бабки оказались, ты бы что сделал? Только, — грозно поднял палец Петя, — только честно! В глаза смотри!

— Проебал бы, — честно ответил я.

— Вот мудила! — Петя обнял меня и полез целоваться. — Люблю я тебя, как брата! Люблю, понял?

— Да, Петь, я тебя тоже. — Я сделал попытку отстраниться от его мокрых губ.

— Проебал бы! — Петя шутливо ударил меня кулаком в скулу. Получилось довольно больно. — А я вот тебе бы отдал на кино! Тебе сколько на него нужно, а?

— Много, Петь, — грустно ответил я, — миллион или больше.

— Ну, миллион я бы не дал, ты уж извини! Там всего миллион был.

— Чего теперь говорить. Их же нет.

— Да, деньги мы проебали, похоже. Ну и хрен с ними! Все равно этот козел поровну делить не стал бы! — Петя заковылял к столу, потом внезапно замер. Видно, решение давалось ему с огромным трудом. — Ты можешь мне сказать, почему так вышло, а?

— Карма? — пожал я плечами.

— Не, — Петя поморщился и поплелся в туалет, — я не про то. Вот почему так вышло? Росли вроде вместе, родители дружили, одна школа. А теперь ты вот режиссер, а я мент. Почему?

«Потому что я придурок, а ты долбоеб», — подумал я про себя.

— Судьба такая у нас, Петька.

— Судьба, — икнул он уже из-за двери, и кроме этого слова ничего было уже не разобрать, сплошь нецензурщина.

Под тихое его бормотание я опрокинул пару ликерных рюмок, закусил половинкой яблока в ржавых разводах и достал сигарету. Петя затих. Я пошел в прихожую и нарочито долго копался в карманах зимних курток, имитируя поиск сигарет, а на самом деле пытался понять: жив ли там маленький мент?

— Судьба… она тут у всех одна, — отозвался Петя. — Сдохнуть… тут… судьба. До пенсии не дотянешь. В этом сраном городе. Ну как можно было… чтоб чемодан рядом со шлюхой, а?!! Вот кто ему сказал? Козел! В этом городе нормальных… не найдешь… козлы… бля… все сдали! Как можно было все вот так вот… как два пальца обоссать… все взять и сдать черным. Весь город. Молодец Лужок, красавец… жена, понятно, миллионер, моя бы дура тоже миллионершей стала. Судьба… даже не продали, просто все… не могу так… не я… не хочу… Дорогие мои москвичи! Козлы. Все… ик, козлы… епта… мы за них… а они…

Там было еще много всего. В основном про «уродов», «хачей» и «просрали». Петя говорил тяжело, с одышкой, часто сбивался, икал. Терял нить повествования и начинал моделировать предложения заново, заканчивая их абсолютно в контрах началу. Я сел на пол, прикурил сигарету и, кажется, не сделал ни одной затяжки, пока Петино сипение не сменилось вначале шепотом, затем храпом.

Я думал о том, какая это, в сущности, «сорокинщина». Спящий в туалете мент и пьяный безработный в одной квартире. Такое чувство, словно что-то треснуло.

Был во всем этом какой-то дикий убер-реализм. Безнадега несчастного горожанина, которого даже не город достал, не сами его жители, а прежде всего — он сам себя достал.

Среди всех «козлов» и «хачей» происходила борьба наглого, обуревшего от вседозволенности лужковского мента с абсолютно больным человеком. Кто-то назвал бы это новой искренностью. А мне показалось, что в горячечном, пьяном бреду из мента вылез человек. Не полностью, примерно по пояс.

На кухне зазвонил телефон Кустова. Я подошел, повертел его в руках и зачем-то ответил:

— Алло!

— Кустов! Не спишь? — начальственным голосом рявкнула трубка.

— Ну.

— У тебя ручка есть?

— Ну.

— Чё ты «нукаешь»? Бухой, что ли?

— Ну… так, — Я в самом деле не знал, как менты отвечают своему начальству.

— Значит, я только что от того парня из салона, он раскололся вчистую!

— Ну… хорошо, — то ли сказал, то ли подумал я.

— Ты мозги включи, баран! Кейс в салоне был, пока мы там жалами водили! Он его скинул своей телке, а та его домой отвезла.

— Нифига себе! — видимо, мне полагалось разделить радость этого события.

— Вот тебе и нифига. Короче, завтра встречаемся у нее на квартире. Адрес пиши.

— Пишу, — Я на автомате взял карандаш и принялся писать на пачке сигарет.

— Панкратьевский переулок. Записал?

— Записал.

— Завтра в десять ноль-ноль встречаемся там. Только ты в отдел не заезжай! Из дома сразу поедешь, понял?

— Так точно! — постарался я выговорить как можно четче.

— И бухать завязывай! — Видимо, трубке мой ответ понравился. — Завтра день непростой.

— Так точно! — глуповато повторил я.

— Все, отбой.

— Ну, отбой. — Я пожал плечами.

В замке заворочался ключ. Памятуя о чеченцах, я схватил здоровенный нож для разделки мяса и сдвинулся за угол кухни. Света вошла на кухню, держа под мышками два больших целлофановых пакета.

— Это что? — Она вопросительно посмотрела на нож в моей руке.

— Я тут… хлеб хочу нарезать. — Я сделал шаг к холодильнику.

— Хлеба дома нет. Я купила, по дороге от родителей. Еще мама передала тефтели. — Она поставила сумки на пол и двинулась в прихожую. — Я в метро чуть не умерла, так в туалет хотела.

— Свет, погоди, там… — запоздало начал я.

— Мать твою! — Света вернулась на кухню. — А этот что там делает?

— Петя зашел недавно, ну и в общем…

— Давыдов, — подошла она ко мне, — да ты, похоже, в стельку?

— Я?

— Ты же сказал, тебе нужно две статьи дописать?

— Я пытался, просто тут такие события, — почесал я затылок, думая, с чего бы лучше начать, — сразу как ты уехала…

— …Ты нажрался. Сначала лежал, и читал, и слегка выпивал. Потом Кустов пришел, ну и ты не мог отказать, да?

— Я ему сказал…

— …Ты ему сказал, что все круто, только закуски нет, да? Тебе же все равно, с кем пить, правда, Дениска?

— Я ненавижу, когда ты меня называешь Дениской.

— Ты же настоящий интеллигент. Пьешь только с людьми своего круга. А когда у них или у тебя денег нет (а такое часто бывает), пьешь с кем попало. Кустов же кретин! Мусор, мент, ублюдок, взяточник дешевый. Как ты его еще ласково называешь? Маленький мент?

— Свет, он не настолько крепко спит, — пытаюсь я встать спиной к кухонной двери, в качестве дополнительной шумоизоляции.

— Да мне плевать! — Света входит в раж. — Это же не я в его сортире сплю, а он в моем! Ну что, Денис Васильевич… тебе комфортнее, когда по имени отчеству?

— Света, прекрати эту… ик… театральность!

— У меня театральность? — Она картинно ткнула себя пальцем в грудь. — Да это у тебя театр. Какой, к черту… Голливуд! Ты живешь как настоящая звезда. В воскресенье покер и виски, тебя друзья заставили. В понедельник ЛСД — тебя друг угостил, во вторник мы отпивались водочкой, потому что нас чуть было не убил маньяк. Сегодня пьем с ментами. Богема!

— Свет, обстоятельства так складываются… я же не…

— Денис, да ты последние пятнадцать лет «не», понимаешь? НЕ работаешь, НЕ имеешь целей, НЕ участвуешь, НЕ знаешь! И у тебя все время обстоятельства. Их ни у кого, кроме тебя, нет!

— Я пытался писать статью, — и тут меня почему-то сносит, — я, кроме нее, даже повесть начал…

— Что?! — Света берет пустую пачку сигарет, швыряет ее обратно и достает свою, из сумочки. — Повесть?! Ты теперь решил переквалифицироваться из режиссера, временно работающего курьером, в алкоголика, временно трудоустроенного писателем? Твоя фамилия Довлатов?

— Тебя вообще не интересует мое творчество! — Я швыряю нож в раковину.

