Паулина Симонс

Красные листья

Пролог

В Гринвич-Пойнт-парке, где соленый ветер с пролива Лонг-Айленд пропитался запахом опавших листьев и влажной земли, по лестнице, ведущей к руинам старинного сооружения, похожего на замок, карабкались двое детей. Они были одни.

Мальчик и девочка миновали паркового служителя — он, видимо, хорошо их знал, потому что улыбнулся и помахал рукой, — и направились дальше. Парк был большой. До того места, куда они направлялись, нужно было идти долго. Но в небе ярко светило солнце, и было еще совсем тепло. В руке у девочки покачивалась красная с белым бумажная сумка, а мальчик нес бумажного змея, зажав подмышкой бейсбольную кепочку. Они обошли западную оконечность бухты и недалеко от берега увидели небольшой столик для пикников. Девочке немедленно захотелось снять туфли, чтобы почувствовать под ногами гладкие камешки, но мальчик твердо сказал: «Нет. Вначале нужно поесть». Она вздохнула и села. Они поели. Но девочка недолго хмурилась: ей здесь нравилось.

Затем она все же сбросила свои белые парусиновые туфли, встала и радостно устремилась к воде. Камешки под ногами приятно покалывали, некоторые были покрыты тонким слоем мха, но ей было все равно. Она принялась поднимать разбросанные по всему берегу раковины мидий и внимательно их изучать. Раскрытые она отбрасывала прочь, помня, что говорил отец: «Если раковины раскрыты, это означает, что они мертвы и, стало быть, ни на что не годятся».

Закрытые черные раковины она складывала в сумку. Мальчик принес несколько крабов, и она положила их тоже в сумку.

В течение пятнадцати минут они стояли, вглядываясь в море и пытаясь определить, что это там за рябь в бухте, примерно в пятидесяти метрах от берега — волны или морские выдры? Девочка сказала, что это выдры, а мальчик засмеялся. «Волны, — сказал он ей, — всего лишь волны». Это ее не убедило. На расстоянии они были похожи на выдр с черными спинками, которые ныряли и выныривали из воды. Вообще-то ныряли они все на одном месте, поэтому, наверное, он был прав, хотя ей этого не хотелось. Он всегда считал себя правым. Кроме того, было просто забавно думать, что они видели выдр в парке.

Девочка двинулась назад по дорожке. Он погнался за ней, а поравнявшись, дернул за волосы. Она отклонила голову и убыстрила шаги, стараясь перепрыгивать через крупные камни.

Она была хорошенькая. Ее короткие волосы аккуратно облегали головку. Безупречно сшитая белая блузка была накрахмалена, а джинсы отутюжены даже со складкой. На блузке не было ни пятнышка, не то, что у большинства детей ее возраста. Парусиновые туфли были тщательно отбелены, а шнурки на них выглядели абсолютно новыми. Единственное, что она позволила себе детского, единственную роскошь, единственную небрежность, так это сняла их, чтобы пройтись по нежному зеленому мху.

Их прогулка состояла как бы из двух частей: первую можно было назвать пикником, а вторую, не менее интересную часть — запуском бумажного змея в другой части парка. Девочке нравилось и то и другое. А вот в промежутке между этими развлечениями ей становилось немножко грустно. Так хотелось, чтобы они оказались сразу на зеленом поле и разматывали змея. Когда он оказывался высоко в небе, девочка отпускала веревку, бежала за мальчиком и кричала:

— Выше, выше, выше!..

Осень была ее любимым временем года, особенно здесь, где резкий соленый ветер срывал красные листья с белых дубов [1].

— Может быть, пойдем сразу на поле? — спросила она мальчика, переводя дух, и остановилась надеть туфли.

Он остановился тоже, повернулся и направился к ней.

— Я что-то не понял. Что значит «сразу на поле»? А куда еще нам идти?

— Например, в замок, — сказала она.

Он посмотрел на нее и, секунду помолчав, произнес, пожав плечами:

— Ладно. Вообще-то я думал, что замок тебе нравится. Она ответила, немного помедлив, извиняясь:

— Мне он нравится, но я просто устала, вот и все. Он сделал ей знак следовать за ним:

— Ладно тебе, давай все же сходим. Не будь ребенком. "Не быть ребенком, так не быть…

Они двинулись по дорожке между высокими прямыми дубами, огибая небольшую купальню, держа путь к стене.

Добравшись до места, мальчик тут же вскочил на нее. Стена возвышалась над землей на метр с небольшим. Но только с одной стороны; с другой же зияла пропасть, на дне которой плескалась вода. Ведь стена отгораживала аллею от залива. Каждый раз, когда девочка взбиралась на стену, она боялась, что упадет в воду. А если это случится, кто ее спасет? Не он, это уж точно. Он не умеет плавать. И главное, ухватиться руками здесь не за что. Стена была шириной с полметра. «Но я все равно заберусь на нее, — думала девочка, — и покажу ему, что не боюсь». Но она боялась, у нее даже ладони вспотели.

— Я не буду этого делать, — прошептала она, но он не слышал, потому что уже был далеко впереди на пути к замку. Она приказала себе: «Немедленно прекрати мандраж, сию же минуту!» — и, вздохнув, полезла на стену следом за ним.

Если смотреть на гору со стороны пролива Лонг-Айленд, то руины замка вообще трудно разглядеть. Но если присмотреться внимательно, то все же можно заметить, что поросшие форситией [2] развалины стен были когда-то великолепным замком.

В нем наверняка обитали рыцари в доспехах и принцессы. Там было много слуг, и все ходили в белых одеждах. То был замок с секретными комнатами и тайными переходами и самое главное — с тайной жизнью. «А что, у меня тоже есть тайны», — подумала девочка, делая неуверенные шаги по стене. А как же: у принцессы в белом и начищенных туфельках должны быть тайны. Как же без тайн?..

Мальчик был далеко впереди.

— Подожди меня! — закричала девочка, устремляясь за ним. — Подожди!

Часть первая

Девушка в черных ботинках

Любые, самые сильные наши устремления сдерживает деспот. Он сидит у нас внутри. И этот деспот — не только наш разум, но и совесть.

Фридрих Ницше

Глава 1

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Четверо друзей играли в баскетбол. Двое на двое. Они играли всего только несколько минут, но Кристина Ким уже вспотела. Она запросила перерыв и схватила полотенце. Френки Абсалом, судья этого, с позволения сказать, матча, и Аристотель, ее верный ньюфаундленд, — оба вопросительно на нее уставились. Она сделала гримасу и, в свою очередь, уставилась на них.

— Ничего страшного, просто мне жарко. Что, непонятно?

Френки, еще сильнее запахнув свою куртку и потуже натянув на уши лыжную шапочку (а колени его прикрывал еще и плед), понимающе ухмыльнулся:

— Ах, вот оно в чем дело, — и желая подразнить ее, добавил: — Ты, видимо, сегодня не в форме.

Аристотель, естественно, ничего по этому поводу сказать не мог, он только порывисто дышал, насыщая холодный воздух своим теплым собачьим дыханием. Во время воскресных игр, которые всегда устраивали в двенадцать, отлучаться ему не позволялось. Ничего не поделаешь, приходилось покоряться, но хвост его трепыхался — так он по-собачьи выражал свой протест.

Подошли остальные участники встречи — Джим Шоу, Конни Тобиас и Альберт Мейплтоп. Кристина достала из своего рюкзачка бутылку с водой, открыла ее, плеснула себе на лицо, а затем вытерлась снова. Для конца ноября в этих местах было довольно холодно, но она вся горела.

Джим тронул Кристину сзади за шею:

— В чем дело, Крисси? С тобой все в порядке?

— Ну, может быть, хватит? — сказал Альберт. — Чего мы ждем? Тянем время?

Кристине, наоборот, хотелось, чтобы время летело быстрее. Скорей бы час дня, когда она должна встретиться с Говардом Кимом в ресторане «Таверна Питера Кристиана». Ей так хотелось поскорее покончить с этим обедом, ей так не терпелось, что она просто ни о чем другом и думать была не в состоянии.

— Я действительно не в форме, — призналась Кристина, обращаясь к Френки и игнорируя замечание Альберта. Джим в это время легонько поглаживал ее шею. Она ему это позволяла. — В следующую субботу начинается сезон, а я в ужасном состоянии.

— Нет, — сказала Конни, — ты в прекрасной форме. И вчера тоже все играли здорово.

Кристина безразлично махнула рукой, надеясь, что никто не заметит, как вспыхнуло ее лицо.

— А, это была лишь товарищеская встреча.

— Крисси, но ведь счет был сорок на семь!

— Да-да, я знаю. Но эти девчонки из Корнелла [3] почему-то в конце вообще перестали играть.

— Надо же. А вот этого я не знал, — сказал Джим, массируя теперь ей плечо.

— Сколько сейчас времени, Френки? — спросила Кристина.

— Семь минут первого.

— Пошли, ребята. Давайте играть, — позвала она. — Команды готовы?

Первая игра была у них пара на пару. Альберт с Конни против Кристины с Джимом.

— Ты в порядке, дорогая? — спросил Джим, коснувшись ее спины.

Она задумчиво подняла глаза и погладила его холодную щеку.

— Ничего. Просто жарко чертовски. Конни поежилась:

— Ага. Я сама вспотела ужасно.

Кристина покосилась на Конни и улыбнулась, понимая, что та ее дразнит. Конни в ответ не улыбнулась. Закусив губу, Кристина обратилась к ней и Альберту:

— Ну что, ребята, хотите фору?

В ответ они насмешливо фыркнули.

— Пошла ты знаешь куда со своей форой. Набрось лучше волосы себе на лицо. Это и будет наша фора. А, кроме того, мы собираемся выигрывать, — сказал Альберт.

Конни не проронила ни звука.

Они проиграли со счетом 20:16.

Кристина была стройная, длинноногая девушка с копной черных как смоль волос, которые постоянно лезли ей в лицо и ниспадали на спину почти до талии. Подвязывать их сзади ей не нравилось. Ее черная грива отвлекала внимание остальных игроков команды, поэтому перед заключительным туром игр Лиги плюща ей было приказано их завязать. Она подчинилась, но к концу игры они все равно выбились и лезли ей в лицо.

Сегодня, тем не менее, руки у нее были какие-то неловкие, мяч то и дело падал, она его все время теряла. Конни со своим ростом метр пятьдесят два и то ухитрялась иногда отбирать у нее мяч. Кристина пыталась перебрасывать его с руки на руку за спиной, но сегодня это получалось тоже плохо, и Конни с Альбертом завладевали мячом и бросали его по кольцу. Они посмеивались над ней, но мысли Кристины были заняты Говардом, она не смеялась вместе с ними. Обычно у нее хорошо получался перед броском разворот на сто восемьдесят градусов. Но не сегодня. Разумеется, она по-прежнему играла на порядок лучше остальных. При росте метр семьдесят восемь Кристина казалась выше двух метров, когда делала прыжок вверх.

В конце каждого успешного броска Кристина поднимала руку, Джим подставлял ладонь, и она ударяла ее своей ладонью, ненадолго захватывая его пальцы. Такая у нее была привычка. А он захватывал ее пальцы и в тот момент, когда она отпускала его, отпускал ее.

Кристина во время игры жевала жевательную резинку. Неудачно приземлившись после прыжка, она прикусила язык и выплюнула жвачку, а вместе с ней немного крови.

Френки назначал штрафные, подавал свистки и вел счет, записывая его на самоклеящихся листочках бумаги разного цвета. Он тоже жевал жвачку, сидя на свернутом пледе, подобрав ноги к груди и надвинув лыжную шапочку на уши.

Поравнявшись с ним, Кристина спросила, который час.

— В последний раз ты спрашивала об этом пятнадцать минут назад, — отозвался Френки. — И вообще, ты задаешь этот вопрос каждые пятнадцать минут. Ты что, очень торопишься?

— Нет-нет, — поспешно проговорила Кристина, обливая лицо водой. — Продолжаем, продолжаем.

— Дай хоть передохнуть! — воскликнула Конни. — Пять минут.

— Нет, ты что, я только-только начала входить в форму, — сказала Кристина. — Начали?

Конни внимательно посмотрела на Кристину и с обидой произнесла:

— Черт возьми, Крисси, мы и так уже с Альбертом тебе проиграли. Может быть, придумаем что-нибудь другое?

— Давай что-нибудь другое. Будем играть с тобой против мальчиков.

— Надо же, отличная идея.

В голосе Конни чувствовалось раздражение, приправленное сарказмом, но Кристина не собиралась поддаваться на эту провокацию.

— Прекрасно. Ну что, мальчики, вам нужна фора? — сказала она, а сама подумала: «Это Конни будет вашей форой». Но вслух, разумеется, не произнесла.

Джим начал теснить Кристину плечом к баскетбольной площадке.

— По поводу предстоящей игры у меня хорошее предчувствие, — сказал он, поцеловав ее на ходу в щеку. Она, тоже на ходу, повернула его лицо к своему и попыталась поцеловать в губы, но он уклонился. Глаза у Джима смотрели холодно.

«Он переживает насчет вчерашнего, — подумала Кристина. — Ладно, это все потом. Позже».

Кристина и Конни победили Джима с Альбертом со счетом 18:16.

— Что-то вы, мальчики, быстро спеклись, — подразнила Кристина, когда игра закончилась. Джим вообще играл неважно. Бегал как-то неохотно, бросал мяч низко, не делал попыток отнять мяч у Кристины или заблокировать ее. Ей показалось, да что там показалось, она могла почти поклясться, что Джим все это время не переставал скрежетать зубами. Несколько позже она, правда, приписала это своему воображению. «Но что же в таком случае за звук издавал он с каждым ударом мяча?» — задалась вопросом Кристина.

— Мы не нуждаемся в вашем покровительстве, мисс Лига плюща, — сказал Джим. — После того как покончим с этим, я предлагаю всем пробежаться с милю. И тогда посмотрим, кто из нас спекся.

«Хоть на четвереньках, — подумала Кристина, — я могу пробежать твою милю, но только скажи, пожалуйста, который час, черт бы тебя побрал? Сколько сейчас времени?»

— Сколько времени, Френки?

Все еще продолжая сидеть, он взглянул на часы, а затем протянул их ей. Двенадцать сорок три. Кристина была мокрая от пота. Еще семнадцать минут.

За пятнадцать минут Кристина с Альбертом выиграли у Джима с Конни 40:8. Кристина бегала как сумасшедшая. Она блокировала даже Конни, которую обычно оставляла в покое. Если будешь носиться по площадке, может быть, и время побежит быстрее.

Игра закончилась.

— Отлично провели время, — произнесла Кристина, тяжело дыша.

— Вообще-то мне нравится больше смотреть баскетбол, чем в него играть, — сказала Конни. — Например, приятно видеть, как Крисси уделывает «Кримсонов».

— Это верно, но и сама ты тоже отличная спортсменка, — заметила Кристина. — И это не менее важно, чем моя игра.

— В самом деле? Это не менее важно? — спросила Конни, многозначительно посмотрев на Кристину. — Я отличная спортсменка?

— Конечно, — ответила Кристина, не желая дальше развивать эту тему.

Но тут к разговору подключился Альберт.

— Нет, — сказал он, обхватывая руками Конни и загадочно улыбаясь, — есть еще на свете очень много вещей, которые не менее важны.

Услышав эту реплику, Конни позволила себе улыбнуться.

— Пока, ребята. Пересечемся где-нибудь позднее, — попрощалась Кристина, поднимая с травы свой рюкзак.

— Подожди! — крикнула ей вслед Конни и, догнав, произнесла, понизив голос:

— Я бы хотела, чтобы ты помогла мне, ну, ты знаешь… Ну, с этим… хм… Ну, ты сама знаешь… — И многозначительно посмотрела в сторону Альберта.

— Пирог! Да-да, конечно, — прошептала Кристина.

— Ш-ш-ш-ш…

— Извини, — произнесла Кристина еще тише, а внутри нее сердце работало на таких быстрых оборотах, что она едва себя слышала. — Мне действительно сейчас надо идти. — «Позднее, позднее», — кричал во все горло ее внутренний голос. — Я зайду к тебе позже, хорошо?

— Кристина! Эти орехи, ну, знаешь, фундук, их ведь надо размолоть как можно мельче и тщательнее. Там работы на целую вечность. А потом еще и охладить! В общем, сама понимаешь.

Наклонившись к уху Конни, Кристина прошептала:

— Вот насчет орехов я хочу тебе кое-что сказать…

И именно в этот момент к ним приблизились Джим и Альберт, и Кристина не могла предупредить Конни, что Альберт ненавидит орехи, особенно фундук.

— О чем шепчетесь, подруги?

— Да ничего, просто так, — беспечно произнесла Кристина.

Конни подняла руки вверх. Джим засмеялся, и Кристина сделала попытку смыться.

— Увидимся позже, — крикнула она на ходу и в этот момент встретилась взглядом с Альбертом. Он смотрел на нее. Кристина отвернулась и вытерла влажный лоб.

— Подожди! — Джим догнал Кристину и кивнул всей компании: — Пока, ребята.

Они молча прошли немного по Уэбстер-авеню, где с деревьев давно уже облетела листва, по направлению к Норт-Мейн-стрит. Несколько студентов на лужайке перед общежитием братства Альфа-бета-гамма набивали чучело огромной индейки, видимо затеяв какую-то хохму ко Дню благодарения.

Кристина надеялась, что Джим не заметит, как быстро она шагает, и не станет спрашивать ее насчет вчерашнего вечера.

— Хочешь пообедать? — спросил Джим.

— Пообедать? — Эти слова привели Кристину в замешательство. Она надеялась сразу же после их еженедельного баскетбола исчезнуть незаметно для Джима. Потому что эти три года, которые они встречались, она ничего не говорила ему о Говарде и уж тем более не собиралась начинать объяснения сейчас, когда намечался новый этап в ее жизни. Они повернули направо, за угол Норт-Мейн-стрит.

— Джим, мне надо написать эту чертову статью для «Обозрения». Это вопрос жизни и смерти. А я и так уже изрядно запоздала.

Он на ходу сжал ее затылок:

— Да, времени у тебя в обрез.

— Вот как? А вчера ты говорил другое.

— Вчера? — Джим убрал руку. — Ты просто забыла, что вчера я тебя не видел, Кристина, — произнес он многозначительно.

Кристина покраснела:

— Да-да, не видел. Но то было вечером. А я имею в виду вчерашнее утро.

Джим покачал головой:

— Нет. Ни утром, ни вечером.

Кристина попыталась сдержать вздох, но он непроизвольно вырвался из ее сухих напряженных губ.

— Да, конечно, извини, я совсем запуталась во времени. Вчера мы действительно не виделись, потому что я ездила в «Красные листья».

— В «Красные листья», вот как? — сказал Джим. — И как часто тебя заставляют работать вечерами по субботам?

«Красные листья» — это было нечто среднее между больницей и приютом для беременных девочек-подростков, где Кристина подрабатывала начиная с первого курса.

— Обычно такого не бывает. Но Эвелин… Ты ведь ее знаешь…

— Да, я знаю Эвелин. И что с ней?

— Она же беременна…

— О? — произнес Джим. — Но в этом нет ничего необычного, если учесть, что речь идет о «Красных листьях». Разве не так?

— Она в ужасном состоянии. Подавлена, — продолжила Кристина, не замедляя при этом шага. — Я была ей нужна, поэтому я… я там осталась.

— Ты хочешь сказать, что осталась там ночевать?

— Конечно. Я там оставалась ночевать и прежде.

— Да-да-да…

Тон его был достаточно скептическим, но по лицу было видно, какое он почувствовал облегчение.

— Господи, у тебя такой вид, — засмеялась Кристина, — как будто я сообщила тебе, что ты выиграл в лотерею. — Не замедляя хода, она взъерошила ему волосы.

— Нет, — сказал он, и его лицо снова стало невозмутимым. — Эта новость, которую ты мне сообщила сейчас, намного лучше.

Кристину трясло от возбуждения. Слава Богу, что они еще двигались и Джим не мог заметить, как дрожат ее ноги. Она взяла его руку. Они как раз проходили мимо библиотеки. Чуть дальше дорога шла мимо универмага, а там до общежития, где они все жили, было рукой подать. Она хотела расстаться с Джимом здесь, чтобы он не шел с ней дальше по Норт-Мейн-стрит.

— Ты замерзла? — спросил Джим.

— Нет. А почему ты так решил? — сказала Кристина, убирая его руку и снова вытирая пот с лица. — Мне так жарко, как будто я в кратере вулкана.

— Твои ноги. Они почему-то подкашиваются.

Кристина была в черных шортах из синтетической эластичной ткани и в зеленой футболке с эмблемой Дартмутского колледжа.

— Ты прав, я озябла, — сказала она. Джим внимательно к ней присмотрелся:

— Послушай, а что это с тобой происходит?

— Ничего, — быстро ответила она, улыбаясь при этом так широко, насколько было возможно. — Абсолютно ничего!

Она увидела, что он ей не поверил, потому что на его лице вновь проступил скепсис.

— Пошли! Пообедаем вместе.

— Не могу, Джимбо, извини. Полно работы и всю ее нужно закончить до Дня благодарения. Просто у меня настоящий завал.

— Ладно, придется и мне пойти с тобой в редакцию, — произнес он со вздохом. — У меня там тоже есть кое-какие дела.

Джим был редактором «Дартмутского обозрения».

— О Господи! — воскликнула Кристина. Она уже дошла до точки. — Джим, пожалуйста! Мне очень нужна хотя бы пара часов. Я хочу посидеть и спокойно все обдумать. Понимаешь, остаться наедине со своими мыслями. Ты меня понял?

Он остановился. Она остановилась тоже, продолжая перебирать ногами на месте.

— Увидимся позже? — спросил он.

— Джимбо, — прошептала Кристина, стараясь, чтобы в ее голосе звучала нежность. Все ее планы могли рухнуть в одно мгновение, она горела нетерпением, ей нужно было бежать, и как можно скорее. И это прозвище — Джимбо, — которым она его в свое время наградила, вылетело из ее уст сейчас так, как будто она его нежно, но быстро выплюнула.

Она откашлялась:

— Конечно, встретимся, Джим. У нас сегодня занятия в четыре, ты что, забыл? В два у меня тренировка, баскетбол. В общем, увидимся, хорошо?

— Почему бы тебе вообще не переселиться в этот спортзал? — раздраженно пробормотал Джим. — Ты все равно торчишь там постоянно.

— Джимми, мне нужно тренироваться. И ты это знаешь. За одни только способности в сборную Лиги плюща меня никто не возьмет. — Она усмехнулась.

— А на учебе это разве не отражается?

— Ты хочешь сказать, что меня нет в списке отличников?

Он кивнул и затем, как будто что-то вспомнив, добавил:

— Знаешь, я повсюду искал тебя вчера вечером. Буквально везде.

Она промолчала.

— Даже в библиотеке, среди стеллажей. Кристина протянула руку и коснулась его лица.

— Извини. Я, конечно, должна была тебе сказать, что уезжаю в «Красные листья».

— Жаль, конечно. Представляешь, я не мог заснуть почти до часу ночи. Все звонил тебе.

— До часу ночи? Ничего себе! — Кристина выдавила из себя улыбку. — То есть ты пересидел почти два часа к тому времени, когда обычно ложишься спать?

— Не смешно, — обиделся Джим.

— Мне пора, Джим, — выдохнула Кристина. — Увидимся.

Он наклонился и поцеловал ее, и она поцеловала его, а потом пошла, убыстряя шаг, пока не побежала. Шнурок на ее кроссовках развязался, и она остановилась, чтобы его завязать, уронив рюкзак за землю. Пробежав метров триста, она только тогда и заметила, что забыла рюкзак. Пришлось возвращаться назад, забирать его и уж тогда припустить что есть мочи по Норт-Мейн-стрит по направлению к заведению Питера Кристиана.

«О Господи, наконец-то», — подумала Кристина, делая три глубоких вдоха и выдоха, прежде чем ступить в полумрак ресторана.

— Извини за опоздание, — сказала она, плюхаясь на стул напротив вежливо улыбающегося Говарда.

Он посмотрел на часы:

— Ничего страшного. Всего только на пятнадцать минут. — Он произнес это, медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, а затем положил в свой кофе два кусочка сахару и добавил немного молока. Кристина, как всегда, подумала, как это странно и несообразно — слышать такой безупречный английский именно от него. Она наклонилась поцеловать его.

— Что это ты такая мокрая? — спросил он, вытирая свою щеку.

— Мы играли в баскетбол. И я вспотела. — Она улыбнулась, взяла салфетку и провела ею по своему лицу.

Говард пристально на нее смотрел. Кристина сделала маленький глоток кофе и поморщилась.

— Кофе холодный, — сказала она, отставляя чашку. Она не хотела, чтобы Говард видел, как дрожат ее пальцы.

— А мне показалось, что холодная ты, — сказал он.

— Говард?! — Кристина была изумлена. — Ты начал играть словами?

— А почему тебя это удивляет? У меня есть чувство юмора, — произнес он серьезно.

— Я это знаю, Говард, — сказала Кристина, перегнувшись через деревянный стол, чтобы нежно погладить его руку. — Я знаю, что у тебя есть чувство юмора.

— Но ты, кажется, простудилась?

— Да-да, простудилась. — На самом деле это было не так, но она знала, что это важно для Говарда, — показать свою внимательность.

— Где твоя куртка? Почему ты в шортах?

— Забудем о куртке. — Она пожала плечами, показывая, что это не имеет значения.

— Ты по-прежнему продолжаешь это?

— Что «это»?

— Отказываешься одеваться нормально, как положено по сезону.

— Мне кажется, так полезнее для здоровья.

— Вирусы. Они вряд ли полезны для твоего здоровья. Ангина. Пневмония.

— Никогда в жизни еще не встречалась ни с чем подобным, — сказала Кристина. «Он ворчит на меня. Разыгрывает заботливого папашу (а может быть, мамашу?), но все в порядке. Здоровье пока еще меня не беспокоило».

Главный разговор они откладывали до того времени, когда закажут обед. Кристина хотела заказать салат с сочной горчичной приправой, но она с утра ничего не ела (несколько соленых крекеров не в счет), то есть для нее это фактически был завтрак, а на завтрак ей не хотелось брать горчицу с уксусом. Вместо этого она заказала морковный пирог.

О том, чтобы не нервничать, и речи не было. Она пыталась, по крайней мере, уменьшить свое волнение наполовину, но и это давалось с трудом. Ночью она спала мало, поднялась в семь. Утро было прекрасное: вермонтские холмы, поросшие деревьями, празднично поблескивали на солнце. Но это утро осталось теперь далеко позади, а сейчас ничего у нее не было на душе, кроме тревоги: из-за Джима, который был явно выбит из колеи, и из-за этого терпеливого Говарда, солидного и вежливого, который глядел на нее сквозь стекла очков в темной оправе своими мягкими, но неулыбчивыми глазами.

— Как у тебя дела? — спросила она, пытаясь успокоиться.

— Хорошо, Кристина. Все идет хорошо. Все время занят.

— Отлично. Занят — это хорошо, — сказала она. Он не ответил. — Так хорошо это или нет? Ведь когда есть дела, это же очень хорошо, разве не так? Ты должен быть только доволен, что у тебя есть дела? — Она понимала, что мелет вздор. Господи! — И что, много интересного?

Прежде чем ответить, он рассматривал ее несколько секунд.

— Что может быть интересного в корпоративных делах? Ну, так что, Кристина, давай посмотрим эти документы?

Кристина нервно вытащила из рюкзака конверт из плотной манильской бумаги. Передавая ему конверт, она сказала:

— Все там выглядит как будто в порядке. Прежде чем раскрыть конверт, Говард сделал паузу:

— Действительно все в порядке? Я в этом не уверен. Кристина сделала вид, что не поняла:

— Конечно. С точки зрения текста все безошибочно. Быстро просмотрев документы, Говард отложил их в сторону:

— У нас до сих пор не было возможности поговорить об этом. Послушай, что-то случилось?

У Кристины действительно случилось нечто. Умерла бабушка. Но Говард не знал об этом. Да и не мог знать.

— Я думаю, это к лучшему, — сказала Кристина, играя вилкой. Она попробовала сметанный крем, которым был облит морковный пирог. Он был хорош, но есть вдруг расхотелось.

— Действительно ли это к лучшему?

— Конечно. То есть определенно.

— Почему? Почему тебе вдруг так внезапно потребовался развод?

На нем был строгий костюм, он был таким красивым и таким знакомым. Кристина почувствовала слабый укол грусти где-то в том месте, где должно быть сердце, и подумала: «Но ведь это же не означает, что я не смогу его больше видеть? Я так привыкла к нему за эти годы».

Поежившись, она положила вилку. Кофе был холодный, в пироге полно сыра, а желудок у нее был пустой.

— Это вовсе не так внезапно. Я думаю, сейчас как раз вовремя.

— Почему?

— Говард, потому что мне уже двадцать один, потому что мне уже пора начинать жить дальше. Я имею в виду, а вдруг мне снова захочется выйти замуж? — Она сделала паузу. — А что, если ты захочешь жениться на ком-нибудь?

— Что, есть какая-то определенная кандидатура? За кого ты хочешь выйти замуж?

— Пока нет. Но кто знает? — Она улыбнулась. — Тот самый, кто мне нужен, он, может быть, как раз сейчас вон за тем углом. Стоит и ждет.

— Хм-м-м. Я думаю, что Джим — это и есть мистер Тот Самый.

Кристина кашлянула и призналась:

— Я это и имела в виду. Джим. — Она была рада, что они наконец сказали самое главное. Ее руки успокоились. И ей больше не было жарко.

Говард наклонился вперед и, понизив голос, который уже и без того был достаточно тихим, спросил:

— Это была твоя идея?

Кристина откинулась на спинку стула. Они сидели в самом углу позади лестницы. Под сводами ресторана было дымно и мрачно.

— Говард, я не знаю, о чем ты говоришь.

— Я спрашиваю: это была твоя идея?

— Я знаю, о чем ты спрашиваешь. Я просто не понимаю, что это значит.

— Кристина, на этот вопрос можно ответить только двумя способами: да или нет?

— Я думаю, что почти на любой вопрос можно ответить «да» или «нет», — проговорила она раздраженно.

— Можно согласиться, что в большинстве случаев это действительно так, — с готовностью произнес он. — Давай попробуем снова, Кристина. Это была твоя идея?

Кристина почувствовала, что он вынуждает ее ответить.

— Я все равно не понимаю, что ты хочешь услышать. Что значит «моя» это или «не моя» идея?

— Твоя — это значит, что ты придумала это все сама, а не кто-то другой предложил, чтобы мы с тобой развелись. Теперь понятно?

Не в силах сказать ему правду, Кристина произнесла:

— А кто еще мог это сделать… — начала она, но затем остановилась. Говард смотрел ей прямо в глаза, и она точно знала, что он имел в виду. Кристина подумала, что дальше притворяться бессмысленно. Поэтому она соврала:

— Да, Говард. Это была моя идея.

Говард спокойно посмотрел на нее, но где-то там, в глубине его серьезных карих глаз, было что-то искреннее и глубоко прочувствованное.

— Ешь свой пирог, — наконец мягко произнес Говард.

— Кому он нужен, этот пирог! — недовольно отозвалась Кристина.

— Насчет пирога не знаю, а вот мне, например, интересен этот развод.

Кристина глубоко вздохнула.

— Говард, — сказала она, — я знаю. Но поверь мне. Все будет в порядке.

— Кристина, я не могу поверить тебе.

— Почему?

— Кристина, твой отец просил меня заботиться о тебе. Я ему обещал.

— Это не так, Говард. Он не просил тебя, он тебе просто приказал.

— Неправда. Мы заключили соглашение.

— Пусть даже и так, но, мне кажется, ты выполнил все свои обязательства. А кроме того, завтра мне исполняется двадцать один год. И отца уже нет в живых. Пришло время, Говард.

— Соглашение есть соглашение. О возрасте или о его кончине там ничего сказано не было.

— О, Говард… — Кристина вздохнула, а затем тихо добавила: — Уступи.

— Не могу, — ответил он.

— Пожалуйста, прошу тебя, не надо обо мне беспокоиться. Все будет замечательно, обещаю тебе.

Кристине и самой хотелось в это верить. Он смотрел некоторое время в сторону, а затем кивнул и произнес:

— Так неожиданно.

— И вовсе не неожиданно! Пять лет. Ну давай же. Так ведь лучше. Это ведь для тебя ничего не значит. Просто все закончится, вот и все.

Кристина увидела на его лице боль. Ее слова, судя по всему, ужасно его ранили.

— Извини, — проговорила она быстро. — Ты же понимаешь, что я имела в виду. Ты чудесный человек и заслуживаешь лучшей доли. — Она надеялась, что говорит правильные вещи, но всю ее охватывало беспокойство. Она не находила себе места, вертела в руках салфетку, затем барабанила своей грязной вилкой по деревянному столу. — Ну давай же. Ты и так уже выполнил все свои обязательства — заботился обо мне сверх всякой меры. И если у тебя возникли какие-то сомнения — а они наверняка появились не сейчас, — то почему ты ничего не сказал мне в сентябре, когда я в первый раз сказала тебе, что заполнила бумаги?

Теперь пришла очередь Говарда вздыхать.

— Ты пришла тогда ко мне и попросила еще тысячу долларов. Я был вправе знать, зачем они тебе понадобились. Если эти деньги нужны тебе самой, это одно дело, и почему бы тебе об этом прямо не сказать? Но если эти деньги нужны для развода, тогда свяжи меня, пожалуйста, со своим адвокатом.

— Говард, у меня нет никакого адвоката. Я наняла какого-то дельца вот за эту самую тысячу баксов. Он даже не знал, какой должен быть у него гонорар. Вначале назвал сто долларов, потом три сотни. Я имею в виду, за все. Вот почему я хотела, чтобы ты разобрался во всем этом.

— Тут я сделать ничего не могу, — сказал Говард, отпихивая конверт в сторону. — Единственное — это подписать. — Затем, откашлявшись, добавил: — Для меня очень важно, чтобы у тебя было все в порядке. Чтобы тебе ничто не угрожало.

— Говард, со мной все в порядке. Мне ничто не угрожает, — улыбнулась Кристина. — Единственное, что выводит меня из равновесия, — это если игроки другой команды играют нечестно на площадке.

— И как часто это случается?

— Все время.

— И тебе все же нравится играть?

— Ты что, смеешься надо мной, что ли? Ведь именно это и стимулирует меня на борьбу. Кстати, на прошлой неделе я забросила рекордное количество мячей в товарищеском матче с корнеллцами. — Она гордо улыбнулась.

— Я до сих пор не понимаю, как это случилось, что ты вдруг начала играть в баскетбол.

Кристина пожала плечами:

— Как это случилось? Чудесный Божий промысел. В той школе, куда ты меня отправил, единственная стоящая команда была — баскетбольная.

— О, не надо, — сказал Говард, потирая затылок. — Только не надо снова начинать философствовать.

Кристина, набив морковным пирогом рот, попыталась рассказать ему о том, что говорил однажды о своих жизненных устремлениях английский философ Бертран Рассел.

— Становясь взрослее, я все больше и больше начинала интересоваться философией, которую в моей семье решительно не одобряли. Каждый раз, когда заходила об этом речь, они неизменно повторяли: «Вот ты все мучаешься над вопросом, что первично, материя или сознание, а как по-твоему, что появилось раньше, яйцо или курица?» На сороковой или шестидесятый раз это меня начало забавлять. И мне действительно захотелось разобраться в этом.

Говард поглядел на нее твердым взглядом и, кажется, почти улыбнулся.

— Я что, тоже тебя забавляю?

— Пока нет, Говард, — ответила она, тоже улыбнувшись.

Они посидели немного молча.

— У тебя хоть остается время для основного предмета, для специализации?

— У меня два основных предмета. И уж чего-чего, а времени у меня предостаточно, — ответила Кристина.

Не в пример Джиму, который выбрал два основных предмета, потому что это было важно для карьеры, да и для жизни вообще, Кристина выбрала основными предметами философию и религию, потому что ей надоело все до чертиков, потому что она хотела наполнить свой бесцельно рыскающий ум мыслями других людей. Содержательными мыслями, а собственные чтобы мало-помалу покинули свое обиталище, улетели бы, исчезли, чтобы в течение дня не было ни одной свободной минуты. Чтобы не думать о том дьявольском, что ее грызло, а тем более о том, чтобы как-то воплотить это, приложить к этому руку.

— А как Джим?

— Хорошо. В этом году он редактор «Дартмутского обозрения».

— А-а-а. — Говард чуть заметно улыбнулся. — И ты у него, конечно, в фаворе?

— Нет, — сказала она с притворным недовольством. — Ко мне он относится строже, чем к остальным. Он говорит, что «Обозрение» — это очень серьезная работа. Кстати, он скоро защищается.

— А чем он собирается заняться после защиты?

— Будет изучать право. — Она пыталась, чтобы это прозвучало у нее гордо, но не получилось. — Он хочет работать в Верховном суде.

На Говарда это, казалось, не произвело ни малейшего впечатления.

— Чудесно. А как насчет тебя?

— Я? Тоже буду где-нибудь учиться. Надо же окончить университет. — Это единственное, что могла придумать сейчас Кристина. — А что еще мне делать?

Говард улыбнулся:

— Не знаю. Может, попытаться найти какую-нибудь работу?

— Говард, пожалуйста. Это же гуманитарный колледж. Какую, по-твоему, он дает нам квалификацию? Не знаешь? Так я отвечу: квалифицированных читателей. Правда, с Маком [6] мы тоже на «ты», но на этом все и кончается.

— Но в любом случае когда-нибудь тебе все равно придется где-то работать.

Она фыркнула:

— Вот еще! Зачем? И где? С моей специализацией на что я годна вообще?

— Не знаю, — медленно произнес Говард. — А что будут делать другие студенты, которые специализируются на философии и религии?

— Учить других, конечно, — беспечно отозвалась Кристина. — Учить философии и религии.

Говард улыбнулся. Кристина улыбнулась в ответ. «Да, мне будет тебя не хватать».

Кристина чувствовала, что Говард хочет ее о чем-то спросить. Он поджал губы и принял сосредоточенный вид, который всегда приобретал, когда сталкивался с трудной проблемой. Вообще-то трудных проблем всегда было достаточно. Говард обычно их избегал, но сегодня ему пришлось бороться с самим собой. В конце концов, тактичность взяла верх. В конце концов, она всегда побеждает его. Кристине хотелось удивить Говарда хотя бы раз и ответить на его незаданные вопросы, но сегодня в этом не было смысла. Бабушка умерла. Они с Говардом теперь официально разведены. И завтра ей исполняется двадцать один год.

— А как этот, как его… Забыл имя… Альберт?

— Прекрасно, — быстро ответила Кристина. — У него все прекрасно.

— А чем он предполагает заняться после окончания учебы?

— Точно не знаю. — Она пожала плечами, демонстрируя полное безразличие. — Говорит, что хочет стать спортивным журналистом.

— Спортивным журналистом?

— Ага. Правда, есть сложности: он не умеет писать.

— Понятно.

— Или рыбаком. — Кристина встряхнула головой.

— А рыбу ловить он умеет? — спросил Говард, растягивая слова.

— Думаю, что да, — ответила Кристина, стараясь, чтобы ее слова звучали весело.

— И он поступил в колледж Лиги плюща, чтобы стать рыбаком?

— Не просто рыбаком, а очень хорошим рыбаком, — сказала Кристина, желая сменить тему.

Говард, как всегда, был сдержан, даже задавая этот вопрос.

— Ты собираешься выйти за Джима?

Она грустно улыбнулась:

— Я не знаю, хочет ли он жениться на мне.

— Конечно, хочет.

Кристина покачала головой:

— Нет. Я так не думаю.

Говард внимательно на нее посмотрел.

— Ты напрасно так сильно беспокоишься, — сказала Кристина.

— Я беспокоюсь за тебя, — ответил он.

— Ну, посмотри же на меня, — проговорила она бодро. — Видишь, со мной все в порядке.

— Да, — произнес он не совсем уверенно и поднялся. — Пошли.

— Я не могу провести с тобой весь день, Говард, — сказала Кристина, извиняясь.

— Я знаю, — сказал он. — Сегодня вечером я улетаю. Я даже не стал бронировать себе номер в гостинице. Тем более что завтра ожидается снегопад.

— А еще что нового слышно? — спросила Кристина. Говард надевал пальто, как будто ее вопроса и не было.

— У тебя какие-то планы?

— По поводу снегопада? Никаких.

— Я имею в виду праздники.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказала Кристина и улыбнулась. — Наверное, можно будет поехать с Джимом в Делавэр.

На самом деле это было не совсем так, вернее, совсем не так. Она еще об этом Джиму не говорила, но ей нужно было остаться в Хановере (ее команда «Биг Грин» принимала на своей площадке команду Пенсильванского университета Ю-Пен), но кто, черт возьми, поверит, что из-за этого стоит оставаться в Дартмуте на праздники? Ей только хотелось, чтобы Говард не думал, что у нее нет никаких планов.

— Мне казалось, что тебе больше никогда не захочется встречаться с родителями Джима.

«Господи, до чего же у него хорошая память!» — подумала Кристина.

— Ну, в общем… — выдавила она из себя. — Мне просто кажется, что его домашним я не нравлюсь. Вот и все.

— Не нравишься?

— Нет.

— Почему?

— Мне кажется, им не нравятся мои волосы. — «В последний раз, когда я была там, они не переставали думать об одном и том же. То есть я уверена, что они хотели спросить меня, просто умирали — так хотели спросить: ну почему же, почему такая хорошая девушка, как я, не проводит День благодарения со своей семьей?»

Кристина попросила Джима сообщить им заранее все сведения о ее семье. Но она знала, что благовоспитанная миссис Шоу горит желанием спросить или хотя бы просто сказать что-нибудь на эту тему. Ее незаданные вопросы висели в воздухе так долго, что он уже начинал смердеть, и Кристина после окончания второго курса больше не захотела ездить туда с Джимом.

— Тебе следует поехать с Джимом. Я уверен, что и ему бы этого очень хотелось.

— Я уверена, что так и есть, — сказала она. Ей очень хотелось объяснить Говарду, как это трудно для нее — провести День благодарения с Джимом и его суетливыми, вежливыми и произносящими прописные истины родителями, которые только и делали, что трясли перед ней своим покрывалом заботы и расположения, а потом тщательно закутывали ее в него, да так сильно, что она начинала задыхаться.

У Кристины был еще вариант. Она его обдумывала. Это поездка с Конни и Альбертом в бухту Колд-Спринг. Но с начала учебного года что-то у Кристины с Конни не ладилось. Напряжение между ними все усиливалось, оно висело в воздухе почти так же, как эти незаданные вопросы родителей Джима.

Когда они на первом курсе стали вместе жить в общежитии — у них была квартира с двумя отдельными комнатами, общей ванной и гостиной, — то каждый вечер затевалось что-нибудь и длилось до поздней ночи: покер, или двадцать одно, или что-нибудь еще. Они едва высыпались, потому что ночи напролет говорили и говорили и все не могли наговориться вдоволь. У них были общие обязательные предметы, они всегда обедали вместе, ходили в кино. Они занимались в библиотеке, и свое первое Рождество в Дартмуте Кристина провела с Конни в бухте Колд-Спринг, где в течение трех недель была почти счастлива. У Констанции Сары Тобиас была чудесная семья. Старший брат Конни, Дуглас, был большой шутник, а родители держались на расстоянии и вопросами Кристине не докучали.

Потом возникли проблемы у Джима с Альбертом. Всем четверым стало труднее. Хотя вскоре все утряслось и стало нормальным. «Вернее, почти нормальным», — подумала Кристина. По-прежнему была упорная учеба и сдача разного рода заданий, лекции и семинары, занятия в библиотеке. Как и раньше, были короткие крученые макароны в томатном соусе в кафе Тейера, и двойные сандвичи из ломтиков хлеба с двумя слоями холодного мяса, индюшки, сыра, ветчины, а также с листьями салата и кружочками помидора у Коллинза, и фильмы в Хопкинс-центре, и студенческие вечеринки по субботам, и похмелье по утрам в воскресенье, и игра двое на двое… Все это было как прежде. Кристина думала, что у них все в порядке, но она, видно, неправильно понимала Констанцию.

Кристина старалась забыть инцидент, который случился прошлой зимой на мосту, и она уже простила это Конни, которая внезапно потеряла контроль над собой. Наверное, такое бывает.

В весеннем семестре второго курса они с Альбертом ездили по программе студенческого обмена в Шотландию, в Эдинбург, и Кристина подозревала, что вот тогда-то между ними, этими четырьмя неразлучными друзьями, и пробежала черная кошка. Отношения начали неизбежно портиться. «Но ведь у нас была настоящая дружба, — думала Кристина. — Так или нет? Конечно, была. Была и есть. Мы остались друзьями. Так в чем же дело? Даже после Эдинбурга мы продолжаем вместе заниматься, вместе обедать и ужинать, вместе проводить время. Мы уже что-то вроде семьи, просто внезапно охладели друг к другу. Вот и все. Но, несмотря на это, мы все равно никогда не расстанемся».

Говард заплатил по счету, они вышли. Вместо того чтобы надеть на себя свое серое пальто, он набросил его на Кристину. Она закуталась в него, думая, что хорошо бы не возвращать его вовсе. В нем было тепло, и оно пахло Говардом, то есть каким-то солидным одеколоном, который он обычно употреблял. Ив Сен-Лоран?

— Кристина, я хочу тебе кое-что сказать.

— Да?

Они постояли несколько секунд наверху лестницы «Таверны Питера Кристиана». «Что это еще он надумал?» Мысли Кристины метались из стороны в сторону.

— Денег больше нет, Кристина. У нее отлегло от сердца.

— Я знаю.

— Знаешь? И что ты собираешься предпринять?

У Кристины была масса планов. Но все на завтра. Завтра будет все в порядке. Завтра будет все. А сегодня она была совершенно на мели. Она собиралась попросить у Говарда взаймы несколько долларов, чтобы купить подарок Альберту на день рождения, но что-то сдерживало ее.

— Все в порядке, я обойдусь. Не беспокойся.

— Послушай, — с усилием произнес Говард, — если тебе надо немного, я мог бы…

— Говард! — Кристина сжала его предплечье. — Пожалуйста. Мне ничего не нужно. В самом деле.

— Ты все еще продолжаешь работать в «Красных листьях»?

— Да. Там платят достаточно.

Они двинулись дальше, и Говард, проходя мимо киоска, вдруг неожиданно купил себе футболку с надписью: «Десять причин, по которым я горжусь, что моя дочь поступила в Дартмут». Под номером десять стояло: «Потому что ее сат-тест [7] оказался достаточно высоким, чтобы поступить в Гарвард».

Он заметил, что эта причина ему нравится больше всего.

— Но, Говард, — сказала Кристина, — ведь я не твоя дочка.

— Верно, верно. Но зачем все понимать буквально. Разве ты не видишь здесь юмора? И, кроме того, знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты была моей дочкой.

Она удивленно подняла на него глаза:

— Что?

— Тогда бы я смог заботиться о тебе все время. — Он помолчал секунду, а потом расстроено добавил: — И мне бы никогда не пришлось говорить тебе, что денег больше нет.

— Говард, пожалуйста, — тихо произнесла Кристина. — Пожалуйста, не надо.

— Послушай, хочешь, я тебя провожу до дома?

— Нет, спасибо, — улыбнулась Кристина.

Они вместе дошли до его автомобиля, взятого напрокат «понтиака».

— Как твоя машина? — спросил Говард.

— О, спроси что-нибудь полегче. Вся побитая и старая. Я ее просто ненавижу. Антифриз протекает каким-то образом через печку и капает на сиденье. Воняет жутко. Вся машина пропахла антифризом. К тому же еще и трещит сильно. Я.думаю, с глушителем что-то не в порядке.

«Какая тебе разница, что там капает на пассажирское сиденье? На тебя же не капает». Кристина собиралась возразить сама себе, что иногда ей приходится сидеть и на пассажирском сиденье. Например, по дороге в Фаренбрей, где домики, принадлежащие отелю, прилепились высоко на вер-' монтских холмах.

— Тебе нужны деньги, чтобы его отремонтировать?

Это даже забавно, что при всех тех деньгах, что он ей давал, она была постоянно на мели. Было трудно вообразить, что девушка, получающая ежегодно от Говарда двадцать тысяч долларов, может быть бедной. Как это обидно было бы слышать по-настоящему бедным людям, но, тем не менее, после оплаты за обучение, квартиру, питание, книги и бензин для этой паршивой машины не оставалось даже пяти сотен долларов. Именно так и хотел ее отец: чтобы никаких лишних денег не было. Но пять сотен долларов на десять месяцев учебы — это не так уж много. Меньше двух долларов в день. Хватает только на булочку к кофе и газету. Если ей удастся сэкономить на булочке, она может пойти в кино, причем не чаще одного раза в две недели. Если же она будет по-настоящему бережливой, то можно еще сэкономить на маленький пакетик воздушной кукурузы.

Кристина потянулась и мягко коснулась лица Говарда. Затем крепко обняла его и прошептала:

— Твоих денег мне не надо, Говард.

Он обнял ее тоже.

— Но у меня их достаточно, поверь. Их вполне хватало и без денег твоего отца. — Когда он произносил это, то смотрел куда-то в сторону, и Кристина это заметила.

— Конечно, Говард. Я не сомневаюсь. Ты всегда умел очень хорошо вести свои дела. Я за тебя рада.

Он отпустил ее.

— Тебя подвезти? Ты выглядишь так, будто вот-вот превратишься в сосульку.

Она покачала головой:

— Спасибо. У меня тренировка. А потом мы с Джимом будем читать Аристотеля, готовиться к завтрашней контрольной по эстетике. И мне еще надо обязательно до праздника написать статью о смертной казни для «Обозрения». Как видишь, ничего нового, все та же рутина.

— Насчет смертной казни? Хм. А что, в штате Нью-Хэмпшир еще существует смертная казнь?

— Конечно. Если кто-то, например, во время попытки ограбления банка захватит в заложники полицейского, а потом убьет его, причем будет доказано, что ограбление совершено с целью добычи денег на покупку кристаллического кокаина для курения, который, в свою очередь, нужен был для продажи его маленьким детям, то за такое преступление полагается смертная казнь.

— И сколько каждый год у вас в штате убивают людей?

— Кто, преступники?

Он коротко рассмеялся:

— Очень смешно. Нет, государство.

Она задумалась на несколько секунд, делая вид, что считает:

— Значит, так… Всего, включая тех, кого приговорили к смертной казни в прошлом году и за все годы перед этим… Так-так… Давай-ка посмотрим… Один… три… двадцать семь… Хм, в этом году, кажется, никого.

Он рассмеялся:

— И какую же позицию занимаешь ты сейчас? Насколько я помню, ты всегда была против.

— Но это было прежде. В той дурацкой школе, куда ты меня послал, собственное мнение мне иметь не разрешалось. — Кристина улыбнулась: — А сейчас я пока не знаю, какое у меня мнение. Я еще не начала писать статью. Обычно позиция у меня вырабатывается где-то к середине статьи, а затем оставшуюся половину я эту позицию защищаю.

— Так ты считаешь, что убийцы не должны умирать?

— Не знаю, — произнесла она нерешительно. — Я думаю, что это все от Ницше. Слишком много я его начиталась. Он здорово подпортил мой здравый смысл…

— Что значит «здравый смысл»?

Кристина, шутя, толкнула его:

— Если они не заслуживают смерти, то какой кары они в таком случае заслуживают? Потому что они все-таки должны заслуживать какого-то наказания? Как ты думаешь? Кстати, как с этим обстоит в Гонконге?

— Там их убивают.

Кристина не была уверена, что так следует поступать с ними и здесь. В конце концов, это дело Божье. На всех курсах, какие она слушала, посещая лекции и семинары по восточной и современной религиозной мысли, по этике общественного сознания и общественных отношений, по истории религии, среди всех этих возвышенных слов, нанизываемых одно на другое, почти в каждом из них присутствовал Бог. Но она не знала Его. Большую часть жизни Он пребывал для нее где-то там, в небытии, в тумане. Как там сказано у Махатма Ганди? «Один из семи тягчайших пороков — это когда человек усыпляет свою совесть с целью получать наслаждения».

Ганди тоже был где-то в тумане, хотя его кредо она поместила над своим рабочим столом и оно служило ей нахальным дерзким напоминанием. А у Ганди какие могли быть соображения насчет смертной казни? Вообще и в частности по отношению к тому человеку, который его убил? Его бы Ганди простил. Кристина была в этом уверена. Так же как папа Иоанн Павел II простил того болгарина, который готовил на него покушение. Ганди тоже простил бы своего убийцу. Но это был Ганди, который написал, что седьмым тягчайшим пороком является «политика без принципов». Ганди был до крайности принципиален.

— А Джон Леннон простил бы Марка Дэвида Чепмана? — спросил Говард.

Кристина улыбнулась и поучающе ответила:

— Ты ведь у нас большой знаток поп-культуры. Я не думаю, что Джон Леннон стал бы его прощать, — добавила она. — Ему бы еще жить и жить.

— Значит, вот как ты трактуешь прощение? Ты думаешь, своего убийцу прощать легче, когда твоя жизнь уже лишена содержания?

— В значительной степени именно так, — сказала Кристина. «Но жизнь папы не была бессодержательной. Вовсе нет. Но с другой стороны, у папы не было пятилетнего Шона Леннона», — грустно подумала Кристина.

Говард стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты замерз, — сказала Кристина, расстегивая его пальто и возвращая ему. — Бери.

Он взял пальто, но не надел. Они оба поеживались.

— Знаешь, — проговорил Говард неуверенно, — если хочешь, приезжай на праздники в Нью-Йорк. Мы можем пойти посмотреть Дэвида и Шона Кессиди в «Кровных братьях».

Он должен был ее пригласить. Дождался последней минуты, но все равно пригласил. Кристина почувствовала себя неловко. Она снова погладила рукав его пиджака.

— Все в порядке, Говард. Это ведь просто какие-то дурацкие праздники.

— Я знаю, — сказал он. — Но мне не нравится думать, что эти дурацкие праздники ты проводишь одна и к тому же несчастлива.

— Я не буду одна. Понимаешь? Не бу-ду, — сказала она, улыбнувшись. — И я не буду несчастлива.

Кристина хотела, чтобы Говард снова ее обнял, но он не сделал этого. Он вообще никогда первым не прикасался. Его поведение по отношению к ней всегда отличалось такой предупредительностью, что Кристина порой задавалась вопросом: не скрывается ли там, под бархатной поверхностью этой предупредительности, немного совершенно обыкновенной брезгливости, как если бы в религии Говарда считалось грехом прикасаться к Кристине Ким?

— Я увижу тебя снова? — спросил он.

— Надеюсь, Говард. Действительно надеюсь. — Она снова почувствовала, насколько он сдержан.

— В таком случае с наступающим днем рождения. Кристина отсалютовала ему, выбросив в воздух сжатый кулак. Так было теплее ее длинным пальцам.

— Ага, — сказала она. — Я теперь взрослая.

— Ты была взрослой все время, сколько я тебя знаю, — сказал Говард.

— Да, но для тебя я оставалась ребенком.

— Боже мой, как давно это было, — грустно произнес он.

Кристине от этих слов тоже стало грустно.

— Не так уж и давно, Говард. — Ее нос был заложен, и она тяжело дышала ртом.

Говард помолчал несколько секунд, а затем обнял ее.

— До свидания, Кристина, — почти прошептал он.

— До свидания, Говард, — сказала она, поглаживая его пальто. Слова застревали у нее в горле. Ей не хотелось, чтобы он увидел на ее глазах слезы.

Пока он садился в машину, Кристина отвернулась.

И вот Говард уехал, а она осталась стоять неподвижно на тротуаре, щурясь на солнце. «Я уже по нему скучаю. Надо будет не забыть позвонить через несколько недель и поздравить с Рождеством».

Обед прошел хорошо, она была довольна, но больше всего ее радовало, что все закончилось.

Кристина оглянулась на здание кинотеатра «Самородок». Шел фильм «Век невинности» [8]. Она на мгновение задумалась: не пойти ли? Она даже посмотрела время начала сеанса, но фильм уже начался. Следующий сеанс где-то около пяти, а в это время ее уже будет ждать Джим с «Этикой» Аристотеля под мышкой. А после их ждет ореховый торт на дне рождения у Альберта. Кроме того, Френки уже смотрел эту картину и, смеясь, сказал ей, что кино о столовой посуде. Он говорил, что главную роль в фильме, если присмотреться внимательно, играет севрский фарфор.

Но ей все равно хотелось его посмотреть. Дэниел Дей-Льюис напоминал ей об Эдинбурге, где Кристина смотрела «Мою левую ногу» [9].

Кристина медленно двинулась к редакции «Дартмутского обозрения». Когда она поднималась по лестнице, ее взгляд скользнул по витрине бутика «Редкие предметы первой необходимости», и она увидела пару черных ботинок. Чудесных ботинок.

Проблемы смертной казни могут подождать.

Она вошла внутрь. К ней подошла симпатичная продавщица и спросила, не нужна ли ей помощь.

— Пожалуй, — сказала Кристина. — Я бы хотела посмотреть эти ботинки. Они мне нравятся.

— О, они действительно замечательные, — в тон ей произнесла продавщица. — Из Канады.

— Что вы говорите? Из Канады, — сказала Кристина, улыбнувшись. — В таком случае они, должно быть, действительно замечательные.

Она осмотрела их внимательно, а затем попросила принести размер семь с половиной. Ее размера не оказалось, но был восьмой. Ботинки были немного великоваты. Но ничего. Они были вполне симпатичными, легкими, с кожаными шнурками.

— И они водостойкие, вы знаете? — сказала продавщица.

— Водостойкие? И к тому же из Канады? — произнесла Кристина слегка насмешливо. — Что же еще может требовать девушка от черных ботинок? Сколько они стоят?

— Сто восемь долларов.

Таких денег у нее не было. Из наличных осталось всего три доллара.

Кристина заплатила за ботинки карточкой «Америкен Экспресс». «Через шесть недель у меня будет сто восемь долларов, — подумала Кристина и улыбнулась про себя. — Наверное, я могу себя это позволить».

— Кристина Ким, — удивилась продавщица, вставляя карточку в аппарат для проверки. — Какая необычная фамилия.

— Вы так считаете? — Кристина написала свою фамилию на обрывке бумаги.

— С карточкой все в порядке, — сказала продавщица и вернула ее Кристине. — А ваша фамилия звучит… Даже не знаю, как сказать… Как-то по-восточному.

Кристина внимательно посмотрела на продавщицу:

— А может быть, я тоже выгляжу по-восточному?

— Конечно, нет. Я только…

— Счастливо оставаться, — сказала Кристина, беря коробку с черными ботинками и выходя из магазина. Фу ты!

Ей так нравились эти новые ботинки, что она захотела их тут же надеть. Кажется, Говард говорил о том, что надвигается ненастье со снегопадом. В этом году она свой аттракцион на каменных перилах еще не исполняла. Может быть, во время снегопада это будет в первый раз? Первый раз в новых черных ботинках.

Кристина села на верхнюю ступеньку лестницы, которая вела в редакцию «Обозрения», расположенную в здании Торговой палаты, и начала развязывать шнурки на своих кроссовках.

Спенсер Патрик О'Мэлли только что закончил свой обычный воскресный обед в ресторане Молли.

Такой же традиционный обед, как и десятки других, какие он устраивал для себя каждое воскресенье уже в течение пяти лет. Спенсер был человеком привычек. Заявившись сегодня к Молли, он положил свою меховую куртку на стул рядом и стал ждать, когда подойдет официантка. Ждать пришлось недолго.

Официантка подошла и соблазнительно улыбнулась.

— Привет, Трейси [10].

— Привет, Келли, — сказал он, подумав, что с девушкой можно было бы установить более тесные отношения, если бы она звала его просто Спенсер.

— Сегодня как обычно?

— Если можно, как обычно, это было бы чудесно, — сказал он.

Выходя, Спенсер задержался, увидев плачущую девочку лет семи. Потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить, что ее пальцы застряли в дверной щели. Он освободил ее и, обняв за плечи, завел внутрь, а она все продолжала плакать. С пальцами ничего страшного не случилось, но официантка наложила на них лед, а потом появилась мама девочки. Она, оказывается, спускалась в туалет. Все его благодарили, и Спенсер ушел, размышляя над тем, как это трудно — иметь дело с детьми. Вот в данный момент все у них прекрасно, а уже в следующий ты не знаешь, что и делать.

Засунув руки в карманы, Спенсер прошагал до Норт-Мейн-стрит, обсуждая сам с собой, стоит или нет пройти еще милю до пруда. Было холодно и ветрено, но одет он был соответствующим образом: куртка на овечьем меху, вязаная шапочка и перчатки. Ему было тепло, но все равно пришлось застегнуться на все пуговицы, а перчатки он пока надевать не стал, просто засунул руки в карманы. Кроме того, под джинсами у него был надет мужской нательный комбинезон, а под курткой еще и свитер. Но все равно пробирал холод. Особенно когда ветер бил в лицо.

Иногда, когда зима в Нью-Хэмпшире выдавалась особенно холодная, Спенсер жалел, что, уезжая из своего дома на Лонг-Айленде искать пристанище, он не свернул на юг, на шоссе 1-95. Ему ведь тогда было совершенно все равно, куда ехать. Так почему же он остановился здесь, в этом сонном маленьком городке, где все дома белые, крыши черные, а зимы невозможно холодные?

Опасаясь обморозить лицо, Спенсер потер подбородок. Сегодня он не брился, такую роскошь он позволял себе только по воскресеньям, и только с тех пор, как перестал посещать церковь.

Спенсер двигался по Норт-Мейн-стрит мимо здания Торговой палаты, когда увидел девушку, сидящую на верхних ступеньках лестницы. И, собственно, не девушку он увидел — с надвинутым на глаза капюшоном трудно было вообще что-либо увидеть, — нет, не девушку. Его внимание привлекло то, чем она занималась. Она была босая, даже носки не подложила под свои ступни, которые покоились на каменной ступеньке лестницы. На ней были шорты. Рядом стоял черный кожаный ботинок, другой был у нее в руке.

Такое возможно только в ранней юности. Подумать только, босая в такую погоду! Спенсеру от одного вида ее стало еще холоднее. Одной ногой она твердо опиралась на ступеньку, в то время как вторая была перекинута через колено, потому что пыталась надеть ботинок таким способом. Затем, отказавшись от этого замысла, она опустила ногу и предприняла новую попытку, на сей раз более успешную.

Спенсер, как загипнотизированный, не отрывая от девушки глаз, медленно направился к лестнице. А она продолжала возиться с ботинком. Вместо того чтобы немедленно надеть второй, она начала продевать в первый черные шнурки. Причем не торопясь. Ее нога продолжала покоиться на каменной ступеньке. Взгляд Спенсера медленно передвигался от ее ступней вдоль длинных голых ног к темно-зеленой футболке с символикой Дартмута, а затем и растрепанным ветром волосам. Спенсер вынул руку из кармана и снова потер подбородок.

Кожа у нее была очень бледная, хотя щеки разрумянились от ветра. На мгновение она подняла глаза от ботинок. Их взгляды встретились. У нее было крупное, овальное лицо. Очень молодое. Но это если вы не видели глаз. Они были мягкие, коричневые, а под ними можно было разглядеть (потому что они были достаточно заметны) грустные полукружия, которые делали ее старше. И еще. Ее глаза были обрамлены черными ресницами, милыми, даже прелестными, придававшими всему ее облику налет какой-то ранимости. Комбинация этой невинности в глазах, и этих линий вокруг них, и этих ресниц — все это вместе создавало некую беспокойную, тревожную картину.

Откашлявшись, Спенсер произнес:

— К вашему сведению, на морозе тело человека охлаждается со скоростью один градус в минуту.

— А, — сказала она, и углы ее рта сложились в улыбку. — Спасибо за информацию.

— Да. Но я смотрю на вас уже в течение пяти минут. Может быть, даже шести.

Она отбросила волосы назад, не выпуская из пальцев шнурки.

— Ну и как я выгляжу?

Их взгляды встретились снова, и она улыбнулась ему своими потрескавшимися губами. Он напустил на себя серьезный вид, что оказалось нетрудно, поскольку Спенсер был человек серьезный, и ответил:

— От вашего вида мне становится холодно.

— В соответствии с вашими расчетами я должна быть сейчас мертва. Один градус в минуту, ничего себе!

— Нет, вы не умерли. Пока еще, — произнес он, почти улыбаясь. — Однако изрядно окоченели. Есть опасность, что и обморозились. Небось уже все онемело.

Она коснулась своей ступни:

— А знаете, возможно, вы правы. Я даже не чувствую сейчас холода.

— Вот видите.

Он увидел, как ее губы растянулись в озорную улыбку.

— В таком случае, может быть, вы перестанете меня отвлекать и дадите возможность надеть другой ботинок, чтобы я, в конце концов, получила возможность выжить?

Спенсер замолчал, глядя, как она зашнуровывает второй ботинок.

— А где ваши носки? — спросил он.

— В стирке, — сказала она вставая. — А вы-то кто?

Она смотрела сейчас прямо на него, и Спенсер вдруг осознал: «Да ведь она прекрасна!» Перед ним была красавица, это было совершенно очевидно и неоспоримо. Высокая, стройная красавица. Она была похожа на топ-модель, даже со своими растрепанными волосами. «Глаза у нее бездонные, — подумал Спенсер, — загадочные глаза». Он почувствовал знакомый толчок изнутри. Спенсер был еще достаточно молод, чтобы помнить свои школьные годы, когда он чувствовал похожий толчок каждый раз, проходя по коридору, где стояли девочки. Они были в облегающих белых свитерах и прижимали книги к своим начинающим развиваться грудям.

Поднявшись по лестнице, он снял перчатку и протянул руку:

— Спенсер Патрик О'Мэлли.

Ее рукопожатие было мягким. И рука у нее была теплая, на удивление теплая. Босая девушка на улице, в ноябре, в Нью-Хэмпшире, в мороз — и с теплыми руками.

Она спросила:

— Спенсер? Так вы тезка Спенсера Трейси?

Спенсер глубоко вздохнул:

— Да, тезка. Но мы не родственники.

— А вы и не похожи даже. Кристина Ким.

— Рад познакомиться с вами, Кристина. Могу я вас проводить куда-нибудь, где вы могли бы согреться?

— Нет, спасибо. Я сейчас пойду в это здание.

— В Торговую палату?

— Нет, в «Обозрение», — сказала она.

— А-а-а, — сказал он. — Вам не кажется, что эта газета придерживается несколько крайних взглядов?

— Нет. — Она засмеялась. — Но реакция на эти взгляды газеты действительно зачастую бывает весьма даже крайней. — Ее рука все еще находилась в его руке, и она медленно ее убрала. — Если бы у вас нашелся бумажный носовой платок, я была бы вам очень обязана, — сказала она, хлюпая носом.

— К сожалению, нет. — Он посмотрел на ее оживленное лицо. Ее губы улыбались тоже. — Должно быть, вы с Крайнего Севера? Холода совсем не чувствуете.

— Я не с Крайнего Севера, — сказала она. — Но я действительно к холоду нечувствительна. — Она сделала паузу. — Когда я была маленькой и ездила зимой навещать бабушку — она жила рядом с озером Уиннипесоки, — я выходила на лед, проделывала лунку и засовывала туда ногу, чтобы посмотреть, как долго смогу выдержать.

Спенсеру понадобилось несколько секунд, чтобы все это усвоить.

— И сколько же времени, — спросил он медленно, — вы могли это выдержать?

Она гордо улыбнулась:

— Мой рекорд — сорок одна секунда.

Он присвистнул:

— Сорок одна секунда! За это время, кажется, можно изготовить ледяную фигуру?

— Ясное дело, — сказала Кристина. — Но на то и рекорд.

— Это бесспорно рекорд, — сказал Спенсер. — И что, это было у вас какое-то соревнование?

— Конечно, — сказала она. — Ведь такими вещами просто так, с бухты-барахты никто заниматься не станет. Верно?

— Нет, конечно. — Он вскинул брови. — Для того чтобы заняться подобными экспериментами, нужно иметь действительно серьезные основания.

Кристина озорно улыбнулась:

— Это верно.

Спенсера разбирало любопытство.

— И с кем же вы соревновались?

— О, знаете… — Она взмахнула рукой, чтобы придать вес своему неопределенному ответу. — С друзьями.

Это было еще любопытнее.

— Хм, — сказал он, — значит, с друзьями. Маленькая девочка в лесу…

— У озера, — поправила его она.

— У озера, — продолжил он. — Пришла на берег, разбила лед, устроила прорубь, чтобы засунуть туда свою голую ногу. Это звучит так… — Он не мог найти подходящих слов. Он вспомнил свое детство и прогулки к озеру, которое находилось рядом с их домом. Даже когда озеро было сковано льдом уже в течение нескольких недель, он все равно нервничал, боясь ступить на лед, потому что для него лед все равно оставался водой, а он знал только об одном человеке, который мог ходить по водам, и повторять Его деяния казалось Спенсеру святотатством, он не хотел попадать в ад. — Так… впечатляюще, — закончил он. — И как же вам это позволяли?

— Знаете, ведь взрослые не будут следить за вами каждую минуту, — сказала Кристина, разглядывая свои ботинки, и Спенсер, вспомнив о своем детстве, понимал, что она права. Взрослые редко присматривали и за ним.

— Зачем вы это делали? — медленно произнес он. — Зачем вы совали свою ногу в ледяную воду?

Она пожала плечами:

— Потому что боялась.

— Боялась чего?

— Боялась сделать это.

— Но ведь на то были веские причины.

— Но я сделала это, — сказала она, — чтобы показать, что не боюсь.

— Показать кому?

— Себе, — ответила она немного быстрее, чем нужно. — Себе и… друзьям.

Он увидел, что она поеживается. Он хотел предложить ей свою теплую куртку, но не был уверен, что она ее возьмет. Кажется, она не такая.

— Послушайте, — неожиданно выпалил он. — Как насчет чашечки кофе?

Она покачала головой и пошла мимо него вниз по лестнице. Он последовал за ней.

— Да чего там! Всего лишь по чашечке кофе. Хотя бы согреетесь.

— Согреюсь? — сказала она. — На улице пятнадцать градусов. Я потом выйду и снова замерзну. Так уж лучше не надо. Да и не могу я, если бы даже хотела. Мне сегодня надо сделать еще уйму вещей.

— Что же такое вам нужно сделать сегодня, Кристина? Ведь сегодня воскресенье. Даже Бог отдыхает в воскресенье.

— Да, Богу хорошо. У него нет баскетбольной тренировки. У него нет зачета по этике Аристотеля завтра. Спасибо за приглашение. Может быть, в другой раз. — Она посмотрела на него. В его глазах было что-то такое, что-то непонятное, что-то совершенно особенное. Ему очень хотелось, чтобы она согласилась пойти с ним и выпить чашечку кофе.

— Пошли. — Спенсер О'Мэлли был настроен решительно. Прошла, наверное, целая вечность с тех пор, как он приглашал кого-нибудь выпить с ним кофе. — Это займет немного времени, я обещаю.

Кристина вздохнула и улыбнулась.

— Пошли, — повторил он. Она свесила голову набок:

— А вы и платить будете или только приглашаете?

— И то и другое, — быстро сказал он, не желая показывать, как это ему приятно.

— Хорошо, тогда пойдем в ВКА. Там подают португальские горячие булочки. Вкусные, умереть можно.

— Я знаю это место, — сказал Спенсер. — Я покупаю их там дюжинами.

Они свернули налево, на Аллен-стрит, и прошагали до заведения, которое называлось «Все, кроме анчоусов», где заняли места позади стойки с автоматами кока-колы.

Спенсер снял свои перчатки, куртку, шапку и увидел, что она на него смотрит.

— Что у вас с волосами?

Спенсер прошелся по голове рукой. Он был коротко подстрижен. Волосы торчали ежиком.

— О, понимаете…

— Да нет же, не понимаю. Вы что, служили в армии?

Спенсеру нравилась его новая прическа. Отсутствие волос придавало его глубоко посаженным голубым глазам большую значительность. Ему это нравилось.

— Вот, подстригся. Так было надо.

Ему не хотелось рассказывать, что у одной женщины у них на работе обнаружили рак, и она начала делать химиотерапию. И все мужчины (и он, разумеется, в том числе), понимая, что она будет чувствовать себя неловко, подстриглись наголо. Самое смешное состояло в том, что она начала приходить на работу в парике. Тем не менее, мужчины на работе это сделали из солидарности. Это, конечно, был хороший поступок. А Спенсер, выглядевший среди мужчин не самым крутым — черты лица у него были мягкие, типично ирландская внешность, если не принимать во внимание большой рот, как у купидона, — стал после стрижки выглядеть действительно этаким крепышом.

Коснувшись подбородка, Спенсер пожалел, что не побрился. Но Кристине, кажется, это было абсолютно до лампочки.

Она заказала булочки и горячий шоколад. Спенсер терпеть не мог горячий шоколад, но заказал себе тоже.

— Спенсер Патрик О'Мэлли, — сказала, Кристина. — Чем вы занимаетесь в Дартмуте? Тем же, что и все остальные?

— Нет, — сказал Спенсер. — Я служу в полиции.

— В управлении полиции Хановера?

— Конечно.

— В самом деле? — Она оживилась. — Вот здорово! — На нее, кажется, это произвело впечатление. Она перегнулась через стол. — И чем вы там занимаетесь?

— Я детектив, — сказал он. — Старший детектив, если уж быть совсем точным. — Его повысили только несколько недель назад, но об этом девушке он сообщать не собирался.

— Детектив? Здорово, — сказала она. — «Детектив» — это от слова «детектор», то есть «обнаруживатель», тот, который находит. И много вам приходится… обнаруживать?

Ему хотелось ответить: «Тебя обнаружил». Но, разумеется, этого он не сказал.

— Много чего. Например, приходится обнаруживать машины, припаркованные в неположенных местах. Или когда на счетчике платной стоянки просрочено время. Приходится обнаруживать пьяных водителей в субботу вечером.

Она смотрела на него своими теплыми, мягкими, коричневыми глазами нерешительно и одновременно с интересом и любопытством.

— А вы, значит, играете в баскетбол? — спросил он.

— Ага.

— Иногда я хожу смотреть баскетбол. Правда, мужчин.

— И делаете большую ошибку, — сказала Кристина. — Мы играем гораздо лучше. В прошлом году мы были чемпионами.

Он посмотрел на ее руки. Они были длинными и гибкими, с ухоженными ногтями, покрытыми красным лаком. Вообще-то ему нравилось, когда у девушек ногти подстрижены короче и не так наполированы, но у нее это смотрелось в самый раз.

Показав на ногти, Спенсер сказал:

— Трудно, наверное, водить с этим мяч?

Она улыбнулась и любовно оглядела свои ногти:

— Я приспособилась. Могу сказать только одно: остальным командам мы можем давать фору.

— Хм, — произнес Спенсер задумчиво. — Довольно необычно для университетской девушки иметь такие длинные ногти. Особенно для баскетболистки.

Кристина пожала плечами:

— Мне так нравится.

— И хорошо вы играете?

— Думаю, что хорошо, — ответила она, иронически улыбнувшись. — В первой сборной Лиги плюща. Уже третий год подряд.

— А-а-а, — протянул он, явно удивленный, но стараясь не показать виду. — А что это такое — сборная Лиги плюща?

— Вы не знаете, что такое сборная Лиги плюща? И это называется детектив? — Несколько секунд она сидела в притворном волнении.

Спенсер чуть не рассмеялся вслух.

— Для вашего сведения, игроки сборной Лиги плюща избираются на общем собрании всех команд лиги, всех пяти университетов, входящих в лигу. Причем каждый номер команды отдельно. Так, избирают пять игроков первой сборной, пять игроков второй сборной и еще пять игроков так называемой поощрительной номинации. Я играю в центре. В нашей команде «Биг Грин» я единственная, кто играет в первой сборной Лиги плюща. — Покраснев, Кристина неожиданно замолкла.

Спенсер улыбнулся и наклонился над своей чашкой с горячим шоколадом.

— Кристина, вы что, пытаетесь произвести на меня впечатление?

Ему показалось, что она покраснела еще больше.

— Нет. Конечно, нет.

— Впрочем, это не важно, потому что то, что вы сообщили, на меня действительно произвело впечатление.

— А вы хороший детектив? — спросила она, улыбнувшись.

Спенсер был готов как бы в шутку выложить перед ней весь список своих успешных дел, но передумал. Кивнув, он сказал:

— Хороший детектив — понятие растяжимое. Некоторые детективы достигли совершенства в проведении допроса свидетелей и подозреваемых, другие — в исследовании улик преступлений. Быть хорошим детективом, по-моему, это значит обладать всеми этими качествами.

— И вы ими, конечно, обладаете, детектив О'Мэлли.

Ему показалось, что она произнесла эту реплику с каким-то неясным намеком. Он вскинул брови.

— У вас должен быть категорический императив, — сказала она.

Он посмотрел на нее с недоумением:

— Чего «категорический»?

— Понимаете… — Кристина пожала плечами, откусила большой кусок булочки, тщательно его прожевала, проглотила и только затем продолжила: — «Категорический императив» — это когда некто считает, что его действия, его поведение объективно необходимы сами по себе независимо от обстоятельств.

В глазах Спенсера появилось понимание.

— О да, конечно. У меня полно таких императивов.

Кристина откусила еще.

— Нет, у вас только один, — сказал она. — Только один. У Канта в «Критике практического разума» сказано…

— Я уже уловил, о чем идет речь, и могу сказать, что да, я не был бы служителем закона, если бы не старался выполнять свою работу, — он подмигнул ей, — независимо от обстоятельств.

— Хорошо выполнять, — сказала она.

— Насколько возможно.

— Ну и в чем же вы преуспели?

К этому вопросу он решил отнестись серьезно.

— Мне кажется, я похож чем-то на охотничью собаку. Мне нравится думать, что у меня сильно развита интуиция. — Спенсер сделал паузу. — Но мой напарник Уилл стал бы с этим спорить. Он бы сказал, что да, я собака, но нюх у этой собаки испорчен изрядным количеством перца.

— Ну, прямо как мой пес, — сказала Кристина. — Но мне кажется, что у вас чуткий слух.

— Я и есть хороший слухач, — признался он. — Я также хороший наблюдатель. Я смотрю на людей, и обычно их манера сидеть, смотреть, говорить дает мне больше информации о них самих, чем то, что они могут сообщить.

Она улыбнулась:

— Ну и что же вы обнаружили, глядя на меня?

В ответ Спенсер тоже улыбнулся:

— Что вы меня не боитесь. Вы смотрите мне прямо в глаза.

— Вы хотите сказать, детектив, что я смело смотрю вам в лицо?

— Да, именно это я и хочу сказать. — Он пытался быть серьезным. — Вы смотрите прямо на меня и не боитесь.

— Потому что мне нечего бояться, — сказала Кристина и отвернулась.

Заметив это, Спенсер наклонился ближе и мягко произнес:

— Чего вы вообще боитесь, Кристина?

— Вообще? Или больше всего?

Он немного подумал и уточнил:

— Больше всего.

— Смерти. Нет, не смерти. Умирания.

Спенсер кивнул.

— А как вы? Чего боится полицейский больше всего?

— Не знаю, как насчет полицейского, а вот я больше всего боюсь жить с нечистой совестью. Мне нравится спокойно спать по ночам.

— А что, ваша совесть вас иногда тревожит? — Она улыбнулась.

— Не очень.

Она кивнула, потягивая свой шоколад:

— Я полагаю, что, учитывая специфику вашей работы, вы не можете позволить себе ошибаться. Я имею в виду ошибаться в людях.

— Вы правы. — Спенсер сделал глоток из своей чашки. «Куда это она клонит?» — Я не часто ошибаюсь в людях.

Она улыбнулась с напускной скромностью:

— Думаете, и насчет меня не ошибаетесь?

Он охотно улыбнулся в ответ:

— Насчет вас я уверен. Вы храбрая и толковая. — Он хотел добавить, что она также и очень красивая, но дартмутской студентке такое за кофе, конечно, говорить не следует. А, кроме того, она не нуждается в том, чтобы ей говорили подобное.

— Вы уступчивы, детектив?

— Я жесткий, как доска, — сказал он. — Это один из моих многочисленных недостатков.

— А глядя на вас, не скажешь, что у вас их много, — польстила Кристина.

— Вы пытаетесь быть любезной. У меня полно дурных привычек.

— Вот как? И каких же? А впрочем, у кого их нет.

— Например, у вас.

— У меня? — Она рассмеялась. — У меня больше дурных привычек, чем, наверное, вы съели обедов за всю свою жизнь.

— Назовите хотя бы одну.

Она подумала несколько секунд.

— Например, я чистоплотна до маниакальности.

— В самом деле? А я до маниакальности неряшлив.

— Мне нравится выигрывать в баскетбол.

— А мне нравится успешно расследовать свои дела.

— Я никогда не умею одеться нормально для улицы и все время простужаюсь. — Как бы в подтверждение этого она чихнула.

— Ну надо же. А я всегда напяливаю на себя столько одежды, что чрезмерно потею.

— А я постоянно делаю такие вещи, которые очень осложняют мою жизнь.

— А я постоянно делаю такие вещи, которые упрощают мою жизнь до предела.

Она после паузы ответила:

— А я иногда выпиваю.

Он тоже помедлил с ответом, а затем сказал:

— Хм! Если бы у меня это было только иногда.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Сейчас я скажу, сколько вам лет. Вам двадцать один год, Кристина?

— Будет завтра — сказала она, неожиданно воодушевившись. — Наконец-то [15].

— Понимаю. А то, что выпиваете, будем считать, что вы мне не говорили, а я не слышал. Хорошо?

— Выпиваю? Я имела в виду, что выпиваю кофе.

— Прекрасно. Мы не будем касаться больше этого вопроса. — Он сделал паузу. — Значит, вы счастливы, что вам перевалило за двадцать один. По обычным причинам?

Она кивнула, а потом добавила, вскинув брови:

— Правда, есть еще причины, необычные. — Но дальше тему развивать не стала, а он не настаивал.

Они пили горячий шоколад с португальскими булочками, похожими на английские, но шире, толще и вкуснее.

— Итак, детектив О'Мэлли, скажите, у вас бывали интересные дела? Мне нужно писать статью о смертной казни для «Обозрения». Мне бы не помешал материал из уголовной практики.

— Что ж, с вашей стороны это будет поступок. С учетом сегодняшних дней и вашего возраста. — Она ему определенно нравилась.

— Так вот, не могли бы вы рассказать мне что-нибудь об этом?

— Например?

— Ну, например, почему люди убивают других людей?

Спенсер задумался. Она его смущала. Она была такая красивая.

— Всем правит сила, — произнес он, наконец. — Сила и страх.

— Сила и страх, хм. Серийные убийцы, жестокие мужья, насильники — все они укладываются в эту формулу?

— Да. Все.

Кристина улыбнулась:

— Но это же очень хорошо. Мне это нравится.

— Давайте покончим со смертной казнью. Расскажите что-нибудь о себе.

— Например?..

— Да все, что угодно. На каком вы курсе?

— На последнем.

— Какая у вас специализация?

— Философия и религия.

— Это интересно. И что же говорят философы и служители церкви о том, почему люди убивают других людей?

— Откуда мне знать? Так конкретно я эти предметы не изучала. Ницше говорит, что мы не должны гневаться на людей порочных и наказывать инакомыслящих или с отклонениями от нормы.

— Это почему же?

— Он говорит, что преступление — это лишь проявление свободы воли человека, которое дало ему общество и за которое теперь хочет его наказать, наказать лишь за то, что он следовал его, общества, указаниям, за то, что был человеком, а не животным.

— Этот Ницше со всей очевидностью не жил в Нью-Йорке, — сказал Спенсер.

Кристина засмеялась.

— Не знаю, но думаю, вряд ли я смогу согласиться с этим, — продолжил Спенсер. — Общество ему свободы воли не давало. Это Господь ему дал. Общество лишь управляет проявлениями этой свободы за тех, кто не может справиться с этим сам.

— Возможно, вы правы, — сказала Кристина. — Но Ницше не верил в Бога.

— Ну что ж, — тихо произнес Спенсер, — а я не верю в Ницше.

Кристина удивленно на него посмотрела.

— В чем дело? — спросил он.

— Ничего, ничего, — быстро сказала она. — Откуда вы родом, Спенсер?

— Родился и вырос на Лонг-Айленде.

— Вот как? А моя лучшая подруга из бухты Колд-Спринг.

— Бухта Колд-Спринг? Мне приходилось где-то читать об этом месте. Но я никогда не верил, что такие простые смертные, как я, могут когда-нибудь попасть туда.

— Не глупите. Откуда вы?

— Из Фармингвилла.

— Никогда не слышала.

— Никто не слышал. Но, тем не менее, я оттуда.

— А что привело вас сюда, Спенсер?

— Не знаю. Устал, наверное, гоняться за нарушителями правил дорожного движения на скоростных автострадах Лонг-Айленда. Вот однажды я сел в машину и поехал на север.

— И остановились в Хановере?

— Да, и остановился в Хановере. Мне понравилось здание ратуши. Свою первую ночь я провел в совершенно невозможной гостинице «Хановер» и слышал, как играют часы на башне за моим окном. В тот первый день они исполняли медленную версию «Времен года».

Кристина рассмеялась:

— Вы остались в Хановере, потому что часы на башне Бейкер играли «Времена года»?

— Я остался в Хановере, чтобы теперь вам, роскошным дартмутским мальчикам и девочкам, раздавать квитанции о штрафе за неправильную парковку, — произнес серьезно Спенсер. Но было видно, что он шутит, и Кристина засмеялась снова. Спенсеру нравилось, что Кристина могла понять, когда он шутит, а когда серьезен.

— Теперь я живу в Хановере и, стало быть, могу считать себя студентом университета, не затрачивая при этом двадцать пять тысяч в год на образование.

— Но и не получая образования?

— Сдаюсь, — произнес он, встряхнув головой. — Хорошо. Вы думаете, что я не получаю образования, наблюдая за всеми вами?

— А что, получаете?

— Получаю.

— В таком случае ваша работа должна вам нравиться?

Спенсер кивнул:

— Даже очень.

— Но неужели хоть что-то в ней не кажется вам неприятным?

— Самое неприятное, когда возникает какое-нибудь большое дело. Тогда из Конкорда [16] присылают целую банду. — Он увидел вопросительное выражение на ее лице и пояснил: — Ну, помощники окружного прокурора, их собственные детективы, а иногда и целый штат ребят из полиции. Вот это действительно меня раздражает до невозможности. Как будто я сам не могу выполнить свою работу. Квитанции о штрафе я могу выписывать не хуже любого из них, только дайте мне шанс.

Кристина засмеялась:

— А какое у вас было самое серьезное дело?

— Это когда слушатель подготовительного отделения из Эфиопии зарубил топором сначала свою подружку, а потом и девушку, которая жила с ней в комнате.

Кристина расширила глаза:

— О, это было ужасно?!

— Да, ужасно. Я был первым из полиции, кто прибыл на место происшествия.

На лице Кристины появилась гримаса отвращения.

— Вы обнаружили тела?

— Да.

— Боже мой! И это было страшно?

— Настолько, что вы не можете себе вообразить.

— Да, вообразить такое я просто не способна. — Она понизила голос: — Я ни разу даже не видела мертвого тела.

— В самом деле? Ни разу? — Спенсер просто не мог этому поверить. Ему самому пришлось принимать участие в похоронах родственников почти с двухлетнего возраста.

— Никогда. — Она откашлялась: — Моя бабушка… Она умерла только несколько месяцев назад, но на похоронах я не была.

— Почему?

Кристина пожала плечами:

— Меня не пригласили.

— Вас не пригласили на похороны вашей бабушки? — Настала очередь Спенсера удивляться. — Да что же у вас за семья?

— Не очень дружная, — призналась она, явно желая сменить тему. — Так вот, в случае с этим эфиопом, как вы думаете, что это было, проявление силы или страха?

— Там вот что было, — задумчиво произнес Спенсер. — Девушка не хотела выходить за него замуж, а у этого парня возникло желание дать ей понять, что он чувствует по этому поводу.

— Понятно. И что с этим парнем сейчас?

— Его упрятали за решетку пожизненно.

— Ага. Заслуженное наказание.

— Заслуженное? Не знаю. Он хладнокровно убил двух человек. Возможно, он должен был умереть тоже.

— Вы думаете, Спенсер?

— За умышленное убийство? Конечно.

Они продолжили пить свой шоколад и есть булочки. Спенсеру очень не хотелось уходить.

Кристина спросила его, не начальник ли он на своей работе.

— К сожалению, нет. А хотелось бы. Надо мной есть шеф. Его зовут Кен Галлахер.

— Ирландец, как и вы.

Он кивнул.

Спенсеру показалось, что она задумалась.

— Я и не знала, что у полицейского может быть такая зарплата, что он может себе позволить жить в Хановере.

— Понятное дело. Вы, ребята, взвинтили здесь цены до предела. Цены на дома с тремя спальнями непомерные. Снять квартиру с двумя спальнями обойдется в девять тысяч.

— Вы, должно быть, хорошо зарабатываете.

— Куда там. Я просто бросил курить.

— Что? И поэтому можете себе позволить квартиру в Хановере?

— Именно.

Кристина улыбнулась:

— Но, тем не менее, привычки приглашать девушек на чашку кофе вы не оставили.

— Да, можно сказать, тоже завязал. — Он сделал паузу. — Просто сам не знаю, что сегодня со мной случилось.

— Понятно.

— А что это у вас за фамилия — Ким? — спросил Спенсер.

— Необычная, правда? — отозвалась она.

Ему показалось, что ей не хочется поднимать эту тему, и он не стал настаивать.

— Часто ездите повидаться со своими?

— Редко, — ответил Спенсер. — А вы?

— Не очень часто, — ответила Кристина.

— Ваши предки, должно быть, очень гордятся, что вы поступили в Дартмут и все такое. Мне самому довелось только год позаниматься в университете штата. А затем пошел в полицию.

— Вы скучаете по дому?

Спенсер кивнул:

— Скучаю по братьям и сестрам.

— Ого. — Она улыбнулась. — И сколько же их у вас?

— Больше, наверное, чем у вас было обедов, — ответил Спенсер, повторяя выражение Кристины. — Восемь. Пять братьев и три сестры.

Ее глаза расширились.

— Боже! Мне ни разу в жизни не приходилось встречать никого с таким количеством братьев и сестер. По-моему, я даже и не читала о таком никогда.

— Да, семья у нас большая.

— Вы католики или?..

— Нет, мы не протестанты, — сказал Спенсер. — Разумеется, мы католики, а как же иначе с такой фамилией, как О'Мэлли?

Кристина откинулась на спинку стула и сочувственно спросила:

— Господи, как же ваша мама со всем этим справлялась?

— Не знаю. Думаю, с пятым ребенком ей повезло. Я очень хорошо помогал ей, присматривая за сестрами.

— Но все равно — девять детей.

— Одиннадцать, — поправил ее Спенсер. — Мальчики-близнецы умерли от пневмонии в младенческом возрасте.

— Не может быть.

— Да.

Некоторое время они сидели молча.

— Вашей маме пришлось придумывать одиннадцать имен, — произнесла задумчиво Кристина. — Для меня составляет трудность придумать даже одно.

Спенсер, прежде чем ответить, некоторое время изучал ее лицо и, наконец, спросил:

— У вас были… основания заниматься этим вопросом?

— Нет-нет, — быстро произнесла она. — Но, вы знаете, люди — приятели, приятельницы. Мне, например, нравится имя Орландо. Или Оскар.

— Но это же не волнистые попугайчики, Кристина. Это дети. Оскар? Орландо?

— Вы считаете, это глупо?

— Да нет же, всякое бывает, — сказал Спенсер. — Когда я родился, моя мама забыла, что уже назвала одного сына Патриком и назвала меня тоже Патрик.

Кристина засмеялась.

— На самом деле это было не очень смешно. В конце концов, один из братьев напомнил ей об этом. Не мой брат Патрик, учтите. Тогда она переименовала меня в Спенсера. Теперь я Спенсер Патрик О'Мэлли.

— В честь актера?

— Да. Моя мама любила Спенсера Трейси. — Он сделал паузу. — Я бы лично предпочел Патрика.

Кристина облизнула кончики пальцев и посмотрела на Спенсера.

— А мне нравится ваше имя.

Спенсер встряхнул головой и мягко произнес:

— Спасибо.

— Что ваша мама делает сейчас?

— Она бабушка. Восемь из девяти ее детей женаты и замужем.

— И у них много детей?

— Можно сказать, что да. Уже двадцать один. Знаете, наша семья очень плодовитая.

— Господи! Действительно плодовитая. А вы… — она сделала паузу, — из тех, кто женат?

И зачем Спенсер завел разговор в эту сторону? Но раз завел, то не надо быть грубым с этой красивой, любопытной девушкой со свежим лицом и темными озерами глаз.

— Я был из тех, кто женат, — произнес он тихо и медленно.

— А-а-а, — протянула она с понимающим взглядом. — Не сложилось, да?

— Я бы не сказал. Она погибла в автомобильной катастрофе.

Кристина приложила ладонь ко рту:

— О, извините.

Он махнул рукой:

— Все в порядке. Это вначале было очень тяжело. Я научился жить с этим, понимаете? Уже прошло пять лет.

— Сколько?

— Пять.

— Наверное, из-за этого выехали с Лонг-Айленда?

— Вроде бы, — ответил он.

Они посидели молча. Официантка принесла счет, но они не торопились уходить.

Кристина сделала движение подняться:

— И как звали вашу жену?

— Андреа. Энди.

— Какое красивое имя. Она была красивая?

Сделав паузу на несколько секунд, Спенсер полез в задний карман своих джинсов, пытаясь достать бумажник.

— Вам предписано носить оружие? — спросила Кристина, пытаясь заглянуть, с чем он там возится.

— Только на службе, — сказал Спенсер, показывая ей фотографию Энди, — Вот.

Кристина посмотрела на фотографию.

— Она симпатичная. Похожа немного на… меня.

— В самом деле? Я не заметил. — «А простое ли это совпадение, что Энди похожа на эту девушку? Да, пожалуй, просто совпадение».

Пока Спенсер расплачивался, подошла Саманта, владелица ВКА. Она погладила Кристину по голове.

— Отличная игра была на прошлой неделе, Крисси. Сколько очков заработала?

— Сорок семь, — сказала Кристина. — Пятнадцать подборов мяча под щитом.

— Это же несправедливо. Эти бедные девочки из Корнелла, они ведь так никогда не выиграют.

Кристина улыбнулась и встала.

— Они никогда и не выиграют. Пока я буду в команде.

— Вот это девушка! — воскликнула Саманта. По дороге к выходу Спенсер прошептал Кристине:

— Мне обязательно надо посмотреть, как вы играете.

— Пожалуйста. Мы играем… — она остановилась, — через неделю после праздников. В пятницу и субботу. Приходите. — А затем протянула руку и добавила: — Очень приятно было с вами познакомиться, О'Мэлли. Спасибо за булочки.

Спенсер нежно пожал ее руку и дрогнувшим голосом сказал:

— В любое время к вашим услугам, Кристина.

Она посмотрела на уличные часы, Они показывали три сорок пять.

— Если хотите знать, — сказала она, покачав головой, — ради вас я пропустила баскетбольную тренировку.

— Хм, — усмехнулся Спенсер, — стою ли я того?

Она улыбнулась, помахала ему и поспешила прочь.

После того как она завернула за угол, Спенсер еще постоял с минуту, а затем завернул за угол сам, желая посмотреть на нее хотя бы еще раз.

Сердце Кристины сильно билось. Она бежала по Норт-Мейн-стрит, не чуя под собой ног: до того засмотреться в его голубые глаза, что забыть о тренировке! Этот человек с полными губами и ежиком волос смотрел на нее так, как уже давно никто не смотрел. Спенсер О'Мэлли.

«Спенсер О'Мэлли», — прошептала про себя Кристина его имя и побежала еще быстрее, придерживая рукой рюкзачок, чтобы не сильно болтался.

Когда она добежала до общежития Хинман-Холл, то обнаружила, что дверь ее комнаты приоткрыта. Но Аристотеля там не было и Джима тоже. Она бросила рюкзак на пол и потянулась за щеткой для волос. Ее пальцы так онемели от холода, что не гнулись. Кристине было неприятно, что она предстала перед Спенсером в таком растрепанном виде. Все-таки первое впечатление. Сам Спенсер тоже был небрит, это верно, но он был таким лапочкой, что это не имело значения.

Присев на кровать, Кристина подождала несколько минут. Руки пощипывало, они даже болели, и ей пришлось засунуть их между коленями, чтобы согреть. Она знала, что ждать придется недолго.

Раздался стук в дверь. Это был Альберт.

— Вот ты где! — воскликнул он, открывая дверь шире и впуская собаку. Аристотель ворвался, прыгнул на постель, затем кинулся к Кристине. Она погладила его, не поднимая глаз на Альберта.

— Я выгулял его.

— Спасибо. Где Конни?

— Она что-то сегодня избегает общения. Только не говори, что она печет для меня пирог.

— Я и не говорю, — произнесла Кристина с отсутствующим видом. Она все еще думала о Спенсере.

Альберт продолжал стоять в дверном проеме. Она хотела попросить его войти и закрыть дверь, но с минуты на минуту должен был появиться Джим.

— Поедешь на праздники с Конни на Лонг-Айленд? — спросила Кристина.

— Да. Как в прошлом году. Хочешь поехать с нами? Или ты едешь с Джимом?

— О да, конечно… — начала Кристина и умолкла. Он сделал к ней шаг:

— Ну так поехали с нами.

Не поднимая на него глаз, Кристина покачала головой. Когда Альберт был моложе, он хотел стать гимнастом, но слишком быстро вырос и потерял интерес к гимнастике и вообще к спорту. Теперь он увлекался буддизмом. Его длинные темные волосы были завязаны сзади в конский хвост. Мочку левого уха украшало небольшое золотое колечко.

— Послушай, — сказала Кристина, — мне нужно тебе сказать кое-что…

— Как все прошло? — прервал ее Альберт.

Какое-то мгновение Кристина не понимала, о чем это он.

— С Говардом, — пояснил он нетерпеливо. — Как у тебя все прошло с Говардом?

— Хорошо. — Кристина сделала паузу. — Все сделано.

— И?..

— И ничего, — сказала она, потирая руки, пытаясь их согреть.

Альберт подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Он воспринял это нормально?

— Да, он воспринял это нормально, — повторила Кристина. — Он только спросил, моя ли это идея — о разводе.

Альберт громко рассмеялся. Кристина в первый раз подумала, что его смех какой-то резкий.

— Ты сказала ему правду? — спросил он.

— Правду? — ответила Кристина. — Все как есть?

— Я имею в виду, ты сообщила ему какие-нибудь подробности или просто поставила перед фактом?

— Конечно, я сказала ему все как есть. По-моему, это и есть то, что ты называешь «поставила перед фактом».

— Ты все сделала хорошо, Роки. — Альберт улыбнулся и подошел ближе, но она подняла руку, останавливая его. Это получилось непроизвольно. Но пусть думает, что этот жест продиктован тем, что сейчас за окном день, даже не вечер.

— Послушай, — сказал он, — у меня есть отличный план на праздники. Что ты думаешь о…

Внезапно он замолк. В дверях стоял Джим Шоу.

— Джимбо, — слабо подала голос Кристина. — Привет. Ты готов?

Альберт кивнул Джиму, тот ему тоже кивнул, но очень сдержанно.

— Я готов, — сказал Джим, все еще оставаясь в дверном проеме.

Кристина напряженно гладила Аристотеля и, когда стало совсем невмоготу, решилась нарушить неловкое молчание:

— Сегодня же твой день рождения, Альберт. Как он проходит?

— Пока все идет хорошо, — ответил он. — Но предчувствую, что станет хуже сразу же, как отведаю шедевра кулинарного искусства Конни.

— Ты называешь это шедевром кулинарного искусства? — спросила Кристина, отчаянно пытаясь разрядить атмосферу.

— И, кроме того, она ведь хочет сделать тебе приятное, — произнес Джим голосом, напряженным от враждебности.

Все снова замолчали.

— Конечно, я уверен, что это будет чудесно, — произнес Альберт напряженным голосом. Кристину это удивило, потому что Альберт так никогда не разговаривал.

— Крисси, пошли, — хрипло позвал Джим.

— Да, Крисси, — шутливо вскинул брови Альберт. — Тебе пора бежать.

Кристина в смятении поднялась с кровати, собрала книги с полу и направилась к двери.

— Не забудь пальто, — сказал Альберт. — На дворе мороз.

— Где твое пальто? — спросил Джим, помахивая своим рюкзачком.

Кристина оглядела комнату, в ней царил жуткий беспорядок. Внешне она придерживалась теории, что чистая комната — это симптом нездорового менталитета (сама она, разумеется, изучая величайших мыслителей мира, ни в коем случае не могла быть обеспокоена такими прозаическими делами, как уборка), внутренне же девушка беспорядок ненавидела и поэтому старалась проводить в своей комнате как можно меньше времени. Бывали дни, когда она слыла аккуратнейшей девушкой в мире, но ей давно стало ясно, еще даже до Дартмута, что в неубранной комнате от Говарда что-нибудь спрятать гораздо легче. Если все вещи будут лежать на своих местах, то он обязательно то, что она прячет, найдет.

Но все же время от времени Кристина импульсивно ударялась в уборку: мыла, чистила, раскладывала по местам. Позже все быстро возвращалось на круги своя.

Сегодня Кристина пожалела, что давно не занималась уборкой, потому что не могла найти свое пальто.

— Куда же оно подевалось?

— Иногда помогает одна простая вещь: пальто, если хочешь найти его снова, нужно повесить в шкаф.

— Спасибо, Джим. Но где же мое пальто?

Альберт молчал, а Джим сказал:

— Сегодня утром ты его не надевала.

— Обычно когда я играю в баскетбол, то зимнее пальто не надеваю, — сказала Кристина. Она произнесла это более резко, чем ей хотелось, но как раз в этот момент наконец вспомнила, где это злосчастное пальто.

В «Красных листьях» его быть не могло, потому что прошлую ночь Кристина там не проводила. Свое пальто она оставила в отеле «Фаренбрей-Хилтон».

Это было ее единственное пальто. Мама купила его на пятнадцатилетие Кристины, но с тех пор прошло уже шесть лет, и красный кашемир поблек, к тому же беспрерывно появлялись какие-то пятна. Но все равно пальто оставалось одной из ее самых любимых вещей. Соперничать с ним могли, пожалуй, только нежные усики котенка и горячий яблочный струдель.

Она прошла мимо Альберта, не взглянув на него:

— Давай же, пошли.

— Кристина, надень что-нибудь…

— Пошли, Джим, — сказала она, повышая голос.

Она увидела, как он что-то спросил у Альберта одними глазами, а тот пожал плечами, улыбнулся и скрестил руки в молитвенном буддийском приветствии.

Джим последовал за ней.

— Ты должна хотя бы иногда запирать свою комнату, — сказал он. — Это же здесь непреложное правило.

— Да, но что тогда будет с собакой?

Они спустились по лестнице на три пролета и вышли в боковую дверь, из которой можно было быстро дойти до рощи. Общежитие стояло на крутом холме, по которому тянулась длинная лестница с невысокими деревянными ступеньками, обрываясь далеко внизу, у шоссе. По другую сторону шоссе она продолжалась снова и заканчивалась у реки Коннектикут. От подножия лестницы был перекинут каменный мост длиной примерно метров пятнадцать. После моста дорожка вела прямо ко входу в библиотечный корпус, который назывался Фелдберг-центр, или просто Фелдберг. Ограждение на этом мосту было выполнено в виде бортиков, похожих на стены, только высотой около метра, выложенных из камня с кристаллическими вкраплениями. Вниз с моста смотреть было страшновато: покрытый лесом склон был очень крутой, а метрах в двадцати пяти внизу поблескивало бетонное шоссе.

— Послушай, — сказал Джим, показывая на мост. — Ты еще по этой штуковине в этом году ни разу не проходила.

Кристина посмотрела на мост, потом на Джима. Они свернули в сторону от моста.

— Наверное, не представилось случая, — сказала она, — как следует выпить. Да и холодов настоящих пока не было.

— Ах да, я забыл, тебе ведь нужен для выступления настоящий мороз. Иначе не так интересно. Правильно?