— А тебя что интересует? Как я пишу по четыре перевода в неделю? Как заезжаю к родителям якобы проведать, а на самом деле за едой? Интересует, что я чувствую, когда захожу посмотреть зимние сапоги? Именно «посмотреть», потому что «купить» будет когда-то… наверное… потом. Интересует, что я чувствую, когда прихожу домой и вижу в хламину пьяного, обуревшего от ничегонеделанья мужа и спящего мента в туалете впридачу?! Тебя это интересует?!

Она говорит это тоном, который можно услышать в программе «Пусть говорят» или «Семейный вопрос», или как там еще называются все эти пошлейшие программы федеральных каналов. Голосом домохозяйки, которая отчитывает мужа, пришедшего пьяным, например, в четверг. И дело даже не в бытовом алкоголизме супруга, а в том, что он напился в четверг, хотя официально ему разрешено бухать только по пятницам. И вот эта ситуация представляется как тотальный крэш всего. Семейного уклада, будущего детей, которых, замечу, нет, поднимаются вопросы доверия и всей подобной ерунды, которую обычно несут русские женщины русским мужчинам. Бесцельно. Потому что так положено.

Она продолжает нести эту адову ахинею, а я думаю о том, как все изменилось с момента нашего знакомства. Я почему-то вспоминаю «Пропаганду» и сет Санчеса, а Света прыгает рядом с колонками, одетая в серый сарафан в мелкий цветочек, высокие белые носки и ботинки «Доктор Мартенс». Она очень «гранджи», и все вокруг очень «гранджи», и вокалисты Nirvana и Alice in Chains еще живы, а мы, несмотря на то, что до полуночи еще час, уже убиты.

А вокруг девяностые, с маргинальными художниками, безумными галеристами, накокаиненными издателями первого в стране глянца, криминальными бизнесменами и вороватыми меценатами. И мы не знаем, в чьей квартире, студии или офисе проснемся завтрашним утром, но уверены в том, что совершенно точно не заснем сегодня.

Света курит здоровенный косяк и рассказывает о чтениях Мамлеева, а я, удолбанный МДМА, наблюдаю за тем, как пепел падает в песочницу, на бортиках которой мы сидим, трясу ногой и перманентно отбрасываю длинную челку со лба.

Та девушка в измазанных краской ботинках не по размеру после историй с миллионным кейсом, передозом кислотой и вторжением психа с пистолетом лишь неопределенно подернула бы плечами. Или спросила бы, где мы сегодня тусуем. Она бы все поняла и могла бы убежать вместе со мной от чеченских гангстеров в расчете на то, что прежде чем по нам начнут вести прицельный огонь, мы сможем посетить выставку инсталляций ее друга Чебурека и убить бокс чуйской травы на крыше дома Нирнзее.

Она могла бы… еще много чего. Кроме слов, произнесенных десять минут назад. Я не спускаю с нее глаз и совершенно автоматически выдаю:

— Свет, а помнишь, как мы курили дурь в песочнице, во дворике, где-то рядом с «Пропагандой»? На тебе еще были такие смешные ботинки…

— Слушай, Давыдов, — хлопает она дверцей кухонного шкафа, — хватит играть в подростка дебила, ок? Эти ботинки были на мне много лет назад.

— Но это была ты, правда? И я. Это были мы, — делаю я сотую попытку выудить сигарету из пустой пачки. — Неужели все настолько изменилось?

— Наоборот, Давыдов, ничего не изменилось. Ниче-го, — она устало садится на стул, — ты все так же играешь в подростка из артхаусного кино, а я играю в дуру, которую все устраивает. Проблема в том, что кино было короткометражным, Денис… и оно давно кончилось.

— Послушай…

— Это ты послушай. Я твоя вроде бы жена, возможно, любимая женщина, и… что еще? Я все ждала, когда мальчик наиграется… в тусовщика, в режиссера, в… кого ты там еще играл? И ничего не изменилось. Ни-че-го. Те же твои друзья, карты, разговоры о Фасбиндере. Ты счастливый человек, Давыдов. Как там пелось? «Вечно молодой, вечно пьяный».

— Света…

— То есть это для тебя ничего не изменилось. А я делала вид, что и для меня тоже. Знаешь, я очень хотела ребенка. В первые два года… Ты помнишь, когда мы в последний раз говорили о детях?

— Вроде бы на прошлой неделе.

— Вроде бы… На самом деле это было года два назад. Знаешь почему? Я больше не хочу от тебя ребенка, Денис. Я не могу, — она мнет в пальцах сигарету, — быть матерью двоих несовершеннолетних мальчиков. Особенно если старший пьет, курит, жрет наркоту и делает вид, будто за окном ничего не изменилось со времен его юности…

— Я просто вспомнил то время, когда мы оба были… — я запинаюсь, — счастливы… что ли…

— Денис, когда тридцатишестилетний мужчина представляется интернет-колумнистом, это смешно только в первые пять минут. Особенно если на следующий вопрос: «А серьезно?» — он пафосно отворачивается. Так вот, я тебе скажу, Денис Васильевич: Это НЕ серьезно.

— А что тогда серьезно? Менеджер по продажам? Продавец в салоне сотовой связи? Торговец недвижимостью?

— Я пыталась подталкивать, я пыталась заставлять, я даже скандалить почти научилась. Ой, — подносит она сигарету к глазам, — сломанная!

Кладет сигарету на столешницу, отворачивается и начинает мелко дрожать всем телом. Я подскакиваю к ней, пытаюсь обнять за плечи, взять за руку, удержать от… я не совсем понимаю, от чего ее можно удержать. И мне не приходит в голову ничего, кроме как сказать:

— Давай, я сделаю, — беру я сигарету, — Свет, я так в детстве делал. Можно выпотрошить табак у фильтра, а потом вставить в него остаток сигареты. Только не обломанным концом, — я начинаю вытряхивать табак, — а тем, с которого прикуриваешь. Он ровнее. Я сейчас сделаю.

— Ты можешь уйти? — Она резко поворачивает ко мне заплаканное лицо. — Взять и уехать, прямо сейчас? К друзьям, к родителям?

— Это… как?

— Просто. Или уеду я! — Она разворачивается и уходит в спальню.

Я остаюсь сидеть на кухне. Совершенно потерянный, со сломанной сигаретой в руках и спящим ментом в туалете. И мне бы хотелось сказать ей, что… мне, в общем, нечего сказать, кроме того, что все окончательно разбилось, вдребезги.

MOSCOW ODDITY

Ground control to Major Tom

Ground control to Major Tom

Вова. Район аэропорта «Шереметьево». Восемь часов вечера.

Я лежу на траве у обочины дороги, ведущей из Шереметьева-1 в Шереметьево-2. Недалеко от меня строй мачт, или антенн, или черт знает как они называются, эти похожие на вилки, выкрашенные в красно-белый цвет штуковины, на огни которых ориентируются самолеты при заходе на посадку. Я лежу ровно в том месте, над которым идущий на посадку самолет проходит ближе всего к земле. Здесь часто тусуются фотографы и еще парочки, любящие кончать под рев авиационных турбин. Так, во всяком случае, пишут газеты. Никого из них сегодня здесь нет. Из открытого Aston Martin'a несутся чарующие, неземные звуки Space Oddity. И Боуи шепчет:

Ten, nine, eight

Take your protein pills and put your helmet on

Через три часа регистрация на Лондон, через два — посадка в самолет. Электронный билет в айфоне, а через час после приземления мой адвокат получит звонок, означающий, что нужно начинать продавать московскую недвижимость, переводить остатки по счетам и еще кое-чего по мелочи. Мою машину он заберет себе с парковки аэропорта сегодня. Надо мной на посадку заходит борт Swiss Air.

Ground Control to Major Tom

Seven, six, five…

Commencing countdown, engines on

Check ignition and may God's love be with you

Решение валить окончательно оформилось в покупку билета в тот момент, когда я сидел в фойе гостиницы «Украина», пил кофе с запахом побелки и свежих долларовых банкнот и скрежетал зубами по поводу того убожества, в которое превратилась классика имперского, сталинского ампира. Старый холл, помнящий еще полковников КГБ пятидесятых и их подчиненных лейтенантов, одетых проститутками в капроновых чулках. Я вспомнил подоконник плохонького номера, из которого открывался вид на Белый дом и на здание СЭВ и дальше, на пьяный Новый Арбат. Ничего этого теперь не было. Дурновкусная посуда «Этро», отвратительная половая плитка и евроремонт в стиле турецкого отеля. Большой стиль ушел, думал я.

Еще я размышлял о том, как было бы хорошо поменяться местами с тем придурком курьером, с которого, собственно, все и началось. Стать счастливым человеком, у которого нет ничего, что могло бы удержать. Пустым местом с кучей бытовых проблем. Без средств, связей и репутации. Точкой на карте города, про которую даже собственная жена вспоминает только в моменты стенаний о пропавшей молодости. Дернуть деньги, каких ты даже по телевизору никогда не видел, и испариться в никуда.

Я могу найти в городе любого человека через сорок минут после того, как мне дадут телефон его мобильного. Я знаю, кому звонить, когда у тебя отбирают три помещения на Ленинском проспекте. Несколько ежемесячных операций в Москве забуксуют или встанут, если я не отвечу на звонок в десять утра. Моей единственной бытовой проблемой за последние полгода стал незалеченный кариес наверху, в третьем слева. У меня репутация надежного человека и широкие возможности.

Кроме одной — бросить все это и немедленно испариться в никуда.

Напротив моего столика метрдотель шипел на официанта. Тот делал пометки в блокноте, изредка кивал головой или наклонял ее, если тон начальника повышался. В конце концов метрдотель бросил что-то резкое, развернулся на каблуках и ушел прочь. Парень учтиво кивнул гостям из-за соседних столиков, подававшим ему знаки подойти, и направился к выходу. Перед дверью он выбросил в урну блокнот, ручку и мятые листочки бумаги из внутренних карманов пиджака. Последней в урну полетела нагрудная табличка с его именем.

Я встал и пошел следом. Парень вышел из отеля, перебежал на другую сторону улицы и поднялся на мост. Он ушел. Реально, все бросил и отвалил. Так просто. Раз-два. Пока я курил сигарету, стоя на крыльце, парень перешел по мосту на сторону Нового Арбата. Потеряв его из виду, я сел в машину и набрал номер своего турагента. Еще через сорок минут я покупал бутылку рома в супермаркете на Ленинградском шоссе. Через час я был в Шереметьево. За кофе я так и не заплатил. Как-то особенно быстро приземляется Hong Kong Airlines, а следом за ним Air France.

Four, three, two, one.

Lift off

This is Ground Control to Major Tom

You've really made the grade

And the papers want to know whose shirts

you wear

Свалить сейчас, когда кейс безвозвратно потерян, и ты не видишь даже теоретической возможности его отыскать, — было бы ошибкой. Не свалить — преступлением.

Я лежу на траве и лакаю Bacardi Spice. Нет ни депрессии, ни злости. Даже вечный нервяк, не снимаемый алкоголем и антидепрессантами, куда-то ушел.

Я исчезну из города, в котором меня, по сути, ничто не держит. Так же легко, как тот парень свалил из гостинцы. Из города, в котором ты вынужден придумывать себе новые вершины для взятия, чтобы хоть как-то оправдывать свое бессмысленное существование.

Из города, который мы сами сдали всем этим гастарбайтерам, бандитам, провинциальным олигархам, свезенным сюда со всей страны вороватым чиновникам в плохо пошитых костюмах и бесчисленным гостям столицы, которые, как теперь выясняется, совсем даже хозяева.

И я был одним из тех генералов власовых, которые не просто пособничали оккупантам, а в одном с ними строю осаждали город.

И город капитулировал. Сдался на милость победителей, а мы все это время сидели и смотрели. Как вырастают один за другим уродливые торговые центры и небоскребы, как люди на улицах все меньше напоминают людей, как мэр-пчеловод выкуривает твоих вчерашних соседей, а тех, кто не выкурился, доедают смог, жара, пробки и новое местное население. Мы смотрели и неодобрительно цокали языками, сетуя на жадность Аэрофлота, повышающего цены на европейские направления. Все это время мы словно очень хотели в отпуск. А те, кто приехал сюда вместо нас, видимо, хотели работать.

И как-то незаметно вышло, что каждый вечер, подходя к окну своей шикарной квартиры, ты чувствуешь, что кособокие советские дома-коробки, в каждой маломерке которых живет тридцать пять таджиков, смотрят на тебя своими мутными окнами и шепчут: «Мы скоро к тебе переедем…»

This is Major Тот to Ground Control

I'm stepping through the door

And I'm floating in a most peculiar way

And the stars look very different today

He ко мне. Я выхожу здесь. Из города, который я люблю, и который меня тоже нет. Мне будет трудно без всех вас, дорогие мои ублюдки-москвичи. Но я справлюсь. Я привыкну.

Я забуду тебя, Москва, как забывают женщин, которых отчаянно любили, но с которыми не были счастливы.

Иммиграция, иммиграция. Я так много думал о ней все это время. В сущности, я давно уже живу в иммиграции. Внутренней. Я сбегаю с русской улицы в английскую машину, ныряю в московский подъезд и выныриваю в лондонской квартире. Я забиваюсь в кресло, укрываюсь ворохом англоязычной прессы, прикрываю глаза и ныряю еще глубже. Я знаю, что там, в глубине, нет уродов в пробках, толстых ментов, хитрожопых депутатов, гастарбайтеров, новостроек, торговых центров и дорогих шлюх с отвратительным тыкающим говором.

Но там тоже негде спрятаться. Там нет ничего такого, что отличает меня от всех вышеперечисленных насекомых. Все эти ДБ9, пентхаус и ботинки дерби говорят мне о том, что я всего лишь ношу отличительные признаки правящего подвида, хотя не исключено, что я лишь наколотая на булавку бабочка в чьем-то собрании. Моих старых друзей здесь больше нет, а новыми у меня хватило ума не обзаводиться.

У меня нет детей и домашних животных. А главное — мне не за что зацепиться. Все, из чего состоял Вова тридцать шесть лет назад, истончилось, подъелось ржавчиной, вытерлось и было заменено. Как меняют зубы, или делают пластику лица, или меняют размер груди. Того меня больше нет. И большие сомнения, существовал ли тот парень со школьных фотографий?

Заходящие самолеты накрывают меня тенью от крыльев, оглушают ревом двигателей, и каждый раз, когда надо мной пролетает металлическое чудовище, я невольно съеживаюсь. Мне кажется, в этот момент ДБ9 тоже съеживается, и музыка становится почти не слышна. Один за другим садятся Air France, Аэрофлот и JAL.

For here

Am I sitting in a tin can

Far above the world

Planet Earth is blue

And there's nothing I can do

Я впервые не завидую пилотам западных самолетов, которым осталось провести всего сутки в чужом городе и улететь домой. Я и сам здесь всего на несколько часов.

Боуи заканчивает петь, и вот-вот должна начаться гитарная партия перед финальным куплетом, но вместо нее звонит телефон.

— Добрый день, — раздается на том конце вкрадчивый голос. Номер не определяется, и я мысленно посылаю зашифрованного ублюдка к черту, но тут же одергиваю себя тем, что большая часть моих клиентов звонит с подобных номеров. — Могу я услышать Владимира?

— Вы с ним разговариваете.

— Мне вас рекомендовал Дудкин Виталий. Он сказал, что вы с ним работали по одному вопросу…

— …Организация банковской операции за пределами Родины, — я говорю голосом Google, моментально среагировавшим на введенное в поисковую строку ключевое слово. Только вот Google говорить не умеет, а я умею. Оперативность, думаю, та же. — Работали год назад.

— У меня похожая история, — модуляции его голоса становятся гаже. Судя по голосу, либо чиновник, либо руководящий работник госкорпорации. В общем, мерзость. — Я, к сожалению, не могу представиться, но…

— Поверьте, мне искренне все равно, Иннокентий вы или дядя Петя. — Смотрю на часы, желание отключиться нарастает.

— Мы можем говорить по этому телефону? — сдавленно.

— Ну, если вы мне «Окаянные дни» Бунина не собираетесь читать, то можем, — хмыкаю я. — У меня хороший заряд батареи.

Собеседник делает попытку рассмеяться.

— Тогда к делу. Один человек должен передать крупную сумму денег другому человеку. Но в силу определенных причин, другой человек их лично получить не может…

— Он инвалид? — уточняю я совершенно серьезным тоном.