— Правильно, — ответила она, думая: «Он пытается меня задеть. Почему?»

— А знаешь, завтра ожидается сильная метель, — сказал Джим.

— Отлично, возможно, как раз завтра я и совершу свой первый в этом году поход, — мягко проговорила Кристина.

Джим не ответил, и они прибавили шагу, чтобы поскорее добраться до библиотечного корпуса Бейкер-центра.

Они сидели и занимались, но мысли Кристины были далеки от «Этики» Аристотеля. Она думала о предстоящих праздниках Дня благодарения. Вспоминала, как проходили прежние. Через два дня среда, и ее друзья разъедутся. Интересно, будут ли открыты на праздники кафе и рестораны? Она помнила только, что раньше почти каждый день ела суп в «Обедах у Луи» и португальские булочки в кафе «Все, кроме анчоусов». И еще апельсины у себя в комнате.

Джим продолжал читать, иногда отрываясь от книги, чтобы спросить о чем-нибудь Кристину — разумеется, по поводу прорабатываемого материала, но она никак не могла сосредоточиться. Ей хотелось сказать ему: «Давай уйдем отсюда. Уйдем куда-нибудь. Например, возвратимся в общежитие и отведаем стряпню Конни, а потом споем песенку «Счастливого дня рождения» для Альберта».

Кристина погладила руку Джима. «А вообще, существовало ли такое время, когда ты был влюблен в меня без памяти, — думала она, — или мне это просто пригрезилось? Ты очень умный, объездил почти весь мир, и впереди у тебя в жизни светлая, широкая дорога. Но что же случилось с нами? Все становится так плохо».

Она встала:

— Джим, давай возвратимся.

— Крисси, я еще не закончил.

— Я знаю, — возразила она. — Но Конни испекла пирог. К тому же мне нужно выгулять собаку.

— Альберт с ним сходит, — сказал Джим. Она сложила свои книги и объявила:

— Я ухожу. Пожалуйста, пошли вместе.

— Нет, мне нужно остаться и закончить работу, — ответил он и углубился в Аристотеля.

Этот Аристотель писал, что добродетель требует, чтобы правду мы почитали выше своих друзей. Кристина встряхнула головой. «Этика» всегда была для нее самой трудной. И «Критика практического разума» Канта тоже. Большую часть своей жизни Кристина боролась против своего собственного категорического императива. Ее окружали люди, которые, в общем-то, ей были не нужны, но именно с ними приходилось проводить время. А вот Спенсер… Кристине показалось, что он ей нужен.

«Мужчины хороши лишь в одном, но плохи в очень многом», — писал Аристотель. Кристине эта фраза всегда казалась загадочной. Так, как ее понимала она, это означало, что у мужчин вообще отсутствуют чувства или они их вытесняют из своего сознания.

Кристина нежно коснулась шеи Джима, а затем поцеловала его в макушку.

— Джимбо, извини (Боже, за какое же бессчетное количество вещей ей бы следовало перед ним извиниться!). Я сейчас заниматься совершенно не в состоянии. Приходи поскорее, хорошо? Попробуем пирог.

— Ага, — пробормотал он, не поднимая головы.

Они собрались вокруг весьма сложного сооружения, которое называлось тортом. Конни приготовила его для Альберта. Торт представлял собой неровные, неодинаковой величины охлажденные кофейные коржи, соединенные кремом, а сверху были натыканы земляные орехи, шоколад и еще двадцать две свечи.

Конни хотя и оделась соответственно случаю, но настроение у нее было далеко от праздничного. Это было видно по ее напряженным губам, покрытым ярко-розовой помадой, и голубые тени вокруг глаз не могли затушевать их затаенную печаль.

Все пятеро смотрели на торт, как будто это был только что освежеванный барашек. Аристотель же поглядывал на торт с таким видом, как будто это последний кусочек еды, оставшийся на земле.

Событию добавлял торжественности и тот факт, что прибыл Френки Абсалом. Обычно выкурить Френки из его общежития Эпсилон было делом довольно трудным, но своим присутствием сейчас Френки одаривал Альберта, и это было самое малое, что он мог сделать для своего старого приятеля, с которым он жил прежде в одной комнате в общежитии.

Вначале Альберт жил в одной комнате с Джимом, потом переехал к Френки в начале второго курса, когда они с Джимом решили, что лучше будет, если они разъедутся. Сейчас Альберт жил один через две комнаты от Кристины, а Френки поселился в братстве Эпсилон.

Кристина взглянула на Конни, которая силилась изобразить улыбку, и запела «Счастливого дня рождения». Все подхватили, включая Альберта, который пел громче остальных.

— Альберт! — воскликнула Конни. — Загадай желание и задуй свечи. Но загадай действительно заветное желание. — Она произнесла это с намеком, близко подойдя к нему и засунув руку в задний карман его брюк.

Кристина подумала: «Очень уж Конни старается, чтобы все выглядело нормально. Но почему это меня задевает?»

Альберт повернул голову налево, где стояла Конни, затем направо, в сторону Кристины, и, наконец, посмотрел на Джима, который находился напротив него через стол.

— Заветное желание, говорите? Отлично. — Он закрыл глаза и задул свечи, все до одной.

Конни и Кристина зааплодировали, Френки издал вопль и затянул «Он наш самый лучший друг», и только Джим как стоял, так и продолжал стоять. Только изрек без особого энтузиазма:

— Да.

Дважды гавкнул Аристотель.

Конни засуетилась над тортом, раскладывая по тарелкам куски и пластиковые вилки, а Кристина стояла молча, чувствуя, что напряжение не спадает. Находиться здесь ей вовсе не хотелось. Приподнятое настроение, которое появилось у нее сегодня в первой половине дня сначала после встречи с Говардом, а потом со Спенсером, сменилось пессимистическими размышлениями. Несколько дней назад Конни сказала ей, что они с Альбертом думают о помолвке. «О, это чудесно, — сказала тогда Кристина. — Это так чудесно. Будете устраивать вечеринку? Сначала помолвка, а потом не за горами и свадьба. Черт возьми, да это же замечательно!»

А потом… Джим. Сегодня он вел себя по-дурацки. Не очень-то прежде выказывавший свои чувства, Джим вел себя с каждым днем все более странно. «Вот и сейчас, — с грустью подумала Кристина, — он даже не захотел стоять рядом со мной. Ведь мы вроде бы тоже с ним пара. Может быть, и нам следует подумать о помолвке?»

Френки что-то горячо доказывал Джиму. Видимо, какую-то чепуху. Френки всегда изъяснялся так горячо и малопонятно, что, впрочем, отражало его эксцентрическую натуру. Чего стоила, например, его манера одеваться: клетчатые шотландки и полосатые брюки, яркие, светящиеся тренировочные костюмы и джинсы с подтяжками цвета радуги. Конни протянула Кристине кусок торта. Кристина попробовала, кивнула и с чувством произнесла: «М-м-м-м, хорошо». Торт был сухой и… в общем, ужасный. Она наблюдала за лицом Альберта, когда он отправил кусок торта в рот и начал медленно жевать. «О, — изрек он секунд через двадцать, — совсем даже неплохо», А Конни, которая стояла рядом с ним и вся светилась, и рука ее при этом не отпускала его рубашку, услышав эти слова, засмеялась от восторга.

Голос Конни, высокий, скорее даже писклявый, раздражал Кристину, но ее смех был заразительным; Кристине он нравился. У Конни тоже был пунктик — она любила одеваться сексуально. Черный бюстгальтер и черное нижнее белье, бюстье [17] и чересчур облегающие джинсы, а время от времени чулки с резинками и поясом. Кристине иногда казалось, что Конни одевается так специально, чтобы перещеголять ее. Это было не так и сложно, потому что Кристина вообще никогда не наряжалась. Она была спортсменкой, и этим все сказано. В их среде наряжаться было не принято. Тренировочные костюмы, шорты из синтетической ткани, джинсы и футболки с дартмутской символикой — вот что было принято. Это было клево. Баскетболистки бюстье не носили.

Они с Конни оставались бы лучшими подругами и по сей день, если бы не баскетбол. Это так говорила Кристина, когда ее спрашивали насчет их дружбы. Но это была неправда. Их дружбу испортил вовсе не баскетбол.

«Почему она так громко смеется?» — думала Кристина. Сама она пребывала почти в трансе, и ей совсем не было смешно. Джим тоже восседал с каменным лицом. Альберт о чем-то перешучивался с Френки, флиртовал с Конни и, когда надеялся, что Конни не видит, перекладывал свой кусок торта на тарелку к Кристине, которая немедленно перекладывала его снова к нему. И вдруг Кристина вскинула глаза и увидела, что Конни смотрит, как Альберт в очередной раз перекладывает к ней на тарелку свой кусок. И искорки смеха в голубых глазах Конни мгновенно растаяли. Кристина сделала вид, будто не понимает, что происходит.

Они все скинулись на подарок и купили Альберту часы от Пьера Кардена, потому что он всегда и всюду опаздывал. Скинулись — это было сильно сказано, потому что основную долю внесли Конни и Джим. Они были денежные ребята.

Кристина хотела, чтобы Джим перестал смотреть на нее с таким несчастным видом. «Какое он имеет право быть несчастным? — подумала она, — Я тренируюсь, но он не меньше меня проводит времени за своими занятиями, и в «Обозрении» он работает столько же, если не больше, чем я в «Красных листьях». К тому же он всегда высыпается, потому, что каждый вечер ложится в постель ровно в одиннадцать».

Кристина сидела напротив Джима и пыталась на него не смотреть. Старый стол на стальных ножках был покрыт термостойким пластиком. Кристине он не нравился, она даже сама не знала почему. Она потихоньку подкидывала Аристотелю остатки торта, скармливая ему не только свою порцию, но и порцию Альберта.

В комнате отдыха появились другие студенты, включили телевизор. Друзья встали. Вечеринка закончилась.

* * *

Гостиная общежития, пристроенная к фасаду Хинман-Холла на манер полуострова, представляла собой полукруглую комнату с телевизором и кухонькой. В этой кухоньке, или, как ее иронически называли, Хинман-кафе, не было даже холодильника. Там был морозильник, где студенты держали свои напитки, а также электрическая плита, микроволновая печь и грязная раковина, заполненная немытой посудой. Стулья перед телевизором были старые, они стояли здесь, наверное, еще со времен Джона Холмса Хинмана, то есть с 1908 года.

Кристина и Джим сидели на этих низких стульях темно-бордового цвета, а Конни с Альбертом расположились рядом на потертом коричневом диване. Вся четверка внимательно смотрела на экран телевизора «Мицубиси» с кинескопом 32 дюйма по диагонали. Это, конечно, неплохо, но в других студенческих общежитиях были телевизоры с проекционными экранами. Но не в Хинмане. Кристина с любовью вспоминала общежитие Масс-Роу, где она жила, когда училась на первом курсе, — с большими комнатами для занятий, отдельными кухнями и гостиной с большим телевизором «Сони».

Конни держала Альберта за руку. «Она всегда держится за какую-нибудь часть Альберта, — подумала Кристина осуждающе и зло, а затем, поймав себя на этом, почувствовала стыд: — Ведь она моя подруга». Предполагалось, что это было именно так.

Френки возвратился в свой Эпсилон. Аристотель лежал на полу. Четверо друзей смотрели телевизор и не разговаривали, хотя Кристина могла припомнить времена, когда они болтали без перерыва и так громко, что остальные студенты были вынуждены просить их уйти. Они обычно направлялись к кому-нибудь в комнату и там играли в карты на полу и спорили о политике и философии, о Боге и смерти. Или о фильмах, которые ни один из них не смотрел, но спорили тем не менее принципиально. Большинству их аргументов явно не хватало фактов.

Только Джим, у которого предметом специализации была история, требовал в качестве аргументов факты. Альберт пытался настаивать, что философия и религия не особо интересуются фактами, но Джим этого не понимал. У Конни специализацией была социология, и Кристина не очень верила, что Конни понимает разницу между фактом и теорией. В первые месяцы, когда они начали жить в одной комнате, Конни однажды спросила, глядя на Кристину невинными глазами:

— Крисси, а что такое социализм?

В прошлом году предметом дискуссий у них была работа съездов партий, на которых выдвигались кандидаты в президенты и вице-президенты. Потом они обсуждали дебаты кандидатов в президенты, а затем сенсационные прогнозы в «Пентхаусе» по поводу того, кто будет президентом.

Выборы остались позади, и второй курс у них прошел в дебатах по поводу проблем здравоохранения и положения гомосексуалистов в армии. Вообще-то, ни один из этих вопросов их по-настоящему не трогал. Что касается Конни и Джима, то их медицинские страховки обеспечивали родители, а Кристина и Альберт никогда к врачам не обращались. Насколько Кристине было известно, ни один из них не планировал идти в армию, в том числе и Френки, у которого было много соображений по поводу гомосексуализма в армии и вообще по поводу военных дел.

Они были студентами университета, и все, что годилось для хорошего спора, включая сбор урожая в штате Айова, где ни один из них ни разу в жизни не бывал, шло у них в дело. И одновременно ничего из того, что они так горячо обсуждали, для них не имело значения. Джим слыл горячим спорщиком. Альберт любил спорить просто из любви к искусству. Кристина слыла среди них умеренной. А у Конни всегда существовало несколько мнений.

Предметы споров для них чаще всего действительно ничего не значили. Но кое-что все же было. Кое-что. Например, Конни значила что-то для Джима. Когда-то. Когда же Джим обнаружил, что Конни нравится его приятель и сосед по комнате Альберт Мейплтоп, это тоже кое-что значило. Джим сам каким-то образом вычислил. Потом оказалось, что он простил Альберта и начал встречаться с Кристиной. Все четверо были очень близкими друзьями. Настолько близкими, что на первом курсе поздно ночью, накачавшись как следует пивом, они играли в откровения. Они не делали ничего особенного, но разговор принимал такой откровенно непристойный характер, что дальше некуда.

Так было. И так продолжалось, потому что Кристина хотела, чтобы они оставались друзьями. А собственно, почему они не должны оставаться добрыми друзьями? Это стыд и срам — разрушать такую настоящую студенческую дружбу только из-за отношений Альберта и Конни, которые, в общем-то, ничего не значили.

Однако Кристина знала, что Констанция Тобиас так не считает. Альберт был для Конни всем.

В начале этого учебного года какая-то из сокурсниц спросила у Конни:

— А что, ты по-прежнему встречаешься с Альбертом?

На что Конни ответила:

— Отныне и навсегда.

Досмотрев одиннадцатичасовые новости, они поднялись. Кристина потянулась. Конни подняла лицо к Альберту, который был обязан сейчас поцеловать ее и сделал это. Кристина опустила глаза.

— Ладно, — сказала Конни, хватая руку Альберта и прижимаясь к нему грудью, — спокойной ночи. Мне завтра вставать в семь сорок пять.

— Кристина, ты пса выводить собираешься? — спросил Альберт, глядя прямо на нее.

Она настолько глубоко ушла в свои мысли, что ей потребовалось какое-то время, чтобы ответить.

— Да, конечно, иду. — Кристина попыталась улыбнуться.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я его вывел? Так я не возражаю. Ты ведь боишься выходить поздно вечером.

Джим выдвинулся вперед и пообещал:

— С ней все будет в порядке, спасибо. Кристина вопросительно посмотрела на Джима.

— Со мной все будет в порядке, — сказала она. — Спасибо.

— С ними все будет в порядке, Альберт, — сказала Конни, таща его за руку. — Пошли.

После того как Альберт и Конни ушли, Джим проговорил угрюмо:

— Хочешь, я погуляю с ним? Только сбегаю надену куртку.

— Все в порядке, Джимбо, — отозвалась она, покачав головой. — Я погуляю с ним сама.

— Но ведь у тебя нет пальто. И вообще, где ты его оставила?

— Не знаю, — быстро сказала Кристина, думая, как бы выбрать время и съездить за ним в Фаренбрей. «Завтра у меня занятия, баскетбол, а потом в два «Красные листья». Ладно, впереди большой уик-энд, вот тогда и заберу. Будет полно времени».

Кристине надо было бы попросить Альберта или Джима погулять с псом, — ей действительно не хотелось выходить с ним. Было уже поздно, и она устала. Аристотель любил забираться в самые темные, а стало быть, и самые страшные уголки рощи позади общежития Хинман и библиотеки Фелдберг. А Кристине это очень не нравилось.

— Ну так как, хочешь, чтобы я прогулялся с собакой или нет? — спросил Джим.

— Нет, не надо. Я сама. — Она сделала паузу. «Как же я сегодня устала». — А ты не хочешь остаться?

— Остаться? — переспросил Джим.

— Да, — сказала она, пытаясь улыбнуться.

— Крисси, мне завтра вставать в семь сорок пять.

— Я знаю. И мне тоже.

— Сегодня я весь измочален, — сказал он. — Может, завтра?

Она посмотрела на него и смирилась.

— Да, конечно, Джимбо. Может, действительно завтра. Должно быть, он уловил нотки грусти в ее голосе, потому что сказал:

— Ведь завтра твой день рождения? Верно? Да-да, совершенно точно. Завтра.

Она изобразила улыбку!

— Ладно. — Она поцеловала его. — Ты уже больше не сходишь по мне с ума, правда, Джимбо?

— Почему ты так решила? — выговорил он с напряжением. — Я что, должен сходить с ума?

— Нет, конечно, не должен, — сказала Кристина, не глядя на него. — Ладно, спокойной ночи.

Кристина быстро вывела Аристотеля в холодную ночь. Он натягивал поводок, чтобы по деревянным ступенькам пуститься сразу в лес.

— Нет, Аристотель, — твердо заявила Кристина, вытаскивая его на освещенный участок перед Хинманом. — Я не пойду с тобой туда, слышишь ты, псина. И нечего на меня так смотреть. — Аристотель неохотно повиновался. Дав ему покрутиться и обнюхать пространство вокруг, Кристина направилась с ним к мосту. Освещен он был слабо, но она прошла его весь и позволила Аристотелю утащить себя на несколько метров в темноту рощи до кустов. Сердце уже начало колотиться. Она ожидала, когда Аристотель закончит со своими делами, и прислушивалась к неясным шорохам леса.

Услышав какой-то треск рядом, Кристина дернула поводок:

— Давай, Аристотель, пошли! — И побежала назад.

Возвратившись в свою комнату, она выключила верхний свет и посмотрела в окно на рощу и библиотеку Фелдберг.

Уже была почти полночь.

Она сбросила свои новенькие черные ботинки и сразу же вспомнила Спенсера О'Мэлли.

«Симпатичный молодой детектив. Он смотрел на меня, как будто я была лучшей чашкой горячего шоколада, какую он когда-либо пробовал. Приятный мужчина с холодными руками, чьи зрачки расширялись, когда он смотрел на меня. Но что мне сейчас делать с этими расширенными зрачками? Мне надо заниматься исправлением своей жизни. Неправильно она у меня идет. Вся наперекосяк. Я поставила себе целью ее исправить… В каком это году было? Уже и вспомнить не могу. Помню только, что это было в ночь под Новый год. И так каждый год я принимаю решение. Из года в год, начиная, кажется, с одиннадцати лет. Каждый раз под Новый год я пишу на листке десять важнейших задач на предстоящий год и прикрепляю его к стене над своим столом кнопочкой с голубой шляпкой. И первой в этом списке значится именно эта задача. Исправить свою жизнь. Ладно. Вот приближается новый, девяносто четвертый, и уж в этом году я эту проблему решу. Обязательно».

Кристина сняла джинсы и надела чистые черные трусики. Затем она сняла футболку и бюстгальтер и надела розовую ночную рубашку с бретельками. В подростковом возрасте ей очень нравилось разглядывать себя в зеркале, любуясь своей внешностью. Она была похожа на мать. Волосы тогда у нее всегда были коротко подстрижены, и мама не позволяла ей надевать в школу ничего, кроме платьев. Когда-то Кристина была настоящей молодой леди, но в Дартмуте она начала играть в баскетбол, где в первую очередь ценились скорость и выносливость. В Дартмуте у нее не было ни одного платья.

Кристина вышла в холл и направилась в ванную почистить зубы и умыться.

* * *

Когда она вернулась, на ее постели в темноте сидел Альберт. Закрыв за собой дверь, Кристина подошла и села рядом, чувствуя облегчение, что вот он, здесь. Он вытер пальцами ее влажную щеку. В свою очередь, Кристина отбросила волосы с его лица. Его конский хвост был распущен, волосы свободно свисали на плечи.

— Я не могу оставаться долго, — сказал он. — Я едва выбрался. Сказал ей, что нужно взять презервативы. Она намекнула, что у нее есть несколько. Я заявил, что хочу цветные. Красные, белые и синие. С красным отливом… [18]

— А, ты же у нас патриот. — Она улыбнулась и придвинулась ближе. Он вытер ей другую щеку и лоб. Она смотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд медленно передвигался по его лицу, пальцы нежно перебирали волосы. — Я понимаю, — проговорила она мягко. Их руки соприкасались:

— Я хотел поговорить с тобой кое о чем, — произнес он.

— Поговори, — нежно отозвалась Кристина. — О чем? — Она была счастлива, что он пришел. Ведь совсем недавно Кристина считала, что чувство у них кончилось. Она знала, что это должно кончиться. Но когда они были вместе, один на один, ей не хотелось, чтобы оно кончалось.

— Давай уедем куда-нибудь, — сказал он.

— Когда?

— Сейчас. На все праздники.

Кристина сидела рядом с ним в темноте и молча смотрела в окно.

— И куда же мы поедем? — спросила наконец она.

— В Канаду, — выдохнул он. — Мы возьмем напрокат машину и переедем через реку на другую сторону, там повернем направо и просто поедем. Мы найдем где-нибудь маленький милый коттедж. В Квебеке. По дороге назад можно остановиться в Монреале. Ну, что ты на это скажешь? — Альберт встретился с ней взглядом. — Что? У нас опять нет денег? — произнес он со своеобразными модуляциями в голосе.

— Нет, у нас… — Она остановилась. — У нас есть немного. Говард дал мне немного на день рождения.

— Сколько это — немного?

Она слегка помедлила и наконец ответила:

— Десять тысяч долларов.

Альберт внимательно посмотрел на нее. Она попыталась придать своему лицу безразличное выражение.

— На Канаду этого достаточно, — наконец проговорил он. — Или все эти деньги нужны тебе?

— Не надо быть таким, — ответила Кристина, поглаживая его руку. — Они все наши.

— Они не наши, — сказал он. — Они твои. Он дал их тебе.

— Нет, они наши, — настаивала она.

— Они твои, — повторил он с теми же самыми своеобразными модуляциями в голосе. Затем правой рукой он захватил в горсть ее лицо и проговорил нежно: — Роки, так ты хочешь поехать?

— Пожалуйста, Альберт, — прошептала она. — Нам не надо этого делать. Мне ведь играть в субботу.

Альберт усмехнулся:

— Это с Ю-Пен? Да я сам их могу побить один, с закрытыми глазами. Ваша третья команда может побить их первую, а уж первая и подавно. И они вполне могут обойтись без тебя.

— Альберт, игру я пропускать не могу!

— Как будто ты не делала этого раньше, — сказал он, пожав плечами. — Подумаешь, какое дело. Тренерша подуется на тебя пару минут, а потом ты забросишь несколько крутых мячей на тренировке, она придет в дикий восторг, и все будет в порядке.

— Да, вот именно. Ты знаешь, что она мне сказала, когда я в последний раз пропустила игру? Если я еще раз повторю что-либо подобное, она посадит меня на скамью запасных. И не меньше чем на месяц.

— Кристина, — сказал Альберт улыбаясь. — Тренерша так ни за что не сделает. Она знает, что ей в этом случае будет много хуже, чем тебе. Без тебя — какая у них будет игра? Сама подумай. Никакой. — Альберт притянул Кристину к себе и обнял. — Ты слишком большая ценность для них, чтобы так с тобой поступать. Она тоже обняла его.

Альберт не унимался.

— Ну давай же, Рок. Что ты скажешь?

Только он один называл ее этим выдуманным именем. Она сильнее обвила его рукой и покачала головой.

— Ты предлагаешь нам исчезнуть на несколько дней? А что потом? Мы возвратимся назад, ты это знаешь. Нам нужно будет возвратиться и жить здесь. А как мы будем жить? Нет, таким способом нам не спастись.

— А кому нужно спасаться? Я просто хочу, чтобы мы с тобой уехали…

Она прервала его:

— А вот теперь скажи мне. Если бы у нас была возможность уехать на Аляску, ты бы сказал: «Давай поедем туда»? Если бы у нас было много денег, ты бы сказал: «Давай больше не будем сюда возвращаться, давай путешествовать по миру, освободимся от этой жизни, от Дартмута, от Говарда…»?

— От Говарда мы уже свободны, — резко бросил Альберт.

Она продолжала перечислять:

— …от Коннектикута, от Люка и Лауры, от Джима и Конни. Ты бы предложил бросить даже Аристотеля, если бы это означало…

— Что означало?

— Что мы уедем туда, где никто не будет нас знать. Ты бросил бы все. Да или нет?

Альберт положил руку ей на грудь, чтобы почувствовать биение сердца.

— А ты?

Кристина попыталась отстраниться:

— Я бы, наверное, все бросить не смогла. Наверное, не смогла бы. — Она закашлялась. — Хотя, Бог знает, мне бы хотелось…

— Хотелось? — спросил он с напряжением. — Ты бы хотела?

— Быть свободной? Да больше всего на свете я хочу именно этого, — сказала она так же напряженно. Ее темные глаза вспыхнули.

Но он не понял значения этой вспышки.

— Давай же поедем! — прошептал он. — Эдинбург, Кристина! Помнишь Эдинбург?

От воспоминания о той поездке у нее ослабели руки. Пальцы напряглись и тут же расслабились, а сердце болезненно сжалось.

— Конечно, помню. Но что из того? Я должна буду возвратиться и посмотреть в глаза Джиму. А как насчет Конни? Помнишь, как это было, когда мы тогда вернулись? Сейчас будет так же, только еще хуже.

— Я что-нибудь придумаю. — Он нежно улыбнулся. — Я ловок на такие вещи.

— Нет, — возразила она. Они говорили приглушенными голосами, но ее «нет» прозвучало гораздо громче.

— Здесь нет большой проблемы. Я изобрету что-нибудь, чтобы нам свалить на несколько дней.

— Но к чему такая спешка? Ведь у нас есть Фаренбрей.

Он отмахнулся:

— Фаренбрей слишком близко отсюда. Нам надо забраться подальше, в Канаду. На несколько дней. На несколько длинных дней. Мы будем кататься там на санках. Помнишь, как ты любила кататься на санках?

— Конечно, помню, — сказала Кристина, чувствуя, что становится слабее, что способность бороться ее покидает. — Господи, нам нельзя этого делать!

— Рок, перестань, — произнёс он ласково, прижимая ее к себе. — Перестань сопротивляться.

— Но ведь это только на праздники, — возразила она.

Разубедить его ей, разумеется, не удалось, но он убрал руку.

— Это нехорошо, — продолжала настаивать Кристина.

— Согласен, — вздохнул он. — Ну и что ты предлагаешь нам делать? Остановиться?

— Да, — немедленно отозвалась она.

— Ох, Кристина, Кристина! Как ты думаешь, сколько раз в году мы должны возвращаться к этому разговору?

— Пока не остановимся.

— Черт побери! Сегодня утром в Фаренбрее ты ничего такого, насколько я помню, не говорила.

— Там холмы были такие красивые, — произнесла она грустно. — И ты тоже был такой красивый.

Он наклонился к ее лицу и, поддразнивая, спросил:

— А теперь я некрасивый?

Она посмотрела в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом, и тихо ответила:

— Слишком красивый.

Они помолчали. Она представила, как они уезжают вместе в Канаду.

— Альберт, тебе придется со мной согласиться. Мы должны прекратить все это. Мы должны внять голосу разума. Поезжай с Конни. Я поеду с Джимом… — Кристина остановилась. — Или нет. Но это не имеет значения. Давай пойдем каждый своей дорогой.

— Но мы же пытались это делать раньше. Не помогает. Я не понимаю, как это можно взять и внять голосу разума. — Он сделал паузу. — А ты? Я не думаю, что для тебя это легко — внять голосу разума. Мне кажется, что со временем мы все больше и больше сходим с ума.

— Да, сходим с ума, — прошептала она сухими губами.

— Мы с тобой сумасшедшие! — воскликнул он, обхватив ее и прижимая к себе. — Роки, зачем ты это делаешь со мной? Зачем ты это делаешь со мной все время? — Последнюю фразу он произнес с жаром, лихорадочно целуя ее открытые губы, а его руки схватили ее запястья и сжали до боли.

Она закрыла глаза и прижала свою голову к его лицу, ближе, еще ближе, она бы вся проникла в него, если бы это было возможно. Его губы были переполнены ее губами, они раздвигали их с яростной страстью.

Она тяжело задышала. Он толкнул ее вниз на постель.

— Кристина, — прошептал он. — Что нам делать?

Единственным ее ответом был захлебывающийся, резкий стон. Альберт приподнял ее, чтобы сбросить розовую рубашку и обнажить груди, а затем толкнул обратно на постель.

Она прошептала:

— Ты спросил, что нам делать? Мы сейчас просто немного сошли с ума. А потом мы все равно освободимся, спасемся.

— Освободимся? — прошептал он ей прямо в губы. Его жесткие джинсы терли ее кожу, делали ей больно. И она стонала от боли и желания. А он прижимался к ней так, как будто хотел весь раствориться в ее теле. — Спасение? О чем ты говоришь? Спасения нет.

— Господи, — прошептала она. — Это сладостный ад. Его большая ладонь грубо закрыла ей рот.

— Но я не хочу быть проклятой на муки вечные, — пробормотала она сквозь его сжатые пальцы. Ей захотелось плакать.

Он наклонился над ее грудями и захватил зубами сосок. Она гладила его руки, голову, волосы, лицо.

— Кристина, Кристина, — шептал он ей. — Мы не прокляты. Мы просто любим друг друга.

— Нет, — простонала она, чувствуя, как его руки начали блуждать по ее бедрам. — Мы грешим. — И выгнулась, чтобы помочь ему снять с нее трусики.

Он пригнулся к ее лицу и поцеловал в губы.

— Дорогая. Роки, Кристина, Роки…

— О, Альберт, — прошептала Кристина, — пожалуйста… пожалуйста… давай остановимся.

Он отстранился на мгновение, чтобы посмотреть на нее. Его руки неистово гладили ее лицо и шею.

— Как я могу остановиться? — прошептал он срывающимся голосом. — Как я могу, когда ты делаешь меня таким… — Его голос осекся. — Я даже не могу смотреть на…

Он сбросил джинсы. Она потянулась, чтобы почувствовать его готовность, и застонала, мягко обхватывая его за шею. А он тяжело выдохнул, обнимая ее руками, устраиваясь так, чтобы одна рука была под ее спиной. И вошел в нее.

Стук в дверь остановил их.

— Кристина!

Это была Конни.

Кристина мгновенно затаила дыхание и приложила руку к губам Альберта, чье тяжелое, натруженное дыхание продолжало нарушать тишину в комнате.

Стук повторился.

— Кристина, я ищу Альберта. Ты не знаешь, где он может быть?

Кристина задержала в своих объятиях Альберта, а затем отпустила.

— Конни, это ты? Нет, я его не видела. Послушай, сейчас так поздно.

Дверная ручка повернулась.

— Открой, пожалуйста, дверь, — проговорила Конни. Чувствовалось, что она очень взволнована.

— Конни, я так устала. Глаза не смотрят… — сказала Кристина, подавив стон Альберта. — Я даже глаза разлепить не могу, — закончила Кристина, нащупывая ладонью его рот. — Поговорим утром, хорошо?

— Ну открой, пожалуйста, хоть на секунду. Мне нужно с тобой поговорить.

— Конни, завтра. Хорошо?

Конни громко забарабанила в дверь.

. — Нет, плохо, Кристина. Очень плохо! Открой дверь.

— Конни, оставь меня в покое. У меня сегодня был очень трудный день. Поговорим завтра.

Конни продолжала барабанить в дверь, но Альберт и Кристина уже не слушали ее. Альберт перевернул Кристину на живот. Она утопила лицо в подушку, чтобы приглушить стоны, почувствовав руку Альберта на своем затылке. Он еще сильнее погрузил ее лицо в подушку. И еще она чувствовала его напряженный мускул страсти.

Но Конни не унималась. Она стучала и что-то выкрикивала.

Наконец Кристина услышала, как кто-то вышел в холл и сказал Конни, чтобы она заткнулась и все такое, иначе они позовут охранника. Конни не успокоилась. Через несколько минут кто-то подошел к двери и попросил Конни уйти. Она отказалась. Охранник постучал в дверь и попросил Кристину открыть. Но к этому времени Альберт и Кристина уже были изнурены, стихли и лежали, выбившись из сил. Руки Альберта гладили ее, ласкали. Он дул на ее покрытое испариной лицо.

Кристина сказала охраннику, что уже два часа, как пытается заснуть, и только сейчас ей это удалось. И вот ее будят. Она плохо себя чувствует и раздета. Так или иначе, но ему удалось увести Конни.

Потом они долго лежали без движения рядом друг с другом на ее узкой постели.

— Господи, Альберт, так больше нельзя, — тихо произнесла Кристина.

— Ты права. Поехали в Канаду.

— Что, навсегда?

— Да, — сказал он. — Давай уедем в Канаду навсегда.

Она легонько толкнула его:

— Парень, ты в своем уме? Тебе сейчас лишь бы что-нибудь сказать.

Он улыбнулся:

— Именно. Лишь бы что-нибудь.

Он лежал рядом, опираясь на локоть, и дул на ее лицо, а затем целовал ее.

Кристина думала о Конни. Как теперь Альберт будет выкручиваться? Что он ей скажет?

— Канада, говоришь? — задумчиво проговорила она. — Но почему именно Канада? Потому что далеко?

— Чем дальше, тем лучше, — сказал он. — А ты что, ехать не хочешь?

— Я так не говорила, — ответила она, как будто о чем-то размышляя.

— Поехали, — взмолился он. — У нас есть кое-какие деньги, ты же сама сказала. Значит, вообще никаких препятствий нет.

Она хотела спросить Альберта о его предстоящей скорой помолвке с Конни. «Как это так, ты собираешься увезти меня в Канаду и одновременно обручиться с ней?» — вот что она хотела у него спросить.

Альберт мягко толкнул ее:

— Ну так как?

— Ну, а когда эти деньги кончатся, что тогда?

— Тогда ничего. Добудем еще.

— Откуда?

Альберт откатился от нее и уставился в потолок.

— Мы с Говардом сейчас официально разведены, — сказала Кристина. — Бабушка умерла.

— Какие-то деньги у тебя наверняка припрятаны. Ты ведь отложила? Признайся, — настаивал Альберт.

— О чем ты говоришь? — вырвалось у Кристины, даже несколько резковато. — Нет денег. Нигде. Я же тебе говорила.

— Ну и что? Найдем работу. У нас будут деньги.

— Ты собираешься работать, Альберт? — усмехнулась Кристина.

— Конечно. А почему бы и нет? — Он подложил руки под голову. — На сей раз попытаюсь.

Теперь Кристина лежала на боку, опершись на локоть, и смотрела на его лицо. Она хотела сказать ему о деньгах, но ждала только подходящего момента. Она хотела ему сказать, что деньги есть, много денег. И когда он встрепенется, добавить, что когда он женится на Конни, вот тогда у него и появятся деньги. Кристина улыбнулась своей маленькой шутке.

— Что тут смешного? — спросил он.

— Ничего, ничего, — быстро проговорила она. Время для объяснений сейчас было не самое подходящее.

— Роки! Если я порву с Конни, ты порвешь с Джимом?

О Боже, опять начинается. Ей хотелось спросить: «С Конни ты собираешься порвать до или после помолвки?» Но не спросила.

— Альберт, не надо, пожалуйста, — сказала она. — Давай не будем.

Он скрипнул зубами и злобно произнес:

— Что ты нашла такого в этом своем Джиме?

— А в чем дело? — сказала Кристина защищаясь. — Он очень приятный парень. И хорошо ко мне относится.

— Ничего себе отношения, — произнес Альберт раздраженно. — По-моему, заниматься сексом ему религия не позволяет. Она у него какая-то особенная, его религия.

— Никакой такой религии у него нет. И мне ничего не известно о том, что ему не нравится заниматься сексом. По крайней мере, с тех пор, как мы стали встречаться…

— Да, Роки, ты права, — согласился Альберт, ревниво посмотрев на нее. — С тех пор как он начал с тобой встречаться, это занятие ему стало нравиться.

— Но для тебя ведь так даже удобнее. Верно?

— Да, — мгновенно отозвался Альберт. — Вначале я вообще не мог вынести мысли о том, что он прикасается к тебе. — Он сделал паузу. — Или вообще что кто-то прикасается к тебе.

— Хорошо, а как ты думаешь, что я должна чувствовать по отношению к тебе и Конни? — спросила Кристина.

Они замолчали. Кристина думала о Дне благодарения. Поехать с ним? Не оставаться здесь одной? Не ездить ни к Джиму, ни к Конни, ни к Говарду и не оставаться здесь одной, а уехать с ним отсюда далеко — в Канаду?

— Мы не должны никуда ехать, — неожиданно проговорил Альберт. — Десять кусков. У нас есть десять тысяч чертовых долларов. Мы должны их сберечь.

— Должны, — согласилась она нерешительно.

— Ага. У нас ведь никогда не было денег. — Он откатился от нее еще немного дальше. — У меня вообще никогда не было денег.

— А зачем тебе деньги? — спросила Кристина. — Ведь Конни всегда за все платит.

— Не только Конни, дорогая Роки, — сказал Альберт, глядя на нее в полумраке. — Не только она.

А затем они заснули. Голые, на узкой постели.

Глава 2

ПОНЕДЕЛЬНИК

Кристина торопилась на семинар по современной христианской мысли, который начинался в семь сорок пять. Чтобы сэкономить время, она напялила на себя то же самое, что носила в воскресенье. Только сменила шорты на джинсы. Альберт валялся на постели вместе с Аристотелем, который лениво растянулся на боку.

— Прогони его с постели, — сказала Кристина. — От его шерсти уже вообще некуда деваться. Она везде, куда ни посмотри.

Альберт не прикоснулся к собаке:

— Ну если его шерсть уже повсюду, тогда все равно ничего нельзя сделать.

— Альберт! — сказала она, повышая голос. — Аристотель! Пошел вон!

Пес нехотя сполз с кровати. Он знал, что за это бывает трепка.

Кристина села рядом с Альбертом и погладила его ногу.

— Что ты собираешься сказать Конни?

Он выглядел мрачным и печальным. Таким он бывал всегда, когда не высыпался. С огромными черными запавшими глазами на бледном лице он смахивал на привидение.

— Не беспокойся, что-нибудь придумаю, — проговорил он и слабо улыбнулся.

Кристине было совсем не до смеха.

— Я уверена, что придумаешь. Скажи ей, что зашел к себе, прилег на минутку и заснул как убитый.

— Роки, врать ты так и не научилась и вряд ли научишься. Ты что, дорогая, никогда не слышала, какие она умеет закатывать публичные скандалы? Так что…

Кристина посмотрела на окно, на голубые предрассветные сумерки. Чувствовалось, что на улице очень холодно.

Она вспомнила Конни, как та стояла вчера ночью под ее дверью, барабанила в нее. Что ей было нужно? Хотела обнаружить самое худшее? Что она обманута?

— Я собираюсь ей сказать, — подал голос Альберт, — что ты не могла пойти с Аристотелем и я пошел выгулять его. Скажу ей, что я прошел через рощу до общежития Френки и так устал, что заснул там у него.

— А что, если она звонила Френки?

— Френки после двенадцати трубку не снимает.

— А что, если она ходила к Френки?

— Она не ходила. Не могла.

— Хорошо, а как ты собираешься проинформировать Френки насчет этого маленького вранья?

— Тут нет проблем.

— Понятно. Френки всегда тебе подыграет.

— При чем тут «подыграет не подыграет»? Просто он мой друг, вот и все, — сказал Альберт, вставая с постели и грустно поедая ее глазами. — Что это на тебя сегодня нашло?

Кристина покачала головой, на душе у нее было невероятно паршиво.

— Ничего, я только…

«Что же должно произойти, чтобы действительно начать все сначала? Как начать новую жизнь? Разве вчера я не собиралась заняться этим? Только вчера… Разве не говорила себе об этом?»

— Конни поверит этому, увидишь. — Альберт взял поводок с ошейником и начал надевать его на Аристотеля. — Помни: она хочет в это верить. Зачем же ей нужна правда? Что она будет делать с этой правдой? Это самое главное, что нужно нам помнить. И все, что мне следует сделать, так это чтобы она получила возможность поверить в то, во что хочет поверить. Все очень просто.

Кристина уныло поднялась с постели.

— Просто, говоришь? На самом деле это один из самых дурацких вариантов объяснения случившегося.

Он пожал плечами:

— Ну так придумай лучше.

Кристина собирала книги.

— Нам не надо больше так делать, Альберт. Не надо.

Он подошел к ней.

— Ты говоришь это сейчас. — Он произносил слова медленно, стараясь успокоить Кристину, а свободной рукой поглаживал ее спину.

— Я буду говорить это всегда. — Она оттолкнула его. — Только я… я не смогу больше это делать. Я начинаю себя ненавидеть, и… — Она замолкла.

— И что?

— Ничего.

— И? Продолжай. Ты начинаешь ненавидеть меня?

— Я этого не говорила.

— А может быть, и говорить не надо? И без того ясно? — Его черные глаза вспыхнули.

Она отстранилась, так до сих пор и не привыкнув к проявлениям его взрывного темперамента:

— Мне надо идти.

Он пожал плечами и спросил:

— Где твое пальто?

— В Фаренбрее.

— А-а-а. Так возьми мою куртку.

— А как же ты?

— У меня две. — Он отпер дверь и выглянул наружу.

— Все чисто, — прошептал он и быстро выскользнул в холл к своей комнате. Она последовала за ним.

— Я не могу взять твою куртку, — сказала Кристина. — Джим и Конни увидят меня в ней, и что я им скажу?

— Сообрази что-нибудь умное.

— Да? Что я забыла свое пальто в том месте, где мы с Альбертом провели ночку, поэтому он одолжил мне свою куртку?

— Нет, что-нибудь поумнее.

Она глубоко вздохнула и попрощалась:

— До встречи, Альберт.

Он изучал ее некоторое время.

— Увидимся вечером, — сказал он, протягивая ей свою коричневую кожаную куртку.

Она покачала головой и попятилась назад к стеклянной двери, которая вела к боковой лестнице.

— Рок, — крикнул ей Альберт, вдруг что-то вспомнив. — С днем рождения.

Она без улыбки кивнула.

— Ты подумаешь насчет Канады?

Кристина печально улыбнулась и неуверенно покачала головой.

Застекленная дверь с шумом захлопнулась.

* * *

После занятий у Кристины была тренировка, потом она приняла душ. Когда она вышла на улицу и направилась к своей машине, ее длинные волосы были все еще влажными. «Мустанг» закашлялся, начал захлебываться и трещать. Так продолжалось несколько минут.

«До чего же у меня отличная машина, — подумала она, пытаясь мысленно задобрить ее. — Ну давай же, давай, голубчик, дорогой мой автомобильчик. Я буду о тебе заботиться, когда ты заболеешь. Обещаю. Ведь ты мой верный дружок. Ну давай же, милый, поехали». Наконец мотор начал неуверенно работать. Кристина закрыла глаза: «Слава Богу. Ты дерьмо, а не машина. Вот ты кто. Понял?»

Кто-то громко постучал в стекло. Кристина открыла глаза. Рядом, скрестив руки, стояла Конни.

«О нет, только не это», — взмолилась Кристина и приспустила стекло.

— Привет, Конни. В чем дело? Я опаздываю.

— Ты всегда опаздываешь, — сказала Конни.

— Опаздываю — и ничего не могу с собой поделать, — примирительно согласилась Кристина. Внутри у нее скребли кошки.

— Ты спрашиваешь, в чем дело? — спросила Конни, раздраженно теребя свои волосы и наматывая локон на указательный палец. — Почему ты ночью не открыла мне дверь?

— Я же сказала тебе, что очень устала. Я только-только заснула, когда ты постучала. Крепко заснула.

Конни уперлась в Кристину неподвижным взглядом и с подозрением спросила:

— Заснула, говоришь? И поэтому не могла открыть дверь?

— Почему не могла? Могла, — сказала Кристина. — Но не захотела. Я лежала совсем голая и такая усталая, что ни рукой пошевелить, ни ногой. Понимаешь, бывает иногда такое состояние. А, кроме того, ты, кажется, была не одна в коридоре.

Глаза Конни сузились, превратившись в щелочки.

— А ты в своей комнате была одна?

Кристина испугалась. Неужели это должно случиться сейчас? Прямо здесь, на автостоянке?

— Констанция, — громко произнесла она. — В чем ты, собственно, меня обвиняешь?

— Ни в чем, — быстро сказала Конни. — Ни в чем. Я просто вне себя от злости, что ты не захотела открыть мне дверь. Обычно ты вообще не запираешься. — Она сделала паузу. — И я знаю, что Джима у тебя не было.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я искала Альберта.

— У Джима?

— Везде.

Кристина вздохнула:

— Конни, как часто ты находила Альберта в комнате Джима? Альберт никогда не ходит к Джиму. Никогда.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что мне сказал Джим. — На самом деле это ей сказал Альберт. В последнее время Альберт по возможности избегал общества Джима один на один.

Кристина немного расслабилась:

— Извини, если я тебя обидела. В следующий раз обязательно открою. Хорошо? — Она опустила стекло.

— Знаешь, — сказала Конни, — я просто… Я просто не знала, что и подумать. Где Альберт? Он сказал, что зайдет в свою комнату только на минутку.

— А-а-а, — протянула Кристина, не зная, что еще сказать. — Надеюсь, в конце концов, он объявился?

— Нет, — проронила Конни плаксиво, глотая слезы. — В этом-то все и дело.

Наступила пауза. Кристина избегала прямого взгляда Конни и смотрела куда-то мимо, а та стояла, переминаясь с ноги на ногу, вроде бы собираясь с мыслями. Кристина посмотрела через лобовое стекло на Хинман-Холл, видневшийся за деревьями. Можно было разглядеть окна ее комнаты на четвертом этаже. Как было бы хорошо оказаться сейчас там. Она перевела взгляд направо и увидела мост. Мост Кристины. «Может быть, действительно скоро выпадет снег… Я выпью несколько бокалов, пройду по перилам и перестану наконец бояться?»

Она снова повернулась к Конни.

Та хотела, видимо, что-то спросить, но никак не решалась. Наконец Конни откашлялась:

— Крисси, хм, послушай. Твоя собака, Аристотель… Пес был с тобой?

— Когда?

— Ну, прошлой ночью.

Сердце Кристины упало: «Она пытается загнать меня в ловушку. Но что мне сказать? Я даже не знаю, говорила она уже сегодня с Альбертом или нет. Она определенно пытается поймать меня на чем-то. Но на чем?»

— Что-то не помню, — неопределенно ответила Кристина. — Послушай, мне действительно нужно…

— Альберт сказал, что вчера ночью он ходил гулять с Аристотелем вместо тебя.

Внутри у Кристины разжалась пружина. Виду она, конечно, не подала.

— Да. Он заходил и взял собаку.

— Он заходил! — воскликнула Конни. — Значит, ты его видела?

— Не больше минуты, — ответила Кристина.

— А что потом?

— Что значит «потом»? Потом я заперла дверь.

— Почему тебе пришло в голову запираться?

— Потому что я собиралась лечь спать, а он ушел надолго.

— Насколько это надолго?

— Не знаю, Конни. Он вообще никогда не приводит Аристотеля обратно. — Она не знала, что еще можно сказать, а Конни по-прежнему казалась неудовлетворенной. Кристина сделала вид, что задумалась. — Может быть, он пошел к Френки?

— Вот именно это он мне и сказал. Но он говорит, что возвращался и стучался к тебе, но ты не отозвалась.

— А во сколько это было? Я не слышала, чтобы кто-то стучал, — проговорила Кристина, лихорадочно соображая, как ей выкрутиться из этого двусмысленного положения. «Альберт, ну почему ты сначала не поговорил со мной?»

— Но когда я стучалась, ты, надеюсь, слышала. Кстати, через сколько это было после того, как он ушел с Аристотелем?

— Не знаю. Может, с полчаса прошло, может, больше. Это уже был не первый раз, когда Конни допрашивала Кристину. Оставалось надеяться, что этот будет последним. После Эдинбурга подозрительность Конни по отношению к Альберту и Кристине непрерывно нарастала. В первое время, когда Конни и Кристина жили вместе, Кристина никогда не подпадала под подозрение, хотя Конни всегда была уверена, что Альберт встречается еще с кем-то.

Кристина подняла на Конни свои темные грустные глаза. У той было такое выражение, как будто она все это проглотила и теперь переваривает. То есть заставила себя поверить объяснению, в которое поверить трудно. Приняла это объяснение. Кристина сейчас остро ненавидела себя за эту ложь.

— Конн, я-то думала, что он с тобой. Я думала, он отвел Аристотеля к тебе.

— Так вот: этого не было, — сказала Конни, стараясь, чтобы голос не срывался.

Кристина потянулась и взяла Конни за руку.

— Мне очень жаль, что у тебя такое настроение. Но все будет хорошо. Ты же знаешь: Альберт тебя любит.

— Знаю ли я? Ничего я не знаю.

— Да что ты, в самом деле! Это же видно невооруженным глазом. Он всегда смотрит только на тебя. Это же очевидно.

Конни пристально посмотрела на Кристину и спросила:

— Ты смеешься надо мной, да?

— Нет, конечно, нет. — «И чего я только влезла с этими утешениями?»

— Ты говоришь, он на меня смотрит? — Конни громко рассмеялась. — Ты дурачишь меня, Кристина. Ты когда-нибудь замечала, как Альберт смотрит на тебя?

Кристина знала, как смотрит на нее Альберт. Однако произнесла с невозмутимым видом:

— Конн, я не понимаю, что ты…

— Кристина! — Конни совсем разволновалась. — Он смотрит на тебя, и ты на него, вы смотрите друг на друга, как… Я не знаю… как если бы… Я не знаю… как если бы у вас это на всю жизнь. Как будто он отправляется на войну и там непременно погибнет и сейчас смотрит на тебя в последний раз. Господи, это сводит меня с ума. Не говори только, что ты этого не замечаешь!

— Конни, я извиняюсь, но я действительно ничего такого не заметила.

— Ага, Альберт твердит то же самое. «Конн, ты просто с ума сошла, — говорит он. — Конн, я, наверное, был просто голоден. Конн, да на Френки я смотрю точно так же» или «Конн, ты просто глупышка. А как, по-твоему, я смотрю на тебя?».

Кристина начала чувствовать неприятное жжение в животе.

— Что ты хочешь от меня услышать, Конни? — произнесла она вяло.

Конни продолжала, как будто не слышала вопроса Кристины.

— Я сказала ему, что меня не волнует, прикасается он к тебе или нет, потому что, возможно, он этого и не делает, и не важно для меня, говорит он тебе что-нибудь особенное или нет, потому что, наверное, ничего такого особенного он не говорит, но сводит меня с ума именно то, как он смотрит на тебя. Я просила его не смотреть на тебя больше. — Конни глубоко вздохнула и резким жестом отбросила с лица волосы. — Господи, это все так нелепо и абсурдно!

— Я согласна, — тихо проговорила Кристина. Посмотрев на часы на приборной доске, она вышла из машины, подошла и обняла Конни. Та не протестовала, но сама не обняла ее.

— Конн, я очень сожалею, что у тебя такое настроение. Ну давай же, девочка, перестань дуться. — Рука Кристины крепко обнимала ее плечи.

— Я что, действительно сумасшедшая, Крисси? Просто поехала крыша, да?

— Да, — сказала Кристина, все еще чувствуя дискомфорт в желудке. — Ты просто спятила.

— Крисси, — настаивала Конни, — я видела вас… Однажды.

Кристина выждала минуту, может быть, две, воображая самое худшее, прежде чем произнести:

— Где?

— В библиотеке Бейкер. Вы сидели в боковом проходе и смотрели вместе книгу.

— Когда это было?

— Не знаю. Несколько недель назад.

— Мы, наверное, занимались. Я думаю, мы читали Ницше.