— Нет, в силу других причин. Скажем… в силу занимаемой должности. Человек он не публичный, поэтому нужен…

— …Курьер?

— …Назовем это так. Двадцать тысяч долларов вас бы устроило?

— Нет! — Я достаю сигарету, кладу телефон на траву, включаю громкую связь и закуриваю. Очередной откат за очередную стройку, льготу, снижение тарифа, налоговую проверку. Сколько в чемодане? Миллион? Полмиллиона? Тысяч триста? Вряд ли так мало, взяли бы ячейку в банке. Клиент из мэрии, министерства, налоговой? Мент? Нет, эти все сами делают, без посредников. Они, наверное, «красные зоны» сами себе строят, чтобы на оборудовании никто не нажился…

— Алло! Алло, вы меня слышите? — оживает трубка. — Вас мое предложение не заинтересовало? Почему, простите?

— Не заинтересовало, — отвечаю я после долгой паузы. — Я не люблю коррупцию. Считаю, что именно она тормозит модернизацию нашей страны и разваливает экономику.

Следует еще более долгая пауза. Потом оглушительный взрыв хохота. Я тихонько подсмеиваюсь в ответ. Смех в трубке становится сильнее, мой тоже. Только чуть более нервным.

— Ой, ну вы даете! — наконец заканчивает ржать абонент. — Нет, я давно так не смеялся! Чувство юмора у вас, конечно… н-да. «Четвертачок» мы могли бы обсуждать? Нет, — снова начинает он смеяться, — с юмором все полном порядке! Вы именно такой, как мне вас и описали.

— Нет, не такой. Вы уж мне поверьте! — отвечаю я, отключаюсь и перевожу телефон в режим «в самолете».

Жаль, себя я не могу перевести в этот режим прямо сейчас. Господи, неужели это закончилось? Неужели больше и правда не будет в моей жизни всех этих депутатов, бандитов, партийных лидеров, правозащитников, борцов с коррупцией, представителей малого и среднего бизнеса, начальников управлений и личных помощников? Всего этого сброда людей в некрасивой одежде и с еще более некрасивыми мыслями? С образом жизни и привычками, состоящими из «чирков», «пятнах», «четвертачков» и «полтосов»?

Все эти вопросы покидают меня вместе со струями табачного дыма, которые я выпускаю, лежа навзничь на траве, в которую даже бродячие собаки не ссут. Брезгуют.

Еще я думаю о том, что ничего не изменится. Он найдет другого курьера, и деньги будут четко доставлены адресату. Тот, другой им обойдется даже дешевле, потому что он — не я. И винтики надавят на шестеренки, а шестеренки — на беговые колесики.

И система продолжит работать не потому, что это закон жизни и плывущую лодку не стоит раскачивать, — просто раскачивать ее на самом деле некому.

Но все это мне уже безразлично. Это будет уже без меня. Без «Мистера Вульфа», как называют меня самые продвинутые, торчащие от Тарантино клиенты. Без «Зигги Стардаста», как меня не называет никто. Даже я сам.

И все это не потому, что я самый правильный, принципиальный и осознавший.

Через пять с небольшим часов я окончательно со всем расстанусь вовсе не потому, что верю в теорию малых дел, согласно которой маленький винт, сорвавшийся с резьбы, может сломать машину. И даже не потому, что знаю, где берут новые винты, какой отверткой закручивают или каким молотком забивают.

Я уезжаю потому, что ощущаю каждой порой кожи, что в этой машине все зависит от того, кто в данный момент сосет у чувака, определяющего, сколько в этом месяце выдать денег тому, кто нарезает им всем резьбу…

От этого не хочется выть. Не хочется демаршей и публичных выступлений. Я не стану блогером, обличающим все, что выжило его из города. Я ни на кого не злюсь и никого не жалею. Я сам, добровольно и за неплохие деньги, был частью всего.

Тесное общение и работу на людей, о которых я не мог говорить иначе, чем небрежно-презрительным тоном, я компенсировал еще более саркастичным и насмешливым тоном по отношению к себе. Еще бы! Когда получаешь деньги от воров, убийц и просто ничтожеств, ничего, кроме умения посмеяться над самим собой, с годами не остается. Посмеяться как можно громче, пока это не сделали другие. Самого себя легче считать манерным психопатом, чем конченым подонком.

Я не самый честный, я самый заебавшийся.

Все последние годы я вел себя, как шлюха, которая переспала за небольшие деньги с большим числом клиентов одновременно, а теперь укоризненно качает головой по поводу «стрелки» на чулках.

Хотя я снова сам себе вру. Наши проститутки не носят чулки. Они носят колготки. И чаю нальют, когда клиент захочет «попиздить за жизнь».

И сколько у меня было таких клиентов!

Поэтому я не требую справедливости, я прошу лишь вид на жительство.

Еще какое-то время мое тщеславие будут тешить новости из родного когда-то города, рассказывающие об очередном убийстве или взятии под стражу моего коллеги по ремеслу.

«В самом деле, — скажу я себе тогда, — ты был лучшим, Вова». Скажу и однажды вовсе перестану читать такие газеты и такие новости.

Я искренне верю, что так оно все и будет.

Though I've past one hundred thousand miles

I'm feeling very still

And I think my spaceship knows which way to go

Tell my wife I love her very much she knows

Я допеваю за Боуи, сажусь в машину и двигаю в сторону Шереметьева-2. Через пятьсот метров открываю окно и вышвыриваю гребаного зайца. Еще через километр в окно летит диск Space Oddity. Я уезжаю. And I hope my spaceship knows which way to go…

ПЕПЕЛ В ПЕСОЧНИЦЕ

Денис. Двор в районе Лужнецкого моста. Одиннадцать часов вечера

В магазине упросил тетку продать мне бутылку водки, мол, поминки друга. Тетка долго втолковывала мне про распоряжение мэра не торговать спиртным после десяти, но встречный довод про «выгнали сегодня мэра-то, может, за это распоряжение и выгнали, народ ведь недоволен», пожав плечами, приняла.

Я брел по набережной, пока не уперся в Лужнецкий мост. Ловить тачку на подъезде к Третьему кольцу было фиговым решением, да и ехать некуда. Я свернул в первый попавшийся двор, где обнаружил детскую площадку, в колодце, образованном четырьмя домами. Поскольку все собаки к этому часу были выгуляны, а дети уложены, я решил устроиться здесь.

Двор был мил той ушедшей уже московской прелестью, которая наблюдалась повсеместно в дни моей юности. Я опять вспомнил «Пропаганду» и ту песочницу, где мы курили дурь с моей тогда еще будущей, а теперь, вероятно, бывшей женой. В общем, атмосфера располагала к тому, чтобы спрятаться и нажраться уже окончательно.

Каждый однажды говорит себе: «Хочется бросить все и уйти». Многие говорят это просто для снятия стресса, некоторые действительно бросают и уходят. Самая идиотская ситуация — когда и бросать нечего, и идти, в общем, некуда. Светка, конечно, права. Позади семь лет в браке. И если первые годы можно списать на притирки, ветер молодости и прочее, то остальные я просто воровал у нее время. Мы могли бы развестись, она бы вышла замуж, родила детей, была бы счастлива.

Возможно, этот развод подхлестнул бы меня, и я наконец вылез бы из кокона друзей, временных работ, непрочитанных книг и неснятого кино. Меня не убили в середине девяностых, не погрузили в потребительское болото в нулевых. Я не стал членом партии «Справедливая Россия» и не ходил на митинги «несогласных». Не воровал бюджетных денег и не боролся с теми, кто их ворует. Меня не испортила бизнес-карьера, не убило постмодернистское пьянство. Меня не было нигде. Целых пятнадцать лет, прожитых во имя ничего.

Все это время я оправдывал свое существование заключением о том, что нынешнее российское общество позволяет зарабатывать деньги и добиваться успеха лишь исключительным ублюдкам. Приличные люди здесь хуй сосут. Хотя нет — сосать здесь тоже очередь из тех, кто в силу возраста — ублюдки, но не исключительные.

Я всегда старался держаться лузеров, «приличных» людей, которые стоят в стороне от всеобщего борделя. Окончательно маргинализироваться мне мешали гедонизм и мои авторские колонки, приводившие в восторг пару олигархов-лайт. Именно благодаря этому мне время от времени подкидывали заказы на участие в околокультурных проектах, приглашали на бесконечные премии, закрытые чтения и поездки в Европу на театральные фестивали. Признаться, я и курьером пошел работать, чтобы кичиться этим, формируя имидж оригинала.