— По-моему, вы тогда ни единой частью тела не соприкасались друг с другом, но все равно мне стало ужасно плохо, когда я увидела вас вдвоем.

— Конни, — мягко настаивала Кристина, — мы просто занимались.

— Да, я знаю, — проговорила Конни упавшим голосом. — Именно так Альберт мне потом и сказал. Но понимаешь… Послушай, Крисси, я знаю, он любит меня, я знаю, что все у нас в порядке, но ничего не могу с собой поделать. На меня иногда находит. Извини.

Кристина обняла Конни еще крепче. «Боже мой, она еще извиняется передо мной!»

Лицо Конни слегка прояснилось, и Кристина почувствовала себя еще хуже. «Больше никогда не буду врать. Это станет моим новым девизом. Не врать. Я изменю свою жизнь и не буду больше врать».

— Мне пора. — Кристина вернулась в автомобиль и включила заднюю передачу.

— Поезжай, поезжай. — Конни отступила от машины. — Спасибо за разговор.

— Конечно, конечно, — сказала Кристина, направляясь к «Красным листьям». Как же она себя ненавидела!

В «Красных листьях» ее ждал сюрприз. Бетти, ее приятельница и одновременно начальница, купила Кристине торт-мороженое. Это было приятно, хотя, если признаться, мороженое она не любила с детства.

Помощницы Бетти вместе с девушками — пациентками «Красных листьев» в складчину купили ей в подарок черную кожаную сумку.

Растроганная Кристина загадала туманное желание, имеющее отношение к запаху сосновых шишек, к горам, к морозному воздуху и надежде, и задула свечи. Затем она разрезала торт, а Бетти принялась его раздавать.

Кристина уселась в свое постоянное кресло в гостиной. К мороженому она относилась более чем равнодушно, но, несмотря на это, съела предложенный кусок и попросила второй. После этого она взяла свой рюкзачок и начала перекладывать бумажник, разные письма, бумажки, несколько журналов и всякую мелочь в новую сумку. Посмотрев на приветливые, ласковые лица женщин за столом, Кристина подумала, что жизнь не так уж плоха.

Бетти, изящной женщине, правда несколько мрачноватого вида, с бледной кожей и острым носом, было около тридцати. «Красные листья» принадлежали ей. Вначале ими владели ее родители, Джон и Оливия Барретт, местные филантропы, которые много делали для общины. Список их добрых деяний был внушительный: они внесли свою лепту в создание нескольких библиотек, благотворительных учреждении, приютов для бездомных и столовых для бедняков. Но заведение «Красные листья» было их самой важной благотворительной акцией: единственное учреждение такого рода в округе, и оно немедленно стало знаменитым.

Когда Кристина училась еще на первом курсе, ей как-то на глаза попалась брошюра о «Красных листьях» при Дартмутском медицинском центре имени Хичкока, и она согласилась работать там в рамках программы работа — учеба [19]. Вот уже три года, как она приходит сюда каждый понедельник и четверг после обеда. Конечно, Кристине хотелось, чтобы здесь платили больше, особенно в те месяцы, когда у нее тощал кошелек, но более важным было то, что это позволяло ей два дня в неделю бывать вне Дартмутского колледжа, а выезжать за его пределы время от времени для Кристины было необходимо. К тому же беременные девушки ее обожали.

К недостаткам этой работы можно было отнести, как это ни странно, детей. Новорожденных младенцев. И дело не в том, что Кристина не любила детей. Очень любила. Наоборот, она настолько к ним привязывалась, что, когда они, наконец, покидали «Красные листья» со своими мамами или с приемными родителями, Кристина чувствовала, что от нее уходит какая-то часть ее самой.

Конечно, рано или поздно придется отсюда уходить. Но пока она старалась об этом не думать. Воспитатели ее любили, девушки души в ней не чаяли, ведь Кристина была здесь единственной из Дартмута. У нее было такое чувство, как будто она играет еще в одной баскетбольной команде — центровая в «Красных листьях».

Прежде чем Кристина поднялась наверх, они с Бетти немного поболтали.

— Как твои друзья? — спросила Бетти. — Ты по-прежнему с ними часто встречаешься? Ведь ты постоянно занята.

— Да, времени у меня всегда не хватает, но вижусь я с ними регулярно. Вот сейчас пишу статью о смертной казни для Джима, а с Конни мы ходили в кино в прошлую пятницу, на вечерний сеанс. Смотрели…

— А Альберт? С ним ты видишься часто?

Сдерживая улыбку, Кристина внимательно посмотрела на Бетти и утвердительно ответила:

— Да, мы время от времени встречаемся. У него все хорошо.

— Как я рада это слышать. Знаешь, можешь пригласить их сюда как-нибудь на воскресенье, если будет время. Это было большим событием для всех девушек, когда ты привела своих ребят несколько месяцев назад, и вы играли в баскетбол на нашей площадке. Может быть, ты опять организуешь такой поход? — Бетти говорила, избегая смотреть прямо в глаза Кристине.

Кристина улыбнулась и коснулась руки Бетти.

— Спасибо. Да. Конечно-конечно. Может быть, я смогу уговорить их на воскресенье сразу же после Дня благодарения. Пойдет?

— Это будет прекрасно, — искренне обрадовалась Бетти.

— Где Эвелин?

— Пошла наверх. Она что-то плохо себя чувствует. Спрашивала о тебе.

Кристина начала подниматься по лестнице.

— Она дня прожить не может, — крикнула ей вслед Бетти, — чтобы не спросить, когда ты придешь в следующий раз. Что ты такое сделала для этой девушки?

— О, сама не знаю, — отозвалась Кристина.

— Но учти: у нее сейчас очень трудный период.

Пятнадцатилетняя Эвелин Мосс, беременная близнецами, прибыла в «Красные листья» еще летом, сразу же после окончания учебного года в школе. Высокая симпатичная рыжеватая блондинка, Эвелин мучилась утренними приступами тошноты и находилась в глубокой депрессии. Кристина свой летний семестр с июня по сентябрь работала в «Красных листьях» и видела, как Эвелин медленно, но верно разрушает свое здоровье. В течение всего лета она хотела прервать беременность. Она повсюду таскалась за Кристиной, беспрерывно что-то жевала и сильно поправилась. У нее резко подскочило кровяное давление.

Так продолжалось три месяца, потом Эвелин есть прекратила и начала плакать. Это продолжалось тоже три месяца, то есть по сей день. О том, чтобы прекратить беременность, речи уже не могло идти. Теперь ей не хотелось расстаться со своими детьми. Кристина пыталась убедить Эвелин, что сделать это необходимо, но та и слышать ничего не хотела.

Кристина попыталась убедить Эвелин, приводя статистику. «Она вся работает против тебя», — говорила ей Кристина, рассказывая о том, какое количество матерей-подростков исключено из средней школы, о том, сколько их сейчас получает нищенское пособие — где-то на уровне черты бедности, сколько у таких матерей вырастает детей с психическими отклонениями. Но ничего из того, о чем говорила Кристина, облегчения Эвелин не приносило. Она думала только об одном и не слушала никаких доводов. Родители Эвелин сказали, что она должна передать детей на усыновление, а Эвелин была еще в таком возрасте, когда родителей слушаются.

Рыдания Эвелин Кристина услышала задолго до того, как открыла дверь.

— Привет, Эви. Это я, — бодро заговорила она. Эвелин заплакала еще сильнее. — Вот это приветствие, — Кристина села на постель рядом с девушкой и погладила ее живот. — Как держимся?

Эвелин душили рыдания, она не могла говорить.

— Ну хватит, дорогая, хватит, девочка. Возьми себя в руки. Осталось всего несколько недель.

— Никаких нескольких недель не осталось, — прохныкала Эвелин. — Ничего не осталось. Меня больше не будет.

— Ну в чем, спрашивается, дело? — разволновалась Кристина. — Почему это тебя больше не будет?

Эвелин схватила руки Кристины:

— Крисси, пожалуйста, поговори с моей мамой! Пожалуйста! Я никому не хочу отдавать своих детей!

Эвелин рассказывала Кристине о своих родителях, которые всю свою жизнь прожили в маленьком городке Лайм. Это были люди с достоинством, и оно не могло им позволить, чтобы их единственная дочь завела внебрачного ребенка в пятнадцать лет. Это был бы первый случай в седьмом поколении семьи Мосс. Для Доналда и Патриции Мосс не было иного выхода, как отправить свою дочь в «Красные листья», а соседям сказать, что она поехала в Миннесоту навестить больную тетю. Эвелин просто не может как ни в чем не бывало возвратиться из Миннесоты с двумя младенцами, отец которых попросту неизвестен. Эвелин призналась как-то Кристине во время одного из их доверительных разговоров, что она сама не уверена, кто отец, хотя на этот счет есть два серьезных подозрения. Когда оба парня лично предстали пред очи родителей Эвелин, они все обвинения в нарушении норм морали в свой адрес решительно отмели, признавшись, правда, что, возможно, если такие нарушения и были, то только со стороны Эвелин. Они были очень напуганы. Еще бы, перспектива жениться в пятнадцать лет им вовсе не улыбалась. Они хотели окончить школу.

Кристина знала, что переговоры с родителями Эвелин ничем не помогут.

— Эви, — сказала она мягко, — я попытаюсь поговорить с твоей мамой в следующий раз, когда она приедет. Хорошо? Я поговорю с ней. — Она сделала паузу. — Но, Эвелин, даже если их усыновят, то все равно им будет хорошо. Я уверена. Их будут любить.

— О, пожалуйста, — захныкала Эвелин, — не надо! Неужели ты ничего не понимаешь? Я не хочу их никому отдавать!

Кристина погладила живот девушки и тихо произнесла:

— Понимаю, Эвелин. Я все понимаю.

Эвелин попыталась от нее отодвинуться:

— Как же ты можешь такое говорить?

Что еще могла сказать Кристина этой несчастной девушке?

— Эвелин, их будут любить, — повторила она. — А ты будешь продолжать жить дальше. У них будут отличные родители. У них будут двое взрослых, чудесных родителей…

— Я не хочу, чтобы у них были чужие родители! — закричала Эвелин. — Я хочу, чтобы у них была я! — Эвелин сидела на постели красная, несчастная и грузная. Она тяжело дышала.

— Эви, не надо доводить себя до такого состояния, — сказала Кристина, успокаивая девушку. Затем улыбнулась и сделала попытку пошутить: — Не могу себе представить, как принимают роды.

— Бетти знает, — серьезно заметила Эвелин. — Ей приходилось принимать однажды ребенка у подруги, когда ее машина сломалась и нельзя было вовремя попасть в больницу.

Кристина об этом случае знала. Но там было совсем другое. Машина вовсе не сломалась. Произошла автомобильная авария. Ребенка спасти не удалось. А сама Бетти получила серьезное повреждение позвоночника и навсегда осталась с больной спиной.

— Здесь пока еще все в своем уме. Никто, кроме доктора, твоих детей принимать не станет.

— Вот это правильно. Моих детей!

— Эвелин, пожалуйста, перестань.

Эвелин откинулась на подушки. Ее большой живот торчал вверх, почти перпендикулярно к телу.

— Я хочу, чтобы они остались там, внутри у меня, навсегда, — прошептала она.

Кристина сняла с Эвелин носки и начала массировать ее ступни.

— Когда я была маленькой девочкой, — сказала она тихо, — я думала, что это возможно. Я думала, что детки остаются там внутри до тех пор, пока ты сама не захочешь, чтобы они вышли.

Эвелин продолжала жалобно подвывать:

— Пусть остаются во мне навсегда и никогда меня не покидают, никогда не покидают свою мамочку…

Она начала плакать снова. Ее живот вздымался и опускался. Это был единственный, если можно так выразиться, живой предмет, который жил своей жизнью в этой маленькой комнате.

— Знаешь, — сказала Эвелин, шмыгая носом, — я даже придумала имена, которые им дам. Джошуа и Сэмюэл. Джош и Сэм. Тебе нравится?

Кристине хотелось было сказать Эвелин то, что Бетти велела говорить всем беременным девочкам-подросткам, которые отдают своих младенцев на усыновление: они теряют право давать своим детям имена и никакого общения никогда у них с детьми не будет. Они не имеют права ничего покупать для своих детей, а также шить, вязать или думать о том, чтобы провести первые дни с младенцами. Джош и Сэмюэл. Ну разве это не прелесть? Джош и Сэм — так звали как раз этих двух мальчиков, которые развлекались с Эвелин Мосс, а потом отказались от отцовства. Кристине раньше казалось, что Эвелин приводит в бешенство даже сама мысль о них.

— Твои родители вчера приходили? — спросила Кристина.

Эвелин кивнула и ответила уже спокойнее:

— Мама сказала, что скоро все кончится, и тогда я смогу возвратиться назад, и мы снова будем жить, как прежде. — Она вытерла глаза.

Кристина хотела сказать, что рождение ребенка все меняет навсегда, что никогда уже они не будут жить, как прежде, но она только погладила живот Эвелин, чувствуя, как маленькие ножки пинают его изнутри.

Время пролетело незаметно. Вот уже и пять часов, пора уходить.

Внизу она снова поблагодарила всех за торт и сумку и ушла.

Собираясь сесть в машину, Кристина услышала, как брякнула форточка одного из окон на третьем этаже. Она подняла глаза.

Это была Эвелин.

— Крисси, ты придешь в больницу, когда я буду рожать? — крикнула она.

— Конечно, приду, Эви! — крикнула Кристина. — Конечно, приду.

— Хорошо. Ты ведь на Благодарение никуда не уезжаешь? А то я могу начать рожать в любую минуту!

О поездке куда-нибудь на Благодарение не хотелось и думать. Сегодня уже понедельник. Завтра последний день занятий. «Никуда я, скорее всего, не поеду. Да и не хочется что-то. Эвелин вполне может рассчитывать на мою поддержку».

— Нет, — сказала Кристина. — Я останусь. Пусть Бетти позвонит мне, когда у тебя начнется. Я приеду в больницу.

— И будешь держать меня за руку? Кристина кивнула.

— И буду держать тебя за руку, — проговорила она мягко.

Эвелин послала ей воздушный поцелуй и закрыла окно.

Обычно Кристина возвращалась домой по шоссе номер 1-20, сворачивала налево, на Ист-Вилок, а затем направо, на Колледж-стрит, чтобы выехать на дорогу, ведущую к общежитию, ту, над которой был перекинут мост Кристины. Но сегодня она проехала немного дальше на запад, к городку под названием Ливан, и свернула на шоссе номер 10. Так было дальше, но дорога лучше, и летом она иногда ездила этим путем. Окрестности здесь живописнее. Однако было уже темно, и окрестности не видны. Она сама не знала, что заставило ее поехать по шоссе номер 10. Наверное, просто она задумалась об Эвелин, о том, что той придется отдать своих детей чужим людям на усыновление, и не успела вовремя свернуть на шоссе номер 1-20. Кристина ехала по извилистой двухполосной дороге со скоростью тридцать миль в час и думала о Джошуа и Сэмюэле. А затем она начала думать об Альберте и Канаде. Альберт прав. Канада — это было бы чудесно. Как и в Эдинбурге.

Те три месяца, что они провели в Эдинбурге весной девяносто первого года, были самыми счастливыми в ее жизни.

Денег у них не было, общежитие, где они жили, старое и холодное, и негде заниматься. В Шотландии Кристина даже похудела. Большей частью приходилось есть один и тот же суп и спагетти. Свои пенни они экономили, чтобы сходить в паб в пятницу вечером. Кристина вспоминала улицы с булыжными мостовыми, дома в стиле Тюдоров, церкви — это первое, что ей вспоминалось всегда, а также остров Малл в проливе Тайра. Они ездили туда на новогодние праздники. Остановились в маленькой гостинице, пили с местными жителями эль, да и тем, что покрепче, тоже не гнушались, а Новый год встретили на пустынном берегу Ирландского моря. Она вспоминала горы, озера, одуванчики и желтые нарциссы, которые только начинали цвести. Она вспоминала себя и его в Эдинбурге. Она помнила, какими они были тогда. Ни отчаяния, ни стыда. Им казалось, что в целом мире существуют только они двое.

Пока однажды они, веселые и беззаботные, не остановились на улице перед гадалкой. Что заставило их раскошелиться на два фунта, чтобы она прочитала по руке судьбу Кристины? Этого и сейчас не понять. Кристина зашла к гадалке за грязную пеструю ширму, и горбунья сразу же резко схватила ее руки и повернула ладонями вверх. Кристина попыталась вырваться, небесполезно. Захват был крепкий. Диалект, на котором говорила старуха, Кристина едва понимала, но выражение ужаса на ее лице запало в душу, и надолго. Именно ужаса — это она поняла хорошо. Ей приходилось видеть подобное выражение и прежде. Старая ведьма не отпускала руки Кристины, она держала их и что-то бормотала, затем закричала. Этого Альберт не выдержал и тоже зашел за ширму. Встретившись с растерянным взглядом Кристины, он освободил ее руки. Они заторопились прочь, почти побежали. Кристина слышала, как старуха что-то кричала им вслед. Эта встреча с гадалкой была единственным неприятным эпизодом, омрачившим их радостное трехмесячное существование.

Печка работала плохо. Ветер проникал внутрь машины, и стало очень холодно. На шоссе номер 10 освещения практически не было, только дубы и клены и много американских ясеней, желтые листья которых осенью такие нежные и красивые. За трое суток до Дня благодарения силуэты деревьев только угадывались по обеим сторонам дороги.

Кристина ехала и вспоминала Эдинбург. За несколько секунд до того, как автомобиль начал огибать водохранилище, она подумала: «Как хорошо было бы поехать в Шотландию насовсем. Жить». И одновременно на периферии сознания вдруг возникла мысль о столовой, о том, что там сегодня вечером на ужин макароны с сыром, как всегда по понедельникам, и будут ли на праздники по-прежнему подавать только гамбургеры и «богатырские бутерброды», сделанные из целого батона.

Приемник, настроенный на станцию, передающую музыку кантри, играл «У нас всего лишь размолвка».

Ты считаешь,

Что, взрослея, мы с тобой иными стали,

Потому что прежних чувств

Ты не в силах наскрести…

Кристина увидела встречный автомобиль. Это случилось как раз тогда, когда она находилась на самой середине дорожного поворота. То ли потому, что было темно и она неправильно оценила ширину дороги, то Ли еще по какой причине, но Кристина вдруг резко взяла вправо. Однако огни стремительно надвигались. Встречный автомобиль находился уже совсем близко. Кристина повернула руль еще немного вправо и услышала, как шины зашуршали по гравию на обочине. «Мустанг» занесло, руль перестал слушаться. Пытаясь выправить положение, Кристина быстро вывернула влево. Но, видимо, переусердствовала.

Машину снова занесло, и Кристина в панике нажала изо всех сил на тормоз. Его, наверное, заклинило, потому что «мустанг» швырнуло влево, прямо на огни приближающегося автомобиля.

Кристина услышала, что встречный непрерывно сигналит, услышала визг тормозов. И тут «мустанг» окунулся в море света, раздался громкий удар (именно громкий, а не сильный — так запомнилось Кристине), и ее бросило на лобовое стекло. Она почувствовала, как оно раскололось.

«Мустанг» дважды прокрутился на месте и, перевернувшись, грохнулся на обочину. Сердце Кристины замерло, как перед прыжком. У нее хватило времени только подумать: «Ого, вот это да, неужели я умираю? Но я не хочу умирать, не хочу!» Машина с тяжелым ударом приземлилась на колеса в нескольких метрах от воды.

Кристина открыла глаза и закрыла их снова, потом опять открыла и снова закрыла. Впрочем, все равно видно ничего не было. Сплошная темень. «Это, наверное, потому, что я умерла», — подумала она. Потому что как это так: с открытыми глазами — и ничего не видеть? Конечно, это смерть. И ничего при этом не чувствовать. Не иметь возможности пошевелить ни рукой, ни ногой. Смерть. Но что-то все же напоминало ей о жизни. Она сперва не могла понять, что именно, но что-то напоминало ей настоящую жизнь, что-то знакомое, совершенно не имеющее отношения к потустороннему миру.

Работало радио.

Так что, знаешь, давай не будем

Ворошить все наше былое.

Потому что ужасно трудно нам

Друг другу в глаза глядеть.

И давай не искать виноватых,

В этом нет никакого толка.

Просто будем считать, что с тобой у нас

Всего лишь была размолвка…

Кристина потянулась выключить это чертово радио и подумала, что вряд ли там, после жизни, станут играть такую легкомысленную музыку.

Боли она не чувствовала. С одной стороны, это было хорошо. Кому охота чувствовать боль? Но с другой стороны, боли не чувствуют только мертвые.

Но она слышала. Шуршание листьев, ветвей и звук шагов. Они торопливо шаркали по склону. Что-то возникло в окне слева от нее. Не что-то, а кто-то. Мужчина. Нос у него был в крови, а в глазах застыл ужас. Он едва шевелил губами. Кристина с трудом поняла его слова.

— Как вы? Живы?

Она попыталась опустить стекло, но его заклинило. К тому же не удавалось ухватиться за ручку. Рука ей не подчинялась. Пальцы не сжимались.

Она попыталась кивнуть, но тоже что-то не сработало. «Я жива. Жива», — пыталась сказать Кристина, но не могла услышать своего голоса. Ей очень хотелось выбраться из машины.

— Подождите здесь, — скорее догадалась Кристина, чем услышала то, что произнес мужчина. — Подождите здесь. Я пойду позову на помощь. Посидите немного, я сейчас.

Она откинулась на спинку сиденья. «А куда мне деваться? Буду сидеть. А собственно, куда мне вообще нужно было? Куда я ехала? Ах да, домой. Я бы не возражала оказаться дома. Но где он, мой дом? Моя комната. Моя захламленная комната с узенькой кроватью, и столом, и псом, который небось валяется сейчас на постели. Уже все простыни и одеяла провоняли псиной. Но это единственный дом, какой у меня есть, и я хочу оказаться там немедленно».

Она протянула руку и попыталась отстегнуть ремень безопасности. А двигатель в машине до сих пор работает? Может быть, показалось? Точно она определить не могла. Ремень сильно впился в грудную клетку и в правое бедро Кристины. И освободиться от него ей не удалось. «Что заставило меня пристегнуться, и именно сегодня? Да, но на то, видно, воля Господня. Грешниц Он, видно, тоже спасает».

И все же как-то удалось отстегнуться, и Кристина правой рукой провела вначале вдоль своего тела, а потом попробовала дверцу. Она не открывалась. И стекло не опускалось. Фары «мустанга» были погашены, хотя в этом она уверена не была. Какие уж тут фары, когда такая темень. Что же случилось?

Она медленно передвинулась на пассажирское сиденье и попыталась открыть правую дверцу. Ее тоже заклинило. Она встала коленями на сиденье и попыталась пролезть через разбитое лобовое окно. Но это было не так-то просто. Дело в том, что она не могла поднять левую руку, чтобы опереться. В конце концов ей удалось просунуться в лобовое окно, и она выпала, шлепнувшись на землю. Кристина пошевелила рукой, ей показалось, что она в порядке, чего не скажешь о бедре, на которое она упала, — с ним было что-то не так. Но она по-прежнему не чувствовала никакой боли.

«Черт побери, — подумала Кристина. — Надеюсь, это все пройдет к субботней игре». Очень уж ей не хотелось пропускать первую в этом сезоне игру на первенство лиги.

Она попыталась сориентироваться, хотя было темно. Где тут водохранилище? Ага, вот оно — впереди, потому что позади холм. Но что это означает? А то, что, поскольку водохранилище на левой стороне дороги, то есть на западе, то Хановер отсюда всего в нескольких милях к северу, если двигаться по прямой.

Но прежде надо взобраться наверх по этому крутому откосу. Кристина ничего не видела в кромешной тьме. Она двинулась на ощупь, тут же оступилась и упала на левый бок. В руке словно полыхнуло, такая пронзила ее боль. Кристина потеряла сознание.

Через некоторое время она пришла в себя. По-прежнему было темно, все та же зловещая тишина и никаких признаков жизни: ни полиции, ни «скорой помощи».

Все, что ей было нужно, — это выбраться на дорогу и двигаться в сторону дома. Может быть, повезет и ее кто-нибудь подбросит? Она решила не дожидаться того мужчину с помощью. Ведь что такое помощь? Это, скорее всего, «скорая помощь», а насколько Кристина понимала в таких вещах, ее непременно увезут в больницу.

Больницы Кристина терпеть не могла. Ей приходилось лежать там только дважды в жизни, и то первый раз это было, когда она родилась.

А уж сегодня вечером она определенно не планировала попасть в больницу, куда ее непременно отправит этот незнакомец, разумеется, из лучших побуждений. И только из-за того, что ремень безопасности немного повредил ребра.

Она поднялась с земли и начала карабкаться снова, нащупывая, за что бы ухватиться здоровой рукой, чтобы вытащить свое тело наверх, на дорогу.

Наверху проехали два автомобиля. Она услышала, как они снизили скорость — видимо, увидели машину, с которой она столкнулась, — а потом поехали дальше. Но эти несколько секунд дали ей возможность разглядеть, что дорога всего в трех метрах выше и там наверху есть кусты, за которые можно ухватиться.

«Поспеши, поспеши, — торопила она себя. — Поспеши, Крисси, поспеши, Крисе! Крепись». То и дело она соскальзывала вниз по жесткому грунту.

Колено ее натолкнулось на камень. О, как больно. Она почувствовала боль! Это здорово. Кристина потянулась вперед, подтянула туда же все тело, почувствовала ногами, что есть что-то такое, во что можно упереться, пусть то и были какие-то небольшие камешки. Где же эти чертовы кусты? Ведя решительную борьбу с откосом, она не переставала сбивчиво шептать: «Меня не выдаст скрип подошв, не хрустнет ветка под ногой. Иду вперед, иду вперед. Иду дорогою прямой… Меня не выдаст скрип подошв, не хрустнет ветка под ногой. Иду вперед, иду вперед. Иду дорогою прямой… Меня не выдаст скрип подошв…»

Проехал еще один автомобиль. Слава Богу, опять стало светлее. Осталось совсем чуть-чуть, самую малость. Но не за что ухватиться, хоть умри. И Кристина в отчаянии начала рыть в земле лунки для упора. Работать в основном приходилось только правой рукой, левая практически не действовала. Она чувствовала, как ломаются ногти. Ну и пусть. Не это сейчас самое важное. Главное — выбраться наверх. И она старалась, упираясь в землю своими новыми черными ботинками, как заправский скалолаз.

Наконец Кристина добралась до обочины, которая была шириной меньше метра, и устроилась перевести дух. Почувствовав, что с головы у нее стекает какая-то жидкость, она решила, что это, наверное, пот. А что же еще?

Мужчина, с которым они столкнулись, сказал, что отправляется за помощью, но как он намеревался это сделать, было для Кристины загадкой. Потому что его машина, разбитая вдребезги, стояла на дороге. «Ну и хорошо, — подумала Кристина. — Это даже к лучшему, что он до сих пор не вернулся». Она поднялась и детским жестом вытерла грязь с колен.

Затем Кристина двинулась в путь к Хановеру. Вначале она шла медленно, затем все быстрее и быстрее, а потом и вовсе побежала трусцой по обочине шоссе номер 10, все больше удаляясь от своего «мустанга», от водохранилища, от своей новой сумки и от человека, который отправился за помощью и так долго не возвращался.

Добравшись, в конце концов, до общежития Хинман, Кристина вспомнила, что оставила ключи в замке зажигания. Ей пришлось еще мерзнуть некоторое время у дверей в ожидании, пока кто-нибудь войдет или выйдет.

Аристотеля в комнате не было. Постель так и оставалась с утра не убранной. Стол был завален всяким барахлом, на панели компьютера наставлены грязные стаканы, везде видны самоклеящиеся бумажки для заметок и прочая дребедень. Разбросанная одежда валялась на полу.

Наконец-то она дома.

Кристина закрыла дверь, села на кровать и начала неспешно осматривать свои руки. Они были грязные и исцарапанные: это результат восхождения на дорогу. Ногти сломаны, лак слез. Она начала счищать грязь с указательного пальца и занималась этим довольно долго, пока ей вдруг не пришло в голову: «Господи, что это я делаю?» Она остановилась.

Все документы остались в машине. «Вот это здорово, — подумала Кристина. — Теперь надо ждать появления полиции. Сегодня, конечно, вряд ли, но уж завтра — обязательно. И будет куча вопросов. Это несомненно. «Мисс, вот ваши вещи, мы вынуждены доставить их вам на дом. Это ваша сумка, вы забыли ее, когда в спешке покидали место происшествия. Кстати, почему вы так спешили? Можете что-нибудь сказать по этому поводу? Не иначе как выпили…»

И тут Кристина вспомнила Спенсера О'Мэлли и подумала, что, может быть, именно он и придет ее допрашивать. Слабая улыбка тронула ее губы. Это было бы совсем недурно.

Они наверняка подумают, что она была пьяна. Какая несправедливость! Но ее легко исправить. Прямо сейчас. А что, не такая уж это сумасшедшая идея. При одной мысли о «Южном комфорте» [20] во рту у нее начала скапливаться слюна. Потянувшись к ночному столику, Кристина открыла дверцу и достала бутылку. Она была почти пустая, только чуть-чуть плескалось на донышке. Кристина вытряхнула в рот несколько капель, но не почувствовала никакого кайфа. Пришлось встать, подойти к шкафу, потянуться (что было сейчас совсем непросто) и достать с полки полную бутылку. Она вернулась и села на постель, здоровой рукой свинтила колпачок, взболтала содержимое, открыла рот и отправила туда изрядное количество горячительной жидкости, чтобы стало приятно, чтобы инцидент с машиной окутался облаком тумана и в этом же облаке спрятались, только смутно вырисовываясь, фигуры троих ее друзей, которые сейчас уже, вне всяких сомнений, ждут ее, когда же она явится, чтобы отпраздновать с ними свой двадцать первый день рождения.

Когда Кристина наконец поставила пинтовую [21] бутылку на стол, та была на треть пуста. Но зато Кристина почувствовала себя гораздо лучше. Шок от аварии смягчился, но, к сожалению, ненадолго. Вскоре ее начало трясти. Болело все, что может болеть.

Она нерешительно села на постели, наклонилась и начала медленно расшнуровывать ботинки. Это была трудная и напряженная процедура. При более благоприятных обстоятельствах на ее выполнение Кристине потребовалось бы две или три минуты, не меньше. Сейчас же, под действием алкоголя и боли покореженного тела, которое неимоверно саднило, это заняло втрое больше времени. Пытаясь сбросить ботинки, она так и осталась в таком положении, склонившись над ними, и чуть не заснула. Вернее, она заснула и даже подремала какое-то время.

Ну а раздеться было вообще целой проблемой. Ей все же удалось одной рукой стянуть через голову футболку. А вот джинсы — ширинка у нее была не на молнии, а застегивалась на целых пять пуговиц — снять было даже труднее, чем ботинки. Затем пришла очередь носков, нижнего белья. Оказавшись совсем голой, Кристина нетвердым шагом подошла к платяному шкафу и внимательно посмотрела на себя в зеркало.

Ее лицо было в крови, которая стекала по правому виску на щеку и шею и уже свернулась и засохла, образовав корочку у ключицы. «Значит, это был не пот, когда я почувствовала, как что-то капает», — подумала она. В ее темных глазах поблескивала теплая влага «Южного комфорта». Колени были ободраны, левая рука безжизненно болталась. Кристина присмотрелась. Левое плечо было вздуто и окрашено в темно-бордовый цвет. «Господи. Ну что за дерьмо!»

Дерьмо, дерьмо, дерьмо… Это было еще на первом курсе. Тогда во время тренировки столкнулись две девушки: очень уж они резко играли. И одна из них вывихнула плечо. Случилось это за шесть недель до чемпионата. Бедняжка не могла играть восемь недель и вскоре была вынуждена вообще бросить баскетбол. Кристине очень не хотелось идти по ее стопам.

Сейчас она испугалась так, что даже подумала, не отправиться ли ей в больницу. «Все что угодно, милый Боже, все что угодно. Только не это. Делай со мной все, что угодно, но в баскетбол я играть должна».

Плечо выглядело ужасно. А что, если там что-то совсем плохое? Но подобные мысли Кристина гнала от себя прочь. «Да, собственно, чего это я? Оно ведь вроде почти не болит? — Стиснув зубы, она попыталась пошевелить левой рукой, — Все в порядке, все в порядке. Все не так уж плохо».

Правую сторону грудной клетки покрывало большое иссиня-черное пятно с неровными краями.

Кристина придвинулась ближе к зеркалу, так что лицо почти касалось холодной гладкой поверхности. «Что это там у меня прилипло у правого виска, над глазом?» Она подняла руку и коснулась этого. «Этим» оказался осколок лобового стекла. «Не очень большой», — подумала Кристина, пытаясь успокоить себя, когда отдирала его от кожи. Лучше бы этот осколок оставался там, где был. Образовавшаяся на его месте кровоточащая рана оказалась куда страшнее.

Кристина отправилась в душ, но не раньше, чем глотнула еще «Южного комфорта». Руки держали бутылку крепко, не дрожали. Это уже хорошо.

Горячая вода благотворно подействовала на ее израненное тело. Скверно было только с левым плечом, болело оно жутко, и ей пришлось горячую воду выключить. С холодной было легче, но недолго. Время от времени она пыталась пошевелить левой рукой и морщилась от боли. «Но у меня все же нет потребности кричать, стонать и плакать? — говорила себе Кристина. — Это уже не так плохо».

В тот момент, когда она делала безуспешные попытки вытереться, в душевую вошла девушка. Она жила напротив, ее звали Джилл. Они молча кивнули друг другу, Кристина продолжила свои попытки, а Джилл, пристально на нее посмотрев, расширила глаза:

— Эй, что с тобой случилось?

— Ничего. А почему ты спрашиваешь? — быстро проговорила Кристина. Вернее, она пыталась произнести это быстро, но слова слетали с ее губ медленно-медленно. Это было похоже на: «Н-и-и-и-ч-е-е-е-е-г-о-о-о. А-а-а-а-а…» Под влиянием алкоголя Кристина всегда начинала двигаться и говорить медленно, но в то же время ей казалось, что она все это делает быстро.

— Не знаю, — сказала Джилл. — Просто ты выглядишь ужасно. Тебе помочь?

— Спасибо, Джилл. Я только что пришла. Сейчас отдышусь, и скоро все будет в полном порядке. В самом деле, — добавила она, увидев, что Джилл ей не верит. — Честно.

— Но что с тобой случилось? — повторила Джилл. — Ты упала во время игры или что-то еще?

— Да, во время игры, — обрадовалась Кристина. — Эти девчонки из Корнелла, они чего только ни делают, чтобы выиграть.

Джилл неуверенно улыбнулась, помогла ей вытереть спину, а затем вышла и вернулась с кувшином, полным льда.

Кристина открыла дверь своей комнаты, к ней радостно бросился Аристотель. На кровати сидел Альберт и осуждающе смотрел на нее. «На этот раз у него действительно есть основания, — подумала Кристина, напуская на себя беспечный вид. — На сей раз я и в самом деле провинилась».

— Господи, что с тобой случилось? — сказал он, подходя к ней.

Кристина поставила кувшин со льдом на стол и сняла с тела полотенце. При этом она все время обдумывала возможные варианты ответа на вопрос. Альберт был в плохом настроении. Это чувствовалось по тону. Но было видно, что серьезно его ничто не обеспокоило. Он просто сердится. Вот и все.

Она молчала. «Какого черта он на меня злится! Он даже не знает, что я была на волосок от смерти. Чудом уцелела». Кристина решила сказать ему правду.

Заметив, что с ней что-то не так, Альберт смягчил тон.

— Что случилось, Рок? — уже ласково спросил он, подходя к ней ближе. И посмотрел он на нее так, как смотрел только он один. Этот его взгляд обычно сводил ее с ума. Но сейчас ей почему-то захотелось плакать.

— Что это ты так разволновался, Альберт? — тихо спросила Кристина и положила на плечо кубики льда.

— Тебя все ждут уже два часа. Ты же сказала, что приедешь к шести.

— Не знаю, заметил ты или нет, — медленно произнесла она, втирая лед рукой, — что я ранена. Мой автомобиль разбился вдребезги.

— Откуда мне знать, что твой автомобиль разбился?

— Действительно, откуда тебе знать, — сказала Кристина со слезами в голосе.

Кристина почти не помнила, что была голая. Она села на кровать. Он посмотрел вначале на ее груди, а затем перевел взгляд на большой черный кровоподтек на боку, и выражение его лица изменилось.

— Что это с тобой? — Проговорил он взволнованно, подходя к ней вплотную. — Ты выглядишь так… Что это?

Она натирала себе бок льдом. «Ничего, вот это что», — подумала она, а потом так и сказала.

— Боже мой, а что с твоим лицом? А с плечом? Оно все в крови.

— Ничего особенного. И оно совсем не в крови, — сказала она, покачав головой, избегая его взгляда. — Оно всего лишь… изменило цвет. — А потом добавила: — Знаешь, могло быть гораздо хуже.

— Что значит «гораздо хуже»? Не понимаю.

— Я могла быть мертвой.

«Должна быть мертвой», — подумала она.

— И много ты выпила?

— Я выпила, но не тогда.

«Он, конечно, имеет в виду, что я была пьяная за рулем, — подумала Кристина. — Даже не расспросил толком, как это у меня случилось, а сразу «выпила», «много выпила»…»

— Не тогда, говоришь, а когда?

— Только сейчас. Я сейчас выпила. И притом немного. Чтобы отойти.

— Отойти от чего?

— От боли.

— Но что случилось?

— Моя машина перевернулась.

— Господи, как?

— В нее врезался встречный автомобиль.

— Врезался в тебя? Где?

— Не в меня, а в «мустанга». Прямо ему в бок.

Альберт пристально смотрел на нее:

— Я не про это спрашиваю. Где ты ехала?

— На шоссе номер десять.

— Он что, выскочил на встречную полосу?

Она смутно помнила происшедшее. В память ей врезались только огни, жуткие огни. Они надвигались, и от них не было спасения. Нигде.

— Нет, — сказала она, — это я выскочила на его сторону.

— Почему?

— Почему? Не знаю, — медленно ответила Кристина. — Как тебе мой ответ? Кажется, неплохо, а?

— Кристина!

— Ну ладно. Я чего-то испугалась. Мне показалось, что он очень близко.

— Понятно. Ты выехала на встречную полосу, чтобы избежать с ним столкновения. Да?

Она хотела ему ответить, но, повернув голову, поймала в зеркале свое отражение и только сейчас осознала, что сидит перед ним голая. А он в черных джинсах и черном свитере, и сам он черноволосый, с черным конским хвостом сзади и черными глазами. Она поднялась с кровати. Они стояли сейчас меньше чем в полуметре друг от друга. «Смешнее и глупее не придумаешь, — подумала Кристина. — Как в плохом кино в стиле братьев Маркс, а может быть, наоборот, в стиле театра Аристотеля, где абсурд — это норма, а нормального не существует вовсе».

Кристина встряхнула головой и двинулась к шкафу.

— Мне нужно одеться, — пробормотала она.

— Надо, чтобы тебя осмотрел врач. Рукой можешь двигать?

— Я прекрасно могу двигать всем, чем захочу, — ответила она. — Но предпочитаю этого не делать.

Он был действительно встревожен:

— А если плечо сломано? Она снова покачала головой:

— Тогда бы сломанные кости выпирали из кожи. Видишь, оно просто распухло. Я думаю, что это всего лишь растяжение. — Ей хотелось свести на нет возможное повреждение плеча, хотя бы на словах.

— Что ты в этом понимаешь? Тебя должен осмотреть доктор. Пошли в больницу.

— Нет! — решительно произнесла она. — Никаких докторов. Ты же знаешь, что я их ненавижу. — Кристине не хотелось признаваться, что и она напугана. Баскетбол для Альберта ничего не значил, а для нее это была сама жизнь. Не считая «Красных листьев». И не считая самого Альберта.

Кристина подошла к книжной полке и перебрала кучу книг, пока обнаружила замызганную «Семейную медицинскую энциклопедию» в бумажной обложке.

Она протянула книгу Альберту со словами:

— Найди, что там написано про плечо.

Он начал перелистывать страницы:

— Ничего здесь путного нет.

— Тогда посмотри на слово «суставы».

Альберт углубился на несколько минут, а затем процитировал:

— «Растяжение… болезненно растянутый или выкрученный сустав… следствие какого-то физического вмешательства…»

— Прекрасно, — сказала Кристина. Альберт продолжил чтение вслух:

— «…Это физическое вмешательство может сместить или сломать концы костей, образующих сустав». — Он поднял на нее глаза: — Что я тебе говорил?

— Благодарю вас, доктор Мейплтоп, — сказала она. — Читайте дальше.

— «Для того чтобы приобрести уверенность, что кости не сломаны и не смещены, необходимо сделать рентгеновские снимки в нескольких положениях». — Он перестал читать: — Видишь?

— Продолжай, продолжай, — проговорила она нетерпеливо.

— «Просочившаяся после кровоизлияния кровь может изменить цвет кожи… — прочитал он. — Воспаляются синовиальные мембраны, это реакция на кровоизлияние».

— Черт побери, все звучит просто замечательно, — сказала Кристина, наклоняясь, чтобы взять еще льда. И застонала. От перемены позы стало больно в области грудной клетки.

Глянув на нее, Альберт продолжил:

— «Немедленное лечение растяжения — это наложение холодных влажных повязок или льда. Это помогает уменьшить отек… — Следующую фразу он прочитал очень громко: — Однако полную уверенность, что это действительно растяжение, может дать только медицинское обследование и рентген».

— Но все равно я никуда не пойду, — упрямо сказала Кристина. — Все в порядке. Завтра будет значительно лучше. Завтра мы пойдем и сделаем какой-нибудь массаж и теплотерапию.

— Завтра тебе придется пойти в полицию.

— Я не пойду ни в какую полицию, — сказала Кристина. — Если полиции нужно, она сама придет ко мне.

— Когда они придут к тебе сами, — заметил Альберт, — то принесут с собой наручники. Ну почему ты опять упрямишься?

— Кто это упрямится? Я что-то не помню, чтобы ты ходил к врачу, когда сломал пальцы на ноге.

Он посмотрел на нее в недоумении и спросил:

— Когда это было?

— Два года назад.

— Какие еще пальцы? — Альберт задумался, вспоминая. — Так это же были пальцы. И к тому же на ноге. Они бы все равно мне ничем не помогли. А, кроме того, у меня не было денег.

— Да? Но у меня были.

— Я не хотел брать у тебя деньги! — воскликнул Альберт. — Понимаешь?

— Понимаю! Прекрасно понимаю, — сказала Кристина. — Понимаю даже лучше, чем ты думаешь.

— Слушай, мне все равно, что ты будешь делать.

— Я в этом не сомневалась, Альберт, — согласилась Кристина.

Он проигнорировал ее замечание и продолжал свою горячую речь:

— Не ходи к доктору. Не ходи в полицию. Мне это безразлично, можешь не беспокоиться.

— А я и не беспокоюсь.

Альберт замолчал и плюхнулся в раскладное кресло. Аристотель подобрался к нему и лизнул руку. Это был жест бескорыстной любви; посмотрев на них обоих, Кристина подумала, что Аристотель любит Альберта. Он с радостью проводит с ним время.

Наклонившись, Альберт погладил пса по голове, и Аристотель, воспринявший эту ласку как поощрение, опять лизнул его в руку. Альберт сидел у окна и смотрел на Кристину непроницаемым взглядом.

Воевать с ним Кристине никогда не нравилось. Но в последнее время мириться становилось все труднее и труднее, и после ссоры долго оставался на сердце тяжелый осадок.

— Что это ты меня так рассматриваешь? — спросила Кристина.

— Любуюсь, — ответил Альберт. — Ты потрясающе красива. Даже просто смотреть на тебя — наслаждение.

— Ну и как сейчас? — грустно спросила Кристина. — Вид у меня хуже некуда?

— Вид у тебя чудесный. Как всегда. Если учесть еще, что ты могла просто загнуться… — Его голос звучал как-то необычно. — А знаешь, это ведь чудо, что ты осталась жива. Какое счастье, что так все обошлось.

— Я-то знаю, — тихо отозвалась она. — Я-то знаю это лучше, чем кто-либо.

Она, медленно ступая, прошла несколько шагов и остановилась перед ним. Он потянулся и слегка коснулся пятна на ее боку. Она вздрогнула.

— Немного больно, — призналась Кристина, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. — Альберт, ты можешь вообразить такое: я умерла и меня больше нет?

— Не могу, — ответил он. — Я вообще не могу представить свою жизнь без тебя.

Кристине в очередной раз захотелось сказать, что рано или поздно ему придется жить без нее и что он должен приучать себя к этой мысли, но подумала, что момент сейчас не совсем подходящий.

— Машина действительно разбита полностью?

Она пожала плечами и безразлично ответила:

— Откуда я знаю? Ты думаешь, я там ходила вокруг нее и смотрела, что с ней?

— Тебе нужно было пойти сразу в больницу, — произнес он тихо и спокойно.

— Если бы я пошла туда, то опоздала бы еще больше, — сказала она. — Надеюсь, ты не сомневаешься, что они продержали бы меня там всю ночь. Видишь, как ты расстроился, а ведь я опоздала всего на два часа. Можно себе представить, что было бы, если бы я вообще не явилась ночевать!

— Я бы решил, что с тобой что-то случилось. Начал бы тебя искать и, в конце концов, нашел бы в больнице.

— Нашел бы, конечно. И набросился с упреками.

— Извини, Крисс. Хотя зря ты на меня обижаешься. Послушай, поехали в Канаду. Пожалуйста. Прошу тебя. Пожалуйста!

— Нет, Альберт. Я тебе тоже говорю «пожалуйста!». У тебя есть Конни, ты что, забыл?

— Это я улажу. Может быть, устрою генеральное сражение.

— Я в это не верю, — сказала она. Присев перед ним на корточки, голая, Кристина прошептала: — Альберт, пожалуйста. Я хочу это прекратить.

Он оглядел ее и, недоумевая, спросил:

— Послушай, а чего это ты голая?

Она встала и попятилась.

— Я совершенно серьезно.

— Поехали в Канаду и поговорим там. Ты снова все это скажешь, если это так серьезно. Но там. — Он усмехнулся.

— Нет, я действительно серьезно. С меня хватит. Я хочу, чтобы мы покончили с этим. Хорошо?

Кристина не улыбалась, и улыбка Альберта тоже растаяла.

— Ты же совсем голая, — повторил он.

— Одеться проблемы нет, Альберт. Одеться я, конечно, могу.

— Пожалуйста, — произнес он холодно, — сделай одолжение.

— Проблема не в том, чтобы одеться. Проблема в нас. Мы с тобой должны, наконец, остановиться. Сказать друг другу: «Хватит». — Она отвернулась. — Я хочу, чтобы мы покончили с этим. — Она кашлянула, и этот кашель отозвался в голове жестокой болью. — Я хочу порвать наши отношения. Я хочу, чтобы ты поехал с Конни на Лонг-Айленд и чтобы я больше об этом не думала. Я не хочу лгать, я не хочу прятаться, скрываться, таиться, я не хочу все время думать о том, как бы не узнал про все это Говард. Или кто-то еще. Ты прекрасно знаешь кто.

Он сидел и бесстрастно смотрел перед собой.

— Нам нельзя быть больше вместе, — повторила Кристина.

— Я с тобой не согласен. — Его голос звучал ровно. Таким тоном он с равным успехом мог бы сказать: «Я с тобой согласен».

— Мы не созданы друг для друга, — произнесла Кристина как можно тверже, зная при этом, что ее голос звучит совсем даже не так твердо, а скорее мягко, зная, что ей некуда спрятаться от его взгляда.

— Я не согласен с тобой. Ты ошибаешься, — повторил Альберт все тем же тоном.

Кристина не сдавалась:

— Нет, не ошибаюсь. Мы с тобой сами все испортили, давно и необратимо. Но сейчас пришло время начать жить заново. Нормальной правильной жизнью. Ты-то сам хочешь этого или нет? Конни так тебя любит.

— Знаю. Ну и что? Джим тебя тоже любит.

— Нет, он меня не любит, — сказала Кристина, покачав головой. — Не любит. Во всяком случае, не так, как тебя — Конни. И ты это знаешь.

Альберт поднялся с кресла, подошел и встал перед ней.

— Кристина, это абсурд. Я и мысли такой не могу допустить, чтобы потерять тебя, чтобы ты ушла из моей жизни.

Ей хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть его. Она попросила:

— Альберт, пожалуйста. Мы не можем. Так продолжать мы не можем.

— Можем.

Она глубоко вздохнула и тут же застонала от боли. «В самом деле, зачем я стою здесь, голая, и пытаюсь разговаривать с глухим?»

В дверь постучали. Альберт посмотрел на Кристину и вернулся в кресло. Кристина посмотрела на Альберта. Аристотель гавкнул и завилял хвостом.

— Подождите! — крикнула Кристина.

— Кристина! — Дверь чуть отворилась. Это был Джим.

— Джим, подожди! — попросила Кристина, набрасывая на себя что-то из одежды.

— Все в порядке?

Джим не мог ее видеть, поскольку она была за дверью, за пределами его поля зрения, но она знала, что он мог видеть Альберта, сидящего в кресле. Слава Богу, он сидел в этом кресле, а не на постели, которая не была заправлена. Аристотель подбежал к двери, и его зад заходил из стороны в сторону синхронно с хвостом.

— Все в порядке, — сказала Кристина. — Входи.

Джим вошел. Виду него был хмурый, но Кристина знала, что он не позволяет эмоциям руководить собой, что он им просто не доверяет. Джим посмотрел на Альберта, потом снова на Кристину. Она была одета в ту же самую футболку и зеленые шорты с символикой Дартмута. Его твердый взгляд смягчился, когда он увидел ее лицо. Кристина знала, что это был за видик. Кровоподтек от осколка стекла, конечно, ее не украшал. Следы крови на виске. Да и футболка вся покрыта засохшей кровью.

— Боже, что это с тобой? — вскричал Джим и так посмотрел на Альберта, что Кристине показалось, не подумал ли Джим, что это Альберт ее избил.

— Ничего, — ответила она, ладонью касаясь его лица. — Просто я попала в аварию. Моя машина разбилась. Ну а в остальном все в порядке. Чувствую я себя прекрасно.

— Чувствуешь себя ты, наверное, прекрасно, но выглядишь ужасно.

Она и чувствовала себя ужасно. И алкоголь уже весь испарился.

— Неужели так ужасно? — сказала Кристина, пытаясь улыбнуться.

— Ты была в больнице?

Кристина вспомнила, как ей пришлось карабкаться на крутой откос, только чтобы избежать отправки в больницу.

— Нет. Я чувствовала себя нормально и поэтому доползла до дома.

Джим был взволнован и сказал задыхаясь:

— Ты чувствовала себя нормально и поэтому отправилась домой? Какой вздор!

Поцеловав Джима в щеку, Кристина проговорила, почти проворковала:

— Я в полном порядке, Джимбо. — Но опухшая рука, безжизненно болтавшаяся вдоль туловища, предательски выдала ее. Кристина попыталась ею двинуть, чтобы показать, как у нее все хорошо, но потерпела неудачу. — Не обращай внимания, — произнесла она несколько обескуражено. — Но все равно я в полном порядке.

Альберт встал:

— Я, пожалуй, пойду посмотрю, как там Конни.

— Она тоже в полном порядке, — сказал Джим, не глядя на Альберта. — Она ждет нас. Может быть, нам следует всем туда пойти.

Кристина изобразила на лице улыбку:

— Почему бы вам двоим не пойти раньше? Я приду сразу же, следом за вами.

Альберт промолчал. Не глядя на Кристину, он открыл дверь, выпустил Аристотеля и вышел сам. Джим смотрел на нее пристально несколько секунд, а затем изрек:

— Ага, прекрасно. — И тоже вышел.

Кристина выждала еще несколько секунд, чтобы убедиться, что они действительно ушли и не вернутся назад, заперла дверь и упала ничком на постель.

Сколько она пролежала, Кристина не знала. Ей показалось, несколько часов. Она то открывала глаза, то закрывала. Мешала лампочка, торчащая в потолке. Как хотелось, чтобы она внезапно перегорела и комната погрузилась в темноту, похожую на ту, какая была в машине, когда она думала, что умерла. Она лежала на своей постели и думала: «Ну почему Бог спас меня? Почему? Почему Он оградил меня от неминуемой смерти, которая была неизбежна при таком жутком столкновении?»

Ближе к смерти и подойти невозможно. Четыре Всадника Апокалипсиса ехали прямо на нее, смотрели ей в лицо и вдруг резко свернули в сторону и пришпорили своих коней. Но не впервые она их увидела. Нет, не впервые. Однажды это было, когда она упала со стены в холодную воду. Ей тогда только исполнилось двенадцать. Кристина хорошо плавала, но страх парализовал ее волю до того, что она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, не могла даже крикнуть, позвать на помощь, а просто пошла ко дну без всякой борьбы, ловя ртом воздух, но вместо него наполняя легкие водой.

И в прошлом году она их опять видела: на своем мосту, когда свалилась вниз. Вот тут уж смерть должна была прийти неминуемо. Если бы она свалилась вправо. Но ей суждено было свалиться так, чтобы выжить. И Кристина продолжала жить своей жизнью, готовясь в любой момент встретиться с Богом и подводя итоги своей жизни каждый раз, когда начинался снегопад, и она, изрядно выпив, много больше нормы, шепча про себя молитвы, затаив дыхание, начинала свой поход по перилам моста с разведенными в стороны руками.

Умирать она не хотела. Но больше самой смерти она боялась, что там, в потустороннем мире, она встретится не с Богом, а с дьяволом.

— Я грешила против Него, искушая судьбу, — прошептала она, — я думала, что можно уйти от Него, думала, что раз Он плохо ко мне относится, то это возможно. Но Он не отпускает меня, не дает мне покинуть Его.

Она открыла глаза и прикоснулась к тому месту, куда попал осколок закаленного автомобильного стекла. «Я чувствую боль, — подумала она. — Но разве мертвые чувствуют боль? Чувствуют ли они нежность, негодование, сожаление? Разочарование? А любовь? Чувствуют ли они любовь? Любовь, нежную, как весенний ветерок?»

«Я жива, — размышляла Кристина, — потому, что еще могу чувствовать боль».

— Я еще не готова умирать, — прошептала она. — Я ведь еще и не жила по-настоящему… Я еще не готова умирать…

Сейчас вот что надо сделать. Выпить. Как следует. Много. Нужно, чтобы алкоголь распространился по всем ранам и заставил их онеметь, заснуть, чтобы можно было забыть о них и не чувствовать боли.

Кристина протянула руку и достала «Южный комфорт», а затем снова откинулась на постель. Она свинтила крышку, подняла бутылку «Комфорта» над головой и закрыла глаза. А затем начала лить эту насыщенную алкоголем жидкость себе на лицо. Что-то попадало и в рот. Но и на рану тоже. Начало жечь, но это было именно то, чего хотелось. Остаток она вылила на плечо.

Кристина буквально стащила свое саднящее тело с постели и надела тренировочный костюм. Огромным его преимуществом являлось как раз то, что это была не та же самая одежда, в какой она заглянула в черную дыру неведомого. Тогда на ней были джинсы и футболка. Ее радовало, что их удалось сменить. Кристина каким-то образом чувствовала: приподняв однажды полог этого занавеса судьбы, человек как бы рождается вновь и ему следует облачаться в новые одежды.

Друзья ждали ее в комнате отдыха общежития Хинман. Альберт внимательно просматривал свой блокнот и делал в нем какие-то заметки. Джим что-то писал. Конни занималась ногтями.

— Привет, — произнесла Кристина еле слышно, завидев ее.

Альберт и Джим подняли глаза.

— Крисси, что случилось? — Конни подошла к Кристине и заглянула ей в лицо. — Джим сказал, что ты попала в аварию. Это так ужасно. Я прямо места себе не нахожу.

Но все это были только слова. Ужас или хотя бы озабоченность на лице Конни при всем желании обнаружить было весьма затруднительно. А вот то, что она злится, так это пожалуйста. Не надо даже напрягаться, чтобы заметить явное. Злится, но сдерживается.

— Все в порядке, Конни, — сказала Кристина. — Не смотри на меня так. Действительно, сейчас все в порядке.

— Но авария все-таки была?

— Была. Я разбила машину.

«Я скоро заплачу, — подумала Кристина, — если повторю эту фразу еще хотя бы один раз».

Пытаясь не показать, как она неуверенно держится на ногах, Кристина двинулась по направлению к торту. Движения ее были очень замедленными, как на старых кинолентах.

Все встали. Аристотель гавкнул для порядка. Кто-то зажег свечи. Кристина их не сосчитала, но на вид свечей было много. «Неужели двадцать две?» — подумала она и посмотрела на торт. Он был покупной. Из магазина «Гранд Юнион» на Норт-Мейн-стрит. Немецкий шоколадный торт фирмы «Пепперидж» [22]. Все знали, что это ее любимый торт, поэтому не стали канителиться с тем, чтобы готовить самим, а просто взяли и купили. Она и сама покупала себе такой довольно часто.

В сентябре этого года, к дню рождения Джима, Кристина вся выложилась, чтобы приготовить его любимый лимонный торт с меренгами. Ей пришлось повозиться, ведь чтобы взбить одни только яичные белки уходит не меньше часа, но ей хотелось показать Джимми, как она для него старается.

— Загадай желание, Кристина, — сказал кто-то.

Она подумала о своем «мустанге» и об Альберте, который давил на нее насчет Канады и одновременно готовился уехать от нее на праздники за целых триста миль. На самом деле не за триста миль он готовился уехать от нее, а навсегда. И о Джиме, который хотел, чтобы она принадлежала только ему, и одновременно не хотел ее вовсе. И о Говарде, который в Нью-Йорке, и о своей матери, сгинувшей где-то за тридевять земель отсюда, и о своем покойном отце, и о себе, тоже чуть не ставшей покойной, не имеющей даже нормального пальто…

Она вспомнила, как играли волынки в Эдинбурге, наклонилась над тортом и закрыла глаза. Задувая свечи, она мысленно произнесла: «Пусть Доналд и Патриция Мосс разрешат Эвелин оставить детей…»

Потом она села.

Аристотель легонько ткнул мордой ее ногу. Вялыми движениями Кристина начала резать торт. Первый кусок она положила Джиму с улыбкой, какую, наверное, человек вынужден бывает изобразить только под угрозой смерти. Второй она дала Конни, уже без улыбки. Третий кусок — Альберту, не взглянув на него.

Аристотель снова толкнул ее под столом. Она улыбнулась, посмотрела на него, потом сняла крем с ножа, пропустив его между большим и указательным пальцами, и поднесла их к носу Аристотеля.

— Крисси, а ты сама чего же не ешь? — спросила Конни.

Магическое действие алкоголя закончилось, испарилось. Кристине хотелось самой куда-нибудь отсюда испариться. Сжав сухие губы, она сидела, уставившись на торт. Аристотель тем временем старательно облизывал ее пальцы. Почувствовав, что он вылизал лакомство, она дала ему еще. Покупные немецкие шоколадные торты этому псу нравились не меньше собачьего корма «Лабрадор». Вот так-то, Аристотель, простая у тебя жизнь. Ты никогда не станешь обижаться, что для тебя не специально приготовили торт, а купили в магазине. Не станешь переживать, что не поедешь в Канаду. Три прогулки в день — и ты счастлив. Придешь домой, а тебя здесь ждет комфортабельная постель, и делай что хочешь, оставляй свою шерсть по всей комнате, сколько душе угодно.

Кристина видела, что на столе лежит поздравительная открытка, но не сделала движения, чтобы взять ее. Конни пустила открытку через стол к ней.

— Это тебе от всех нас. — Конни широко улыбнулась. — Давай же открой ее. — Опустив руку под стол, она извлекла бутылку «Южного комфорта», перевязанную красной ленточкой. — Прими от нас этот маленький презент. Мы решили, что он тебе понравится.

— Идея подарка принадлежит Конни, — сказал Альберт.

— Нет! — воскликнула Конни своим высоким, визгливым голосом и засмеялась. — Это твоя идея!

— Твоя! — снисходительно улыбаясь, сказал Альберт.

— Нет, идея полностью принадлежит тебе, — повторила Конни.

«Чего это они вдруг начали пререкаться из-за того, чья это идея? — подумала Кристина, разглядывая бутылку. — Не все ли равно?»

— Вот это подарок ко дню рождения. Бутылка вина! — Кристина не стала делать вид, что восхищена.

— Мы подумали, что ты будешь довольна, — сказал Альберт.

Пожав плечами, Кристина распечатала открытку и немедленно пожалела, что пожала плечами, но не потому, что это выглядело невежливо по отношению к подарку, а потому, что левое плечо у нее горело от боли.

Вчера, возможно, эта пятнадцатидолларовая бутылка «Южного комфорта» ее бы и обрадовала. Все не так скучно было бы на праздники. Если бы только Кристине не исполнялся сегодня двадцать один год, если бы не Альберт, который звал в Канаду, а сам собирался сделать что-то совсем другое, и если бы не тот факт, что она едва не погибла, и именно сегодня. Если бы не все это, Кристина Ким пришла бы в восторг, получив от близких друзей в подарок бутылку «Южного комфорта».

— Ребята, это просто здорово! — сказала она, глядя на их разочарованные лица. — Это здорово. Чудесный подарок. А на то, что у меня такой вид, не обращайте внимания. У меня все болит, буквально все. Понимаете? Пришлось выпить, перед тем как спуститься к вам, чтобы унять боль. Поэтому, наверное, могло показаться, что я не испытываю благодарности. Но я испытываю. Еще как испытываю. Это действительно фантастика.

Она наклонилась вправо и поцеловала Конни в щеку. Затем наклонилась в другую сторону и поцеловала Джима в губы. Альберт сидел напротив, встать ей было трудно, а он сам не сдвинулся с места, так что она только сказала:

— Спасибо, Альберт.

И он ответил:

— Пожалуйста, Кристина. Нам очень приятно.

— Крисси, как же ты будешь играть в баскетбол? — спросила Конни. — Посмотри на свою руку. Ты что, не собираешься с этим ничего делать? Я бы на твоем месте немедленно отправилась в травмпункт или больницу. Тебе ведь может стать совсем плохо. Если нужна помощь, я всегда готова.

Кристина беспечно взмахнула здоровой рукой:

— Дриблинг я делаю вот этой рукой, а вторая рука мне вовсе и не нужна.

— Тебе она нужна для бросков, — сказал Альберт.

— Я могу спокойно бросать и одной рукой, — сказала Кристина. — Пусть команда Ю-Пен получит фору, она ей совсем не помешает.

— Но это не так-то легко играть одной рукой, — отрывисто бросил Джим.

— Я и не говорю, что очень легко, но возможно, — сказала Кристина, изображая искреннюю улыбку. Никто не должен подозревать, как она страшно напугана своими травмами, тем, что это может воспрепятствовать ее занятиям баскетболом.

Немножко развеселившись, Кристина заговорила о рождественской елке, которую скоро начнут устанавливать на площади Дартмут-Грин. Но поскольку Джим был еврей и ему было мало дела до Рождества, тему пришлось сменить, и они заговорили о «Списке Шиндлера», о том, как они не могут дождаться, чтобы посмотреть этот фильм. Потом они поговорили о Лорене Боббит, которая лишила своего спящего мужа мужского достоинства, и о братьях Менедес, которые устроили разборку со своими родителями. Альберт назвал их омерзительными.

— Знаете, — сказала Конни, — ходят слухи, что один из братьев был… то есть и остается, конечно… гомиком, и он не хотел, чтобы об этом знал его брат, а отец, говорят, угрожал ему, что расскажет, так что…

— Даже если это все и правда, почему же тогда и второй брат принимал участие в бойне? Ему-то зачем это было нужно? — спросил Альберт. — Если вы спросите меня, я отвечу: ерунда все это. Подумаешь, гомик! Вон Френки, он же не собирается из-за этого убивать своих родителей?

— Ничего себе примерчик, — сказала Кристина. — Френки у них единственный ребенок.

— Он слишком занят в своем Дафиголе, чтобы думать об убийстве родителей, — сказала Конни, по-своему сократив название Дартмутского филиала организации гомосексуалистов и лесбиянок.

Все заулыбались.

— Не будь так уверена, — сказал Джим. — Кто знает, какие секреты бывают в семьях? Попробуй разберись, что там творится — внутри любой семьи.

— Это верно, — тихо согласилась Кристина. У нее болело абсолютно все.

— Чушь все это, — сказал Альберт. — Одно дело, если кто-то похоронит во дворе труп своего праведника брата, но, если у этого кого-то все в порядке, он не станет хладнокровно убивать двоих.

— Ты хочешь сказать, если у этого кого-то с крышей не все в порядке? — сказала Конни.

— При чем тут крыша? С ней у него может быть как раз все в порядке, — сказал Альберт. — Он может быть просто… отщепенцем, отчужденным от родителей, да и от самого себя тоже. Для того чтобы совершить такое, он должен забыть обо всем.

— Но забыть о себе большинство людей не могут, — сказала Кристина.

— Не знаю. Может быть. — Альберт позволил себе бросить взгляд на Кристину. — Но кто может взять на себя смелость судить других людей? Разве сами мы так уж совершенны?

— Да, — улыбаясь, произнесла Конни.

У Кристины с улыбкой не очень получалось.

— Что значит «брать на себя смелость судить других людей»? Не надо брать на себя никакой смелости. Просто надо знать, что соответствует нормам общечеловеческой морали, а что нет. Убивать своих родителей не соответствует вообще никаким нормам.

— Ладно тебе, — отмахнулся Альберт. — Ницше говорит, что для познавшего абсолютную правду никакие моральные факторы роли не играют.

— Чушь все это, — тихо проговорила Кристина. — Я этого принять никак не могу. Есть. Есть правда морали. И это не иллюзия, независимо от того, что говорит об этом Ницше. Есть вещи, категорически неприемлемые в любом человеческом сообществе. Убийство родителей принадлежит к числу таких вещей.

— Эти братья, — сказал Альберт, — в свою защиту приводили тоже кое-какие доводы. Например, они утверждали, что родители их оскорбляли, унижали и вообще обращались с ними жестоко. — Он подождал, что скажет Кристина, но, поскольку она промолчала, добавил: — Вот видишь, у любой медали всегда есть две стороны.

— Бр-р-р, ну и разговорчики у нас, ребята, — произнесла Конни, притворно поежившись. — Лично я своих родителей люблю. Даже вообразить себе не могу, как это мы с Дугласом взяли бы вдруг да перестреляли их. Хотя, если быть честной, насчет моего брата Дугласа я не совсем уверена.

Все засмеялись. Конни посмотрела с нежностью на Альберта и погладила его руку.

— Тебе, наверное, трудно слышать все эти разговоры, Альберт. У тебя же нет родителей.

— У меня много чего нет, — отозвался Альберт. — Например, религии. — Все замолчали. Пожав плечами, он продолжил: — Все это было так давно, что уже не имеет значения. Колледж некоторым образом заставил меня забыть об окружающем мире. Иногда мне кажется, что жизнь существует только здесь, и нигде больше.

Конни продолжала гладить руку Альберта, теперь ближе к запястью.

— Я вспомнила сейчас о твоей татуировке. Странную картинку ты нарисовал в честь своей мамы.

Альберт вскинул брови и удивленно спросил:

— Мне казалось, что тебе нравится моя татуировка, Конн. Ты в ней усматриваешь что-то непристойное или дьявольское?

— Да нет же, нет. — Она захихикала, покраснела и уставилась на него своими голубыми глазами.

Джим вышел, чтобы принести еще пива, а Кристина скормила Аристотелю очередной кусок торта.

— Я думаю, вас, ребята, вот что сближает, — сказала Конни, глядя куда-то в сторону, и после небольшой паузы продолжила, не меняя интонации: — У вас у обоих нет мамы и все такое.

— У меня есть мама, — сказала Кристина. — Только она очень больна.

Вернулся Джим с пивом.

— Крисси, поехали с нами, со мной и с Альбертом, — предложила Конни, пытаясь, чтобы ее голос звучал бодро. — Мои папа с мамой будут счастливы снова тебя увидеть. Давай. Вот будет здорово. Покатаемся на санках с горы прямо в залив, если пойдет снег. Слепим ледяные скульптуры.

— Только не это! — воскликнул Альберт. — Никаких ледяных скульптур! Помнишь, как она в прошлый раз изваяла ледяной пенис?

Конни истерически засмеялась:

— Да. Но это было просто классно. Разве не так?

— Конечно, классно. Особенно высоко оценили это произведение искусства твои родители.

— О, это все чепуха. Они любят Кристину. Поехали, Крисси.

Кристина покачала головой и ответила:

— Никуда я не поеду. Останусь здесь.

— Останешься здесь? — спросил Джим.

Кристина рассказала про Эвелин, про то, что со дня на день она будет рожать. Плюс в субботу у нее игра.

— С такой-то рукой? — насмешливо произнес Джим. — Ты будешь играть, но только во сне.

— Посмотрим, — сказала Кристина с вызовом.

— Вот это да, — продолжил Джим, громко барабаня пальцами по столу. — Ничего себе новость ты нам сообщила, Кристина. Сегодня уже понедельник. Я вообще-то рассчитывал, что ты поедешь со мной.

— Не могу, Джимбо, — проговорила Кристина, еле ворочая языком. Ее плечо горело. — Эвелин может родить с минуты на минуту. Я ей обещала.

— Как хочешь.

— Поезжай с Джимом, Кристина, — вмешался Альберт. — У Эвелин есть родители. У нее есть братья. Ты ей совсем не нужна.

— Нет, нужна, — обиженно ответила Кристина. — И она мне нужна.

— Хочешь, я отвезу тебя в травмпункт? — сказал Джим, не глядя на Кристину. — Может быть, у тебя и с головой что-то не в порядке.

Конни залилась веселым смехом, а потом резко оборвала его и внимательно посмотрела на Кристину.

— Если серьезно, Крисси, тебе надо поехать.

Альберт молчал.

— Где это сказано, что надо? — спросила Кристина.

— На твоем месте я бы обязательно поехала в больницу, — сказала Конни, открывая банку пива «Бад». — А что, если обнаружится что-нибудь скверное?

— Самое скверное уже обнаружилось, — сказала Кристина. — Чего уж больше. В меня врезался встречный автомобиль. Мой «мустанг» полетел под откос, один раз даже перевернулся. Да-да, один раз, кажется, и ударился о землю. Я еще до сих пор не уверена, жива я или уже мертва.

Джим потянулся и погладил ее шею.

— Поехали в травмпункт. Там тебя осмотрят.

— Они меня там не осмотрят. Они меня арестуют за управление машиной в нетрезвом виде.

— Ты что, действительно?.. — спросила Конни осторожно. — Ты была?..

— Конечно, нет! Но они об этом не знают.

— В таком случае поедем завтра.

— А завтра мне уже будет значительно лучше.

— Скажи, Крисси, только серьезно, — сказала Конни, навалившись локтями на стол, — тебе было очень страшно? Ведь авария, кажется, была очень серьезная.

— Страшно? Да я с ума сходила от страха. Даже сейчас, как подумаю об этом, жуть пробирает. — Кристина едва выдавливала из себя слова. — Представляете, к вам сюда являются полицейские и сообщают, что я погибла. Ну и что бы вы тогда стали делать?

— Вначале, наверное, расправились бы с тортом, — высказал предположение Джим.

Никто не засмеялся.

— Джим! — сказала Конни. — Крисси пережила такой ужас, а ты со своими шуточками. Но не надо сейчас об этом думать, дорогая. Думай о чем-нибудь приятном. Ведь ты не погибла, значит, все в порядке.

— Но ведь могла погибнуть. Запросто.

— Выходит, не пришло еще твое время, — сказал Джим, открыл бутылку пива «Миллер» и сделал глоток.

— Почему не пришло? — спросила Кристина. — Может быть, как раз пришло. Ведь аварии избежать не удалось. А помните, что говорили на курсах по автовождению? Столкновение встречных автомобилей, как правило, приводит к трагическому исходу. Значит, я должна была погибнуть. А вы говорите — время не пришло. Просто в самый последний момент что-то не сработало.

— Джим прав, — сказала Конни. — Не пришло, значит, время.

— А откуда ты знаешь? Может быть, как раз наоборот.

— Нет. — Джим сделал еще один глоток. — Значит, не пришло еще время тебе умирать.

— Откуда вообще кто знает, — медленно произнесла Кристина, — когда… когда приходит время?

— А никто и не знает. Человек просто умирает, и все. Кристина вздрогнула и возразила:

— Послушай, а ведь это ужасно. Впрочем, не только это. Не знать. Человек может умереть в любой момент, но ему не дано знать когда. А почему, собственно? Почему человек должен умереть? Ну, старики умирают — это понятно, но почему, например, должна умереть я?

— А ты и не должна умереть, — сказал Джим, вставая и отодвигая бутылку. — Ты не должна умереть, потому что слишком молода для смерти и, стало быть, не пришло время. Ты будешь жить до девяноста лет и потом рассказывать своим правнукам о том, как в ранней молодости чуть не сыграла в ящик в свой двадцать первый день рождения.

— Я буду им рассказывать это на ночь вместо сказки, — сказала Кристина.

Разговор себя исчерпал. Они поговорили еще немного о надвигающемся снегопаде. Завтра после полудня обещали уровень снега от тридцати до сорока сантиметров, и он будет идти всю ночь до утра. Некоторые, узнав прогноз, даже решили уехать на день раньше, а другие — на день позже, чтобы переждать метель. Кристина спросила Конни, когда уезжают они.

— В среду утром, — ответила Конни.

Кристина не могла собраться с силами, чтобы подняться из-за стола, но когда все же решилась, то заметила, что Альберт сидит со сжатыми кулаками. Ей захотелось сказать ему: «Разожми свои дурацкие кулаки. На кого ты так сердишься? На Джима? На Конни, которая верит всякой лапше, которую ты вешаешь ей на уши? На меня? За то, что я не согласилась поехать с тобой в Канаду? Ты считаешь, это было бы разрешением всех проблем, а на самом деле эта поездка не решает ровно ничего».

Они убрали посуду. Кристина не помогала, потому что рука болела нестерпимо.

Когда все собрались расходиться, Кристина храбро объявила:

— Я выйду погулять с собакой.

— Не надо. Я выведу его, — быстро сказал Джим. Кристина надеялась, что это предложит сделать Альберт, но потом сообразила, что после прошлой ночи это невозможно. Кроме того, они с Джимом могут использовать это время, чтобы уладить отношения или поругаться; и то и другое одинаково нежелательно. Кристина хотела только одного: чтобы сегодня ее оставили одну зализывать раны.

— Спокойной ночи, Кристина, — сказал Альберт. — Еще раз с днем рождения.

— Спасибо, — отозвалась Кристина. Внутри у нее бушевала боль, она завязалась там в такой болезненный узел, который затягивался все туже и туже. Под натиском этой боли она боялась, что в конце концов рассыплется на мелкие кусочки прямо здесь на полу.

Кристина двинулась к выходу. Позади нее, дыша в спину, следовал Джим.

Если бы она могла рассказать Джиму о том, что она сейчас чувствует: замешательство, страх, боль и обиду, что прожито так мало и так не хочется умирать. Кристине так не хотелось оставаться одной. Но ей был нужен Альберт. Только с ним она чувствовала, что не одна в этом мире, что есть кто-то, кого она любит больше всего на свете. И этим «кто-то» был Альберт.

Кристине был нужен Альберт. Но он был с Конни.

— Джим! Погуляй с Аристотелем, — сказала Кристина и опустила глаза на свои грязные изношенные кроссовки. — Пожалуйста.

Джим вышел с Аристотелем, а Кристина некоторое время смотрела ему вслед. Она не пошла выводить собаку не только потому, что плохо себя чувствовала. Она просто боялась выходить в темноту. Кристина медленно сбросила тренировочный костюм, надела халат и почти вслепую начала перестилать простыни.

Когда возвратился Джим, она все еще занималась этим. Не снимая куртки, он надел на подушку свежую наволочку, потому что Кристина не могла это сделать сама. Все это время они молчали. Потом он все же снял куртку, сел на постель и уставился на Аристотеля, а Кристина принялась бесцельно слоняться по комнате. Так ей было легче, чем сидеть. Продолжалось это минут десять. Наконец она осторожно опустилась в складное кресло и безмолвно замерла в нем. Оно еще сохраняло запах Альберта.

«Может быть, мне действительно надо поехать в травмпункт?»

Наконец Джим поднял глаза, холодно посмотрел на Кристину и осуждающе произнес:

— Ты опять пила, Крисси?

— Как и ты, — ответила она, массируя себе бок. — Три «Миллера».

«Даже когда он злится, все равно не перестает звать меня Крисси. Не Кристина, не Крис, не «милая», не «глупышка», а просто Крисси».

Джим покачал головой и возразил без улыбки:

— Я пил светлое пиво «Миллер», и всего две бутылки. Я имею в виду, что ты вообще в последнее время много пьешь.

— А что в этом плохого? — медленно произнесла Кристина.

— Да, действительно, в этом нет ничего плохого, — сказал он, как бы констатируя факт. — Я видел, как ты поднималась по лестнице. Ты шла как по канату с балансиром в руках. Очень неустойчиво. Все время теряла равновесие. Очень жаль, что нет снегопада. Иначе ты бы уже была на этом мосту. Верно?

Она улыбнулась и спросила:

— Хочешь, чтобы я сходила на мост, Джимбо?

Он пожал плечами:

— Это не имеет значения.

«Когда-то имело», — подумала Кристина.

— Обычно я тебя этим сильно пугала. Да? — сказала она, как будто извиняясь.

— Пожалуй… — Он замолк. — В любом случае сейчас тебе это не под силу. Для того чтобы держать баланс, нужны две руки.

— Я скоро покажу тебе, что это не так. Это будет рекордный трюк: баланс на канате с одной рукой…

— Да, а потом мне придется подбирать то, что от тебя останется, на шоссе внизу.

«Да окажешься ли ты способен на это? — подумала про себя Кристина. — Будешь ли ты в состоянии подобрать мое разбитое тело с мостовой?»

— Я еще никогда не падала, — сказала Кристина. — Тот раз в феврале не в счет.

— Крисси, если заняться вероятностными расчетами, то они всегда будут против тебя, — тихо произнес Джим.

«Ему очень не хочется вести этот разговор», — подумала Кристина, но все же спросила:

— Джимбо, при чем тут теория вероятностей? Тут все решают выдержка, сила воли, характер. Не будет этого — не будет и победы.

— Понятно. А как насчет тех, кто участвует в бое быков? У них что, мало силы воли или выдержки? Но бык время от времени тоже показывает свою выдержку и силу воли.

Кристина усмехнулась.

— Тебе что, действительно не боязно этим заниматься?

— Я же тебе говорила много раз. Конечно, страшно.

— Значит, в этом и есть вся соль. Чтобы напугаться до смерти.

— Нет, соль как раз состоит в том, чтобы напугаться до смерти и все же суметь это сделать.

Некоторое время он молчал.

— И к тому же голой? Почему обязательно это нужно делать в голом виде?

Она улыбнулась и легко ответила:

— Видишь ли, во мне сидит эксгибиционистка. На первом курсе я видела парочку из Эпсилона. Они после вечеринки сняли с себя одежду и с криком побежали по шоссе к реке и прыгнули в воду. Я тогда подумала, что это, наверное, очень здорово.

— Крисси, — сказал Джим, — неужели эта парочка является образцом для подражания?

Свесив голову набок, Кристина кусала губы, чтобы унять боль:

— Джимбо, почему это ты заговорил об этом? Неужели только это сейчас тебя так тревожит?

Он покачал головой и сказал:

— Почему это тревожит? Мне безразлично. Просто любопытно.

— Для того чтобы пройти по мосту так, как я это обычно делаю, — сказала она, — мне надо, во-первых, выпить как следует, иначе я буду недостаточно устойчиво себя чувствовать, и, во-вторых, обязательно должен идти снег.

— Почему?

— Мне кажется, так безопаснее, — ответила она. — Потому что если я упаду, то на снег.

Джим фыркнул. Ей жутко не нравилось, как он это делает. Выглядело очень противно.

— Крисси, если это случится, то ты полетишь вниз, на асфальт. А будет там снег или нет, совершенно не важно.

Она кивнула:

— Вот именно поэтому мне и нужен снег. Тогда и асфальт не будет чувствоваться. Мягкий такой снег. Пуховой. Облако снега. Я буду в нем чувствовать себя как в раю. Я представляю, — медленно проговорила она, подбирая слова, — как падаю вниз на это снежное облако и оно подбрасывает меня, как на трамплине. Вот тогда, мне кажется, я буду. По-настоящему счастлива.

— Так ты несчастна, Кристина?

Она посмотрела на потолок и произнесла:

— Не совсем.

Он помолчал несколько секунд и спросил:

— Несчастна в принципе или… именно с нами?

— А ты счастлив с нами? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, — немедленно отозвался он. — Совершенно.

Кристина кивнула и предложила:

— Хочешь поговорить об этом? Джим тяжко вздохнул.

— Нет. Я устал. Послушай, — произнес он, вставая, — сегодня я у тебя не останусь. А об этом мы поговорим после.

— Ты не хочешь остаться? — спросила она. — Но ведь сегодня мой день рождения…

— Да, конечно. — Он внимательно посмотрел на нее. — Я хотел остаться тогда, в ночь с субботы на воскресенье.

— Я же говорила тебе, что была в «Красных листьях».

— Да, ты говорила мне это. Говорила. — Он надел куртку и погладил Аристотеля. — Счастливо!

Кристина не была уверена, ей он это сказал или псу.

— Но мы… мы… — Кристина с трудом заставила себя подняться с кресла. — Мы поговорим в другой раз. Правда, Джимбо?

— О чем, собственно?

Она вздохнула и решительно произнесла:

— Джим, почему ты не хочешь поговорить о нас с тобой?

— Тут не о чем говорить, Крисси.

— Не о чем?

Она подумала о том, что произошло всего несколько часов назад, когда автомобиль перевернулся и падал на землю, на которой не было снега. Где он, этот мягкий снежный покров, который оградил бы ее от удара, окутал бы ее своим мягким облаком?

— Джим, ты меня любишь? — спросила Кристина и подошла к нему ближе.

— Конечно, — сказал он после секундного колебания. — А ты меня?

Не отвечая, Кристина легко коснулась его лица:

— Не думаю, что ты это искренне сказал, Джимбо. Не думаю, что ты меня любишь.

— Ты хочешь сказать, что разлюбил?

— Я хочу сказать, что ты вообще никогда меня не любил.

— Не будь смешной.

— Смешной? Что значит «смешной», Джим?

— А то и значит: смешной.

Трудно было не понять, что он и не думал о том, чтобы сделать хоть какое-то усилие для облегчения ее ситуации. Например, обнять. То есть он не прилагал ни малейших усилий, чтобы показать ей, что она ошибается.

— Позволь мне спросить тебя вот о чем, Джим. Ты любишь Конни?

Он неловко засмеялся:

— Что за вопрос? Когда-то что-то было.

— Я имею в виду, сейчас.

— А я говорю «когда-то», — твердо произнес он.

— Она была твоей настоящей любовью. Верно?

Джим ответил после небольшой паузы:

— Верно. Я действительно был без памяти влюблен.

— Без памяти влюблен, — повторила она.

— В то время — да, — подтвердил он.

— Послушай, Джим, сделай одолжение. — Она с мольбой подняла на него глаза. — Будь со мной искренним. Хотя бы раз.

— Ты этого хочешь? — проговорил он хрипло. Его напряженное лицо на мгновение исказила гримаса боли. — Ты хочешь искренности? Чтобы по-честному? Но искренность должна быть взаимной, Крисси.

Ответ ей искать пришлось довольно долго, и наконец она согласилась:

— Да. Искренность должна быть взаимной. Что ты хочешь знать?

Возникла неловкая пауза. В течение нескольких секунд он пристально смотрел на нее, пока не попросил:

— Сделай мне одолжение, давай прекратим этот разговор. Я пошел.

Она повысила голос:

— Что ты хочешь узнать, Джимбо?

— Ничего.

— Я так и думала, — произнесла она мягко, почти с нежностью.

И он ушел.

Кристина перебралась на постель и попыталась поднять руки, но это удалось ей только отчасти. Все получилось у них с Джимом как всегда. Ничего не выяснено. Он, как обычно, ушел посередине разговора. Ведь и прежде такое случалось. Не раз. Она его не уговаривала, он возвращался к себе, она к себе, а на следующий день они встречались и болтали о политике, или о следующей статье для «Обозрения», или о том, что взять на завтрак, или о Конни с Альбертом. И все продолжалось так, как будто он не уходил посередине разговора, не уклонялся от ответа на вопрос, не признавался, что фактически никогда ее не любил. И она позволяла ему уйти.

Кристина легла на спину, и у нее появилось ощущение, будто она летит. Парит в темном небе Нью-Хэмпшира по направлению к Вермонтским холмам. Летит к Фаренбрею, над Фаренбреем, где там внизу Она и Он, а Аристотель поднял голову и гавкает им вслед. Она закрыла глаза. Ей не хотелось больше летать над ними. Ей хотелось только одного: чтобы Альберт был рядом. Она хотела видеть близко любимое лицо, прикоснуться к его волосам, прижаться губами к заветной татуировке.

Глава 3

ВТОРНИК

Ей снились кошмарные сны, и боль ее не покидала. Она проснулась мокрая от пота, чувствуя, как на левой руке онемели пальцы. Но все-таки это обеспокоило ее не очень сильно. По-настоящему Кристину встревожили слезы, которые струились по лицу сплошным потоком. Они стекали вбок, к ушам, и терялись в спутанных волосах. Слезы! Вот что ее разбудило. Она почувствовала, что плачет, а когда открыла глаза, то не смогла остановиться. Все тело было комком боли.

Кристина поднялась с постели и перебралась в складное кресло Альберта. Сквозь давно не стиранные белые шторы просачивался желтый свет уличных фонарей. Она вытерла платком лицо. «Что это со мной творится? Ведь, собственно, ничего особенного не происходит. Просто впереди очередной дурацкий уик-энд на Благодарение».

Маленькой девочкой Кристина никогда не плакала, хотя для этого было множество причин. Плакать она не плакала, но для страха поводов было предостаточно: ночью она боялась родного огромного темного дома, погруженного в тишину, боялась автомобильной аварии, боялась ураганов, боялась смерти.

В подростковом возрасте Кристина кое-как научилась контролировать свои страхи.

Она снова утерла лицо и подумала о том, как близко прошла рядом со смертью. Кристина быстро перебрала в памяти события вчерашнего дня: разговор с Конни, «Красные листья», приближающиеся огни, водохранилище, удар встречной машины, как она отчаянно карабкалась на откос, вцепляясь ногтями в землю. Коснувшись своих сломанных ногтей, Кристина поежилась: «Неужели меня разбудило это? Сознание того, что я разминулась со смертью всего в двух шагах? Если бы я погибла, то что бы тогда стало с моими деньгами? Теперь, когда мы с Говардом официально разведены. Вот так бы и умерла, не оставив после себя никакого завещания. Даже простой записочки. А кто взял бы собаку? Кто взял бы мои вещи в этой комнате и то, что хранится в банковском сейфе? А все остальное?»

Сидя в темноте, она начала тереть глаза, до тех пор пока они не заболели. И ее вдруг как током ударило: «Боже мой, сколько неоконченных дел осталось у меня здесь, в этой комнате, в Хинман-Холле и вообще в Дартмуте. Я приехала в Дартмут, чтобы исправить свою жизнь. Но вот прошло уже целых три года, но ничего не изменилось. По иронии судьбы, жизнь запуталась еще больше. В каком же месте я пошла неправильной дорогой?»

Дартмут — такой милый колледж. Живописный маленький городок в горной долине, на берегу реки Коннектикут, которая служит естественной границей, разделяющей штаты Нью-Хэмпшир и Вермонт.

Эта идея насчет Дартмута пришла Кристине в голову, когда она училась в старших классах и пыталась найти выход из своего совершенно невозможного положения. Она поедет в Дартмут, будет учиться изо всех сил, потом найдет хорошую работу, найдет чудесного человека, выйдет замуж, нарожает детей.

Кристина думала, что если будет вести себя нормально, делать нормальные вещи, иметь нормального приятеля, то ее жизнь пойдет другим курсом. Нормальным.

Вот так она прибыла в Дартмут. Она упорно училась, помогала в «Красных листьях», играла в баскетбол, встретила чудесного человека.

Джим и Кристина действительно пытались выстроить нормальные отношения. Даже после Шотландии, даже после четырех месяцев, что она провела там, не вспоминая о Джиме. Они все же пытались вернуть все назад, на правильную дорогу. Она думала, что он ей нужен. Он не был лоботрясом и бездельником, нахалом, у него не было конского хвоста на голове, он не был татуированным клоуном без будущего.

Кристина выбрала Джеймса Олбрайта Шоу. Он был ее парнем.

Но Джим не любил ее. Первое время она об этом даже не догадывалась.

Колледж. Здесь просто должна была процветать любовь. А как же иначе, когда у всех столько общего: лекции, семинары и другие занятия, вечеринки и встречи в библиотеке, встречи в кафе Тейер три раза в день. Колледж был вроде большого теплого одеяла, покрывающего их всех. Как же здесь было не влюбиться, в колледже? Большинство девушек и парней, которых она знала, влюблялись. И не по одному разу. Она знала девушку, которая только в течение осеннего семестра на первом курсе сменила семь парней и теперь снова встречалась с парнем, который был тогда под номером один.

Трудно было не влюбиться в этом маленьком холодном городке, расположенном в горной долине. Четыре тысячи студентов, бесконечные вечеринки на уик-энд, читальные залы, набитые членами Лиги плюща, футбол по субботам, зимний карнавал; каждый читает газету «Дартмут», каждый против чего-нибудь протестует, каждый делает покупки в местном универмаге и ходит в ВКА. Парни мало отличались друг от друга. Каждый из них специализировался на гуманитарных предметах. Каждый был из хорошей семьи, каждый знал цену образованию, упорной работе и будущему. Между ними практически не было никаких различий. И вообще между студентами различия были весьма смутные, разве что по половому признаку, но справочник колледжа пытался сгладить и это.

Сегодня им был Джим, вчера им вполне мог быть Барри, который два года назад приглашал ее поехать на Кейп-Код [23], завтра им мог стать приятный на вид молодой детектив, который смотрел, как она натягивала свои новые ботинки, а потом угостил ее горячим шоколадом. Спенсер О'Мэлли.

Кристина сидела в темноте в трусиках и лифчике, в голове покалывало от пережитого вчера потрясения, а также и от выпитого накануне «Южного комфорта», и слезы струились по ее щекам, стекая прямо рот.

Джим ее не любит. Это ясно. Даже Дартмутский колледж не может это скрыть.

Между ними все неправильно. Он любит гладить ее шею и отлично растирает спину. Но Джим никогда не смотрел на нее так, как смотрел Спенсер О'Мэлли. Он никогда не смотрел на нее так, как смотрит иногда на Конни: Кристина однажды это видела. Своей красотой Кристина никогда не обольщалась. Порой она себе совершенно не нравилась и понимала, что и парню тоже может не понравиться. Какому-нибудь парню, может быть, но только не ее парню. Во всяком случае, к Альберту это отношения не имело, но Кристина не хотела думать об Альберте. Она не хотела ворошить в памяти свои чувства к Альберту, она хотела от них освободиться, избавиться от разрушительной, навязчивой, всепоглощающей страсти, которая угнездилась в ней, кажется, навсегда. Не любовь это, а сумасшествие, болезнь. Ей хотелось любви — здоровой, честной.

За окном стало светлее.

Поднявшись с кресла, Кристина прошла к ночному столику. Бутылка «Южного комфорта» была не только пуста, но уже успела высохнуть. «А где же та, что мне подарили? Неужели я забыла ее принести?»

Она сделала круг по комнате, а затем села на постель. «Исправить свою жизнь, — стрельнуло в ее голове. — Исправить жизнь. Не смерти я боюсь, — подумала Кристина, утирая мокрое лицо. — Нет, не ее. Я будущего боюсь».

Кристина вспомнила прошлогодний зимний карнавал, когда они с Джимом слепили большого снеговика на университетской площади. Это заняло у них два часа, и Джим к концу дня очень замерз, но не ушел, пока они не нашли шляпу и угольки для глаз. Он даже сбегал в магазин напротив и принес морковку для носа. Кристина еще удивилась тогда, что у них там нашлась в такое время свежая морковка. Джим любил тогда Кристину. Возможно, не очень сильно, но любил. Несмотря на Эдинбург.

Кристине захотелось вдруг, чтобы Джим сказал ей прямо и открыто, что не любит: «Я не люблю тебя, Кристина. Если бы любил, то, возможно, мог бы спасти тебя своей любовью. Вытащить из этой темной трясины, в которой ты завязла. Возможно, я мог бы сделать тебя счастливой… и свободной. Своей любовью я мог бы освободить тебя, мог бы заставить забыть этого сумасброда. Но я не люблю тебя, а это означает, что ты спасена не будешь. Нет, не будешь. Играй в свой баскетбол, играй себе на здоровье, спрячься вся в этой игре. Пиши статьи для «Обозрения». Заботься об Эвелин. Но нет тебе спасения».

Кристина набросила на себя что-то из одежды и выскользнула из комнаты. Она направилась вниз по лестнице к Джиму.

— Джимми, проснись, — мягко проговорила она, сев к нему на постель. — Мне надо с тобой поговорить.

Она слегка его встряхнула. Он застонал и повернулся спиной. Она снова попыталась его разбудить:

— Пожалуйста. Проснись, Джим.

Вначале он ничего не соображал:

— Который час?

— Еще рано. До рассвета далеко.

— О-о-о, — простонал он. — У меня же занятия завтра. Пожалуйста!

— Никаких «пожалуйста», — сказала Кристина. Тогда Джим сел, опершись спиной о стену:

— Ну что?

Кристина потерла ладонями лицо:

— Джимбо, я просто не знаю, что и думать. Мне показалось, что у нас с тобой все кончено.

— Показалось? — усмехнулся он.

— Джим, мне очень жаль. — Взглянуть на него она сейчас была не в силах. Кристина сползла с постели и встала на колени. — Я не могу сделать тебя счастливым?

— Это верно. Но все потому, что к этому ты не приложила никаких усилий.

— Я старалась.

— Ты не старалась. Ты была слишком занята своим баскетболом, и «Красными листьями», и даже «Обозрением»…

— Да я в «Обозрении» этом работала только из-за тебя.

— А вот таких одолжений мне не надо, — резко бросил он.

— Слушай, ты ведь тоже не сделал меня счастливой.

— Крисси, тебя невозможно сделать счастливой.

— Откуда ты знаешь? — произнесла она удивленно. Затем поднялась на ноги и принялась возбужденно ходить из угла в угол. — Что ты сделал для этого? Ты хотя бы пытался?

— Я проводил с тобой время. Считалось, что мы с тобой встречаемся. Разве этого не достаточно?

«Ну и свинья же ты», — подумала Кристина, а вслух произнесла:

— Мне тоже от тебя никаких одолжений не нужно.

— Ты мне вот что лучше скажи, — проговорил он. — Это ведь действительно отличная идея, чтобы нам с тобой больше не встречаться? Давно уже я не чувствовал себя таким счастливым.

— Да что ты?

— Да-да, — сказал он. — Такое было, но давно, еще до того как я встретил тебя.

Сердце Кристины упало. Она с трудом выдавила из себя:

— Я вот сейчас слушаю тебя и ушам своим не верю. — Ее губы искривились. Она уже была готова заплакать. «Он, наверное, будет рад, если я заплачу, но не стоит доставлять ему такое удовольствие».

Джим засмеялся нервным смехом и признался:

— Я просто не могу поверить, что мы смогли вытерпеть так долго.

— Джим, не надо. Не всегда было плохо.

— Всегда.

— Нет. Это началось с тех пор, как я осознала, какие на самом деле чувства ты ко мне питаешь. Или, более точно, каких чувств ты ко мне не питаешь.

Он холодно ее разглядывал и наконец спросил:

— Я не понимаю даже, о чем ты говоришь?

Кристина все еще продолжала ходить по комнате: ее больная рука вяло болталась вдоль туловища.

— Забудь это, Джимбо. — Она закашлялась и продолжила через несколько секунд: — Я пришла к тебе в надежде, что мы сможем поговорить по душам.

— Нет, не за этим ты пришла ко мне, Кристина, — грустно проговорил Джим. — Ты разбудила меня, надеясь, видимо, как-то облегчить себе душу. Впрочем, ты всегда добивалась от меня одного и того же. Так вот, манкировать своими обязанностями я не собираюсь. Я готов облегчить тебе душу. Но я все же не специалист. Психотерапия не мой профиль.

— По крайней мере, хотя бы это ясно, — пробормотала Кристина и воскликнула: — Господи! Я вовсе не хочу, чтобы ты облегчал мне душу. И никогда не хотела. Если ты так думал, то ошибался.

Она была готова расплакаться прямо перед ним. Только не сейчас. Ни в коем случае. Она пыталась, чтобы, насколько это возможно, ее голос звучал ровно.

— Я ухожу.

— Счастливо, Крисси, — произнес он упавшим голосом. Но не сделал никакой попытки ее остановить, и она ушла. Придя к себе, Кристина села на постель. Разговор с Джимом окончательно испортил настроение.

В комнате было очень тихо, за окнами поднимался голубой зимний рассвет. Аристотель слабо повизгивал.

— Аристотель, я знаю, каково тебе иногда бывает, псина, — печально произнесла Кристина. — Я знаю теперь точно, что чувствует побитая собака. — Она легла на ковер рядом с ним, поцеловала в макушку и тут же заснула, почувствовав перед этим на мгновение сильную боль.

Кристина проспала две пары утренних занятий и тренировку по баскетболу. Но для баскетбола она все равно не годилась. Кристина проснулась и обнаружила, что лежит на полу. Аристотеля рядом не было. Его кто-то забрал, а на нее набросили одеяло, как будто вспомнив о ней в последнюю минуту. Кто это сделал? Альберт? Джим? Конни?

Проснулась она с ужасным чувством тяжести и депрессии и долгое время лежала, не в состоянии даже пошевелиться. Ко всему прочему ее начало знобить.

Наконец она нашла в себе силы, чтобы подняться. Где все? Неужели уехали? Забрали Аристотеля и уехали? Проводя щеткой по спутанным волосам, Кристина посмотрела на часы: первый час.

Одеться было много сложнее, чем вчера. Плечо болело еще сильнее. Левую руку Кристина была способна поднять только до талии, не выше. Она подержала ее в таком положении несколько секунд, а потом осторожно опустила.

Внезапно в дверь постучали. Она ждала этого стука и вроде бы не боялась, но когда это случилось, то сердце все равно екнуло.

— Кто там?

— Откройте. Полиция.

«Боже мой! И это в довершение ко всему». Кристина грустно вздохнула.

— Пожалуйста, подождите минутку, — крикнула она. — Я одеваюсь.

Стук повторился, чей-то голос приказал:

— Откройте дверь. Немедленно.

— Черт побери, — пробормотала Кристина и прошла к двери в тренировочном свитере и комбинации.

Открыв дверь, она впустила молодого низкорослого плотного полицейского, который сунул ей под нос удостоверение. За его спиной стоял Спенсер О'Мэлли.

Полицейский сильно волновался. Спенсер стоял с каменным лицом, но было заметно, что он едва сдерживает улыбку.

— Я буду вам очень признательна, — сказала Кристина, — если вы дадите мне пару минут, чтобы одеться.

Спенсер промолчал, только улыбнулся ей, в то время как другой полицейский, весь красный, теребя свой полицейский значок, выдавил:

— Пожалуйста.

Кристина поблагодарила их, и они вышли. Она закрыла дверь, застыла на несколько секунд, а затем надела тренировочные штаны.

— Можете входить, — крикнула она. — Чем могу быть полезна?

В руках у Спенсера О'Мэлли была ее новая сумка. Она сделала вид, что с ним не знакома.

— Я разговариваю с мисс Ким? — спросил коренастый полицейский.

— Да, — ответила Кристина.

— Я патрульный полицейский Рей Фелл. — На нем были сильные очки в черной оправе, а на голове беспорядочная масса черных курчавых волос. Он был больше похож на механика по компьютерам, чем на легавого.

— Это вам принадлежит коричневый «мустанг» 1981 года? — Он прочитал по бумажке номер машины.

— Хм, — проговорила она уклончиво. — Скорее нет, чем да.

— В каком смысле нет?

— В том смысле, что «мустанга» больше не существует.

Спенсер О'Мэлли снова улыбнулся. Патрульный Фелл нахмурил брови, его голос стал тверже.

— Это транспортное средство зарегистрировано за вами.

— Но со вчерашнего дня оно уже перестало существовать, — сказала она.

— Вы попали в аварию?

— Да, в аварию.

— Мисс Ким, вы покинули свою машину после аварии?

— Да, — сказала она, глядя на Спенсера О'Мэлли. Он был одет в обычный гражданский костюм.

— Вам известно, что покидать место происшествия противоречит закону? — спросил Рей Фелл. — Подобное деяние относится к категории «А» нарушений правил поведения граждан при аварии. Если в результате аварии были нанесены телесные повреждения любого рода, либо нанесен ущерб собственности, либо и то и другое, водителю транспортного средства место происшествия покидать не позволяется.

— Извините, — сказала она. — Я этого не знала.

— Вы не знали, что надо дождаться прибытия полиции?

— Нет, — сказала она. — Было очень темно, я хотела выбраться из машины. Никто не появлялся, и я пошла домой. — Она сделала паузу. — Сегодня я собиралась заказать машину техпомощи, чтобы перевезти мой автомобиль на кладбище старых машин.

— Мисс Ким, но должен был быть составлен протокол аварии. Разве вы этого не знали? Вы поставили в известность вашу страховую компанию?

— Нет, — ответила Кристина. — Я собиралась все это сделать сегодня.

Полицейский кивнул и вежливо сказал:

— Не могли бы вы пройти с нами в полицейское управление для беседы?

— Господа, — взмолилась она, — я готова сделать все, что вы требуете, но у меня сегодня итоговая контрольная, которую я никак не могу пропустить.

— Мисс Ким, — сказал Фелл, повышая голос, — препятствие действиям полиции при расследовании причин аварии относится к категории нарушений, которое наказывается либо штрафом, либо тюремным заключением. Еще раз повторяю: не могли бы вы пройти с нами?

— В мои намерения вовсе не входит препятствовать действиям полиции и вообще нарушать что-либо, — возразила Кристина с серьезным видом. — Я сделаю все, что вы от меня требуете. Я только прошу отсрочки. Например, я приду после обеда. Часа в четыре или около этого. — У нее действительно было несколько неотложных дел.

— Нет, мисс Ким, никаких отсрочек. Собирайтесь и пойдемте с нами.

Детектив О'Мэлли сделал шаг вперед и положил руку на плечо молодого полицейского.

— Мисс Ким, — произнес Спенсер, — вы обращались в больницу?

Кристина покачала головой.

— Может быть, нам следует отвезти вас в Дартмут-Хичкок [24]? У вас поранено лицо. — Он посмотрел на ее левую руку. — Нужно, чтобы вас осмотрели.

Кристина и сама думала, что это нужно.

— Сержант, — тихо настаивал Фелл, повернувшись к Спенсеру, — но ведь ей положено пойти сейчас с нами.

Спенсер кивнул и нетерпеливо сказал ему:

— Знаю-знаю. Не беспокойся, она никуда не денется. — Спенсер повернулся к Кристине: — Вас должен осмотреть доктор, мисс Ким. — Он произносил «мисс Ким» медленно, почти нежно.

Кристина посмотрела в голубые глаза Спенсера и заупрямилась:

— Но я чувствую себя прекрасно. Я сама могу пойти в дартмутский травмпункт. В любое время. Спасибо. Ну так как, если я приду к четырем, все будет в порядке?

— Невозможно. Нам придется вас арестовать, — сказал Фелл. — Согласно полицейским инструкциям, протокол аварии должен быть составлен немедленно. Вы покинули место происшествия. Это грубое нарушение правил. Сейчас вы должны пойти с нами.

Спенсер О'Мэлли кашлянул и снова положил руку на плечо Фелла.

— Реймонд, — сказал он, — подожди меня внизу, пожалуйста.