Многие говорили мне, что работа «культурологической проституткой» и все эти фуршеты, творческие ужины и поездки за чужой счет — дело постыдное. Я никогда не стыдился этого, понимая, что люди, оплачивавшие эти светские рауты, свои деньги если и заработали потом и кровью, то уж явно не своими. А стыдили меня те, у кого культурологического багажа для работы проституткой хватало, но только для нетребовательных клиентов.

В любом случае, теперь эти разговоры не имеют смысла. В последние годы лучшей иллюстрацией моего желания жить, как Лимонов, но зарабатывать, как Прохоров, стал собственный туалет. Там лежит книга «Американская пастораль» Филипа Рота и каталог «Коммерсантъ — Подарки». Из первого я так и не смог дочитать больше половины, из второго — ничего приобрести. Они лежат там чуть больше года.

Впрочем, теперь и туалет не мой. И даже непонятно — выгнали меня, или я сам ушел. Атмосфера недосказанности — форточка для оправдания собственного ничтожества.

— А я чай пью с морошкою. А мне так ягода нравится, — раздается из подъехавшей машины. Тушу сигарету, сгибаюсь и гусиным шагом заползаю в детский деревянный домик. Хлопают дверцы, выплевывая на улицу гопоту, которая тотчас же принимается скандировать: «В России нет еще пока команды лучше „Спартака“!», «Красно-белый» и, наконец, «Россия для русских, Москва для москвичей!». Закончив с речевками, гопники делают громче музыку и принимаются нарочито хрипло подпевать.

Я сижу в домике, обняв руками колени, изредка отхлебываю из бутылки и молюсь, чтобы этим дебилам не пришло в голову переместиться на детскую площадку. Но в этот момент кто-то кричит из окна, что вызовет милицию, если они к ебене матери не уйдут, дверца опять хлопает и машина отъезжает, а я прижимаюсь к стенке домика и вижу в щель между досками, что уехали не все. Двое пассажиров решительным шагом направляются в мою сторону.

Они подходят, садятся на скамейку. Точнее, на спинку. Я этого видеть не могу, но точно знаю, что эти мудаки садятся на спинку скамейки.

— Я бы еще въебал, — говорит один.

— Мишань, ты в курсе, сколько времени? Все магазы закрыты, бухло только в кабаках.

— Ну, пошли в кабак?

— Гы-гы-гы. У тя чё, лаве есть, на кабак?

— Ну… нет, — после некоторой паузы отвечает первый гопник, — можно, типа, найти. Нагрузить кого-нибудь.

— Кого ты нагрузишь, ебана? — ржет второй.

— Ну ща, — первый смачно плюет, — найдем кого.

Я вжимаюсь в угол домика, отчаянно сжимая горлышко бутылки. По слухам, можно сделать «розочку», для самообороны. Но это только по слухам.

— Я вот чё думаю, — снова возникает голос первого, — а Олька эта охуенная все-таки телка, да?

— Базара нет. А тебе-то чё? Она же вроде с этим длинным тусует. Как его?

— Да нихуя. Мне Витек сказал, который из хозяйственников, что она одинокая.

— Ну, даже если и так. Тебе-то полюбасу не даст, гы-гыг.

— Да хорош! Я вот чё думаю сделать…

Далее следует описание детального плана охмурения незнакомой мне Ольки с анатомическими подробностями первого полового акта, который случится между партнерами после посещения «суши кафе там одного». И пока второй гопник цокает языком и стучит рукой по лавке, будто описанный акт любви происходит на его глазах, я думаю о всей уебищности нашей интеллигентской философии умиления народными массами. Опыт семнадцатого года, когда воспетый Тургеневым крестьянин из «Бежина луга» пожег и разворовал все вокруг, никого ничему не научил. Так и мы еще вчера, со всем нашим интеллектуальным багажом и хорошими семьями в бэкграунде, под водку слушали «Пластмассовый мир победил» и рассуждали о том, как простые люди из далеких городов России, в которых мы никогда не были, левым фронтом снесут к ебеням всех этих портфельных инвесторов, депутатов, чиновников, ментов и гэбню вместе с их расфуфыренными шлюхами, а мы будем выезжать на пепелища Жуковки с «зеркалками» или «лейками», чтобы делать красивые полупостановочные фото для фейсбука.

И вот меня с простыми людьми разделяет тоненькая доска. Только, в отличие от тех ребят из наших разговоров, эти не слушали Летова. И даже если я скажу им про свое сочувствие их классовой борьбе и желание влиться в их «левый фронт», это не помешает им отмудохать меня по полной программе. Потому что их «левый фронт» — это засадить «Ольке» и «нагрузить кого-нить».

— Ладно, надо завязывать, — резюмирует первый гопник, — пора домой валить, время четыре утра.

— Типа того, — соглашается второй.

— На крышу добьешь? — слышится звук расстегиваемого зипа.

— Не знаю. А ты?

— Давай кто выше!

— Со скамейки или с земли?

— Давай со скамейки!

Сначала по крыше моего домика скатывается хилая россыпь капели, потом два потока усиливаются, град тяжелеет и падает как-то с паузами, видимо, ублюдки долго тренировались испражняться порционно, но точно. Наконец все стихает, гопники, довольные собственной меткостью, решают «курнуть на ход ноги».

Крыша начинает протекать. Капли мочи трудового народа падают мне на лицо. Я закрываю глаза. Как в детстве. Если ты никого не видишь, то и тебя никто. Смешанное чувство бессильного стыда и панической злобы. Бешеное желание — выскочить наружу и уебать первого из них бутылкой по голове, а дальше будь что будет. Но врожденное чувство собственной физической слабости еще сильнее вжимает в стенки домика.

Поменяться бы сейчас местами с тем психом-извращенцем с зайчиком, который ко мне за деньгами приходил. Уж он-то бы не забился в домик. Завалил бы этих лохов без размышлений о философии и революционном сознании.

В сущности, всю жизнь, еще со школы, я мечтал быть таким парнем. Счастливым человеком, живущим в мире, где все плохие парни наказаны или будут наказаны. Человеком, у которого есть связи, деньги и женщины. Этаким ковбоем в постмодернистском смысле.

У меня нет ничего такого. По совести сказать, и меня нет. Так, одни паспортные данные и прописка в хорошем районе. Я крыса, загнанная в угол. И для меня даже сырого подвала не нашлось, только домик на детской площадке. Перед глазами лишь тени, в душе — страх. И мне бы сейчас испариться, да мешает стена позади, остается только броситься от страха вперед. Знать бы еще, на кого.

Гопники уходят. Я отхлебываю водку, надеваю наушники и нащупываю кнопку плеера:

Я ранен светлой стрелой, меня не излечат.

Я ранен в сердце чего мне желать еще?..

…Но словно бы что то не так,

Словно бы блеклы цвета,

Словно бы нам опять не хватает тебя, —

шепчет БГ, высвобождая из памяти какие-то полустертые образы. Спиртное ясности мыслям не добавляет, зато оживляет забытые было страхи. Чеченцы не перестанут меня искать и рано или поздно найдут и убьют. Скорее рано. Убьют не из-за того, что ненавидят, и не из мести, а просто потому, что так положено. Это их порядок вещей, а я в него влез, да еще и кейс прихватил. В общем, все справедливо.

И главное, ведь никого моя смерть не всколыхнет. Я не журналист, не политик и не бизнесмен. Просто Денис с Остоженки. Друзья, конечно, выпьют на поминках, Света, скорее всего, всплакнет. Пару раз во время посиделок знакомые будут говорить что-то вроде: «Как сказал бы Денис, — ты чего, хипстер?». Потом уйдет мода на хипстеров, и про меня совсем забудут. Все как у Баркова: Жил грешно, и умер смешно.

И эта холодная пустота фразы — «про меня совсем забудут» — разливается по всему телу. Кажется, руки не поднять, до того страшно.

Каждое литературное произведение или кино, описывающее последние минуты жизни героя, обязательно позволит себе цыганочку с выходом — «в этот момент вся его жизнь, с самого рождения, пронеслась перед глазами». Не верьте этому бреду, я вам точно говорю. Зная, что неминуемо склеишь ласты, ни о чем таком не думаешь.