Рею Феллу уходить не хотелось, но, хотя Кристина совершенно ничего не понимала в полицейской иерархии, она все же уловила, что Рею Феллу был отдан приказ и он должен подчиниться.

После того как Фелл ушел, Спенсер повернулся к Кристине и с улыбкой протянул сумку.

— Я не думал, что мы встретимся так скоро.

Забирая у него сумку и поставив ее рядом с дверью, Кристина ответила:

— Да, но это ведь и ежу понятно: раз я попала в аварию, мы должны были встретиться.

— Вам не следовало влезать в такие неприятности, — быстро проговорил Спенсер.

— Какие еще неприятности? Никаких неприятностей.

— К вашему сведению, их у вас полно. Патрульный очень раздражен.

— Спасибо за помощь. — Кристина хотела пригласить Спенсера пройти дальше в комнату, но здесь был такой беспорядок, что… В общем, ей не хотелось, чтобы Спенсер О'Мэлли думал, что она неряха. В уме она тут же дала себе торжественное обещание начать регулярные уборки. Слава Богу, что хоть успела причесаться.

— К вашему сведению, вы совершили преступление. Оно значится в уголовном кодексе.

— Я не знала, что это преступление.

— Почему вы не дождались помощи?

Кристина решила сказать Спенсеру правду и призналась:

— Я очень не люблю больницы. И боюсь их. Плюс ко всему вчера у меня был день рождения. Я опаздывала на вечеринку.

— В таком случае поздравляю. И хорошо повеселились?

— Очень хорошо.

— Вы уже стали совсем взрослой. Шутка ли сказать — двадцать один год.

— А вам-то самому сколько?

— Я уже совсем старый, мне перевалило за тридцать.

Она подумала, как же молодо выглядит Спенсер. Тут, видимо, еще свою роль играет короткая прическа. Перед ней стоял высокий молодой человек, по виду только что демобилизовавшийся из армии.

— У вас действительно сегодня итоговая контрольная? — мягко спросил он.

— Хм… конечно. — Кристина посмотрела на его лицо и добавила: — Нет у меня никакой контрольной. Но мне обязательно нужно до трех сходить в банк.

— Зачем? Переоформить свои финансы на следующий год? С двадцати одного года начинается новая эра? — пошутил Спенсер.

— Что-то вроде этого, — сказала Кристина и отвернулась.

Скрестив руки на груди, Спенсер внимательно смотрел на Кристину и наконец произнес:

— Я хочу предложить вам кое-что. Скажите, вы хотите, чтобы протокол об аварии пролежал у меня в столе до окончания праздников?

— А вы можете это сделать? — Она подняла на него глаза.

Он пожал плечами:

— Конечно. Я не самый главный, но все же начальник. Я все могу. Только бы шеф не узнал. Узнает — убьет.

— Отлично. Но ведь есть какое-то условие. Что это за условие?

— Никакого условия, — сказал Спенсер. — Но… — Он немного волновался и говорил едва слышно. Кристина видела, что он покраснел. Она нарочно стала пристально смотреть ему в лицо. Он покраснел еще больше и, заикаясь, произнес: — Я тут, вот что… Я хотел бы знать, как бы вы отнеслись к такому предложению… Ну понимаете… поужинать нам где-нибудь вместе или что-нибудь в этом роде.

Кристина улыбнулась и, не веря своим ушам, переспросила:

— Поужинать?

— Да, если вы, конечно, не возражаете. — Он опустил глаза.

— И где же?

— В ресторанчике «У Джесси». Там подают отличные бифштексы. Вам нравятся бифштексы?

— Я люблю бифштексы, — сказала Кристина. — Правда, слишком часто их есть не приходится.

— Ну как?..

— Право, не знаю, — ответила она, но сердце ее забилось немного быстрее. Ей вдруг захотелось потрогать ежик на его голове. — Я так все время занята…

— Но ведь это будет вечером. И по вечерам вы тоже заняты?

Она задумалась, а потом спросила:

— И когда вы предлагаете это устроить?

— В пятницу.

— В эту пятницу?

Он почесал затылок и решительно сказал:

— Ну, хотя бы и в эту. А почему бы нет? Или подождите, это ведь будет уик-энд Дня благодарения?

— Да, — сказала Кристина. Она была не прочь сходить с ним куда-нибудь и в эту пятницу, но не хотела, чтобы он подумал, что она проводит праздники одна.

Он уже нашел для нее более легкий вариант и предложил:

— Как насчет следующей пятницы?

— Прекрасно, — улыбнулась Кристина. — Прекрасно, Спенсер О'Мэлли. Вместо того чтобы засадить меня в каталажку, мы будем ужинать.

— Не глупите. Никто не собирается сажать вас в каталажку. Это просто такая процедура. В Хановере все живут и умирают, подчиняясь определенным процедурам. Вы можете зайти ко мне в понедельник? Или предпочитаете, чтобы я заехал за вами?

— Нет-нет. Вам не надо беспокоиться. Я приду сама.

Спенсер улыбнулся. Кристина заметила, что у него красивая улыбка и превосходные зубы.

— Ну, а про пятницу вы не забудете? — спросил он, пытаясь скрыть удовольствие оттого, что она согласилась пойти с ним поужинать.

— Конечно-конечно. — Она хотела сказать, что раз они все равно увидятся в понедельник, то тогда можно и окончательно договориться, но передумала. — Да, а в следующую пятницу во сколько?

— В любое удобное для вас время. Работу я заканчиваю в пять.

— Значит, в пятницу мы играем с «Кримсонами». Игра закончится примерно в девять. Это не слишком поздно? Мы можем встретиться в девять пятнадцать.

— Вы собираетесь в пятницу играть?

— Что вы имеете в виду, говоря «собираетесь»? — сказала Кристина. — Я буду играть.

Спенсер покачал головой и уверенно сказал:

— С таким плечом. Вряд ли.

Кристина почувствовала приступ страха и с беспокойством спросила:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что с такой рукой вы играть никак не сможете.

Ей не хотелось говорить об этом. Даже с ним.

— К пятнице я буду в полном порядке, — сказала она, заканчивая дискуссию.

Он удивленно на нее посмотрел и спросил:

— Мне заехать за вами сюда?

— Это зависит от того, приедете ли вы в полицейском автомобиле или в обычном.

— А вы как предпочитаете, Кристина?

Она улыбнулась, не в силах скрыть удовольствие, и ребячливо ответила:

— Тогда приезжайте в полицейской. С сиреной. Хорошо?

— Хорошо, — согласился он. — Я поставлю еще одну сирену, специально для вас.

— А я наряжусь специально для вас, — пообещала она, а сама подумала: «Мне еще надо придумать, во что нарядиться».

— Решено, — отозвался он, а затем вдруг протянул руку и коснулся ее лица. — Похоже, вы попали в ужасную аварию. Ваш автомобиль в очень плохом состоянии. — Он посмотрел на нее: — Гораздо в худшем, чем вы. Вам повезло, что остались живы.

— Всем нам иногда везет в той или иной степени. Разве не так? — спросила она, понимая, конечно, что он прав.

— Послушайте, — настаивал Спенсер. — Обещайте мне, что, если вашей руке завтра не станет лучше, вы пойдете и проверитесь.

— Неужели она так плохо выглядит?

Спенсер кивнул и серьезно сказал:

— Она выглядит плохо. Это или вывих, или сильное растяжение. Ведь вы не можете ею двигать. Верно? Ну так вот, на глаз ничего определенного сказать нельзя. Надо только помнить, что все может оказаться гораздо серьезнее. Так вы обещаете?

— Хорошо, детектив О'Мэлли, — заверила Кристина, пытаясь пошевелить левой рукой. — Обещаю.

Она протянула ему правую руку, и он ее быстро пожал. Его рука была теплая и крепкая. Направляясь к двери, Спенсер шутливо произнес:

— Так прошу: не подводите меня в пятницу. Иначе я арестую вас за обман офицера полиции.

— О, и это тоже считается нарушением?

— Еще бы. Это самое серьезное преступление.

— Не беспокойтесь, — сказала Кристина смеясь, — в пятницу я буду сидеть здесь и ждать вас. Буду дома вовремя, как часы.

— До свидания, Кристина.

— Да свидания, Спенсер.

Она смотрела, как он проходил в дверь, а затем обернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее. Когда Кристина это увидела, у нее даже на некоторое время перестало болеть тело, и ее саднящую кожу омыла теплая волна удовольствия.

Кристина закрыла за собой дверь и прошла в комнату. Постояв в нерешительности несколько секунд, она вернулась к двери и заперла ее. Потом села за свой компьютер «Макинтош», открыла новый файл. Снова посидела с минуту или две, пристально вглядываясь в экран, а затем быстро набрала дату «23 ноября 1993 года» и время «14.29», потом заголовок: «Ко всем, кого это может касаться». И тут же отменила его и напечатала: «Дорогие сэр или мадам». Да, вот так лучше. Свой короткий текст она вывела на принтер и нажала клавишу выхода из редактора «Word». Когда компьютер запросил, следует ли сохранять файл, она вывела «мышку» на кнопку «нет».

Когда Кристина вышла из дома, шел сильный снег. Порывы ветра набирали силу. Она вначале подумала, что Альберт с Конни и Джим, наверное, уже уехали. Потом решила, что нет, вряд ли. Потому что Аристотеля нет на месте, а они не могли взять его с собой, не поставив ее в известность.

Замерзая в своих тонких тренировочных штанах, Кристина заторопилась в банк. «Зря не надела под низ еще одну футболку, все не так было бы холодно. Надо забрать пальто, подарок мамы. Может быть, позвонить Спенсеру О'Мэлли и попросить его отвезти меня в Фаренбрей? Нет. Не стоит. Слишком много будет вопросов. Фаренбрей должен остаться секретом, моим и Альберта. И больше он ни для кого существовать не должен. Банк закрывается в три. Если хочу успеть, нужно поспешить».

Но даже просто идти было трудно. При столкновении машин она, видно, ударилась коленом о нижнюю часть передней панели, и теперь оно чертовски болело. Кристина остановилась на переходе, чтобы переждать поток машин. «Зачем я так спешу? Как будто это последний день. Все можно запросто сделать завтра. Ведь завтра, кажется, банки еще работают. И наверняка там никого не будет. Можно сходить и завтра. Это же не имеет никакого значения — когда? Не обязательно это делать немедленно».

— Извините, но банк закрыт, — сказал охранник, не открывая дверей.

— Послушайте, у меня совсем пустячное дело. Мне нужно срочно положить в мой банковский сейф одну вещь. И все. Пожалуйста. — Она тяжело и часто дышала.

Охранник позвал служащего, который неохотно впустил ее внутрь.

— Только побыстрее, пожалуйста, — крикнул он вслед Кристине.

— Я вернусь через секунду. Большое спасибо.

Она прошла в сейфовый зал и поздоровалась:

— Добрый день, мистер Кармайкл. У меня к вам просьба: мне нужно заверить вот эту бумагу.

Мистер Кармайкл, худой седобородый мужчина пятидесяти пяти лет, ласково улыбнулся Кристине и сказал:

— Уже все закрыто, Кристина. Понимаете, закрыто.

— Понимаю, мистер Кармайкл. Но для меня вы можете сделать исключение. Правда?

Он вздохнул и спросил:

— Что это?

— Только заверить мою подпись. Вот здесь. — Она достала бумагу, свернутую так, чтобы он не мог видеть содержания написанного.

— Я должен прочитать весь документ, Кристина, — сказал он. — Вы же знаете правила. Я ведь и прежде заверял для вас бумаги.

Кристине не оставалось ничего, кроме как показать ему весь документ.

Мистер Кармайкл прочел его и внимательно посмотрел на Кристину, которая сидела с отстраненным видом.

— Хорошо, распишитесь вот здесь, — сказал мистер Кармайкл.

Она расписалась, он поставил свой нотариальный штамп, заверил ее подпись, а затем они одновременно вставили свои ключи в две замочные скважины, чтобы открыть ее сейф. Потом мистер Кармайкл оставил ее одну.

Кристина осторожно положила заверенный документ в конверт из плотной манильской бумаги, в котором лежали документы о разводе, а затем быстро пробежала глазами содержимое сейфа. Потом задумалась на несколько секунд, вынула карандаш и что-то нацарапала на обороте одного из старых писем. Затем погрузила все в сейф, закрыла его и вышла.

— С наступающим праздником Благодарения! — крикнула Кристина мистеру Кармайклу. — И большое спасибо.

Он помахал ей и приветливо произнес:

— Заходите, Кристина. И счастливо провести праздники.

«Да, что-что, а уж эти праздники обещают быть по-настоящему потрясающими. Вот только бы пальто еще сюда и выпить бы самую малость, чтобы голову перестало дергать. Все равно это здорово, что в банке все удалось сделать сегодня. Зато как засну вечером, так до завтрашнего вечера и просплю…»

Снег валил вовсю. Это были уже не безобидные снежинки, а крупные хлопья, которые с неба падали Кристине на волосы, на лицо и на тротуар. Машины на Норт-Мейн-стрит двигались медленно, утопая в снегу почти на всю высоту колес. Тротуары были покрыты снеговой шубой, разноцветные навесы над окнами магазинов и кафе стали белыми, а деревья контрастно выделялись на их фоне, черные и голые.

Кристина пересекла Норт-Мейн-стрит и задумалась, не отправиться ли ей в «Таверну Питера Кристиана» купить морковный пирог и принести домой — она вспомнила лето, когда кормилась этими морковными пирогами, — но решила, что лучше это сделать завтра, когда все уедут. Тогда можно тихо и спокойно поесть и почитать газету.

Кристина не ела с прошлого вечера. Да и то, что это была за еда — кусочек торта. За двадцать четыре часа она съела только два куска торта-мороженого в «Красных листьях», два куска немецкого шоколадного торта, ну и запила «Южным комфортом» пополам с пивом. Ничего себе диета. И есть, главное, не хотелось. А вот голова болела.

Кристина вспомнила вчерашнее, и ей снова стало холодно. Неужели это было только вчера? «Только вчера я чуть не погибла. Мне почему-то кажется, что прошло уже много времени. — Она подняла руку и коснулась места на голове, которое дергало. — Нет, не так давно это было, не так давно. Вот оно, это место, вот здесь. А что, если у меня действительно что-то страшное? А вдруг у меня сотрясение мозга? — Кристина медленно побрела назад в общежитие. — А что, если у меня сотрясение и одновременно кровоизлияние и там внутри все время идет кровь? И будет идти до тех пор, пока я не умру. Кровь будет капать в мозг, а оттуда растекаться по телу и скапливаться в опухших ногах, будет там хлюпать, как вода в ведре. А потом однажды утром я просто-напросто не проснусь».

Кристине стало очень холодно. Она вошла в Дартмутскую часовню, присела в тепле на несколько минут и стала думать об Эвелин и о ее еще не родившихся младенцах. Об Альберте. Она хотела поставить свечку для младенцев Эвелин, но не было места. И она ушла.

Кристина вышла на улицу и увидела Альберта. Это ее совсем не обрадовало. Он стоял и разговаривал с приятелем метрах в двадцати пяти от нее. Кристина прибавила шагу. Альберт распрощался с приятелем и двинулся по направлению к общежитию Эпсилон. Кристина почти бежала, слегка приволакивая правую ногу. Наконец, не выдержав, она крикнула:

— Альберт! Подожди!

Он обернулся и пошел ей навстречу. Кристина так запыхалась, что в первые секунды не могла даже говорить. Они молча смотрели друг на друга.

— Джим вчера у тебя остался? — спросил, наконец, Альберт, и вопрос этот болью ударил по ноющим костям Кристины. Она ненавидела его, когда он был таким.

— Нет, он не остался, — сказала она, потирая ладони. — Мы порвали наши отношения.

— Ты все-таки это сделала? — произнес он после некоторого молчания. — Зачем? Не смогла дальше терпеть? Ничего не получалось?

— Вот именно, ничего у нас не получалось. Не то что у тебя с Конни.

— А кто сказал, что у меня с Конни что-то получается? — Он замолк на полминуты. — Я просто рад за вас, за тебя и за Джима. Вот и все.

— Представляю, как ты рад.

— Рад. Ну и что теперь? Я должен порвать с Конни?

— Порвать с Конни? — Кристину это предположение привело в ужас. — Зачем?

— Чтобы мы могли поехать в Канаду. Ну и все остальное.

— Послушай, перестань все время твердить об этой Канаде. Я же сказала тебе, что не поеду. Ну почему ты такой упорный?

— Я не упорный. Ну так что мы теперь будем делать?

— А что, собственно, случилось, чтобы нужно было начинать все сначала? — угрюмо спросила Кристина.

— Но ведь ты порвала с Джимом. Что теперь?

— Ничего. Может быть, начну искать кого-нибудь другого. — Увидев в его глазах страдание, она тихо добавила: — Альберт, пожалуйста, не надо. — В груди стало тяжело, сердце защемило. Кристина глубоко задышала. — Это ты утром забрал Аристотеля?

— Да, — сказал Альберт. — Он любит свежий снег.

— Любит. Это верно.

«Значит, это Альберт накрыл меня одеялом, когда я лежала на полу».

— Помнишь прошлую зиму? — Спросил Альберт, наклонившись к Кристине. — Когда мы взяли Аристотеля и поехали в Фаренбрей? Помнишь, какой тогда пошел снег? Он шел три дня. Вот уж мы набегались тогда, так набегались. А в снегу как навалялись! А какой кофе ты варила для меня по утрам! — А помнишь, как однажды поздно ночью мы сняли одежду, стали взбираться на холм и все время кричали? Ты тогда победила — я замерз первым. А когда вернулись обратно в домик, ты согревала мои замерзшие ноги и заворачивала их в одеяло. Ты помнишь это, Рок?

— Конечно, помню, Альберт, — отозвалась разбитая вконец Кристина. — Я от своих чувств не отрекаюсь. Они никогда не изменятся. — Она поежилась. На холоде рука чувствовала себя лучше. — Пошли назад, холодно.

Альберт наклонился еще ближе и понизил голос:

— Вот сейчас я выиграю соревнование по морозоустойчивости. Выиграю в первый раз.

Она не сделала попытки отвернуться, но и тона его не поддержала.

— Пошли, — повторила она. — Я замерзаю.

— Я обещал повидаться с Френки.

— С Френки? — сказала Кристина. — Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Нет, — быстро ответил Альберт. — Я ненадолго. У нас с ним мужской разговор.

— Вот как? — сказала Кристина. — В таком случае тебе нужно бежать, и что есть мочи, если Френки потребовался мужчина.

Альберт пристально посмотрел на Кристину.

— И что это должно означать? — спросил он, сбрасывая снег с ее волос.

— Ничего, Альберт, — сказала Кристина. — Ничего.

— Возвращайся в общежитие, — сказал он сдавленным голосом. — Ты вся замерзла. — Кристина увидела его глаза, они были до краев наполнены сочувствием к ней. — Бедняжка, — добавил он нежно. — Мы должны поехать и забрать твое пальто.

— Не надо меня жалеть. У меня все чудесно.

— Чудесно так чудесно, — закончил он несколько холоднее. — В таком случае до вечера?

— Нет! Я хочу сказать… я считаю… Я хочу, чтобы между нами все кончилось, Альберт, — выпалила Кристина.

— Я все понял, все! — мрачно проговорил он. — И кого ты собираешься этим убедить?

— Себя, — произнесла она, ни секунды не колеблясь. — Но на этот раз у меня действительно серьезные намерения. Я хочу, чтобы ты шел своей дорогой, а я своей.

— Но ведь мы так и планировали это, Кристи, — сказал Альберт, сверкнув глазами. Он раскраснелся, ему действительно стало жарко.

— Перестань! — резко бросила Кристина. — Я хочу, наконец, начать жить, неужели ты не понимаешь?

— С кем, спрашивается? С Джимом у тебя все кончено, ты сама это только сейчас сказала. Так с кем же, Кристина?

— Ни с кем, одна. И самое главное, без тебя. Мне хочется знать: могу я позволить себе такую роскошь?

— Нет, не можешь, — огрызнулся Альберт. — Это невозможно. Лично я это понял давно. Неясно только, почему ты этого до сих пор не понимаешь?

— Потому что не хочу. И не буду.

Альберт подступал к ней все ближе и ближе, пока не оказался всего в нескольких сантиметрах от ее лица, и зашептал:

— Ты хоть знаешь, какие у тебя дивные губы? Господи, мне так хочется их поцеловать! Прямо сейчас.

— Остановись, Альберт. Что ты делаешь? — проговорила она ослабевшим голосом. — Хватит.

— Слушай, Крисс, если ты не хочешь ехать в Канаду, тогда поехали с нами на Лонг-Айленд. Я не хочу, чтобы ты проводила Благодарение здесь одна. Поехали. Там будет весело.

— Вот ты говоришь «нам там будет весело», а сам так не думаешь. Кому будет весело? Конни, которая, как сумасшедшая, еще позавчера ночью стучала в мою дверь? Мне? Тебе, который будет сидеть все четыре дня и пялиться на меня? Спасибо! Не надо. Сыта по горло. Не хочу, чтобы меня жалели ни мистер и миссис Тобиас, ни мистер и миссис Шоу. Я не хочу их милости. Мне не нужны их индейка и яблочный пирог. И твоей милости я тоже не хочу.

— Я хочу тебя, Кристина, — произнес Альберт, как будто не слыша ее слов. — В мире существуешь одна ты, и больше ничего на этой земле мне не нужно. Как бы я хотел оказаться сейчас в Эдинбурге. С тобой, конечно. И никогда не покидать эту захудалую гостиницу, никогда не покидать нашу постель.

Не в силах справиться с собой, Альберт наклонился и нежно погладил ее щеку.

— Господи, Кристина, Господи, — сказал он. — Поехали с нами. Это лучше, чем оставаться здесь.

— Послушай, перестань твердить одно и то же, — сказала она, но от руки его не уклонилась. Она никогда не уклонялась от его ласк. Он это знал, и она это знала.

— Пожалуйста. Поехали.

— Нет.

— Пожалуйста. — Он все еще гладил ее щеку. Наконец Кристина решилась. Это был подходящий момент. Во всяком случае, не хуже, чем любой другой.

— Скажи мне, это правда? Конни говорила еще на прошлой неделе, что вы, ребята, задумали обручиться на это Благодарение?

— Нет, не так, — моментально выпалил Альберт, а затем добавил: — Это Конни хочет, чтобы мы обручились на это Благодарение.

Она внимательно его разглядывала.

— То, что я говорю, правда, — сказал он. — Мы действительно обсуждали этот вопрос. Но никакого решения не принято. Это все ее домыслы.

Кристина засмеялась и спросила:

— Господи, Альберт, когда ты остановишься? Наверное, никогда. Никогда не перестанешь врать. Даже мне.

— Я не понимаю, о чем ты? — проговорил он с возмущением в голосе.

— Понимаешь. — Изо рта у нее вырвалось облачко пара. — Прекрасно понимаешь.

Переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться, Альберт мрачно посматривал на Кристину. Она же стояла как вкопанная.

— И как же ты собирался это осуществить, Альберт? Увезти меня в Канаду и одновременно обручиться с Конни?

— Я бы тогда с ней не обручился.

— А, понятно. Ты отложил бы это мероприятие на неделю. Или больше? Да нет же, вряд ли. Наверняка ее родители уже запланировали эту помолвку, совместив ее с поеданием индеек на День благодарения.

— Я понятия не имею, что они там планировали.

— Не имеешь? Это хорошо. — Она двинулась по улице в сторону общежития.

Он за ней не последовал. Только крикнул вслед:

— Сыграем сегодня вечером в покер, Крисс? — Это была почти мольба. — Мы четверо и Френки. Ставка — пенни. — Кристина не обернулась, и он крикнул еще: — Пожалуйста, приходи. Без тебя будет скучно.

Не оборачиваясь, Кристина молча шла по Норт-Мейн-стрит в сторону общежития Хинман-Холл.

— Нам надо будет привезти назад твое пальто, — еще раз крикнул Альберт ей вслед.

Кристина отмахнулась, так и не обернувшись.

Аристотеля в комнате не было. На улице шел сильный снег, и Кристина надеялась, что пес у кого-нибудь в гостях. Ей захотелось найти его, привести домой, лечь с ним на ковер и полежать несколько минут.

Она поднялась на третий этаж в комнату Конни. Дверь была открыта. Кристина заглянула в нее. В комнате было чисто, как обычно. На циферблате будильника голубые цифры показывали 15.10.

Кристина в конце концов нашла Конни в комнате отдыха. Та занималась за столом у окна. И что самое удивительное, с ней рядом сидел Френки Абсалом и тоже занимался. Они были полностью поглощены своим делом. Никто даже не поднял глаз.

Кристина стояла минуты три в смущении. Разве Альберт не говорил только сейчас, совсем недавно, что его ждет Френки в общежитии Эпсилон? Стало быть, не Френки. Тогда кто же? Кристина криво улыбнулась. Неужели Альберт встречается еще с кем-то, кроме Конни?

А может быть, Френки забыл, что пригласил Альберта? Кристина отбросила назад волосы и подошла к ним.

— Привет, ребята. — Они подняли глаза и кивнули без всякого энтузиазма.

— Как ты себя сегодня чувствуешь, Крисси? — спросила Конни.

— Прекрасно, спасибо, — соврала Кристина. — Ты не видела Аристотеля?

— Мне кажется, я видела Джима. Он был с ним на Норт-Мейн-стрит примерно час назад. Рядом с редакцией «Обозрения». А где ты была весь день?

— То там, то здесь, — сказала Кристина неопределенно. — Большую часть времени проспала. Френки, разве ты не должен был сейчас встретиться с Альбертом?

Френки вопросительно поднял брови и переспросил:

— Что?

— Френки, умерь свое красноречие. Я спрашиваю: была у тебя намечена встреча с Альбертом в общежитии Эпсилон? Или нет?

— Что? — повторил Френки.

— Френки!

— Кристина, я понятия не имею, о чем ты здесь толкуешь. Я не видел Альберта со дня его рождения. И даже не разговаривал с ним по телефону. Извини, но так уж получилось.

— Понятно, — сказала Кристина.

Френки снова углубился в чтение. Конни странно посмотрела на Кристину, а та, изобразив дружескую улыбку, помахала здоровой рукой и покинула комнату.

Кристина возвратилась к себе и легла на постель. Полежала немного и набросила на себя одеяло. Попыталась вздремнуть, но тяжесть, сидящая внутри, мешала, не давала успокоиться. Она встала, немного прибралась в комнате, потом поиграла в компьютерную игру, позвонила Джиму, посмотрела некоторое время в окно и легла снова. Легче не стало. Сердце билось, как отяжелевший после дождя мяч. Она зарылась с головой в подушку и заплакала.

Заснуть Кристина не могла. Хоть убей. Даже и не пыталась. Сон был ей нужен, очень нужен. Чтобы хоть чуть-чуть почувствовать себя лучше. Она думала, что именно сон принесет ей облегчение. Но сна не было. Каждый раз, когда она закрывала глаза, появлялись огни, потом раздавался страшный удар, потом еще удар и…

Она встала и набрала телефон Спенсера О'Мэлли в полицейском управлении Хановера. Ей ответили, что он уже ушел и больше в управление не придет. Через справочную она узнала его домашний телефон и позвонила туда. Дома никто не отвечал. Она понятия не имела, что было бы, если бы он снял трубку, что бы она стала ему говорить. Просто ей захотелось услышать его добрый голос.

Наконец Джим привел Аристотеля, но задерживаться не стал. Да Кристина его и не уговаривала. Собака появилась, и то хорошо. Она позволила Аристотелю запрыгнуть на постель и прикорнула рядом с ним.

Через несколько минут она вспомнила, что идет снег и что хорошо бы сегодня ночью совершить свой традиционный переход через мост. Но у нее не было «Южного комфорта». Большую часть следующего часа она посвятила поискам, обшарив весь шкаф, все тумбы стола, все полки. Ей было остро необходимо промочить горло, чтобы унять толчки в голове, сделать так, чтобы плечо и грудная клетка дергались не так сильно. Чтобы облегчить боль в сердце. Но бутылки нигде не было.

«Где же бутылка «Южного комфорта», которую мне подарили на день рождения? Ведь где-то же она должна быть».

Приближалось время покера, пора спускаться вниз, но ей было наплевать. Она выскочила за дверь и быстро побежала к лестнице, затем так же быстро возвратилась, взяла Аристотеля, который отнюдь не горел желанием снова выходить на улицу. Но ему все-таки пришлось выйти. И он вроде смирился, как если бы понимал, что хозяйка нуждается в компании. Они направились сквозь белую мглу на Норт-Мейн-стрит. Кристина держала путь к «Таверне Мерфи». В Хановере винного магазина не было. Бакалейный магазин Стинсона продавал шампанское и пиво, то же и в «Гранд Юнионе», но кому, черт побери, нужно сейчас шампанское или пиво? Один из барменов у Мерфи был отличным парнем, иногда у него можно было разжиться бутылочкой «Южного комфорта», если поблизости не оказывалось легавых и если, конечно, она ласково просила.

У Мерфи было закрыто. Закрыто, потому что снегопад. Она пристально вглядывалась вдоль тротуара, как будто надеялась, что откуда-нибудь явится добрый дух с бутылкой текилы [25] в руке и предложит глоток.

Кристина вспомнила, что Спенсер живет на Эллен-стрит, рядом с ВКА. Она направилась туда и встала перед трехэтажным зданием, глядя на два зажженных окна. Она не знала, его ли это окна, но только они одни были освещены во всем этом небольшом квартале. Его фамилия значилась в списке жильцов, помещенном на доске рядом со звонком. Она подумала, не нажать ли кнопку рядом с надписью «СП. О'Мэлли», но все же не решилась.

— Аристотель, — позвала она пса, который рыскал по чистому снегу в надежде, наверное, найти что-нибудь съедобное. «Как же нам с тобой плохо, на такой погоде, на таком ветру, замерзшим и несчастным. Я такая несчастная, Аристотель. А ты? Ты тоже несчастлив?»

Пес радостно помахал хвостом.

Она погладила его спину и приказала:

— Пошли. Пошли домой.

Они медленно двинулись назад, и снег скрипел под их ногами. Кристина посмотрела на голые лапы Аристотеля. Потом посмотрела на свои ноги. И начала расшнуровывать кроссовки.

— Это не очень-то справедливо, Аристотель, — сказала она. Пес остановился, услышав свое имя. Остановилась и Кристина. Сбросила кроссовки. А носки, как известно, она носила редко. Наклонившись, она подняла кроссовки и заодно поцеловала Аристотеля в макушку широкой блондинистой головы.

Начали бить часы на башне Бейкер. Но Кристина не подняла головы.

В комнате отдыха общежития Хинман, когда Кристина туда вошла, никого не было. Она посмотрела на электронные часы. Кажется, они стояли уже несколько месяцев. Неужели заработали? На них значилось 2,10. «Что это — два десять дня или ночи?» — подумала Кристина. Она налила себе пива, села и стала ждать.

Спустя несколько минут явились все, кроме Френки.

— Это чудо, что Крисси пришла раньше всех! — воскликнула Конни.

— Я-то пришла вовремя. А вот вы опоздали.

— Мы не опоздали, — сказал Джим. — Посмотри на часы.

— Вижу, — усмехнулась Кристина. — Два десять. И где же вы были, ребята?

— У Конни, — ответил Джим.

— Мы разрабатывали стратегию, как побить Френки, — сказала Конни.

Вошел Френки, снял пальто и, оглядев всех с притворной подозрительностью, спросил:

— Что, успели уже сговориться против меня?

— Прибыл наконец, — протянула Конни. — Не мог подольше задержаться?

Они уселись за один из круглых столов. Кристина сидела напротив Альберта. Он бросал время от времени на нее многозначительные взгляды, но она делала вид, что их не замечает.

— У Аристотеля лапы влажные и холодные, — сказал Альберт. — Куда ты его водила?

— Прогуляться по снегу. Ты ведь знаешь, как он любит снег, — проговорила Кристина, глядя прямо на него. — Он очень любит свежий снег.

— Давайте играть! — сказал Френки. — Выпить есть что-нибудь?

— Из существенного — ничего; это уж определенно, — отозвалась Кристина вставая. — Правда, светлый «Миллер» есть в избытке.

— Превосходно. Передай мне пива, о женщина, и давайте начинать, — сказал Френки, протягивая руку.

Кристина вложила в нее бутылку.

За игрой они никогда не шутили и никогда не возвращали свои выигрыши обратно. Альберту просто нужны были деньги. Всегда. Констанция считала, что выигрыш всегда должен принадлежать ей: а как же иначе? С Джимом было примерно то же самое. Он оставлял выигрыш у себя, потому что это было непостижимо: как это так — возвращать то, что принадлежит тебе по праву? Кристина знала, что Джим любит выигрывать. Он всегда играл очень жестко, даже зло. А Кристина выигрывала редко. Может быть, всего раза два за три года. Так что ей и возвращать-то в банку или оставлять у себя было нечего. В этой пятерке Кристина была аутсайдером.

«Не везет в картах, повезет в любви», — говорил ей, бывало, в таких случаях Френки. Джим улыбался — тогда, в те дни в прошлом, он еще умел улыбаться, — а Кристина, как всегда в такой момент, думала об Альберте, и ей хотелось сказать вслух: «На хрена мне нужно такое везение». Но она обычно тоже мило улыбалась, потому что проигрывать легко — это искусство. А она в этом искусстве достигла совершенства. По необходимости. Она была счастлива в любви и умела очаровательно проигрывать. Что, спрашивается, еще было нужно, когда сидишь в этой уютной гостиной дартмутского университетского общежития Хинман-Холл, а за окнами бушует метель?

Единственный, кто, кажется, сейчас получал удовольствие, — это был Френки. Он все время шутил, каламбурил, непрерывно жевал жвачку и выдувал из нее огромные смешные пузыри. Веселый, удачливый Френки. Его веселье Кристине не передавалось. Она чувствовала, что гнетущее, тягостное недомогание уже захватило ее всю, до кончиков пальцев.

Остальные сидели молча, прикрывшись картами, как щитами. Обычно игра у них проходила более оживленно. Кристина не знала, что беспокоит этих троих, но она знала, что беспокоит ее.

— Итак, Альберт, — вдруг сказала Кристина, после того как было сыграно десять кругов. — Хорошо вы с Френки провели время сегодня после обеда? Небось наговорились вдоволь?

Все подняли глаза. Было странно, что Кристина обращается к Альберту. Такое случалось крайне редко. И к тому же этот удивительный вопрос, с каким-то непонятным подтекстом.

Френки внимательно смотрел в свои карты. В этот момент он как раз выдул из жвачки огромный пузырь.

— Мне две карты, — произнес он и взял две карты у Альберта.

Альберт сдавал с каменным лицом. Джим тоже казался невозмутимым (как потом выяснилось, только с виду). Лишь на лице Конни обнаружились какие-то эмоции.

— Сколько сейчас времени? — спросил Джим.

Френки посмотрел на часы и ответил:

— Без десяти одиннадцать.

— Ага, — сказал Джим, оторвавшись от своих карт. — Это мой последний круг.

— В чем дело? Боишься просрочить время отхода ко сну? — поддразнил Френки.

Джим не ответил.

Кристина, видимо, решила довести дело до конца.

— Френки, поскольку Альберт молчит, может быть, ты расскажешь, как прошла ваша встреча?

— С Альбертом? Какая встреча? — добродушно улыбнулся Френки. — О чем, черт возьми, идет речь?

— Да, о чем идет речь? — спросила Конни.

Кристина пристально посмотрела на Альберта и позвала его:

— Альберт.

— Что тебе, Кристина? — произнес он устало, как бы с трудом отрываясь от своих карт.

— Расскажи, как прошла ваша встреча?

— Встреча не состоялась. Френки не было дома.

Кристина кивнула и посмотрела на карты — бубновая дама, три туза и крестовая дама.

— Не надо больше карт, спасибо. — Она сдвинула свои оставшиеся деньги в центр. — Я ставлю это. — Она показала на кучку.

Конни и Джим отказались увеличить ставки. Альберт поставил столько же, Френки тоже принял ставку и повысил на три пенни. Чтобы сравняться с ним, Кристине пришлось занять три пении у Конни.

У Френки оказалось четыре короля.

Кристина отбросила карты и настойчиво продолжила:

— Все как-то очень странно. Ведь ты же сам говорил, что Френки ждет тебя, что у вас намечен серьезный разговор. Мужской разговор. Ты что, забыл?

Альберт, сидевший напротив, внимательно посмотрел на нее.

Френки взлохматил свои волосы и спросил:

— Альберт, ты понимаешь, о чем это она говорит?

— Да, Кристина, — вмешалась Конни. — О чем ты говоришь?

Джим хранил молчание.

— Вы спрашиваете, о чем я говорю? — сказала Кристина, многозначительно глядя на Альберта. — Так вот, ни о чем. Правда, Альберт?

— Правда, — отозвался он. — Ни о чем.

Френки начал тасовать колоду и выдул большой пузырь.

— Черт побери, Крисси, что это на тебя сегодня нашло? Тебе же хорошо известно, что я рад видеть Альберта. В любое время.

— Но сегодня после обеда ты его не ждал. Верно, Френки? — сказала Кристина. — Сегодня после обеда ты занимался здесь, в этой комнате. Вместе с Конни.

Конни отложила свои карты в сторону и злобно спросила:

— Единственное, что мне хочется знать, Кристина: какое тебе-то до этого дело?

— Хороший вопрос, — пробормотал Джим.

— Ладно, давайте прекратим это, — сказала Кристина.

— Нет, давайте продолжим, — возразила Конни. — Теперь мне стало очень интересно.

— Вот как? — усмехнулась Кристина. — Тебе интересно? — Она взяла из рук Френки колоду и передала ее Конни. — Тебе сдавать.

Конни отбросила карты в сторону и истерично заявила:

— Мне расхотелось играть.

— Констанция, ну хватит тебе, — сказал Альберт. Он называл ее Констанцией только тогда, когда начинал злиться. Кристина это знала.

— Перестань! — выкрикнула Конни. — Что происходит, Альберт? Я хочу знать, что здесь происходит!

— Да, Альберт, — произнесла Кристина напряженным голосом. — Почему бы тебе действительно не сказать ей, что происходит?

Он сверкнул на нее своими черными глазами и надменно произнес:

— Мне нечего рассказывать.

Френки поднялся, все еще улыбаясь:

— Знаете что? Вы как хотите, а мне действительно пора. Я тут вспомнил: надо еще кое-что сделать. Понимаете, совсем забыл. Так что я пошел. Не буду терять время.

Альберт тоже поднялся и попросил:

— Не уходи. Это глупо.

Френки улыбнулся и повернулся к партнерам по игре.

— Дамы и господа, добрый вечер, — произнес он, приподняв воображаемую шляпу. — Поскольку необычное везение меня покинуло, весь свой выигрыш я оставляю вам на счастье.

— Этого не нужно, спасибо, — сказала Кристина. Френки легонько погладил ее волосы и сказал:

— А вам, мисс, я должен заметить, что пришел сюда сегодня не только ради покера (хотя это наша традиционная встреча), но также и потому, что идет снег. Такое, как вы знаете, случается нечасто. А разве мы забыли еще об одной традиции, как раз приуроченной к подобным атмосферным явлениям? — Он вытянул руки в стороны, закрыл глаза и, как бы балансируя, двинулся вперед по воображаемому канату. — Кристина, твой выход. Ребята у нас в общежитии уже заняли места в партере и ждут представления. И они выпили, конечно, потому что ждали этого целый год. Кристина, они жаждут зрелища.

— Они выпили, говоришь?

— Конечно, Кристина. Ты думаешь, легко попасть на такой спектакль? В очередь стали записываться еще в сентябре, — улыбнулся Френки.

— Тогда им придется еще долго ждать, — сказала Кристина. — Дело в том, что я не выпила.

Конни фыркнула.

Альберт сел рядом с ней, наклонился и тихо сказал:

— Перестань.

— Нет, не перестану, — возбужденно выкрикнула Конни с явным вызовом.

— Перестань, — повторил Альберт медленнее и тише.

— Нет. Нет. Пока ты не скажешь мне, что происходит.

— Теперь настала моя очередь подать реплику! — весело проговорил Френки. — Я ухожу! Крисси, посмотри в окно. Какая чудесная метель! Лучше не придумаешь. Пожалуйста, уважь публику. Срочно выпей. Вот смотри, сколько пива осталось. А я отправляюсь в библиотеку Фелдберг и буду ждать там твоего появления на сцене. Я даже захватил с собой бинокль. — Френки вынул из кармана куртки небольшой театральный бинокль. Он был позолоченный и явно дамский. — Я позаимствовал его у моей святой дорогой матушки. Она спросила меня, зачем он мне нужен, и я ответил ей, что в опере и вполовину нельзя увидеть столько интересного и захватывающего, как у нас в Дартмуте. И она сказала: хорошо, дорогой, значит, ты получишь там хорошее образование. О да, ответил я, прекрасное, превосходное образование. — Он приставил бинокль к глазам. — Так я могу надеяться?

Кристина не могла удержаться от улыбки. Она даже глотнула пива.

— Френки, когда ты уймешься? Какое еще представление?

— Да ты что — смеешься? Благодаря тебе я стал героем нашего студенческого братства. Я могу неделю не посещать занятий, и любой даст мне списать конспекты. Героев все любят!

Кристина погладила его руку.

— Да, Франклин, героев любят. Любят. Думаю, ты увидишь меня на мосту. Кстати, а ты уверен, что я не упаду? — Она бросила взгляд на Конни, которая покраснела и отвернулась.

Френки по-шутовски раскланялся и, ерничая, произнес:

— А вот это, мисс, уже ваш профессиональный риск. В этом-то и прелесть аттракциона, что ничего заранее не известно. Но я уверен, что вы, как и прежде, окажетесь на высоте. Спешу занять место в ложе. Большое спасибо. До свидания!

— Пошел отсюда к черту, Абсалом, — сказал Альберт.

— Чудесно, — проговорил Френки. — Ты знаешь, это единственное, что мне было нужно. — Он посмотрел в глаза Альберту: — Чтобы мне кто-нибудь сказал: «Убирайся отсюда к чертям». Я просто ждал этого. И вот, наконец, дождался. Нет, это сущая правда. Привет!

Уходя, он подмигнул Кристине, приставил бинокль к глазам и шепнул:

— Мы еще себя покажем. Выпей.

— Ладно, — засмеялась она.

После ухода Френки все четверо замолчали, уставясь на карты, разбросанные по столу.

— Будем продолжать игру? — нарушила тишину Кристина. Но эта реплика напряжения не разрядила.

— Тебе ведь пора уходить? — сердито бросила Конни. — У тебя ведь свидание на мосту?

— Перестань дуться, Конн, — сказала Кристина. — Ты все воспринимаешь слишком серьезно.

— Вовсе нет, — ответила Конни. — Я не воспринимаю все слишком серьезно. Думаю, и Джим тоже.

Кристина бросила взгляд на Джима:

— Мне кажется, Джим все воспринимает как надо. Правда, Джимбо?

— Избавь меня от этих разговоров. Хорошо? — раздраженно проговорил Джим. Не глядя ни на кого, он резко поднялся со своего места. — Совсем забыл. Надо же, забыл.

Все встрепенулись и посмотрели на него.

Конни встала, потом хлопнулась с шумом на место. Ее пальцы нервно и зло барабанили по картам. Она потребовала ответа:

— Джим, что происходит?

— Ничего, — сказала Кристина.

— Давайте прекратим это, — сказал Альберт.

— Я не хочу прекращать! — почти закричала Конни, резко вскакивая со стула. Карты посыпались на пол. — Мне кажется, что сейчас здесь что-то происходит, что-то по-настоящему противное. И это прямо перед моим носом. И клянусь Богом, если вы прямо сейчас не скажете мне, что происходит, я… я… я… — Она начала заикаться.

«Конни горазда на бесцельные, бесполезные угрозы», — подумала Кристина.

— Вы должны сказать мне прямо сейчас, — повторила Конни. — Я устала от этих игр.

В шутливом удивлении Кристина широко раскрыла глаза и уставилась на Конни.

— Остановись, — пробормотал Альберт, но Конни не обратила внимания.

— Почему… ты… — Конни с трудом подбирала слова, — ты… При чем тут она? — Она почти вопила. Хотя вопрос адресовался Альберту, Конни смотрела прямо на Кристину. Руки Конни дрожали. Она полностью потеряла контроль над собой.

Все остались на своих местах. Только Конни стояла. Никто ей не отвечал. Никто даже не смотрел на нее.

— Скажите мне прямо сейчас! Сейчас же! — жалобно проговорила Конни задыхаясь. — Я хочу знать, что здесь происходит, и не уйду, пока ты мне не скажешь.

— Послушай, — сказала Кристина и тоже встала. — Здесь не место для таких разговоров.

— Нет! — закричала Конни. — Здесь отличное место для таких разговоров, Кристина. Я хочу, чтобы ты сказала мне правду.

Кристина положила руку на плечо Джима, но он сбросил ее и тоже встал. Он был возбужден и зол и нервно спросил:

— О каком разговоре идет речь? О какой правде, Констанция?

— О правде о Кристине и Альберте, — сказала Конни.

Джим стоял рядом с Кристиной несколько секунд.

У него был такой вид, как будто Кристина должна была сейчас произнести что-то очень важное, а он боялся, что плохо, расслышит.

Кристина молчала примерно с полминуты.

— Мне тоже есть что спросить, — наконец произнесла она. — Я тоже хочу знать правду о тебе и Джиме.

— Обо мне и Джиме? — Вопрос разозлил Конни еще больше, но в смятение не привел. — Что ты, черт возьми, тут городишь?

— Ничего, — сказала Кристина, махнула здоровой рукой и сделала гримасу Джиму. — Забудь все. — Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась. — Кстати, Конни, вот он, Альберт, стоит здесь, рядом. Почему бы тебе не спросить у него?

— Потому что я спрашиваю у тебя, — мрачно бросила Конни, не глядя в сторону Альберта.

Джим отодвинулся от Кристины.

— Конни, не будь такой идиоткой, — сказал он грубо. — Разве это не очевидно? Она же тебе только что сказала.

— Я ничего не слышала, — ответила Конни.

— Она только что это тебе сказала! — вскрикнул Джим, повернувшись к Кристине. — Разве не так? Слышишь ты, я не хочу больше с тобой разговаривать ни о чем! — Его лицо, искаженное гневом, стало красным. — И никогда! — Он не говорил, а почти шипел. — Я не хочу с тобой разговаривать. Понятно? Я не хочу, чтобы ты ко мне приближалась, я больше не хочу выполнять твои просьбы погулять с твоей собакой. Я не хочу помогать тебе в занятиях. Не хочу! Я не хочу иметь с тобой никаких дел! Понятно?

Конни замерла и удивленно уставилась на Джима. И не она одна. Значит, Джим способен разозлиться. Прежде он, бывало, выходил из себя, но повод для этого нужен был серьезный. Например, те или иные действия президента, рост преступности, на худой конец, критическая статья в «Дартмутском обозрении». Но сейчас он разошелся не на шутку. Несколько студентов, которые как раз входили в комнату, чтобы посмотреть телевизор, и, очевидно, слышали весь этот монолог, теперь неловко топтались у двери.

— Джим, что ты, в самом деле… — начал Альберт.

— Пошел ты на… — оборвал его Джим. — Я не знаю и знать не хочу, что за поганую игру ты затеял. И уж конечно, не желаю принимать в ней участие. Не желаю!

Джим развернулся и покинул комнату, толкнув студентов, которые не успели посторониться. Выходя, он обернулся и бросил на Кристину взгляд, полный ненависти.

— Ну что, видишь, что ты наделала? — сказала Кристина, повернувшись к Конни.

— Я? — нерешительно проронила Конни. Вся ее злость пропала, как будто тот факт, что Джим назвал ее идиоткой, и его последующая тирада, вместо того чтобы взвинтить еще больше, ее успокоили. — Значит, это я во всем виновата, не ты? А вот Джим, как видишь, тоже считает, что тут дело нечисто.

— Вы мне обе надоели, — произнес Альберт. — Я ухожу к себе.

— Альберт, подожди! — крикнула Конни.

— Нет, хватит. Я устал от всего этого, устал до предела. Я устал от вас, друзья мои, обвиняющие меня во всех смертных грехах.

«Странная логика, — подумала Кристина. — Его-то как раз никто ни в чем не обвинял».

— Я устал все время видеть ваши пальцы, показывающие на меня, я устал от вас, не принимающих никаких оправданий, — продолжил он. — Если ты так в этом уверена, Конни, почему бы тебе в таком случае просто не порвать со мной отношения? Это же так просто. Порви со мной и возвратись к Джиму. Как я понял, он сейчас как раз свободен. Ты мне не доверяешь, а такое, знаешь ли, трудно вытерпеть. Особенно когда это затягивается надолго. Я не хочу связывать себя с человеком, который мне не доверяет. Я предлагаю тебе выбор: либо верь мне, либо оставь меня. Я устал от этих игр.

— Я не хочу оставлять тебя, — тихо проговорила Конни. — Я только хочу, чтобы ты сказал мне правду. Скажи, и я больше никогда не буду ни о чем таком тебя спрашивать и не буду ни в чем сомневаться.

Кристина ждала. Она ждала без всякого любопытства и предчувствия чего-то неожиданного. Она знала Альберта и знала, что у Альберта Мейплтопа правда никогда не была на первом месте. Она знала, что он вообще никогда не говорит правду. Она подозревала, что и Конни знает это тоже, но предпочитает не замечать, и в этом состоит ее категорический императив — не замечать лживость его натуры. Альберт всегда увиливал, всегда находил повод для оправдания самых, казалось бы, не поддающихся оправданию своих действий. Любое его слово, любая его туфта — все годилось для Конни. Любую лапшу, какую он вешал ей на уши, она снимала, кушала и просила еще. Кристина ждала, когда Альберт повернется к Констанции Тобиас и подтвердит ее категорический императив.

И Альберт Мейплтоп ее не разочаровал.

Все равно случившееся — этот публичный скандал, эта окончательная разборка — не оставляло в душе ничего, кроме разочарования. Единственный результат, которого они добились, — это то, что теперь никто друг с другом не будет разговаривать. Прежде они никогда не позволяли доводить выяснение отношений до такого состояния.

Кристина прошла наверх. Когда она появилась на пороге своей комнаты, было 11.15.

Снег за окном все еще валил. Кристина отчаянно пожалела, что нечего выпить. Значит, не судьба сегодня совершить свой поход через мост. А жаль. Френки Абсалом ждал. Тяжело вздохнув, она села за компьютер, думая, что будет писать статью для «Обозрения» об истории смертной казни, но ее потянуло в постель, а сердце не переставало тягостно сжиматься и болеть.

В 11.45 она вышла прогуляться с Аристотелем и вернулась в комнату за несколько минут до полуночи.

Стук в дверь ее испугал, екнуло сердце. «Что это со мной?» — тревожно подумала она.

Стук был легкий, не злой. Стучаться мог только кто-то из троих, а Кристине не хотелось говорить ни с кем из них. Она направилась к двери не сразу. Подождала с полминуты, чтобы распознать стук и успокоить сердце.

Стук повторился.

Наконец она открыла дверь.

— Послушай, Джим… — начала Кристина.

На пороге стояла Конни. Волосы у нее были в беспорядке, голубые глаза пытались улыбаться, но Кристина видела, что Конни это делает через силу.

Кристина открыла дверь шире и сказала:

— Входи.

Конни покачала головой:

— Нет, я только на секунду. Меня ждет Альберт. К тому же надо собрать вещи. Мы решили передать тебе вот это. — Она вытащила из-за спины руку и протянула Кристине бутылку «Южного комфорта», которую ей подарили на день рождения. — Нам показалось, что она тебе понадобится. Я вызвалась принести ее тебе, потому что хочу сказать кое-что.

Кристина почувствовала облегчение, тепло разлилось по венам. Она взяла бутылку и швырнула на постель.

— Большое спасибо.

— Послушай… Я сожалею, что так все получилось, я извиняюсь, — проговорила Конни, не глядя на Кристину.

— Входи, — повторила Кристина. Аристотель махал хвостом. Конни не шевельнулась. — Тебе не нужно ни о чем сожалеть и извиняться.

— Ну да, но Альберт сказал, чтобы я извинилась, и я считаю, что он прав.

— Ты совершенно ни в чем не виновата и не надо извиняться, — твердо проговорила Кристина.