Думаешь о том, что скоро ты уже не увидишь московские дома, серые дыры подъездов, прохожих, пробки и мутную воду Москвы-реки. Люди будут рожать детей, жениться, ругаться и делать карьеру. Кто-то купит себе японский автомобиль в кредит, кто-то напишет песню. На экраны выйдут сотни новых фильмов, в интернете появится несколько социальных сетей, изобретут видеотелефон и лекарство от СПИДа, сменятся президенты, а государства, возможно, двинутся границами. Но все это будет уже без тебя!

Серебро Господа моего,

Серебро Господа,

Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе,

Серебро Господа моего,

Серебро Господа —

Выше звезд, выше снов, вровень с нашей тоской.

Слезы катятся по щекам, а я даже не пытаюсь их смахивать. Только отхлебываю из бутылки и прикуриваю одну сигарету от другой. Безумно жалко родителей. Отец еще выдержит, а мать… Позвонить предупредить? А что я им скажу? Меня сегодня-завтра убьют, вы там уж осторожней, чтобы вас не задело? Глупо…

Бежать за защитой? К кому? К ментам, прокурорам или эфэсбешникам? Там наверняка все куплены ими. Не то что не помогут, а еще и выдадут скорее.

Такое впечатление, что вышел из дома за сигаретами, а попал в кинофильм «Бумер».

Вспомнив о ментах, машинально достаю еще одну пачку сигарет, пустую, которую машинально сунул в карман, уходя из дома. На пачке пляшущие буквы: — Панкратьевский переулок, дом шесть, квартира сорок девять.

Всплывают детали разговора с начальником Пети, я делаю пару глотков, прямо из горла, смотрю на пачку и, кажется, говорю сам с собой уже вслух:

— Нет-нет, я не смогу!

«В десять ноль-ноль встречаемся там».

— Как? Приеду к ней раньше, чем они, и что? Отберу силой?

«В отделение не заезжай».

— Я с ней драться буду? Чего мне ее, убить, что ли?

«И я от тебя по куску буду отрезать, медленно, сука!»

«Вы даже деньги не можете спиздить, не сверившись сперва с томиком Достоевского».

«Денис Васильевич: это НЕ серьезно».

«Вот если бы у тебя такие бабки оказались, ты бы что сделал?»

Обрывки голосов чеченцев, ментов, маньяка Вовы, моей жены, мой собственный, сливаются в один. Я вдавливаю наушники в ушные раковины, чтобы заглушить этот хор. Я не хочу их слышать. Я хочу, чтобы они замолчали.

И единственный вопрос — почему я? За что меня вырвали из пятничных посиделок, уютной кухни, дыма сигареты или косяка, обволакивающего шороха имен Линча, Бёртона, Содерберга, творчество которых здесь в тысячный раз обсуждается. И если еще вчера я клял себя и свое окружение за никчемность, то сегодня я был бы рад навсегда погрузиться в привычное милое болото своей обычной жизни и больше никогда не высовывать голову, что бы ни происходило. Ницше потребовалась целая жизнь на осмысление человеческого пути, мне же хватило чуть больше суток.

И как деревенский кузнец,

Я выйду засветло.

Туда, куда я,

За мной не уйдет никто.

И, может быть, я был слеп,

И может быть, это не так,

Но я знаю, что ждет перед самым

концом пути.

Я выползаю из домика. Закуриваю. Поднимаю голову вверх и смотрю на редкие светлые окна. Хочется закричать. О том, что я не готов. О том, что мне надо подумать. Но окна молчат. Когда-то милые московские окна. Они молчат чужим светом и не оставляют шансов.

И тут приходит не известное мне прежде чувство оцепеняющего безразличия. То ли я наконец напился, то ли пережитый стресс взял свое. Мне стало совершенно все равно, что будет дальше.

Значит, остается исполнить свой выход в красное. Надо поутру идти туда. Это не страшнее, чем бегать от чеченцев, и уж точно не страшнее, чем прятаться от гопников в детском домике. В конце концов, эту девчонку можно уговорить, запугать, обмануть. Я придумаю. Я что-то придумаю. У меня нет ни одного шанса вернуться во вчера. Теперь только завтра. Еще бы Господа найти, которому помолись — и поможет. Но, я слышал, московские боги особенно злые. В любом случае, мне нечего терять. После меня ничего не останется. Только пепел в песочнице.

ОГНИ МОСКВЫ

Куда мне укрыться от нашей капризной

любви, Москва?

Блестит на ресницах твоих проводов

Мокрый свет, Москва

На башнях горят огни.

Несчастный Случай. Песня о Москве

— Свиньи, бля! — Михалыч покосился на катившуюся по асфальту банку из-под чипсов, которая секунду назад вылетела из окна проезжавшего мимо автомобиля. — Музыку ведь хорошую слушают, а все равно свиньи!

— Отдыхай, Михалыч! — хлопнул его по плечу Игорек.

— Не, ну, в натуре, разве так себя ведут?

— Да не парься ты по ерунде!

— А не могу не париться! Бесит, аж зубы сводит!

— Ну, ты, Михалыч, конечно, мужик! — Игорек утер губы тыльной стороной ладони, глубоко вдохнул и разразился громким чохом. — В натуре, сколько тебя знаю, а не могу понять, что ты, Михалыч, такое есть?

— А я и сам не знаю, Игорек. — Михалыч разлил водку по стаканам. — Вздрогнем?

— Другое дело, — оскалился Игорек.

Костюм непривычно поджимал. Михалыч снял пиджак, свернул и положил на свободный пивной ящик.

— Давит? — сочувственно посмотрел на Михалыча Игорек. — Привыкай, дядя. С такими-то деньжищами.

— Да разве это деньжищи? — Михалыч снял галстук и засунул его в карман штанов. — По теперешней-то жизни.

— Да ты обурел, что ли? — Игорек хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Такие деньги теперь только у банкиров.

— Ну, мы, Игорек, не банкиры, конечно, но и не рвань! — Михалыч похлопал по свернутому пиджаку. — Копеечку имеем.

— А хорошо попарились сегодня! — Игорек нырнул рукой в пластиковый пакет и достал новую бутылку. — Я уж и не помню, когда последний раз в бане был.

— Завтра еще пойдем. — Михалыч достал сигарету и разминал ее в пальцах. — Я сегодня в парной подумал: а что если квартиру снять?

— Квартиру? — Игорек услужливо поднес к сигарете Михалыча огонек зажигалки. — Это дело такое. А где снимать-то надумал и для чего?

— А чего жить как скотам? Не надоело, Игорек?

— Надоело, — с готовностью вздохнул Игорек и принялся разливать водку.

— Сниму квартиру, там, может, баба появится.

— Эти сразу налетят, как бабки учуют.

— Да мне не жалко. — Михалыч в три глотка выпил свой стакан. — В гости ко мне приходить будешь. Придешь?

— Конечно приду. Там, может, ты и мне какую бабу присмотришь. Из подружек твоей.

— Какой моей? — Михалыч свел брови к переносице.

— Ну, с которой ты жить начнешь. Сам же сказал, баба появится.

— А… ну да…

С минуту они молча курили, потом Михалыч молниеносно налил «губастый» стакан, залпом выпил, притянул к себе Игорька и жарко задышал ему в ухо:

— А звезд-то отсюдова не видно… не видно звезд-то. Еще бы их было видно, из-под моста-то… да, Игорек?

— Каких звезд, Михалыч? Ты чего, в натуре?

— Проехали!

Михалыч потряс головой, как бык после удара в лоб, резко встал, пошел вперед, замер как вкопанный, будто старался рассмотреть в ночи то, что другим не видно, потом повернулся и совершенно трезвым, как показалось Игорьку, голосом сказал:

— Вставай!

— Ты чё, Михалыч, в натуре? Все же ровно! Сидим, выпиваем.

— Нечего здесь сидеть! — Михалыч рубанул воздух ладонью. — В кабак пойдем!

— В какой кабак, Михалыч?! — взмолился Игорек. — Чего тебе здесь не сидится?

— Я сказал. В кабак пойдем! Костюмы у нас есть? Есть! Бабки есть? Есть! Пошли, говорю!

— Да кто нас в кабак пустит? Мы ж бомжи, Михалыч!

— Чего?! — Михалыч воинственно направился к Игорьку. — Кто тут бомж?

— Ну… ты… конечно, нет… а я… — Игорек вжал голову в плечи, ожидая удара.

— Ты! — Михалыч ткнул его пальцем в грудь. — Такой же москвич, как вся эта пидорасня, которая там, наверху, на тачках дорогих разъезжает! Даже лучше! Ты мой друг, понял, нет?

Михалыч, качаясь, вышел из-под моста, поднял вверх кулаки и стал орать на проезжавшие по набережной машины:

— Вы чё думаете, вы тут все купили, да? Залупу вам на воротник! Козлы! Козлы вы все, в натуре! Думаете, вы лучше нас, умнее или работали больше? Думаете, если вы тут все спиздили, вам кланяться будут? Крутые стали?

— Михалыч, осади! — подал голос Игорек. — Все ровно, Михалыч! Хорош буровить, слышь, чё говорю?

Но Михалыч не слышал. Потрясая кулаками, он ходил по какой-то странной, похожей на недописанную восьмерку траектории и поливал всех на чем свет стоит. Машины, прохожих, ментов, мэра, помянул каких-то воров и гадов, депутатов, черножопых и узкоглазых.

«Сейчас дойдет до президента, тут нас и повинтят», — подумал Игорек.

Он встал, оперся о стену, пытаясь справиться с резким головокружением, сделал робкий шаг вперед, потом другой. И не отрывая руку от стены, дошел до противоположного конца мостовой арки.

«А говорил, уедет. Дом купит, будет картошку растить или чего он там хотел, — ерничал про себя Игорек. — Первым, говорил, поездом. Ха-ха! Герой! Столько понтов нагнал, а все закончилось в ту же степь. Водка, бабы, теперь вот в кабак удумал. Ладно хоть в баню сходили. — Игорек обернулся, словно желая убедиться, что Михалыч его не слышит. Тот продолжал изрыгать проклятия. — Жаль, я у него половину взять не успел. Все равно ментам достанется. Или еще кому. Почему таким дуракам везет? Уедет он! Он думал, он герой! И не таких ломало. Никого отсюда не отпускает. Никого. Говно он, а не герой».

Игорек расстегнул ширинку и начал мочиться. Его сильно качало, и для верности он уперся в стену двумя руками.

«Главное костюм не обоссать, — думал Игорек, — а то завтра не продать. Не продать завтра. Хорошо хоть в баню сходил».

Игорек закончил, вышел из-под моста и сел на траву. Мимо проехала машина с открытым верхом, набитая хохочущей молодежью.

«Весело им, — Игорек сплюнул под ноги. — Чего весело? Зачем живут? Для чего живут? Непонятно. Раньше люди города строили и на войну ходили, умирали героями, а теперь? Детей ведь родят таких же, которые ничего не построят, а только все просрут. Блядство одно. Да и мы тоже…»

В луче дорожного фонаря блестела журнальная обложка. Игорек протянул руку, подтащил журнал к себе, открыл на середине и начал читать первую попавшуюся статью:

Старый герой был ухоженным мальчиком двадцати пяти лет, стоявшим на перекрестке Кузнецкого и Неглинки. Мальчик пытался сделать мучительный выбор между поездкой к двадцатитрехлетней проститутке Эле и сорокатрехлетней честной женщине Анне. Он мучился этим выбором ровно четырнадцать минут сорок одну секунду. На пятнадцатой минуте к нему подходил неопрятно одетый джентльмен и просил сигарету. Несмотря на то, что у мальчика была полная пачка, он отрицательно вертел головой, а потом ехал к двадцатисемилетнему редактору Денису, чтобы провести с ним остаток вечера. Его глаза горели, потому что в этом городе для него было слишком много возможностей.

Новый герой стоял на том же месте и с той же пачкой сигарет. Ему те же двадцать пять, но на просьбу джентльмена он отвечает ударом в лицо только потому, что его осмелились попросить. Ему одинаково неинтересны Эля и Аня, а Дениса он выебал еще в канун своего семнадцатого дня рождения. Любую просьбу он воспринимает как личное оскорбление. И остатки всех вечеров в его жизни давно истлели в исписанных органайзерах родителей. Он не рвался в новые герои, просто у него не было выбора не стать им. Его глаза пусты, потому что единственная возможность города — он сам.

Первый мальчик женился и произвел на свет близнецов. Они с женой много зарабатывали и еще больше тратили. А потом он банально сгорел в костре Одноклассников. ру в подагрических руках своей первой любви. И даже фотографий не осталось.

Второй стал кем-то очень главным и застрелился на следующий день, предварительно выложив на WikiLeaks видео и аудиозаписи своего полового акта с высшим чином из РПЦ.

Он так и не узнал, что быть новым героем в наши дни все равно что пытаться отсосать у самого себя, на вытянутой руке держа айфон для глубины кадра.

— Хуетень какая-то, — Игорек отбросил журнал, повернул голову, чтобы позвать Михалыча, но осекся.

Михалыч стоял, приложив обе руки к груди, на манер кающегося грешника, и что-то бубнил, вперившись в небо. До Игорька несколько раз долетели слова «завтра» и «клянусь».

— Ну, все. Кажись окончательно ебнулся, — усмехнулся Игорек. — Хотя здесь все такие. Пропал город! — Игорек назидательно поднял указательный палец. — Пропал. А мне и не жалко нихера.

Впрочем, это пессимистическое утверждение совершенно не разделяли двадцатитрехлетние Тохта и Тоджибек, спускавшиеся на набережную со стороны Нового Арбата.

Также они ровным счетом ничего не знали о пронизанной светлой печалью статье «Поминки по Столице», которую читал Игорек и которую вот уже вторые сутки обсуждали пятнадцать с половиной хипстеров на портале OpenSpace.ru.

Одни утверждали, что город сгубило отсутствие велосипедных дорожек и плохое качество латте практически во всех заведениях «Красного Октября». Другие говорили, что проблема в самих жителях города, отличающихся крайней степенью снобизма вкупе с «зеро-толерантностью». Нашелся даже кто-то, написавший, что «скоро наступят новые времена, в которых калейдоскопичность смены незначимых героев Москвы сделает само понятие „москвич“ чем-то анекдотичным».

Даже если бы Тохта и Тоджибек владели русским на уровне школьников третьего класса и имели компьютер с выходом в интернет, вряд ли бы они поняли, о чем речь. Снобизм был им неведом с рождения, равно как и латте, а новые времена они делали здесь и сейчас. Единственное, что могло бы заставить их согласно кивнуть, это расшифровка термина «зеро-толерантность».

С нетерпимостью здешних жителей к приезжим ребята познакомились сразу как приехали. В момент выхода с вокзала, когда истинные москвичи Муса и Ваха обстреляли их из травматического оружия, пронесшись мимо в наглухо тонированном джипе, заднее стекло которого было задрапировано флагом Ингушетии.

— А городские нигде приезжих не любят, — сказал тогда Тохта. — Как-то обживемся, что делать?

Они спустились к гранитному парапету и стали смотреть на воду.

— Дорогие москвичи! Доброй ночи! Доброй вам ночи, вспомина-а-а-а-айте нас! — донесся с другой стороны пьяный рев. Ребята заржали.

— Чё ржешь! — заорали из-за реки. — Ебало завали! Понаехали черножопые! Ебало, те говорю, завали!

Тохта и Тоджибек переглянулись и, не сговариваясь, побежали через улицу. На дорогу выскочила кавалькада черных лимузинов. Таджики по-птичьи метнулись на тротуар, а Тохта едва не упал прямо под колеса большого джипа. Джип сбавил скорость, и Тохта увидел, как опустилось заднее тонированное стекло, явив миру здоровенную небритую рожу в темных очках. Тохта инстинктивно прикрыл голову руками и начал молиться. Но джип проехал, не останавливаясь.

Оказавшись на спасительном тротуаре, таджики взялись за руки, ускорили шаг, перешли на бег и юркнули в ближайшую арку.