— Нет, есть в чем. Есть. Я сегодня совсем потеряла голову. И главное, ведь ничего такого особенно плохого не произошло. Сама не знаю, что это такое на меня нашло. Что меня так взволновало.

— Да нет же, знаешь, — сказала Кристина. — Ты знаешь, что тебя так взволновало. Ну почему ты предпочитаешь делать вид, что ничего плохого не происходит?

Кристина увидела в глазах Конни страх.

— Я вовсе не притворяюсь.

— Притворяешься, — сказала Кристина. — Но почему?

— Нет, не притворяюсь! — воскликнула Конни и затем тише добавила: — И в чем же, по-твоему, я притворяюсь?

Кристина, которую всю трясло, наклонилась к Конни и прошептала:

— Притворяешься, принимая ложь за правду, Конни.

Конни отшатнулась, буквально отлетела от двери чуть ли не на полметра, как будто Кристина отвесила ей пощечину. Потребовалось несколько секунд, чтобы она смогла собраться с силами и яростно зашипеть:

— Ты врешь все. Я знаю, что ты врешь. Я ни в чем его не подозреваю. Ни в чем. Это вполне нормальные сомнения, естественные при любых отношениях. Я ему доверяю. Должна доверять. Иначе как я могу быть с ним? Если я не буду доверять и одновременно наши отношения будут продолжаться, то где же тогда мое достоинство и самоуважение? Поэтому я должна ему доверять. Понимаешь? Кристина покачал головой и грустно сказала:

— Да, понимаю.

И тут произошло неожиданное. Конни ударила Кристину по щеке, на которой заалело яркое пятно, а затем, прежде чем Кристина успела хоть как-то отреагировать, ударила снова, по другой щеке.

Теперь пришла очередь Кристины отшатнуться.

— Черт возьми, ты что, с ума сошла?

— Ты заслуживаешь куда большего, — сказала Конни, — за то, что пытаешься нас разлучить. А я еще думала, мы подруги.

— Мы и есть подруги, — произнесла Кристина, потирая щеку.

— Какая же ты подруга! Если бы ты была моей подругой, то знала бы, как сильно я люблю Альберта.

— Я знаю, как сильно ты любишь Альберта, — сказала Кристина. — Но я также знаю другое, чего не знаешь ты.

— Ничего ты не знаешь. Ничего. Ты просто жестокая. У тебя есть все. Но тебе этого мало. А мне единственное, что нужно, так это Альберт. Разве ты не видишь, какой он слабый?

Кристина засмеялась:

— Слабый? Альберт? Конни, да он крепче любого из нас.

— Он слабый. Он даже не знает своей собственной души.

— Он это знает лучше, чем кто-либо. Лучше, чем тебя, лучше, чем меня. Альберт правдив только с собой. Да и то не всегда. Ты в этом еще убедишься.

Конни снова рванулась вперед и схватила Кристину за волосы. Она дернула их со всей силы. Но на этот раз Кристина, была готова. Она зажала правой рукой голову Конни и легонько, но твердо встряхнула ее.

— Послушай, ты, — произнесла Кристина задыхаясь. — Послушай, брось эти глупости. Остановись ты, спятила совсем! — Конни не отпускала волосы, и, чтобы ее остановить, Кристина впилась ногтями в лицо Конни где-то под глазом и снова встряхнула, заставив ее взвизгнуть. На щеке у Конни появились две глубокие красные царапины.

Конни ее отпустила. Но Кристина придержала.

— Послушай-ка, я хочу тебе кое-что сказать, — произнесла она, прислонившись к Конни. — Я знаю, ты с ума сходишь, ревнуя ко мне Альберта, но мой тебе совет: прибереги свою ревность и еще для кое-кого. Улавливаешь?

— Отпусти меня! Отпусти! — яростно простонала-прошептала Конни. — Отпусти!

Кристина ее отпустила. Кроваво-красные царапины ярко выделялись на левой щеке Конни.

Она коснулась их пальцами. Кристина собиралась закрыть дверь.

— Теперь я должна сказать тебе кое-что, — тихо проговорила Конни.

— Я не хочу ничего слушать, — ответила Кристина.

— Нет, послушай все же. Ты мне никто, понимаешь, никто. А Альберт мой возлюбленный, и верить я буду ему, а не тебе. Я буду верить ему, человеку, которого я люблю и за которого собираюсь замуж. И я больше не хочу ни о чем говорить.

— Отлично, — сказала Кристина. — Закрой дверь с той стороны. — Внутри у нее все болело. Ее тошнило от Конни, тошнило от себя, тошнило от Альберта.

Держась за щеку, Конни попятилась, потом повернулась и побежала по коридору к боковой лестнице.

«Эх, Конни, какая же ты дура. Ты думаешь, что поняла его до конца? Черта с два. Ты сделала свой выбор и тем самым обрекла себя на муки вечные. И не будет тебе никогда покоя. И всегда ты будешь набрасываться на кого-то другого (как, например, сейчас на меня), но на него никогда».

Кристина села на постель. Посмотрела на часы, они показывали половину первого.

Она медленно сняла с себя одежду. Состояние было столь мрачное и подавленное, что она без сил упала на постель. Полежала несколько минут, затем схватила бутылку, которую принесла Конни, зажала голыми коленями и свинтила крышку. Она уже собиралась сделать глоток, но вдруг ей стало противно. Противно все. Особенно эта открытая бутылка. Разжав колени, она позволила упасть ей на пол. Она не хотела вливать в себя это отвратительное пойло, даже ради того, чтобы пройти по мосту, даже ради того чтобы облегчить сердце.

Кристина выключила свет и подошла к окну. Мягкий девственный снег был прекрасен. Первый снег в этом году. Никого из студентов на улице не видно. Очень странно. Наверное, поразъехались уже все по домам или спят. Окна библиотеки Фелдберг напротив общежития Хинман-Холл все еще светились. «Интересно, Френки действительно ждет моего перехода через мост?»

Она была готова исполнить этот трюк. В этих переходах по перилам моста во время снегопада было для нее что-то очень важное. Как будто это очищало ее внутри. Она чувствовала себя птицей, не имеющей возможности взлететь, но готовой оторваться от земли, оказаться один на один с природой, окутавшей все сущее снегом. Присутствие алкоголя в крови укрепляло ее шаги, придавало уверенности, создавало иллюзию готовности встречи с Создателем. В любой момент.

После вчерашнего Кристина поняла, что на самом деле это была только иллюзия. Что в действительности она совершенно не готова.

И сегодня она боялась, потому и молилась.

— Прости меня, ласковый Боже. Прости меня, милый, — шептала она. — Прости меня за то, что я хочу жить, за то, что я не хочу еще встречаться с Тобой, за то, что не готова к этой встрече. Милый Боже! Я хочу жить. Жить достойно, но только не знаю как. — Она наклонила голову. — Пожалуйста, подскажи мне как.

Вчера она получила еще один шанс. Нет, не там, не на шоссе. Она получила шанс начать правильную жизнь. И собиралась этим шансом воспользоваться. Но как?

Прежде всего, надо порвать с Альбертом. Порвать раз и навсегда.

«Пусть Конни получает его в свое полное распоряжение, а я начну жить своей жизнью. Без него».

Желтые уличные огни бросали на бело-голубой снег унылые лучи.

Обычно она совершала свой трюк без обуви, но это было до того, как она приобрела черные ботинки. Наконец-то у нее появилось из вещей что-то стоящее. Ребра болели, плечо ныло, поэтому надеть ботинки было сущей мукой, если учесть, что действовала только одна рука. Но она с этим понемногу справлялась. Правда, медленно.

Она уже зашнуровывала ботинок, когда раздался стук в дверь.

Сердце стремительно отозвалось на него. Кристина глубоко задышала и, прежде чем услышала очередной стук, уже успела запыхаться.

Открывать дверь ей не хотелось. Но хвост Аристотеля вилял так, как только при появлении одного человека, и Кристина желала этому человеку счастливо провести праздники. «Пусть он проведет чудесные праздники в бухте Колд-Спринг».

За дверью стоял Альберт.

— Входи, — сказала она, продолжая заниматься ботинком.

— Я пришел узнать, как ты.

— Как видишь, великолепно.

— Я так и думал, что ты, наверное, захочешь пройтись по мосту, — сказал он. — Ты никогда не можешь найти в себе силы сопротивляться искушению. — Он уселся в складное кресло и осмотрел комнату. Его глаза остановились на бутылке «Южного комфорта», содержимое которой вытекало на ковер.

— Уезжаешь, Альберт? — тихо спросила Кристина.

— Уезжаю в никуда, Рок. Ты знаешь это. — Он посмотрел в окно, затем потянулся и закрыл форточку. — Холодно.

— Оставь ее открытой, — сказала Кристина. — Сегодня ночью мне было жарко.

Он встал и торжественно произнес:

— Послушай, если завтра не увидимся, на всякий случай поздравляю с Благодарением.

— Ага, — ответила Кристина, глядя в сторону, готовая заплакать. — Спасибо. Я тебя тоже поздравляю. Не сомневаюсь, у тебя оно будет хорошим.

— Ты уверена, что не хочешь поехать с нами?

На этот раз она подняла на него глаза и твердо произнесла:

— Да, я уверена, Альберт. Полностью.

Он подошел к ней, но Кристина пересела дальше, чтобы он не мог до нее дотронуться. Она смотрела на него, и в ее взгляде смешивались ненависть, сожаление и любовь. И где-то на переднем крае ее души эти три чувства вели отчаянную борьбу.

Альберт потянулся, чтобы коснуться ее, но она стала двигаться еще дальше, и он остановился.

— Разреши мне помочь тебе с ботинком, — нежно произнес он.

Кристина позволила. Он опустился перед ней на колени, и она протянула ему голую ногу. Она была не одета и видела, как он смотрел на нее, с каким желанием, слегка полураскрыв губы.

— Хочешь, чтобы я его зашнуровал?

— Конечно, — сказала она, и Альберт оставался на коленях еще несколько секунд. Затем он поднял руку и стал ласкать ее бедра; но она сжала колени и снова попыталась отодвинуться. Тогда он коснулся ее лица.

— Что случилось с твоими щеками? Они красные.

— Это из-за тебя, Альберт. Это ты заставил их гореть.

Он не спросил больше ни о чем, а она больше ничего не сказала. Он поднялся с пола и направился к двери.

— До встречи, Крисс.

— Конечно, — сказала Кристина, отвернув лицо. — Увидимся.

Перед тем как уйти, он несколько секунд пристально смотрел на нее.

Потолок покачнулся у нее перед глазами, и она снова упала на постель.

«Пожалуйста, не плачь. Перестань. Попробуй развеселиться. Ведь тебе предстоит выполнить рискованный трюк. Ты выполнишь его, и это поднимет твой дух. Если не это, то ничто не поднимет», — уговаривала она себя.

Через несколько минут Кристина встала, вышла за дверь и направилась к лестнице.

Она воспользовалась запасным выходом. И сразу окунулась в снег и ветер. «Лучше всего проделать это все быстро», — подумала она, прикрывая грудь руками. Но она знала, что быстро не сможет. Необходимо, чтобы каждое движение было тщательно зафиксировано, как в замедленной съемке. Весь день она провела как в бреду, мучаясь от боли. Сейчас Кристина надеялась, что холод заставит ее члены оцепенеть, уймет боль, ей станет лучше.

Она посмотрела в сторону библиотеки Фелдберг, пытаясь в каком-нибудь из окон разглядеть Френки. Он был ее ангелом-хранителем во время ночных приключений. Но Френки не обещал, что будет ждать всю ночь. Кристина приблизилась к мосту и встала у основания. Затем улыбнулась для поднятия духа и перекрестилась: «Ну давай же, Кристина, пошли. Пошли». Каменные перила были чуть меньше метра высотой и примерно шестьдесят сантиметров в ширину. Оберегая правое колено, она медленно забралась наверх и встала. Попыталась вытянуть обе руки в стороны, прежде чем сделать первый шаг. Подчинилась только правая рука.

Вытянув в сторону правую руку (левая так и осталась болтаться вдоль туловища), Кристина сделала первый шаг. Потом второй, третий, четвертый и зашептала:

— Меня не выдаст скрип подошв, не хрустнет ветка под ногой. Иду вперед, иду вперед. Иду дорогою прямой.

Если она сорвется в этом месте, то это не самый худший вариант. Тут справа всего около метра высоты, и слева примерно столько же. А кроме того, еще и снег. Но чем дальше, тем откос слева становился все круче и круче, а потом обрывался, открывая шоссе внизу. Кристина шла по бортику, и слева от нее зияла пропасть глубиной двадцать три метра. Она была сейчас как птица с одним крылом, ее длинные ноги ступали осторожно, черные ботинки оставляли на снегу четкие следы, а ее темные глаза смотрели вперед, и она шептала сбивчиво, запинаясь:

— Время застыло, и страху в нем нет больше места.

Подошвы черных ботинок с глубокими протекторами отлично сцеплялись с неровной поверхностью перил, но страх Кристину не оставлял. Он все еще бушевал в ее сердце. «Он существует, пока я ощущаю опасность. Нужно не бояться слов, нужно искать слова. Они помогают сохранить хладнокровие». Ну вот уже и конец пути, совсем близко. Она поежилась и скосила глаза в сторону. Ей вдруг показалось, что для удержания равновесия правой руки недостаточно. И хотя это была абсолютная глупость, она начала пытаться поднять левую руку. Острейшая боль заставила ее невольно дернуться, Кристина поскользнулась и упала.

Она упала на бок и на спину, задев правой ногой острый камень. Ей показалось, что сердце сейчас взорвется. Некоторое время она просто сидела на бортике в неловкой позе, слишком напуганная, чтобы пошевелиться, а затем начала медленно спускаться на мост.

— О Боже, о Боже, о Боже, — пробормотала она, заикаясь. Ее сердце все не могло успокоиться. — Господи, это было так близко. Господи, это опять было так близко.

Большего страха в жизни Кристина еще никогда не испытывала, даже во время автомобильной аварии.

Да, действительно, это все очень серьезно. Это не то, что проиграть Френки партию в покер. Слава Богу, все обошлось. «До каких пор я буду испытывать судьбу? Пора с этим кончать». Внутри нее, пытаясь вырваться наружу, бился черный страх:

Нетвердой походкой она проследовала до конца моста, шепча чуть слышно:

— Все. Я иду, и дело сделано. А этот колокол, что прозвенел только что, так ты не скоро его снова услышишь, Кристина, потому что это погребальный колокол. А умирать тебе еще рано.

Узкая дорожка огибала здание библиотеки Фелдберг и вела дальше в сосновый лесок. Вход в здание освещала одинокая желтая лампочка.

«Я, наверное, сошла с ума, — подумала Кристина. — Нет, определенно, я сумасшедшая. Никогда больше. Никогда. Ни в коем случае. Спенсер Патрик О'Мэлли, я обещаю тебе: я буду жить долго. По крайней мере, поужинать вместе мы успеем».

Стряхнув с себя снег, Кристина Ким перекрестилась, поблагодарив Бога за спасение. В очередной раз. Она уже сделала несколько шагов в сторону общежития Хинман, когда услышала (или ей показалось?), что ее кто-то зовет:

— Кристина… Кристина…

Она оглянулась, но в той стороне, откуда слышался голос, никого видно не было. «У меня, наверное, начались слуховые галлюцинации», — подумала Кристина, устремляясь туда, на голос, в темноту, и сердце ее соскользнуло в пропасть.

Часть вторая

Спенсер Патрик О'Мэлли

VoxClamantisinDeserto[28]

Не уходи покорно

В добрый мрак…

Гневись, гневись —

Как быстро свет иссяк.

Глава 4

В ЛЕСУ ЗА МОСТОМ

Когда из динамика громкоговорящей связи раздался голос диспетчера, вызывающий Спенсера, тот как раз допивал седьмую чашку кофе, посматривая на пустую папку, где по всем правилам должен был находиться протокол автомобильной аварии Кристины Ким. Он думал о Кристине всю неделю, каждый день, надеясь, что завтра вечером она не обманет и придет. Сегодня четверг, то есть после Благодарения прошла неделя, а от нее ни слуху ни духу. Даже не позвонила.

Получив во вторник данные от страховой компании второго участника аварии, он позвонил Кристине. У нее никто не отзывался, и он решил, что она на занятиях. Когда в тот же вторник вечером он позвонил ей из дома и снова никто не ответил, он решил, что она еще не возвратилась после праздников.

Ну а если она возвратилась и просто его избегает? Намеренно. Правда, эти опасения не очень согласовывались с тем впечатлением, какое она произвела на него, когда он видел ее в последний раз. Тогда Кристина, как ему показалось, согласилась принять его приглашение с удовольствием. «Неужели я ошибся? Вряд ли».

— Трейси, сюда только что звонили из колледжа и кое-что сообщили.

— Кое-что? — спросил рассеянно Спенсер. Потом вдруг его что-то взволновало. Волнение перешло в раздражение. — Что значит «кое-что», Кайл? Говори яснее, а то городишь черт знает какую чепуху.

— Извини. Но информации у меня действительно мало, — сказал Кайл. — Звонил студент, очень нервничал. Говорит, что обнаружил что-то, возможно представляющее для нас интерес. В общем, сказал что-то вроде этого.

Спенсер округлил глаза и, не скрывая иронии, спросил: — Вроде чего?

— Слушай, — проговорил Кайл после небольшой паузы, — возможно, там ничего нет, но все же поезжай и проверь.

— Как зовут этого студента? Хотя бы это тебе известно?

— Да. Это известно. Его зовут Милтон Джонсон, так назвал себя этот парень.

Спенсер закрыл папку с бланком протокола аварии, которую потерпела Кристина и спрятал ее в ящик стола. Затем встал:

— Кайл, ты уже послал туда кого-нибудь?

— Фелл был свободен. Я послал его.

— Отлично, — пробормотал Спенсер, А затем добавил громче: — Свяжись с ним по радио и сообщи, что я выезжаю. — Он начал надевать теплую меховую куртку, бормоча: — Может быть, это… Хотя нет, вряд ли…

По пути на выход Спенсер постучал в дверь шефа. Она была слегка приоткрыта, но Спенсер никогда не позволял себе заглядывать в кабинет без приглашения.

— Шеф.

Из глубины кабинета раздалось ворчание. Это был хороший знак. Спенсер вошел.

— Шеф, я отправляюсь в колледж. Позвонил какой-то парень и говорит, что нашел что-то странное.

— Странное? — мрачно проговорил шеф Кен Галлахер. Это был седой пожилой мужчина с явно лишним весом. Он восседал за металлическим столом, который блестел так, что Спенсер затруднился бы сказать, что выглядело более неуместным в этом кабинете — стол или сам шеф. Спенсер и Кен Галлахер, оба ирландцы, в духе ирландской солидарности время от времени встречались, чтобы вместе выпить виски. Спенсер подозревал, что шеф питает к нему слабость. Когда же его повысили в должности, причем раньше многих, например напарника, Уилла Бейкера, который был по возрасту старше, Спенсер в этом уже не сомневался. Но шеф был с ним резок и бесцеремонен, как, впрочем, с любым в управлении.

— Ну и чего же ты ждешь? Ребят из Конкорда?

— Конечно, нет, сэр, — быстро ответил Спенсер.

— Ладно. Поезжай и проверь. Возьми в помощь Уилла.

Спенсер подумал, что вряд ли ему понадобится напарник, чтобы осмотреть пустяковину, которую там нашли.

— Хорошо, сэр.

Спенсер вышел из кабинета и направился к диспетчеру Кайлу, который сидел в своей кабинке за пуленепробиваемым стеклом.

— Куда?

— Что «куда»? — спросил Кайл.

— Куда я должен ехать? — крикнул Спенсер, спустившись на несколько ступенек.

Диспетчер проверил запись и сказал:

— За библиотекой Фелдберг есть лесок. Так вот туда. Ты знаешь это место? Между шоссе Так-Драйв и библиотекой Фелдберг.

Спенсер ушел. Где находится библиотека Фелдберг, он не знал, но знал шоссе Так-Драйв. Это была плохо освещенная извилистая дорога, которая шла вдоль берега реки, а с другой стороны стеной стояли сосны высотой метров тридцать и больше. Он решил поехать по Так-Драйв и перехватить по дороге полицейский автомобиль Фелла — белую «корону викторию» с синими полосками на дверях.

По мере того как Спенсер приближался к своему автомобилю, его все больше одолевало беспокойство. Библиотека Фелдберг — где же это? Он знал общежитие Хинман-Холл, оно находилось ближе к реке и было одним из зданий десятка студенческих общежитий, которые образовывали целый микрорайон Ривер-Кластер… Лесок, начинавшийся у Хинман-Холла, заканчивался у шоссе Так-Драйв.

— Хм, Хинман… — Спенсер убыстрил шаг.

Его не очень новая светло-голубая машина была припаркована рядом со зданием Хановер-кантри-клуба и курсов гольфа. Последние несколько лет полиция и пожарная команда располагались в этом современном здании. Но Спенсеру было больше по душе, когда полиция занимала отдельное здание. Конечно, в старом помещении, откуда они переехали, столы и стулья были допотопные, половые доски прогибались под ногами, оконные рамы нуждались в покраске, тяжелые деревянные двери скрипели, а сливные бачки в туалетах были расположены почти под потолком, и ручки для слива держались на цепочках девятнадцатого века. Очень дряхлый дом, это верно, но Спенсеру это место для их работы казалось более подходящим.

Он поехал, вначале прямо, затем взял вправо, на шоссе номер 10, и медленно двинулся к колледжу. Дороги, даже посыпанные солью, были скользкими. Он свернул направо, на Колледж-стрит, и дорогу ему перегородили две машины, поджидающие место для парковки. Первый стоявший в очереди, заслышав визг сирены Спенсера и обратив, конечно, внимание на его мигающий красный маячок, тут же смотался. Второй, видимо, тоже решил, что с парковкой можно подождать.

Рождественские елочки, выстроившиеся в. ряд на неогороженной площадке перед библиотекой Бейкер, припорошенные снегом, выглядели празднично. К вечеру на них зажигались лампочки, они весело сверкали, и Спенсеру нравилось проезжать мимо них декабрьскими вечерами.

На шоссе Так-Драйв было пусто. Он двинулся по направлению к эллингу на реке Коннектикут, но и там ничего не обнаружил. Полицейский автомобиль Фелла как сквозь землю провалился.

Дорога, деревья, эллинг — все было покрыто снегом. После метели, которая пронеслась над городом перед Благодарением, когда уровень снега в Хановере составил шестьдесят шесть сантиметров, вот уже неделю стояла ясная морозная погода. Вчера тоже обещали снег, все его ждали, но выпало не больше шести сантиметров.

Спенсер развернул машину и поехал по Так-Драйв назад. Проезжая под мостом, перекинутым через шоссе, он разглядел сквозь деревья небольшую группу людей. Он узнал шляпу Фелла и его форменную черную куртку. Спенсер припарковал свою машину на Так-Драйв, оставил ритмично поблескивающий маячок и начал подниматься на холм.

— Прямо не ходи! Обойди это место! — крикнул Фелл, когда увидел Спенсера. — Будь осторожнее.

И это Фелл говорит ему, чтобы он был осторожнее. Ну не юмор ли, если не учитывать, что Рей Фелл говорит это сейчас вполне серьезно. Как если бы Спенсер не знал, как важно проявлять в таких делах осторожность. Обходя скопление людей примерно за десять метров, Спенсер поднимался на холм.

В ботинки набрался снег, он проник сквозь носки Спенсера; ногам стало холодно, а через некоторое время и мокро — чертовы ботинки. Не стоят коровы, из кожи которой они скроены.

— Что тут случилось? — спросил Спенсер, подходя к Феллу.

— Пока не знаю, — ответил Фелл. — Эта публика меня совсем одолела. Приходится отбиваться.

Спенсер посмотрел на кучку студентов, стоящих поодаль. Вели они себя спокойно, никуда не двигались, разве что не больше чем на метр. Не похоже было, что от них нужно отбиваться. Один из ребят стоял немного в стороне от остальных и выглядел каким-то несчастным. Спенсер предположил, что, возможно, это и есть Милтон.

— А где твой напарник? — спросил Спенсер Фелла.

— Заболел.

— Который из них Милтон?

— Кто?

— Ну, тот студент, который позвонил, — спокойно разъяснил Спенсер. — Милтон Джонсон.

Фелл указал на парня, выглядевшего несчастным. Спенсер кивнул:

— Ты уже говорил с ним?

— Да. Он и привел меня сюда. — Фелл показал, округлив руки, на холм. — Не знаю, сержант Спенсер. Я думаю, он все тут напридумывал. Ничего я такого здесь не увидел.

— Все в порядке, Рей. Не торопись с выводами, — сказал Спенсер, чувствуя, что теряет терпение. — Я пойду проверю. А ты поезжай, пожалуйста, и привези сюда полицейскую оградительную ленту и покрывала.

— Покрывала?

— Да, Рей, покрывала. Потому что самое важное для нас сейчас — не затоптать следы.

Спенсер подождал, пока Фелл отъедет, обогнет библиотеку Фелдберг, и только после этого направился в лес. Потерявшие листву дубы и березы так и оставались черно-серыми. А вот хвойные деревья тяжелыми шапками покрывал снег. Спенсер внимательно вглядывался в тропинку, припорошенную снегом, и вдруг увидел следы. Здесь кто-то прошел, и не раньше, чем вчера. Следы вели по тропинке вниз. Он пошел вперед и остановился между двумя молодыми соснами. Кто-то спускался вниз по этой тропинке и оставил следы. Спенсер присмотрелся. Значит, этот «кто-то» спустился вниз к небольшой рощице хвойных деревьев примерно на пять метров. Дальше, правда, видно было плохо. Спенсеру показалось, что там что-то есть. Сощурившись, чтобы лучше видеть, он полез в карман за ручкой и блокнотом. Руки замерзли, и он неловко шарил ими по карманам, а сам медленно спускался с холма рядом со следами. Что же там такое? Спенсер остановился, не находя в себе сил сделать хотя бы еще один шаг вперед. В груди гулко колотилось сердце. «Что же это там такое?»

А затем он все увидел… и уронил руки. Они бессильно повисли вдоль туловища, а ручка и блокнот упали в снег.

Там у сосен виднелся снежный холмик. И Спенсер О'Мэлли увидел, что из-под снега выглядывают два черных ботинка.

«Нет!» Он стоял не двигаясь. Нет, это не они. Снежный холмик был пока еще слишком далеко. Это просто черные камни. Два черных камня. Или еще что-нибудь в этом роде, какие-нибудь банки, да мало ли мусора могут выбросить студенты. Хотя это безобразие, конечно. Он начал медленно спускаться с холма.

«Конечно, это всего лишь какие-то черные пятна. Это все мое дурацкое воображение. Работать надо меньше, вот что. Отдыхать хотя бы время от времени, а то еще и не такое привидится. Да и дни какие-то все тяжелые. Вчера был тяжелый, сегодня тяжелый. Господи, как хочется выпить». Он стоял в трех метрах от снежного холмика и смотрел на ботинки. «О Господи! Черт бы меня побрал! Нет!»

Спенсеру нравилось здание Дартмутского университета. Особенно ему нравилось, как оно выглядит в дождливую погоду. Его безупречно белые, как будто вымытые стены и густо-черные оконные ставни. Это здание проглядывало сквозь зелень деревьев, как снег весной. Именно оно привлекло его внимание, когда он в первый раз увидел Хановер.

Но зимой, особенно когда было много снега, черные ставни смотрелись на его фоне почти так же, как эти черные ботинки сейчас.

Но в ставнях все-таки ничего страшного не было. Ставни как ставни. Они не пугали его, не ужасали, когда он смотрел на них. Он оставался детективом, мужчиной, человеком. Увидев же эти ботинки, Спенсер вдруг почувствовал к себе отвращение, ему стало страшно, ему вдруг показалось, что он не взрослый опытный полицейский, а просто мальчик, который надумал поиграть в детектива в надежде, что никто этого не заметит и не разоблачит его.

Спенсер перекрестился и тихо прочитал «Аве Мария».

Фелл что-то крикнул ему сверху. Спенсер сделал ему знак подойти.

— Ты привез покрывала? — хрипло спросил Спенсер и закашлялся.

— Да. — Фелл протянул Спенсеру покрывало. — Но зачем они нам нужны? — Он глядел на холмик без всякого выражения.

Спенсер расстелил покрывало перед холмиком, а затем стал шарить по карманам в поисках носового платка и блокнота.

— Я думаю, Фелл, — медленно произнес он, — нам с тобой предстоит сейчас обнаружить под снегом мертвое тело.

Фелл сощурил глаза.

— Что нам предстоит? — удивленно спросил он. — Где? Платка Спенсер не нашел. А его блокнот все еще валялся на снегу, там, наверху.

— Рей, — сказал он. — Ты видишь ботинки, которые выглядывают из-под снега? Вон, прямо перед тобой.

— Ботинки? — Фелл снова уставился на снежный холмик. — Разве это ботинки?

— Да, — медленно проговорил Спенсер. — А что это, по-твоему?

— Не знаю, — ответил Фелл. — Это, значит, их обнаружил Милтон? Я все осмотрел, куда он показывал, но ничего не увидел.

— Да, понимаю, не увидел, — сказал Спенсер. — Теперь слушай внимательно: сделай так, чтобы ни единая душа не могла приблизиться сюда. Иди наверх и жди меня там.

— А что ты собираешься делать?

— Иди, Рей, и жди меня наверху.

Несколько мгновений Спенсер стоял без движения, как будто собираясь с духом, а затем начал медленно приближаться к холмику, осторожно ступая по покрывалу. На близком расстоянии на фоне белого снега ботинки казались поразительно черными.

Все остальное, впрочем, выглядело вполне естественным. И холмик как обыкновенный холмик. Просто небольшой снежный сугроб. И все. Спенсеру вдруг показалось, что это и в самом деле обыкновенный снежный сугроб. Но потом он вспомнил, что всего неделю назад видел такие же точно черные ботинки. На Норт-Мейн-стрит. Ему и вспоминать не надо было, он это знал с самого начала. Он бессильно опустился на корточки, пытаясь себя успокоить: «Это не она, это не она. Это не может быть она».

Спенсер надел кожаные перчатки и начал разгребать снег. Вначале медленно, затем быстрее и быстрее. Он отчаянно, неистово раскапывал холмик, не чувствуя под руками ничего, кроме плотного холодного снега. А может быть, это просто ботинки? Кто-то выбросил их сюда, просто сыграл злую шутку… Но тут он почувствовал под снегом нечто.

Своей рукой в перчатке он нащупал руку. Человеческую руку. Сердце его упало, и он закрыл глаза. Потом открыл и тихо застонал. От боли.

Это была ее рука. Рука Кристины. Длинные, одеревеневшие, неподатливые пальцы без колец. Холеные ногти были обломаны, красный лак осыпался. Рука была не напряжена и не расслаблена, она просто застыла на сильном морозе, как фрагмент ледяной скульптуры. Голова Спенсера начала дергаться. На несколько мгновений он вообще потерял контроль над собой. Он знал, что с его головой время от времени происходят такие штуки в исключительных обстоятельствах. Он понимал, что необходимо взять себя в руки. Голова дергалась, а в остальном, кажется, все было в порядке.

Он медленно снял перчатки, поднял замерзшую руку, взял ее обеими ладонями и прижал к себе.

Из его груди вырвался стон. Мучительный стон страдания.

Он бережно положил ее руку и встал. Его голова снова начала дергаться.

Спенсер стоял среди сосен и пытался не моргать. Ему хотелось, чтобы там, наверху, никого не было. Чтобы все ушли. И Фелл тоже. Спенсеру хотелось побыть немного одному. С ней. Прежде чем ее увидят эксперт-криминалист и коронер [30], прежде чем ее увидят санитары, прежде чем ее увидят ребята из Конкорда и криминалисты из Хаверхилла. Прежде чем ее увидит земля или печь крематория. Колени у него дрожали.

— Пожалуйста, Господи, — шептал он, — пожалуйста, даруй мне силы перенести это достойно. Даруй мне силы выполнить мою работу так, как ее положено выполнить. Я знаю: я могу это сделать. Я знаю: я могу, я должен.

И ему удалось взять себя в руки. Спенсер успокоился. А успокоившись, задумался. Что же здесь произошло?

Ни одно из деревьев не потревожено. Даже ветки ни одной сломанной нет поблизости. Все не тронуто, все покрыто снегом. Никаких следов борьбы. Так что же она здесь делала? Пришла сюда, чтобы умереть? Она что, пришла сюда, легла в снег и умерла? Может быть, оступилась, ударилась головой, потеряла сознание и замерзла? Холмик исключительно симметричный. Только природа во время метелей создает такие сугробы, как этот, а затем оставляет безмятежно, пока их не растопит солнце.

Но следы, едва покрытые снегом, свидетельствуют, что здесь уже кто-то побывал и не далее как вчера после полудня. Спенсер прищурился, пытаясь лучше разглядеть то, что осталось на снегу. Справа от отпечатков ботинок шли следы. Они были небольшие и круглые. Кто-то тут пробежал, четырехлапый и без обуви.

Спенсер глубоко вздохнул, кивнул сам себе и двинулся наверх к Рею Феллу.

— Ну и что там? — спросил Фелл.

— Там… — Прежде чем продолжить, Спенсер сделал паузу, чтобы голос звучал ровнее. — Там, внизу, мертвое тело, Рей. Пожалуйста, иди и позвони Уиллу. Пусть немедленно приезжает. И еще позвони в больницу. Да, и принеси мне фотоаппарат и еще несколько покрывал.

Как только он узнал руку Кристины и понял, что надежды больше нет, ему захотелось как можно скорее извлечь ее из-под снега.

— Мы обнаружили труп?! — выдохнул Рей, и его глаза засветились восторгом. — Боже мой! Вот это да!

Спенсер стиснул зубы.

— Да, это труп, Рей, — громко произнес он. — Ты понял, что это означает? По-моему, пока еще нет. Так вот, разъясняю: это означает, что кто-то умер. Понимаешь? И радоваться этому нечего. Я посмотрю на тебя, как ты будешь сообщать родителям — если тебе это поручат, — что их доченька погибла.

— Извини… — Рей покраснел, он выглядел смущенным.

— Пожалуйста, возвращайся к машине, позвони Уиллу и всем остальным и принеси мне фотоаппарат.

Рей замялся.

— Реймонд, ты слышал? Мне нужен фотоаппарат, — сказал Спенсер.

Фотоаппарата, который Фелл был обязан все время возить в патрульной машине, при нем не оказалось. Он что-то пробормотал насчет того, что холодно, и что он не хотел в такую погоду возить его в машине, и еще что-то насчет своей тети, которая попросила у него этот фотоаппарат и до сих пор не вернула. Ей, видите ли, было интересно, какие фотокамеры используют при расследовании преступлений.

Спенсер нетерпеливо махнул рукой и приказал:

— Иди в машину и принеси мне еще покрывала. Есть они у тебя или нет? Или твоей тете захотелось и на них полюбоваться тоже?

— Нет, сэр, — пробормотал Рей Фелл. — А что мне раньше сделать: позвонить Уиллу или сначала принести покрывала?

— И то и другое, Рей. Одновременно, — сказал Спенсер, повернувшись к нему спиной и наклоняясь, чтобы поднять блокнот и ручку. «Этот чертов Рей!»

Спенсер кратко записал время своего прибытия на место происшествия, а также свои наблюдения: как выглядел холмик, черные ботинки, следы ног, лап, рука. А затем направился поговорить со студентами.

— Кто из вас Милтон Джонсон?

Невысокий худощавый паренек, стоявший сзади, поднял, руку, как если бы это происходило на занятиях.

Спенсер вздохнул и сделал знак, чтобы он приблизился.

— Тебе не обязательно поднимать руку, — произнес он. — Просто скажи. Ты…

— Милтон Джонсон, — проговорил парень, пугливо отводя глаза от Спенсера.

— Милтон, сделай одолжение: когда разговариваешь со мной, пожалуйста, смотри на меня. Хорошо? Здесь найдено мертвое тело. Понимаешь? Это не шутка. А если ты будешь от меня отворачиваться, я ничего не смогу с собой поделать. Мне все время будет казаться, что ты что-то от меня скрываешь. Понял?

До смерти напуганный Милтон моргнул, зубы у него начали мелко стучать. С этим справиться он не мог, но на Спенсера смотреть себя заставил.

— Хорошо, Милтон, когда ты заметил что-то необычное?

— Только н-н-несколько часов назад.

— И что же ты заметил?

— Я сидел на подоконнике. — Милтон показал на здание библиотеки Фелдберг. — Вон там, на площадке лестницы третьего этажа, и просто смотрел в окно. Я как раз в это время сделал перерыв. Надоело заниматься, понимаете? Вот я и сделал перерыв.

— Понимаю, — мягко произнес Спенсер.

— Во всяком случае, во всяком случае… — продолжил Милтон; его тело теперь как-то странно задергалось.

— Милтон, ты специализируешься по инженерному профилю?

— По инженерному, да, — быстро ответил парень. — Вот именно, поэтому я и был в Фелдберге, в инженерной библиотеке. Там очень просторно. И тихо.

— Продолжай, Милтон, — сказал Спенсер.

— О да, конечно. Хорошо-хорошо. — Милтон потер лицо, а затем залез под капюшон куртки и почесал голову.

Спенсер был рад, что у него при нервных потрясениях только начинает подергиваться голова. Может быть, инженеру так почесываться и простительно, но полицейского с подобным нервным тиком представить себе очень трудно.

— Во всяком случае, так получилось, что я сидел и глядел в окно. Понимаете, это было приятно. Светило солнышко, и я смотрел вниз на деревья и ни о чем таком не думал. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Спенсер. — Ну и что дальше?

— И я заметил что-то такое. Непонятное. Я сам не знаю. Из окна третьего этажа трудно сказать, что это было, но я продолжал смотреть и смотреть и по какой-то причине вдруг стал немного… я не знаю, как сказать, вдруг это начало меня мучить. Мне обязательно захотелось узнать, что это там такое. Понимаете?

— Продолжай. И что, ты подумал, это было?

— В этом-то все и дело. Я никак не мог понять, что это. Я имею в виду, что это странно. Оно выглядело как… хм… это выглядело как ботинки. Даже оттуда. — Милтон показал рукой.

— И тогда ты спустился вниз?

— Да.

— И что дальше?

— Я обошел здание сзади, осторожно. А потом пошел туда. — Милтон показал полянку в нескольких метрах от того места, где они сейчас стояли. — Я присмотрелся внимательно, и все равно мне казалось, что это ботинки. Только теперь, в этом ракурсе, я заметил, что там холмик. Сугроб. Ботинки торчали оттуда. Значит, под этим сугробом может что-то находиться. Понимаете? И тогда я позвонил в полицию. Я сказал, что там что-то есть, но я не знаю, что это такое.

— Да, ты позвонил, Милтон, и правильно сделал. Мы высоко оцениваем твой поступок. И как близко, говоришь, ты приблизился к холмику?

— Я стоял вот здесь. — Он показал на место, которое было в полутора метрах от протоптанной дорожки.

— Хорошо. Только тебе нужно будет еще прийти в полицию, где официально запротоколируют сказанное. Согласен?

Милтон снова занервничал и дрожащим голосом произнес:

— Да-да, конечно.

— Милтон, еще один вопрос. Последний, — сказал Спенсер, записывая в блокнот их разговор. Пальцы замерзли и двигались медленно. — У тебя есть собака?

Стоящие вокруг студенты усмехнулись. Милтон почесал шею. Затем руку, затем вторую. Он выглядел совсем несчастным.

— Нет, сэр, у меня нет собаки.

— У Милтона аллергия на собак, — сказала девушка в черной шерстяной куртке.

— У Милтона аллергия на все, — вмешался в разговор кто-то, а Милтон как бы в подтверждение этого ударился в чесоточную лихорадку.

— Понимаю, — сказал Спенсер, слегка улыбнувшись. — Милтон, ты много здесь встречаешь собак?

— Нет, сэр. Хм, вы же знаете Хановер, сэр. Они здесь повсюду, эти чертовы существа. Я пытаюсь держаться от них подальше, насколько возможно.

— Разумно, — согласился Спенсер, листая блокнот. — А там, где ты живешь, в общежитии Масс-Роу, — там много собак?

— Нет, сэр. В общежитии вообще держать собак не положено.

— А-а-а, — протянул Спенсер понимающе. — Но студенты, наверное, не подчиняются правилам?

— Многие, — сказала девушка в черной шерстяной куртке. — Это одно из тех правил, которые трудно выполнить. Его нарушают слишком многие.

— Еще один вопрос, Милтон, — сказал Спенсер. — Вчера ты случайно не приходил сюда, на это место?

— Вчера? Нет, хм, хм. — Милтон качнул головой и так и не смог остановить ее качания. — Я вообще вчера не приходил в Фелдберг, — сказал он, все еще качая головой. — Вчера было слишком много аудиторных занятий. Поэтому я занимался у себя в комнате. А почему вы спрашиваете? Почему вы решили, что я был здесь?

— Если ты здесь не был, Милтон, то не надо об этом и думать. Расслабься. Можешь возвратиться к себе, если хочешь. Но сегодня, только позже, тебе кто-нибудь позвонит. Хорошо?

— Да, конечно, нет проблем, — сказал Милтон, пытаясь держаться храбро, но руки у него предательски дрожали.

Спенсер устал ждать Рея.

Наконец тот возвратился с покрывалами. Они взяли рулетку и отмерили квадрат двадцать на двадцать метров с холмиком в центре. На это у них ушло несколько минут. Спенсер взял специальную желтую клейкую полицейскую ленту и попытался сконцентрироваться на ней и не думать ни о чем другом. «Полицейская зона — не пересекать», — гласили черные буквы, напечатанные на ленте. Во всем же остальном, кроме букв и, разумеется, ширины, эта лента выглядела так же, как желтая клейкая лента для ловли мух, которая свисала с потолка на кухне матери Спенсера.

Таким образом, они организовали временный полицейский пост, размотали желтую ленту и опоясали ею этот пост по периметру, а после вымостили его ветками. Во время работы тонкий наст не выдержал, и Спенсер провалился в снег почти по колени. На мгновение его вдруг заинтересовал вопрос: насколько черные ботинки предохраняли ноги Кристины от, влаги и холода?

Спенсер оглядел место, где они поработали. Чтобы огородить место лентой, пришлось сломать несколько веток, натоптать вокруг, в общем, внести в эту снежную идиллию некоторый беспорядок. Причем смерть эту идиллию не нарушала, а гармонично в нее вписывалась.

Сделав дело, они прошли за желтую ленту к холмику и покрыли пространство вокруг него еще двумя покрывалами, чтобы, не дай Бог, не повредить следы.

— Осторожнее, Фелл, — проворчал Спенсер, увидев, что тот ступил в снег. — Видишь следы?

Фелл перешел на покрывало и присел на корточки. Они были в полутора метрах от холмика.

— Действительно, следы, — проговорил он медленно. — Но они выглядят несвежими.

Спенсер также присел на корточки и повернулся к нему.

— Это же хорошо, Фелл. Чем старше следы нам удастся обнаружить, тем лучше. Несвежие следы нам очень нужны.

— Что значит «нужны»?

— А то, что она… — Он замолк. — Это мертвое тело… появилось здесь не сегодня утром. Оно покрыто снегом. А ты помнишь, когда в последний раз был сильный снегопад?

— Хм, — нерешительно проговорил Фелл, — снег шел вчера ночью.

— Да, шел. Но слабый. Такого снега недостаточно, чтобы так запорошить тело?

— Не знаю, — произнес Фелл невозмутимо. — Прошлой ночью я на улицу не выходил.

Спенсер выпрямился:

— Рей, ты же был на суточном дежурстве. Что означают твои слова, что ты не выходил на улицу прошлой ночью?

Фелл пришел в смятение и доложил:

— Я имел в виду, что не выходил из машины.

— И ты не видел снега из окна машины?

— Да нет же, видел. Шел снег.

— Да. Но не очень сильный, — сказал Спенсер, делая несколько шагов назад. — Сегодня утром по радио сказали, что снега выпало на три с половиной сантиметра. Ты считаешь, что три с половиной сантиметра достаточно, чтобы покрыть человеческое тело?

— Нет, сэр.

Спенсер кивнул.

— Хорошо. Я тоже думаю, что такого быть не может. Так, о чем я говорил? Да, будь осторожен со следами.

Спенсер поглядел на холмик. Снежной метели, той, что разразилась перед Благодарением, было достаточно, и с лихвой, чтобы запорошить тело. Отдельные сугробы в окрестностях города достигали в высоту почти двух метров. Дрожь пробежала по телу Спенсера. Неужели она лежит здесь с тех пор? То есть еще до Благодарения? Он тайком перекрестился, его голова опять дернулась. Этого просто не может быть.

Размышления Спенсера были прерваны прибытием напарника, Уилла Бейкера, а также медицинского эксперта из Дартмут-Хичкок и двух машин «скорой помощи».

— Зачем нам нужны здесь две машины «скорой помощи»? — спросил Спенсер у своего напарника.

Уилл, лысеющий грузноватый мужчина лет сорока, с брюшком и козлиной бородкой, прошел, наклонившись под лентой, и встал рядом со Спенсером.

— Понимаешь, Рей по телефону особенно красноречив не был. Он не мог сообщить главного — сколько трупов вы обнаружили.

Спенсер покачал головой и опечаленно сказал:

— К счастью, только один. А ей и одной машины хватит.

Уилл внимательно посмотрел на Спенсера:

— Откуда тебе известно, что это женщина?

— Хм, поскольку мужчины, как правило, длинных наманикюренных ногтей не имеют, значит, это женщина, — сказал Спенсер.

— Ты уже прикасался к телу? — спросил Рей Фелл вроде как осуждающе.

Прежде чем проигнорировать его реплику, Спенсер некоторое время разглядывал Уилла.

— Рей, пойди и опроси остальных студентов. Запиши их номера телефонов.

Спенсер протянул руку к Уиллу и попросил:

— Давай фотоаппарат.

Уилл передал ему «Никон 28–85», и они примостились на корточках перед холмиком.

— Ну и что мы здесь имеем? — тихо спросил Уилл.

— Мертвую девушку, — ответил Спенсер.

— Понятно. — Уилл замолк. — Трейси, кто вытащил ее руку из-под снега?

Прежде чем ответить. Спенсер подумал.

— Я.

— Почему?

— Я не знал, что там мертвец, пока не обнаружил руку.

Уилл скосил глаза на Спенсера и осторожно спросил:

— А эти ботинки не дали тебе никакой пищи для размышлений?

— Нет, — ответил Спенсер, не уточняя. — Посмотри. — Он показал Уиллу на следы рядом с холмиком.

Уилл внимательно их осмотрел и опять задал вопрос Спенсеру:

— Что ты думаешь об этом?

— Кто-то прогуливал собаку и натолкнулся на тело, — ответил Спенсер.

— Ты думаешь, это была собака?

— А кто же, по-твоему? Волк? Пума? Лиса? И как часто эти существа прогуливаются в наших местах? Причем следы лап идут рядом со следами ботинок.

— Следами ботинок?

— Хороших зимних ботинок. Очень модных. Глубокий протектор, толстая выделанная кожа с торговой маркой «Док Мартенс» на одном из каблуков. Размер примерно десятый [31]. Для девушки немного великоваты. Наверное, это был парень ростом где-то метр семьдесят пять — метр восемьдесят. Давление на грунт при первом приближении среднее. Парень не очень тяжелый, может быть килограммов под семьдесят.

И в тот момент, когда Спенсер произносил эти слова, он заметил кое-что еще. В стороне от правого ботинка он увидел маленькую лунку, глубиной примерно сантиметров восемь. Было видно, что ее вырыла собака, причем в спешке. Очевидно, животное в отчаянии пыталось достать что-то из-под холмика. Спенсер заметил следы собачьих лап на обледеневшем, слежавшемся снегу. Собаку, видимо, утащили отсюда силой. Во всяком случае, уходила она неохотно.

Спенсер поднялся.

— Это была не просто собака, — произнес он негромко. — Это была ее собака.

Спенсер сделал снимки всего, чего только можно. Конечно, был запечатлен сам холмик со всех сторон, все вокруг холмика, отпечатки подошв ботинок неизвестного, следы собачьих лап, следы когтей на плотном насте, прорытая собакой лунка крупным планом. Закончив снимать, он поднял голову и застыл, наблюдая за работой санитаров. Одетые в белое, они начали осторожно раскапывать тело, действуя только руками в перчатках, стараясь не повредить следы, оставленные рядом.

Первыми были извлечены ее ботинки, которые, как выяснилось, были надеты на голые ноги и тщательно зашнурованы. Затем из-под снега показались голые икры, а следом и колени. Спенсер начал молиться про себя, чтобы на ней оказалась хоть какая-нибудь одежда, но когда они добрались до ее голых бедер, он начал подозревать худшее.

В отчаянии он вытащил у себя из-под ног покрывало, готовый в любую секунду ее прикрыть. Господи, она была голая! Она лежала под снегом голая. Все это время она пролежала голая! У него заволокло глаза.

Санитары осторожно расступились и повернули головы к Спенсеру, который вперился в них неподвижным взглядом с покрывалом в руках.

— Все в порядке, старик. — Уилл похлопал Спенсера по плечу. — Вы можете продолжать, — кивнул он санитарам.

Спенсер отвернулся. Ему было непереносимо видеть, как они соскребали снег с ее гениталий. Затем, уронив покрывало, он выхватил фотоаппарат из рук Уилла. Боже, как ему хотелось сейчас оказаться в баре, чтобы на стойку падал мягкий свет, а он, чтобы сидел на высоком табурете с бокалом в руке. Спенсер поежился.

— Будьте осторожны, — проговорил он еле слышно. — Пожалуйста, будьте предельно осторожны.

Санитары освободили от снега ее голый живот, кисти рук и предплечья. Теперь они осторожно стряхивали снег с ее окаменевших белых грудей. Спенсер поднял фотоаппарат, руки его дрожали.

Ребята начали извлекать из-под снега ее плечи и шею…

— Осторожнее! — вскрикнул Спенсер. — Я же просил вас быть осторожнее, черт возьми!

Они повернулись и посмотрели на него. Уилл выпрямился и положил руку на плечо Спенсеру.

— Может быть, вы сами хотите заняться этим? — спросил один из санитаров.

При других обстоятельствах Спенсер, нашелся бы что ответить. Но при других обстоятельствах ему бы и дела не было, как санитары обращаются с трупом: осторожно или не очень.

Он покачал головой:

— Все в порядке. Продолжайте, ребята. Только, прошу вас, будьте предельно осторожны. — Затем добавил очень тихо: — Это моя личная просьба.

Наблюдать за их работой было выше его сил. Время от времени он бросал на ее тело быстрые короткие взгляды. На этом теле было много следов — порезы на коленях и икрах, темные кровоподтеки в области грудной клетки. Все это могло, конечно, являться следствием автомобильной аварии. С другой стороны, эти следы мог оставить насильник, маньяк. Как же еще можно объяснить ее пребывание в лесу, на морозе, в голом виде?

Даже после смерти ее левая рука выглядела ненормально. Она была как-то неестественно вытянута вдоль туловища. Что-то сходное с тем впечатлением, какое производит неровно накрытая крышкой кастрюля.

— Осторожнее, — продолжал бормотать себе под нос Спенсер. Он поднял фотоаппарат и отснял еще одну пленку, обходя тело Кристины вокруг, подходя то ближе, то отступая назад, не позволяя себе смотреть ни на что другое, кроме как на видоискатель «Никона».

Сзади к нему приблизился Уилл:

— Спенс, ты закончил?

— Да, конечно, — отозвался Спенсер. — Все в порядке.

— Тогда я хочу, чтобы ты взглянул кое на что.

Спенсер опустился на колени рядом с Уиллом, и оба склонились над телом. Со стороны могло показаться, что они возносят молитву.

Собственно, так оно и было. Спенсер молился. Он пробормотал про себя несколько раз «Аве Мария», прежде чем произнес:

— Ее глаза закрыты.

— Правильно, — согласился Уилл. — Довольно необычно, я бы сказал.

— Я бы добавил: просто невозможно.

— Это возможно, но только в одном случае: если она заснула и замерзла во сне.

— Это вряд ли, — ответил Спенсер. — Как ты себе представляешь это — заснуть на снегу, в голом виде, в такую погоду?