Мерцали редкие неспящие окна. Москва готовилась встречать новый день. Телевизоры показывали ночные новости про рост производства, успехи полиции в борьбе с коррупцией, экономический кризис в США, победы антиалкогольной кампании, покупку Роналдо в «Анжи» и панду, которая в одном европейском зоопарке родила пятерых медвежат.

Тем временем студенты продолжали убивать родителей из-за квартир, чьи-то дочери становились проститутками, изобреталась очередная революционная социальная сеть, политики голосовали против ужесточения наказания за педофилию, сталелитейный монстр готовился выйти на IP0, пользователи интернета глумились над фотографиями собачки высокого чиновника, которую возили к ветеринару на машине с мигалкой, очередной аптечный препарат становился доступным наркотиком, на Новой Риге закрывали очередное подпольное казино, а енот, если верить порталу Life.ru, утащил на тот свет охотника, перед этим съев незаконнорожденного сына известного на всю страну певца.

Люди жили и умирали для того, чтобы завтра стать новостями в твиттере. В городе, который они любили, и который их тоже нет.

В застегнутой на все пуговицы военной куртке, положив под голову рюкзак, скрючившись в три погибели на узкой скамейке, в деревянном домике на детской площадке спит неудавшийся московский режиссер.

Он мечтает поскорее проснуться в завтра. Туда, где в доме шесть по Панкратьевскому переулку лежит его кейс. В первом сне он видит котов, во втором — самого себя, видящего во сне котов. В третьем он вспоминает, что коты снятся к неприятностям, а четвертый сон он не успеет досмотреть, потому что дворник таджик разбудит его раньше будильника, и он быстрым шагом двинет к метро.

Борян, Геша и Ромуля спят на полу в большой комнате на Садовом кольце, которую они сняли на одну ночь у подвыпившей тетки с пуделем и золотыми зубами. Они лежат на полу, головами к центру комнаты, а ногами в разные углы, образовывая морскую звезду. Довольно пьяную и счастливую морскую звезду, которая завтра, часов в шесть, отправится к дверям салона сотовой связи, дожидаться этого обсоса, у которого в коробке для мусора лежат их деньги.

Ромуле снится автосервис и сын, которого у него нет, но который обязательно будет. Сын стоит рядом и подает инструменты, а Ромуля сноровисто управляется с автомобильным мотором.

Борян видит во сне Зону. Себя, сидящего на бревнах с сигаретой в зубах. В небе пролетает косяк птиц неизвестной породы, а Борян думает о машине, которую он так и не забрал из сервиса, перед тем как его закрыли. Еще он вспоминает, как Гешка в той больничке, на свободе, давал актера перед медсестрой. Папироса тлеет в пальцах, но Борян не чувствует ожога. Он смотрит на птиц.

А Гешка в своем сне ведет медсестру в кабак, где его уже ждут ребята. И потом все поедут в сауну, и там он многократно медсестру трахнет. Даже не потому, что он так сильно ее хочет, а чтобы пацаны прекратили его подкалывать за актера. Они думали, он ее не запутает, а он запутал, да и в принципе девчонка хорошая, думает Гешка и улыбается во сне.

Лейтенант Федоров тоже улыбается и даже обнимает спящую жену. Он не спит и курит прямо в постели, что позволяет себе крайне редко. Он точно знает, что его кейс лежит в доме в Панкратьевском переулке. И главное — чтобы этот мудак Кустов не опоздал. А даже если опоздает, он эту девчонку один схлопнет, и потом земля на Истре, Египет, машина новая.

А Даша не думает о новой машине, равно как о земле на Риге или о Египте. Она решила, что там, где она окажется, стоит начать жить по-другому. Прекратить обрастать вещами, машинами, квартирами и… просто путешествовать, например. Даша налила себе еще один бокал, сделала небольшой глоток и выплеснула содержимое в раковину. На сегодня с алкоголем был явный перебор.

По дороге в спальню Даша бросила взгляд на стоявший в прихожей кейс и даже решила было открыть его, чтобы снова пересчитать деньги. «С другой стороны, — подумала она уже лежа в постели, — денег там больше не станет. И меньше тоже».

Завтра они так же, как деревенский кузнец из песни Гребенщикова, выйдут засветло. А пока они спят. И каждый из них знает, что ждет его перед самым концом пути. Что нужно сделать перед щелчком замков кейса марки Samsonite серого цвета. Кейса, в котором лежит не просто миллион долларов, а билет в один конец. Туда, где всё и все начнут сначала. И всё будет хорошо. Не так, как здесь.

Деревья снова станут большими, а проблемы маленькими. И все девочки и мальчики будут вечно молодыми, а вино — старым. Наркотики и алкоголь перестанут вредить здоровью. Появятся настоящие друзья и игрушечные проблемы. И баннеры в интернете — «Узнай, когда ты встретишь свою любовь» — перестанут звучать, как угроза.

И только Константин Владимирович Затурин не думал о чемодане с чеченскими деньгами. Он ехал по Новому Арбату домой. Ехал от своей любовницы Даши и говорил вслух, сам с собой. О том, что с ней нужно завязывать. О том, что Даша стала слишком требовательной, слишком вязкой и какой-то истеричной. О том, что в конце концов Даша стала чем-то… обязательным. Как спортзал или сериал «Секс в большом городе» на ночь с женой.

Уже дома он откроет свой кейс и поймет, что его нынешнее содержимое не имеет ничего общего с тем, что находилось в кейсе с утра. Он моментально сообразит, что где-то цапнул чужой кейс, и это «где-то» находится в Дашиной квартире. В ее прихожей, снимая обувь, он видел серебристый чемодан, похожий на его собственный как две капли воды. Мысленно перебирая содержимое оставленного у Даши кейса, он не обнаружит там ничего ценного, кроме документов, которые всегда можно восстановить. «Неплохой бонус-трек», улыбнется Константин Владимирович своему отражению в зеркале и тут же вспомнит слова своего деда: легко пришли — легко уйдут.

Завтра Константин Владимирович примет единственно верное решение — он вернет деньги, которые подарил ему город-герой Москва, обратно городу. Склонный к бытовой религиозности, замешанной на народных приметах, Константин Владимирович всегда считал, что сатана искушает через потакание слабостям. Затурин не велся по мелочам, и, видимо, покровитель столицы — Золотой Телец — решил на этот раз сыграть по-крупному. А уж если возвращать отравленные дары Тельца, то лучше действовать через служителей его культа. Так рассудит Константин Владимирович, и утром следующего дня, на втором этаже итальянского ресторана «Кантинетта Антинори», он передаст этот чемодан чиновнику московской мэрии — Алексею Ивановичу Друяну, в обмен на продление договора аренды на ряд помещений по Большой Дмитровке.

Затулин пропустил нервно дергающийся позади «Рендж Ровер», закинул в рот последний лепесток картофельных чипсов, жестяную банку выкинул в приоткрытое окно и сделал радио громче.

— Затихает Москва, стали синими дали, — разлился по салону бархатный голос Утесова, — Ярче светят кремлевских рубинов лучи. День прошел, скоро ночь. Вы, наверно, устали? Дорогие мои москвичи! Ну что сказать вам, москвичи, на прощанье?

Content

Сергей Сергеевич Минаев
Москва, я не люблю тебя

ЗВЕЗДЫ

МОДЕРНИЗАТОР

КАФЕ «ЧЕХОВЪ»

ПРИРУЧАЯ ДРАКОНА

ГАСТАРБАЙТЕРЫ

ДУШНО

MENTOS! THE FRESHMAKER!

DEUX EX MACHINA

СТРАСТЬ

КОЗЮЛИНА

ПОГОРЕЛЬЦЫ

СЛАБОСТЬ

БОРЩОМ

БРАТУШКИ

ПАРИТЬСЯ

СУТЕНЕР

СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ ХЭНАНЬ

ДИЛЕР

БЕГИ, КРОЛИК!

НОЧЬ

ТОРЧОК

СОСЕДИ

ЛЮДИ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ

КАСТОРКИН

БРАТУШКИ

АРТЕМ

ДУРНЫЕ МАНЕРЫ

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЗАМКИ

СКАЗКИ ДЕРВИШЕЙ

ДАША

КОГДА Я ЗНАЛ ТЕБЯ СОВСЕМ ДРУГОЙ

MOSCOW ODDITY

ПЕПЕЛ В ПЕСОЧНИЦЕ

ОГНИ МОСКВЫ