— Да, ты прав, — проговорил Уилл. — В такую погоду нормальный человек голым на улицу не выйдет. А на ней, как мы видим, ничего нет, кроме ботинок. И ее глаза закрыты.

Спенсер поднялся, повернул голову к Уиллу и уверенно сказал:

— Я думаю, она была убита. И глаза ей закрыл убийца.

— Но насколько такое предположение правдоподобно? — с сомнением произнес Уилл. — Разве такие случаи бывали, чтобы убийца, насильник закрывал глаза жертве?

Спенсеру хотелось в ответ нагрубить Уиллу, но он озяб и был слишком подавлен. Да и не стоило раздражаться на Уилла. Разве он виноват в том, что Кристина мертва?

Санитарам было велено возвратиться на вершину холма и ждать, пока труп осмотрят полиция и доктор. Медэксперт начал предварительный осмотр, громко огласив в диктофон: «Кристина Ким обнаружена мертвой в три сорок пять после полудня в четверг второго декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года». Имя и фамилию погибшей ему сообщил Спенсер.

Пытаясь согреться, санитары топтались на месте и кричали вниз детективам, чтобы те поторопились. Им надоело ждать.

— Подождите еще немного, пожалуйста! — крикнул им Спенсер. — Мы скоро закончим, и вы сможете ее забрать.

— Как она? — крикнул кто-то из студентов.

— Она… Она сама пока передвигаться не может. — Спенсер услышал, как кто-то крикнул в ответ, причем довольно ровным голосом, но никак вначале не мог понять, кто это крикнул, пока не осознал, что это он сам и крикнул. Какой глупый и легкомысленный, если не сказать фривольный, ответ. «Что это со мной? Неужели умом повредился? Что это значит — сама пока передвигаться не может?» На своем веку он уже повидал достаточно трупов, чтобы приобрести определенный иммунитет к боли, в том числе и к своей собственной. И уж тем более к собачьей боли — а он был уверен, что это была ее собака, которая сидела здесь на снежном холмике, и отчаянно работала лапами, скулила и выла, и ни за что не хотела уходить отсюда, пока ее кто-то не оттащил от замерзшей, лежащей под снегом хозяйки.

Спенсер снова услышал вопрос:

— Как она?

И только на этот раз до него дошло, что студент кричал: «Кто она?»

То есть в первый раз Спенсер просто ослышался. Его глаза повлажнели. Но на этот раз он ничего не ответил.

До темноты у них оставалось не больше часа, а здесь, под деревьями, и сейчас уже было плохо видно.

Спенсер и Уилл внимательно изучали место происшествия. Они рассматривали окружающие деревья и снег, подошвы ботинок Кристины, кисти ее рук, ее ногти, ее глаза, волосы. Они отсняли уже пятую пленку. Три четверти часа прошло в полной тишине.

Становилось темнее.

— Ну и что ты думаешь обо всем этом, Трейси? — спросил, наконец, Уилл, обращаясь к Спенсеру.

— Все очень странно — вот что я думаю, — ответил тот, стараясь контролировать свой голос. — Никаких следов борьбы.

— Вот именно, никаких. Кроме отметин на ее теле.

— Ага. — Он мог сказать Уиллу, что отметины эти скорее всего старые, но не хотел пока объяснять, откуда ему это известно. — Но ее колени… — Он сделал паузу, ему было трудно продолжать. — Ее колени сомкнуты. Такое впечатление, что к ней никто не прикасался. Не видно ни пулевых ранений, ни ножевых. Никаких следов вокруг шеи.

— Может быть, ее отравили? — предположил Уилл.

— Тут что по-твоему — Древняя Греция, что ли? — сказал Спенсер. — Что еще?

— Ну, например, она выпила. Много выпила. Ее сморило, она упала и умерла.

— На спину? И совершенно голая? Что еще?

Они стояли рядом с телом Кристины. Спенсер смотрел мимо.

— Она знала своего убийцу, — тихо произнес Уилл.

— Надо ответить еще на один вопрос: где ее следы? — проговорил Спенсер после значительной паузы.

Уилл пожал плечами:

— Наверное, под снегом?

— Да? Ты видишь, она оказалась под этим сугробом, как если бы прилетела сюда на крыльях, а не пришла своими ногами, не была притащена. Если это убийство, то где следы убийцы? Если даже она его и знала.

— Под снегом, — ответил Уилл.

— Да. Ее убийца дело свое знал туго. Он был осторожен и не оставил никаких следов.

Уилл сделал знак санитарам, а затем повернулся к Спенсеру:

— Мы его найдем, Трейси. Убить и не оставить вообще никаких следов не так-то просто.

— Это легко, Уилл. — Спенсер показал на тело Кристины. — Посмотри, как это легко.

— Нет, я имел в виду совсем другое. Я имел в виду, что убийца все равно что-нибудь да не учел, и мы проработаем с тобой все детали, хорошенько все обмозгуем, и вот увидишь — мы найдем его.

Спенсер кивнул, отвернулся и стал глядеть на деревья.

Санитары стащили вниз носилки. Спенсер помог им переложить Кристину на серое полотнище. Он поднял со снега белое покрывало, отряхнул его и покрыл им тело. Уилл направился помогать Рею опрашивать студентов. Спенсера интересовала собака Кристины. Кто был с ее собакой? Спенсер попросил Уилла Бейкера выяснить это. Он напомнил Уиллу, что предположительно ее смерть была насильственной, и в таком случае уместно задавать любые вопросы. Чем меньше у людей будет времени на обдумывание ответов, тем лучше.

Санитары понесли тело Кристины вверх на холм, мимо любопытных взглядов студентов, мимо полицейских, к санитарной машине с горящим маячком, которая стояла в конце каменного моста. Там они включили сирену и быстро отъехали в направлении Дартмутского медицинского центра имени Мэри Хичкок. К тому времени рядом с мостом собралась внушительная толпа студентов, жаждущих узнать, что случилось.

Спенсер стоял в отдалении, засунув руки в карманы, и наблюдал. Потом вынул кожаные перчатки и надел. За это время не произошло ничего существенного, разве что как раз в тот момент, когда отъезжала санитарная машина, к общежитию прошла девушка средней комплекции, невысокая. Было уже довольно темно, и хорошо разглядеть ее Спенсеру не удалось, но на вид она была ничем не примечательна, кроме, пожалуй, одного: она прошла мимо толпы, мимо санитарной машины и не остановилась. Прошла и тихо так шмыгнула в заднюю дверь общежития Хинман. Прошла мимо собравшихся потупив взгляд и, как показалось Спенсеру, даже убыстрила шаги. А ведь любопытство такой же глубокий инстинкт, присущий человеку, как и способность моргать, например, или щуриться на ярком солнце, или что-то другое в таком же духе. Спенсер не мог себе представить, как она могла удержаться от того, чтобы просто не бросить любопытный взгляд на толпу студентов рядом с общежитием, не говоря уже о том, чтобы остановиться и спросить, что случилось. Такое поведение девушки противоречило его опыту детектива, да и вообще человека.

Толпа существенно поредела. Уже совсем стемнело. Бейкер и Фелл закончили свою работу. Спенсер предупредил студентов, собравшихся у моста, что этот участок, огороженный желтой лентой, находится под надзором полиции и всякий, кто осмелится пересечь его границы, будет арестован и ему будет предъявлено обвинение в повреждении следов тяжкого уголовного преступления, что карается несколькими месяцами тюремного заключения. Похоже, это произвело на группу должное впечатление.

— А кто эта погибшая? — спросил кто-то.

— Кристина Ким, студентка. Кто-нибудь из вас был с ней знаком? Кто-нибудь может рассказать что-то о ней?

Одна из девушек, стоящая сзади, заплакала. Посветив фонариком, Спенсер попросил студентов расступиться и подошел к ней.

— Это означает, по-видимому, что вы ее знали, — мягко произнес он. — Знали?

Девушка вытерла слезы. Спенсер ждал. Ему было холодно. Слишком долго он уже был на морозе. Даже меховая куртка не спасала. Хотя мороз был не очень сильный, где-то около десяти градусов.

— Я знала ее, — ответила, наконец, девушка. — Господи, это была лучшая баскетболистка, какая когда-либо играла в Дартмуте. Она была просто лучшей из лучших. В этом году она поставила рекорд Дартмута — семьдесят четыре результативные атаки через сильную блокировку. Каждую игру она регулярно набирала не меньше двадцати-тридцати очков. Кажется, в этом году, когда команда «Биг Грин» победила в чемпионате лиги, она забросила двадцать семь очков.

Девушке понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться.

— Вы думаете, ее могли убить? — спросила она. — Если так, то не иначе кто-то из другого колледжа?

— Что? Только потому, чтобы помешать ее участию в играх чемпионата лиги или что-то в этом роде? — спросил Спенсер без улыбки.

— Да. О, вы просто не знаете, насколько серьезно члены Лиги плюща относятся к спорту.

— Да, пожалуй, вы правы, — проговорил Спенсер, погладив ее плечо. — Пожалуйста, успокойтесь. Может быть, вам известно, с кем она дружила? Может, она упоминала что-нибудь о… — Спенсер замолк на середине фразы. Дальше развивать эту тему, пожалуй, не надо. Тогда, в ВКА, Кристина упоминала что-то о девушке, с которой прежде жила в одной комнате в общежитии, но говорить сейчас об этом не стоит. Он бросил взгляд на Уилла Бейкера, который изучающе разглядывал его. Спенсер пожал плечами.

Девушка перестала плакать.

— В общем, не имеет значения. Короче, вы знаете кого-нибудь, с кем она была в дружеских отношениях?

— Дайте подумать. — Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Не знаю. Мне кажется, она встречалась с редактором «Дартмутского обозрения».

Спенсер почувствовал, как у него кольнуло в сердце. Значит, она с кем-то встречалась. «Как это было с моей стороны глупо — предполагать, что на нее до сих пор никто не положил здесь глаз».

— Знаете его имя?

— Джим. А вот фамилию не помню. Кажется, Шор. А может быть, Шоу.

— Есть здесь кто-нибудь из общежития Хинман? — громко спросил Спенсер.

Один из присутствующих поднял руку.

— Ну разве это не странно? — сказал Спенсер, обращаясь к Уиллу. Но сказано это было достаточно громко, чтобы слышали все. — Общежитие Хинман ближе всего к мосту, это факт. Да здесь рядом просто нет больше ни одного общежития, только библиотека, которой, по признанию студентов, мало кто пользуется. И, тем не менее, сюда, на место преступления, собралось человек двадцать, но все из других общежитий. И только один из Хинмана. Уилл, ты согласен, что это странно?

Уилл согласился.

Еще шестеро подняли руки.

Покачав головой, Спенсер переписал их фамилии и номера телефонов. На что они надеялись, когда вначале молчали? Он решил, что это будущие юристы, из тех, кто подавал надежды; они не произнесут ни единого слова без совета адвоката.

Спенсер поблагодарил девушку за помощь, спросил ее, когда она в последний раз видела Кристину Ким живой. Ответ был неопределенный. Впрочем, иного он и не ожидал.

После этого они с Уиллом постояли несколько минут молча.

— Ну и дела, — произнес Уилл. Он был хороший полицейский. И добродушный, покладистый человек. Он никогда не повышал голоса. Уилл Бейкер чудесным образом дополнял Спенсера.

— Что значит «ну и дела»? — спросил Спенсер.

— Да ничего не значит. Просто «ну и дела». И все. — Уилл сморщился: — Трейси, откуда тебе известно, кто эта девушка? Откуда тебе известно, что ее зовут Кристина Ким?

Спенсер бросил взгляд на Фелла, который стоял немного поодаль, переминаясь с ноги на ногу, ежась от холода. Очевидно, ему хотелось тоже принять участие в разговоре. Спенсер позвал Фелла.

— Мы с Реем встречались с ней на прошлой неделе по поводу автомобильной аварии. Помнишь, Рей?

— Что?

— Девушку. Ну, эту мертвую девушку. Кристину Ким. Помнишь, мы приходили к ней в общежитие на прошлой неделе. Кажется, во вторник.

— Да что ты! Я ведь ее не узнал, сержант Трейси.

— Не узнал? Ясное дело, не узнал. — Спенсер разглядывал Фелла несколько секунд.

— Жду дальнейших инструкций, сэр, — проговорил Рей, расправив плечи.

Спенсер сказал:

— Возвращайся в управление, Рей. Мы подъедем позже.

— Он не такой уж плохой полицейский, Спенс, — мягко проговорил Уилл после ухода Рея. — Во всяком случае, на него можно положиться.

— Не знаю, как насчет того, чтобы положиться, но заморыш он какой-то..

— Нет-нет, ты ошибаешься. У него просто…. еще мало опыта.

— Уилл, что ты говоришь? Да он забывает все на свете! Все! Он забудет явиться на собственные похороны.

Уилл улыбнулся и снова проронил:

— Вот это да.

— Так все же, что ты хочешь сказать этим своим «вот это да»? — спросил Спенсер, наклонившись ближе к Бейкеру.

— Ничего, абсолютно ничего. В самом деле. Просто я подумал, что Кристина могла бы быть моей дочерью.

— Но у тебя же двое сыновей.

— Да, двое, — сказал Уилл. — Но у меня вполне могла быть дочь. Сколько времени она пролежала здесь мертвой, эта бедная девочка, как ты думаешь?

— По крайней мере достаточно долго, чтобы над ней успел вырасти сугроб.

— Значит, с того снегопада во вторник, перед Благодарением? — сказал Уилл после паузы.

Спенсер кивнул. Мысль о том, что она пролежала под снегом девять дней, была для него невыносимой. Когда он расстался с ней в прошлый вторник, после полудня, пурга только начиналась. Тогда она еще была жива. Значит, Кристина погибла где-то между часом дня во вторник и утром в среду, когда снегопад утих.

— Да. Я думаю, это довольно правильное предположение, — наконец произнес он. — Это случилось накануне Благодарения.

— В ту ночь было очень холодно, — сказал Уилл. — Она должна была окоченеть немедленно. Ты же видишь, никаких следов разложения. Совершенно никаких.

— Послушай, — вяло проговорил Спенсер, пытаясь пошутить, — а может быть, она жива? Оттает сейчас в больнице и оживет.

Уилл покачал головой. Спенсер дал ему несколько поручений: во-первых, сообщить декану факультета, что в колледже имеет место смертельный случай, во-вторых, выявить всех, кто мог видеть ее на прошлой неделе, и опросить. Потом он вспомнил про баскетбол.

— Уилл, сделай одолжение, поговори с тренером женской баскетбольной команды. Узнай, принимала ли Кристина участие в последней игре в субботу. — Пусть Уилл проверит. Но Спенсер знал, что не могла она играть в субботу. Ни при каких обстоятельствах. Он видел ее плечо.

После ухода Уилла Спенсер поразмышлял некоторое время о следах на теле Кристины. Помогая укладывать ее тело на носилки, он успел оглядеть ее спину и ноги. На них было множество черных кровоподтеков и узлов, где скопилась кровь, после того как перестала циркулировать по телу. Разложение, конечно, не началось, потому что трупное окоченение не наступило: она просто окоченела от мороза. В больнице она начнет оттаивать, и одновременно начнет разлагаться тело.

Спенсер очень замерз.

Он открыл заднюю дверь общежития Хинман, вошел внутрь и поднялся по лестнице. На четвертом этаже он остановился у двери Кристины и постучал. Дверь была не заперта, но Спенсер знал, что без ордера на обыск входить туда не имеет права.

Слегка приоткрыв дверь, он заглянул в комнату. Свет был включен. Компьютер тоже. На экране монитора была картинка «скрин сейвер» [32]. Постель была не убрана. Повсюду разбросаны книги и одежда. Та, что валялась на кровати, несомненно, была той, какую Кристина сняла с себя в свою последнюю ночь. На полу, рядом с кроватью, лежала бутылка «Южного комфорта».

Спенсеру так хотелось войти в комнату и послать ко всем чертям этот ордер, но он прекрасно понимал, что если даже и найдет сейчас здесь что-нибудь, то все равно не сможет это потом использовать: суд отвергнет любое доказательство, любую улику, полученные таким образом. Мало того, окружной прокурор потребует от шефа принять меры к нарушителю чистоты следствия, и тот под давлением господ из Конкорда будет вынужден Спенсера изгнать. Его выгонят с работы пинком под зад, без выходного пособия. Так что не было смысла заходить сюда.

Спенсер неохотно закрыл дверь.

Потом он оглядел коридор и после некоторых колебаний постучал в дверь напротив. Ему' открыл молодой человек изящного вида, с восточной внешностью. Спенсер начал говорить ему, кто он такой и что произошло, но студент его прервал, затараторив:

— Подождите. Подождите-подождите. Вам надо поговорить вот с ним. — Он показал куда-то за спину Спенсера. — Комната три девятнадцать.

— Почему мне надо обращаться в комнату три девятнадцать?

— Потому что они были друзьями, — ответил студент и попытался закрыть дверь.

Спенсер помешал ему, подставив ступню, и вынул полицейский жетон.

— Мне не нравится, как ты себя ведешь, приятель, — твердо произнес он. — Так кто там живет, в этой комнате три девятнадцать?

Студент посмотрел на ногу Спенсера, просунутую в дверь, затем на его жетон.

— Альберт Мейплтоп, — сказал он. — Теперь я могу закрыть дверь?

— Теперь, наверное, можешь. — Спенсер убрал ногу, дверь закрылась.

Он медленно двинулся к комнате номер 319. На розовато-лиловой двери рядом с магнитной доской для объявлений был изображен Анубис — бог смерти с головой шакала, а под ним болгарская пословица: «Хочешь утопиться — не лезь в мелкую воду. Там только одно мучение».

«Какие мне еще нужны сведения о Мейплтопе?» — подумал Спенсер и постучал. Дверь отворилась, и перед ним появился красивый молодой человек с длинными волосами. Из одежды на нем были только черные шорты.

Спенсер показал полицейский жетон и спросил:

— Вы Альберт Мейплтоп?

— Да, это я, — сказал Альберт, отбрасывая волосы назад и завязывая их в хвостик.

— Вы были в дружеских отношениях с девушкой, которая жила вон там, по этому коридору, с Кристиной Ким?

Черные глаза молодого человека вспыхнули. Он как-то странно посмотрел на Спенсера. Мол, что за вопрос?

— В дружеских отношениях? Да.

— Она была найдена сегодня мертвой.

Даже в неярком свете коридора было видно, что молодой человек сильно потрясен. Кровь отлила от его лица.

— Конни, — не оборачиваясь, крикнул Альберт, — поди сюда! Это насчет Кристины.

К двери подошла девушка. Она тоже была полураздета, хотя на дворе стояла зима.

— В чем дело? Что случилось?

— Это детектив…

— Извините; — сказал Спенсер, обращаясь к девушке. — Не могли бы вы назвать свое имя?

— Конни. Констанция Тобиас, — пролепетала девушка. Она нервничала. Спенсер вспомнил, как дергался Милтон.

— Что-нибудь случилось? — спросила Конни упавшим голосом.

Альберт повернул к ней голову и тихо проговорил:

— Они нашли сегодня Кристину. Мертвую.

Конни как будто прорвало. Она немедленно зарыдала, и так бурно, что Спенсер даже сделал шаг назад. Альберт обнял ее за плечи.

— Ну, не надо, — прошептал он. — Не надо.

Но Конни зарыдала еще сильнее.

Спенсер стоял и внимательно ее разглядывал. В течение нескольких секунд с Конни случилась удивительная метаморфоза — от нормального состояния к истерике.

Не отводя от нее взгляда, Спенсер откашлялся и сказал почти виновато:

— Мне жаль, что вынужден сообщать такое неприятное известие. Вы ее знали?

— Знала ли я ее? — всхлипнула Конни. — Она была нашей лучшей подругой.

«"Нашей", — эхом отозвалось внутри Спенсера. — Хм, очень интересно».

— Прошу извинить мое вторжение. Я постараюсь, чтобы это не заняло много времени.

Но Конни не могла унять рыданий. Она раскачивалась из стороны в сторону, слезы лились у нее по щекам, из носа текло. Альберт гладил ее по плечу, но это, видимо, мало помогало. Рыдания не утихали. Мало того, она заплакала еще громче.

Спенсер ждал. Конни Тобиас была симпатичной девушкой небольшого роста. Но симпатичной предположительно, поскольку в данный момент выяснить это было довольно трудно. Лицо ее было все мокрым от слез и красным.

Одета она была в короткую майку с бретельками и очень короткие шорты. Упитанности она была средней, но с большой грудью. Спенсер опустил глаза на ее босые ноги, а затем поднял их на Альберта. Это был парень мускулистый, но в меру. Не накачанный. И симпатичный, но не писаный красавец. В мочке левого уха Альберта Спенсер заметил, небольшое плоское колечко, а на левом предплечье довольно сложную татуировку. «Это уже интересно», — подумал он, поскольку татуировки среди дартмутских студентов были явлением довольно редким. Спенсер внимательно рассматривал татуировку. На левой руке Альберта был изображен крылатый египетский бог Анубис, покровитель гробниц, а ниже выведены инициалы КМ.

— Симпатичная татуировка, — сказал Спенсер. — А что означает это КМ?

— Это инициалы моей матери, — ответил Альберт. — Кей Мейплтоп.

— Понятно. А не лучше бы написать просто «мама»?

Альберт осклабился, показав Спенсеру свои превосходные зубы, и сказал:

— Писать на руке слово «мама» мне показалось как-то уж слишком сентиментальным.

— Ну, это как сказать, — проговорил Спенсер. — Любовь к матери одна из важнейших добродетелей. К вашему сведению, на государственной службе это весьма ценится.

— Слава Богу, мне это не угрожает. Думаю, что на государственной службе мне никогда не быть, — сказал Альберт.

Конни все еще плакала. Надо сказать, что к людям, которые так быстро и бурно реагируют на трагические новости, Спенсер всегда относился с подозрением. Это не было нормой. Человеку сообщили страшную новость, и он побледнел. Это нормально. В первый момент он вообще может никак не отреагировать, и это тоже нормально. Бурной истерики можно ожидать только от матери, и много реже от отца. Друзья реагируют по-разному, но редко так, как Конни. А эта девушка все поддавала жару и поддавала.

А самое главное, никто из них так пока даже не поинтересовался, а что, собственно, случилось с Кристиной.

— Вы уверены? — наконец проговорила Конни. — Вы абсолютно уверены насчет нее?

— Мисс Тобиас, — тихо произнес Спенсер, — в известной степени именно в этом и заключается моя работа — отличать живых от мертвых. Так что насчет нее у нас, к сожалению, существует абсолютная уверенность. Она… — Спенсер сглотнул: слово застряло у него в горле, — мертва.

— Может быть, вы пройдете в комнату? — спросил Альберт.

Спенсер посмотрел на Альберта. «Что заставило его пригласить меня в комнату? Обыкновенная вежливость или тот факт, что студенты уже начали открывать двери и с любопытством поглядывать в нашу сторону?»

— Нет, спасибо, — сказал Спенсер. — Меня интересует, была ли у Кристины собака.

— Собака? — Конни высморкалась. — Да. Собака. У нее была собака. Альберт, где Аристотель?

Они оба почему-то сначала обернулись и посмотрели вглубь комнаты, а потом друг на друга.

— Аристотель — это собака? — спросил Спенсер.

Они синхронно кивнули.

— Забавное имя для собаки. Не унижает ли это великого Аристотеля?

— А почему вы спросили, была ли у нее собака? — спросила Конни, вытирая лицо.

У Спенсера было правило никогда не отвечать на вопросы тех, кто не должен их задавать. И на этот вопрос он тоже не счел нужным ответить.

— Вам известно, где сейчас эта собака?

— Здесь у нас его нет, — сказал Альберт.

— Ну, это совершенно очевидно. Это большой пес? Наверное, ньюфаундленд?

— Да, откуда вы знаете?

И он снова воздержался от ответа на вопрос.

В детстве у Спенсера был охотничья собака. На глазах у него она состарилась, а потом почти ослепла. Собака умерла зимой. В памяти Спенсера запечатлелась картина детства, как она медленно бредет по заснеженному двору, едва передвигая лапами.

— Альберт и Конни, — твердо произнес Спенсер, — убедительно прошу вас ответить: видели ли вы этого пса и где сейчас он может находиться?

— Может быть, его взял Джим? — нерешительно проговорила Конни.

— Джим Шор?

— Джим Шоу. Ее приятель, — печально отозвалась Конни. — А она что — упала?

— Упала? — Спенсер мгновенно насторожился. — Что вы имеете в виду?

— Ничего, ничего, — поспешно проговорила Конни. — Я просто подумала, может быть, она именно так умерла — упала.

— А откуда она могла упасть? — Спенсер не выпускал из рук блокнота.

— С моста, — сказала Конни. — С этого ужасного моста, по которому она ходила.

— Мост, который позади библиотеки Фелдберг? — Спенсер вспомнил, как проезжал под этим мостом. Он также вспомнил, как шел по этому мосту позади санитаров, когда они несли Кристину. — Но почему она должна была упасть именно с этого моста?

— Она ходила по перилам. Туда и назад, — сказал Альберт.

— Зачем она это делала?

Альберт пожал плечами.

«Почти поежился», — подумал Спенсер.

— Для развлечения. Был у нее такой пунктик — выпить чего-нибудь горячительного, а затем пройти по перилам этого дурацкого моста. — Альберт с силой встряхнул головой. — У меня было такое предчувствие, что в этот раз она может упасть.

— И как часто она этим занималась?

Альберт и Конни почти синхронно пожали плечами.

— Время от времени.

— И всегда перед этим выпивала?

— Да. Она выпивала для уверенности, — сказала Конни.

— Для уверенности? — Спенсер записал что-то в блокнот и, прежде чем задать следующий вопрос, тяжело вздохнул. — Когда мы нашли ее, она была… голая. — «Когда я нашел ее», — отозвалось внутри Спенсера. — Вы не знаете, почему она была голая?

Альберт усмехнулся и с готовностью ответил:

— В том-то и заключалась вся соль ее номера, что она ходила по перилам голая. — Он сделал паузу. — Она что, действительно упала?

На этот раз Спенсер решил ответить:

— Нет, она не упала. Но почему ей нужно было ходить по перилам моста голой, зимой, в мороз?

— А вот это неизвестно, — сказала Конни, шмыгая носом. — Мы три года постоянно спрашивали ее об этом, но ответа так и не получили.

— Понятно. А где живет этот Джим Шоу?

— На втором этаже, — ответила Конни.

Спенсер сказал, чтобы они оделись и были готовы пойти в полицейское управление, где с ними побеседуют. Собравшись уходить, он обернулся:

— Совсем забыл, еще одна деталь. Вы не знаете, где живут ее родители? Мне нужно с ними связаться.

Альберт и Конни смущенно молчали.

— Нам нужно, чтобы кто-то мог официально опознать тело, — добавил Спенсер.

Конни снова заплакала. Альберт выглядел потрясенным.

— Ее отец умер. А где живет ее мать, нам неизвестно.

— Понятно, — сказал Спенсер. — Но ее адрес, откуда она сюда приехала, вам известен?

Альберт повернулся к Конни и ровным голосом спросил:

— Конн, ты знаешь, откуда приехала Кристина?

— Мне кажется, из Нью-Йорка. Она окончила школу в Бруклин-Хайтсе [33]. Впрочем, я в этом не уверена. — Ее голос дрожал.

— Да. Возможно, это так. — Альберт повернул к Спенсеру свой непроницаемый взгляд. — Бруклин-Хайтс.

Спенсер ушел. От общения с этой парочкой у него почему-то остался неприятный осадок.

Перед тем как постучать в дверь комнаты Джима Шоу, он постоял минут пять. Затем постучал. Никто не отозвался. Из-за двери не исходило ни единого звука. Спенсер решил, что Джим, возможно, вышел прогулять собаку. Он прислонился к двери и стал ждать. Рядом остановился проходивший по коридору студент.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Нет, спасибо, — любезно отозвался Спенсер.

— Вы ждете Джима? Я его видел сегодня днем. Хотите, передам ему записку? — Студент явно сгорал от любопытства.

— Спасибо, не надо, — повторил Спенсер.

— Неизвестно, как скоро он придет, — сказал студент. — Иногда он уходит очень надолго. Так что если вы оставите записку, то сэкономите время.

— Я лучше подожду, — сказал Спенсер. У него было такое чувство, что Джим не задержится.

И это чувство его не подвело.

Через пятнадцать минут, примерно около шести, в коридоре появился крупный лохматый пес.

Он подбежал к Спенсеру, обнюхал его, а тот наклонился и, не скупясь на ласку, погладил. Спенсер всегда любил собак и время от времени подумывал, не завести ли ему в своей маленькой квартирке пса, как это было в детстве. Не ускользнули от его глаз и превосходные зимние ботинки хозяина этого пса.

— Хорошая собачка, хорошая собачка, Аристотель, — сказал Спенсер, выпрямляясь и встречаясь взглядом с приятным на вид молодым человеком в лыжной шапочке и шарфе. — Вы Джим Шоу?

— Полагаю, что да, — неторопливо ответил тот, снимая шапочку и разматывая шарф. — А кто вы?

Спенсер достал удостоверение и поднес его к глазам Джима.

— Давай договоримся вот о чем, приятель: начиная с этого момента вопросы буду задавать только я. Хорошо? А теперь мне нужно, чтобы ты прошел со мной кое-куда.

— Зачем? Я ничего противозаконного не совершил, — громко сказал Джим.

— Послушай, Джим, совершил ты что или не совершил, это моя забота. Вот сейчас мне вдруг захотелось, чтобы ты составил мне компанию и проследовал со мной в полицейское управление, где я смог бы задать тебе несколько вопросов.

— Я не понимаю, о чем идет речь, — сказал Джим, но, глядя на раскрасневшееся лицо Джима, на его бегающие глаза, Спенсер подумал, что Джим отлично знает, о чем идет речь.

— Ну так пошли.

— Я никуда не пойду, до тех пор, пока вы не скажете мне, в чем дело, и пока со мной не будет адвоката.

— Ну так вызывай адвоката, Джим. И побыстрее. У вас в Дартмуте много студентов, которые имеют штатных адвокатов? Он должен прибыть сюда в течение часа. Это возможно? Потому что мой рабочий день закончился в пять, и я не намерен перерабатывать ни секунды. А спустя час я вот что сделаю, приятель: арестую тебя по подозрению в совершении тяжкого уголовного преступления. Ты переночуешь в камере, а завтра утром мы продолжим работу. Или ты отправишься со мной немедленно, потому что мне надоело торчать здесь перед твоей дверью и препираться. Понял?

Джим застыл, ошеломленный.

— Но все же, в чем дело? — произнес он, наконец, отворачивая глаза от Спенсера и начиная внимательно изучать Аристотеля.

— Посмотри на меня, Джим. — Спенсеру хотелось сейчас взять его за подбородок и повернуть лицо в свою сторону. Джим вскинул на него глаза. — У тебя есть подружка, приятельница, не знаю, как ты ее называешь. Кристина Ким. Речь идет о ней. Сегодня она найдена мертвой. — Спенсер сделал паузу, пристально глядя на Джима.

Джим моргнул. Потом моргнул снова. Потом прислонился к двери и спрятал лицо в ладонях. Спенсер заметил, что они дрожат.

— О нет, нет. Нет, — тихо проговорил Джим. — О Господи, нет. — Его плечи отяжелели, и Спенсер на мгновение испугался, что Джим начнет плакать.

— Держи себя в руках, Джим, — произнес Спенсер значительно мягче. — Мне неприятно сообщать такие новости, но что поделаешь.

Джим продолжал стоять не двигаясь, с опущенными плечами.

— Очень жаль, парень, — сказал Спенсер. — Это ужасно, я знаю.

— Но моей девушкой она не была, — произнес он слабым голосом, быстро моргая.

Спенсер покачал головой:

— Это что, имеет сейчас большое значение?

— Нет-нет, — быстро проговорил Джим. — Я просто хотел прояснить ситуацию, чтобы в дальнейшем не возникало недоразумений.

Они продолжали стоять рядом с дверью Джима. Аристотель крутился тут же. Двери других комнат то открывались, то закрывались.

— Я, конечно, пойду с вами, — произнес, наконец, Джим. — Разрешите мне только налить Аристотелю немного воды.

— Не надо. Я еще пока не решил — возможно, собака отправится вместе с нами.

— Зачем?

— Джим, я вижу, ты забывчивый. Напомню правило: вопросы задаю я, ты отвечаешь на них. Уловил? Так вот, пес пойдет с нами. Но вначале мы сходим наверх.

— Наверх куда?

— Наверх, в комнату Кристины Ким. — Спенсер не сводил глаз с лица Джима, который при упоминании имени Кристины нервно моргнул.

— Ведь Аристотель принадлежал Кристине?

— Да. Но откуда вы знаете?

«Потому что я знаю все», — хотел сказать Спенсер, но это не было бы правдой. Вряд ли он знал сейчас хоть что-то.

— Там, рядом с домом, я видел полицейскую машину, — тихо произнес Джим. Когда я увидел вас здесь, у дверей своей комнаты, я подумал, что это, наверное, насчет Кристины.

Спенсер встряхнул головой, чтобы она не дергалась.

— Ты не ошибся. Это насчет Кристины.

Они поднялись наверх, и Аристотель заскулил. Он лег на пороге перед дверью, отказываясь двигаться назад или заходить в комнату.

Джим повернулся спиной к Спенсеру и не проронил ни звука. Спенсер тоже молчал. Это напоминало телевизионное изображение с выключенным звуком.

Глядя на Джима, Спенсер вспомнил и о собственном горе, которое там, глубоко в нем, продолжало вариться и кипеть. Теперь к нему добавилось новое. Эти два горя существовали сейчас в Спенсере пока раздельно, до поры, до времени не соединяясь.

Он извлек из кармана ролик желтой ленты, похожей на мухоловку, на которой было написано: «Полицейская зона — не пересекать», и прилепил ее на дверь — от стены, через дверную ручку, вниз снова на стену.

— Дело сделано, — сказал Спенсер, отрывая ленту. — Пошли.

По дороге они захватили Конни и Альберта, отвели собаку назад в комнату Джима, а затем отправились в управление.

Прибыв на место. Спенсер проводил Конни в маленькую комнату, Альберта в другую, обещая, что очень скоро к ним кто-нибудь придет.

А Джима он повел в прямоугольную комнату в задней части управления. Уилл Бейкер кратко доложил результаты опроса студентов у здания общежития Хинман-Холл, после чего Спенсер попросил его присутствовать на допросе. Они сварили кофе, взяли магнитофон и пошли. От кофе Джим категорически отказался.

Комната была, как считал Спенсер, не очень приспособленной к проведению допросов. Круглый белый стол, неудобные пластиковые стулья, на потолке торчит единственная лампочка. Уилл сел слева от Спенсера. Тот проклинал про себя эти современные стол и стулья, которые смазывали строгость любого допроса. Стол выглядел так, как будто его только что принесли из пригородной закусочной.

Спенсер откашлялся и произнес:

— Джим Шоу, это детектив Уилл Бейкер, мой напарник. Он будет помогать мне в нашей беседе.

Уилл кивнул. Джим оставался неподвижным. Спенсер попытался внести в разговор небольшой элемент юмора:

— Ты знаешь главный библиотечный корпус Дартмута? Так вот, он назван в честь Уилла.

Джим поднял глаза, но не проронил ни слова. Спенсер многозначительно посмотрел на Уилла, обращаясь к Джиму:

— Прекрасно, давай начнем. Расскажи немного о себе.

— Например, что?

— Например, что угодно, Джим. Мы же тебя совсем не знаем, вот в чем сложность. Поэтому расскажи все, что хочешь, чтобы мы получили возможность познакомиться с тобой поближе.

Держа руки под столом, Джим откашлялся:

— Я родился в Бонне, в Германии…

— Ты немец? — прервал его Спенсер. Уилл легонько тронул его за плечо. Спенсер отстранился.

— Нет, мои родители американцы. Мой отец — вице-президент международного отдела компании «Кока-кола». Нам приходилось жить в разных странах, но когда отец ушел на пенсию, мы возвратились обратно в Уилмингтон, где живут все наши родственники.

— У тебя есть братья или сестры?

— Младший брат.

— Где он сейчас?

— В Уилмингтоне. Он работает в Национальном банке штата Делавэр.

— Понятно. — Спенсер замолк, разглядывая свои записки. Уилл молча потер руки. Джим смотрел на Спенсера, Спенсер на него: симпатичный парень в твидовом пиджаке. Из-под него виднелся ярко-синий шерстяной свитер, из-под которого выглядывал белый воротничок рубашки. В его глубоко посаженных глазах читалась целая гамма чувств. Там вспыхивали, попеременно сменяя друг друга, ум, страх, вызов, раздражение, понимание и озлобление. Его светло-каштановые волосы были разделены на пробор и аккуратно зачесаны назад. Джим выглядел как воспитанный сын добропорядочных родителей и хороший студент.

— Джим, как тебе уже известно, Кристина Ким мертва.

Джим не шелохнулся.

— Расскажи, когда ты ее видел в последний раз? Нам нужно, чтобы ты вспомнил все до мельчайших деталей.

Джим вздрогнул и тут же ответил:

— Я встречался с ней на прошлой неделе.

— На прошлой неделе. Когда?

— На прошлой неделе, накануне Дня благодарения.

— Хорошо. Накануне Благодарения. В субботу? В понедельник? Во вторник?

— Я полагаю, это было во вторник.

— Джим, — сказал Спенсер. — Я не собираюсь наводить тебя на правильный ответ. Я хочу, чтобы ты рассказал нам все, что знаешь. Абсолютно все. На тот случай, если ты до сих пор не понял, как это должно у нас происходить, повторю. Итак, мы сидим здесь и задаем тебе целую кучу вопросов. Ты отвечаешь на них полностью, исчерпывающе, снабжаешь нас всеми деталями, даже такими, о которых мы, например, забыли спросить. Только в этом случае твоя совесть будет чиста, а у нас не возникнет необходимости тебя арестовывать. Ты уловил?

— Это было во вторник. Я уже сказал вам.

— Почему во вторник?

— Потому что в среду утром я уехал домой и с тех пор ее не видел.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— В какое время ты встречался с ней во вторник?

— Поздно вечером. Может быть, в одиннадцать. В этот вечер мы играли в карты.

— В комнате отдыха общежития Хинман?

— Да, а откуда вы знаете?

— Кто еще тогда играл в карты?

— Я, Кристина, Альберт, Конни и Френк.

— Кто такой Френк?

— Френки Абсалом. Он близкий приятель Альберта. Конни жила с Крисси несколько лет назад в одной комнате.

— С Конни я знаком. А Альберт?

— Альберт — приятель Конни.

Спенсер заметил, что, произнеся это, Джим поморщился.

— Как долго они встречаются?

— Уже несколько лет.

— Значит… — Спенсер бросил взгляд на Уилла. — В каких отношениях находился Альберт с Кристиной?

Джима почему-то этот вопрос привел в смятение. Он молчал, пока Спенсер не спросил его снова.

— Ну, он познакомился с ней через меня. Все мы, я полагаю, были хорошими друзьями, Кристина, Альберт, я, Конни.

— Были?

— Ну и остаемся, я так полагаю.

— Ты сказал, что познакомил Альберта с Кристиной.

— Да. Мы тоже на первом курсе жили с Альбертом в одной комнате.

— Значит, Альберт и ты жили в одной комнате и Кристина с Конни тоже.

— Да, это правда. Можно мне немного воды? У меня горло пересохло.

Уилл вышел за водой. Джим залпом осушил высокий бокал. Не дожидаясь, чтобы его попросили, Уилл снова вышел и принес графин. Пока он этим занимался, Спенсер и Джим не произнесли ни слова.

Только когда Уилл снова уселся на свое место, Спенсер подвел итог:

— Когда, ты говоришь, вы все познакомились?

— На первом курсе.

— При каких обстоятельствах?

Спенсер видел, что Джим отчаянно старается выглядеть спокойным. Давалось это ему с трудом. Удастся ли вытащить из него нужные сведения?

— Я не помню, при каких обстоятельствах мы познакомились, — произнес, наконец, Джим. — Это сложный вопрос.

— Сложный вопрос? — с недоверием повторил Спенсер. — Джим, разреши мне сказать тебе кое-что. Это вопрос очень простой.

— Да нет же, вы не так меня поняли, — покачал головой Джим.

— Объясни.

— Послушайте, я не понимаю, какое это имеет отношением к чему бы то ни было?

Спенсер повернулся и посмотрел на Уилла.

— Зачем ты обижаешь моего напарника, Джим? — проговорил Уилл. — Это ведь не твое дело решать, что к чему имеет отношение. Ты с нами не очень откровенен, и у нас возникает подозрение, что у тебя есть что скрывать.

— Мне абсолютно нечего скрывать, я только… — Джим оборвал себя. — Послушайте, я действительно не помню, как это все получилось. То есть, как мы познакомились. Мне кажется, вначале я познакомился с Конни и Кристиной, а потом познакомил их с Альбертом…

— Но…

— Но ничего. На Благодарение, на первом курсе. Я увидел Конни и Кристину, когда они выходили из спортзала. Если быть совершенно честным, — произнес Джим, откашлявшись, — вначале мне понравилась Конни. Она была миниатюрнее, более, понимаете, какая-то податливая. Кристина? Честно говоря, я считал ее девушкой не моего круга. Она выходила на улицу в самый холод в тренировочных штанах и короткой футболке из синтетики, открывающей тело от живота почти что до груди.

— Ты думал, что она девушка не твоего круга, потому что она выходила на улицу в спортивной одежде? — спросил Спенсер.

— Нет-нет, — быстро произнес Джим. — Не совсем поэтому. Послушайте, мне она нравилась и все такое. Мы начали болтать, возвращаясь в общежитие Масс-Роу, где мы все тогда жили. Я сказал, что у меня есть приятель, с которым я живу в одной комнате, а они захихикали.

— Выходит, Джим, ты прекрасно помнишь, как вы познакомились?

— Да. Вы вначале просто не так меня поняли, — сказал Джим.

— А с Альбертом вы были близкими друзьями?

— Очень близкими. Мы как-то сразу сблизились. Мы с ним отлично ладили, когда жили вместе. — Как он ни старался, его лицо не могло скрыть напряжения, которое он сейчас испытывал. Он непрерывно кусал нижнюю губу. — Конни была очень дружелюбной, открытой. А Кристина… С ней было интересно, но она была не очень открытой, понимаете?

Спенсер понимал. Кристина была слишком красива, чтобы открываться первому встречному.

«Кроме меня самого. Мне она открылась сразу». Спенсер почувствовал, что сам кусает нижнюю губу.

Он понимал, что скоро с этими вопросами придется кончать и переходить к делам более печальным, но ему хотелось хотя бы на несколько минут представить Кристину, одетую в синтетическую короткую футболку и шорты, смеющуюся, живую.

— Я надеялся, что встречусь с ними снова, и действительно очень скоро мы с Альбертом столкнулись с девушками в столовой. Они шли с полными подносами. Но здесь случилось нечто странное. Прежде чем я успел помахать им рукой, это сделал Альберт. Они подошли и сели за наш стол. Альберт сказал: «Кристина, Конни, это мой приятель Джим. Мы живем в одной комнате».

— И что здесь для вас странного?

— Хм, да то, что он уже был с ними знаком.

— Но ведь ваше общежитие не очень большое.

— Да, я знаю. Но он никогда не говорил мне, что познакомился с ними. Этот момент так и остался до конца не выясненным. Тем не менее, Альберт и я стали с ними дружить, и скоро… — Джим споткнулся на середине фразы и замолк.

— И скоро?.. — подсказал Спенсер.

Джим налил себе еще стакан воды, выпил и только затем сказал:

— Я и Конни стали вроде как встречаться.

— Ты и Конни?

— Да.

— А Альберт с Кристиной?

— Вот об этом-то я тогда и мечтал. Как бы хорошо было, если бы мы образовали две пары. Как бы это было здорово тогда нам всем четверым дружить!

— Но…

— Но… Альберт с Кристиной не сошлись почему-то.

— Вот как?

— Да. Как-то ночью я спросил об этом Альберта, но он не был расположен говорить на эту тему. «Не сходимся характерами», — вот что сказал мне тогда Альберт.

Спенсер мог видеть, что каждое слово дается Джиму с большим трудом.

— И значит, как это у тебя потом получилось с Кристиной?

— Дела у нас с Конни шли не очень здорово, как я полагал. — Джим сглотнул и продолжил: — Я видел, что она вроде как влюбилась в Альберта.

Спенсер кивнул:

— Понятно. А он в нее?

— Я этого не замечал. Я видел, как они вместе выходили из библиотеки Бейкер, вместе ходили в столовую, разговаривали. Ну понимаете? Она утверждала, что они просто друзья, но я видел, что он ей нравится.

Спенсер ушам своим не верил. Что же это такое творится? Кристина Ким стала утешительным призом для Джима Шоу? Ну разве это не смешно?

— Я думал вначале, что Конни не принадлежала к такому типу девушек, какие нравятся Альберту, но откуда мне было знать, — сказал Джим. — С тех пор они стали встречаться и, мне кажется, уже обручились на Благодарение или что-то в этом роде. Так что, понимаете, я тогда неправильно оценил ситуацию.

— Понимаю-понимаю, — сказал Спенсер. — И как вы решили с Альбертом?

— Да никак. Все продолжалось, как и прежде.

— Но это было, наверное, трудно? — спросил Уилл с сочувствием.

Джим кивнул:

— Посередине весеннего семестра Альберт переехал жить к Френки.

— Ну а ты начал встречаться с Кристиной.

— Да, — произнес Джим усталым голосом.

— И как твои теперешние отношения с Конни?

— Прекрасные. Мы друзья.

— А как насчет Альберта?

— Тоже прекрасные, — быстро сказал Джим.

— Стало быть, вы друзья.

Джим сделал паузу.

— Не такие, как прежде. Но… — Он, видимо, хотел сказать еще что-то, но передумал..

— В самом начале ты заявил, что Кристина не твоя девушка. Ты что, порвал с ней отношения? Когда?

— В понедельник.

— В понедельник накануне Благодарения?

— Да.

— В понедельник, то есть за день до ее смерти?

— Если быть уж совсем точным, это случилось уже во вторник ранним утром.

— Во вторник ранним утром?

— Я имею в виду, что это произошло во вторник после полуночи. Она пришла ко мне в комнату где-то посередине ночи.

Спенсер слегка расслабился. Как же это могло случиться? Кристина погибает через сутки после разрыва с приятелем, с которым встречалась в течение трех лет. Для Джима это не очень хорошо.

— Разорвать отношения — это была ее инициатива?

Джим пожал плечами и потянулся к стакану.

— У нас все равно ничего не складывалось.

Спенсеру очень хотелось знать, не являлся ли причиной этого разрыва, хотя бы даже в малой степени, он сам. Но эту тайну она унесла с собой в потусторонний мир. Уилл толкнул Спенсера под столом:

— Можно спрошу я?

— Давай, — отозвался Спенсер.

— Джим, — начал Уилл, — я тут побеседовал с несколькими студентами из общежития Хинман-Холл. Мне было важно выяснить, чем занималась Кристина во вторник вечером. Напомню: Кристина погибла предположительно в ночь со вторника на среду. Так вот, двое ребят сказали, что в комнате отдыха разразился небольшой скандальчик и что выступал в основном ты.

— Ах, это! — Джим пренебрежительно махнул рукой, вроде как отмахиваясь от пустяка, но Спенсер заметил, что рука у него дрожит. — Да, мы сказали тогда друг другу пару ласковых слов. Но на самом деле все это не имеет никакого значения.

— Вот как? Но парень, с которым я беседовал, сказал, что ты был вне себя от ярости.

— Чепуха. Не так все это было. — Но детализировать Джим не стал.

Спенсер и Уилл обменялись взглядами.

— Джим, — сказал Спенсер, — может быть, я все же не до конца прояснил тебе насчет нашего разговора?

— Да нет же, это действительно ерунда. Я вас уверяю! — раздраженно воскликнул Джим.

— Ты хочешь кого-то сейчас покрыть?

— Что значит «покрыть»? Никого.

— Или ты выгораживаешь себя?

— Я не хочу никого ни выгородить, ни покрыть. — Джим говорил громко, возбужденным голосом.

— Джим, Кристину Ким убил ты?

— Нет! — выкрикнул Джим на высокой ноте.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Нет! — выкрикнул он снова, и лицо его покрылось потом.

Спенсер кивнул:

— Ты сказал, что во вторник играл в карты. Во сколько примерно это было, когда ты поднял там шум?

— Наверное, что-то около одиннадцати.

Спенсер посмотрел на запястья Джима и удивленно спросил:

— У тебя нет наручных часов, Джим?

Подтянув рукава пиджака, Джим показал Спенсеру, что часов у него действительно нет.

— А в комнате отдыха общежития Хинман есть часы?

— Есть, но их кто-то сломал примерно месяц назад. Я спросил время у Френки.

— Куда ты направился, после того как покинул комнату отдыха?

— К себе… в свою комнату. — Джим очень тяжело сглотнул.

— И начал укладывать вещи? Или стал заниматься? Может быть, позвонил Кристине?

— Нет. Я… позанимался немного. А вообще-то я устал тогда. Не помню, чем я тогда занимался. Кажется, просто лег в постель.

— И все время находился в своей комнате? Не покидал ее до утра?

— Да, — ответил Джим после долгого молчания. — Я до утра не покидал свою комнату.

Спенсер встал и официальным голосом заявил:

— Ты знаешь, какие у тебя есть права? По закону я обязан довести их до твоего сведения. Или не надо? Я это спрашиваю потому, что собираюсь арестовать тебя по подозрению в убийстве Кристины Ким.

— Нет-нет! — воскликнул Джим. — Я не убивал ее. Я же говорил вам: я ее не убивал!

— В таком случае, зачем же ты сразу, как только я предложил тебе пройти в полицию, завел разговор об адвокате? А, Джим?

Джим снова потерял дар речи. Запасы терпения Спенсера были уже на исходе.

— Джим! — воскликнул Спенсер. — Я вижу, ты предпочитаешь провести пару ночей в тюремной камере. Так следует понимать твое поведение? Мы можем задержать тебя сейчас на сорок восемь часов, а если понадобится, и дольше. Ты этого хочешь? Ты кем собираешься стать? Юристом? Политиком? Президентом? Но учти, Джим: для тех, кто хоть раз побывал в тюремной камере, дорога к президентскому креслу закрыта. Навсегда!

Высказавшись, Спенсер снова уселся на свой стул. Джим был настолько подавлен, что не мог продолжать.

— Возьми себя в руки, Джим, — сказал Спенсер. — Ты говоришь, что не убивал ее. Так чего же ты боишься в таком случае? Расскажи подробно, чем ты занимался в ночь со вторника на среду.

— В ночь со вторника на среду? Господи, да ничем. Я же вам сказал. Я не выходил из своей комнаты, — быстро проговорил Джим.

— И ты это можешь доказать?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, можешь ты доказать, что не покидал свою комнату до утра?

— Нет, — выдавил из себя Джим. Руки его дрожали. — Я имею в виду… Как я могу доказать что-то подобное? Я был в своей комнате до самого утра. Там со мной никого не было.

— Может быть, ты разговаривал с кем-нибудь?

— Как — разговаривал?

— Например, по телефону. Как угодно.

— Нет. Поскольку вначале мне не спалось, я встал и начал укладывать вещи. А потом лег и заснул. Больше мне сказать нечего.

— Значит, лег спать и ничего не видел и не слышал. Так?

— Именно так. Не видел и не слышал. Ничего.

— В таком случае давай подведем итог. В соответствии с твоим заявлением с одиннадцати часов вечера во вторник — то есть с того времени, когда ты поднял шум в комнате отдыха общежития Хинман, — и до самого утра твоего местопребывания никто подтвердить не может. Верно?

— Ради Бога, объясните мне, что вы от меня хотите. Я же спал! Кто, спрашивается, кроме меня, способен подтвердить этот факт?

— Таким образом, — мягко произнес Уилл, — ты объявляешь о том, что у тебя отсутствует алиби.

Джим выглядел таким ошеломленным, что Спенсер даже пожалел его и сочувственно спросил:

— Хорошо. А как насчет следующего утра? Чем ты занимался?

— На следующее утро, когда метель закончилась, я собрал остальные мои вещи и отправился домой.

— Во сколько ты уехал? — спросил Спенсер.

— Точно не знаю.

— Наверное, это трудно вот так жить: заниматься в колледже, ходить на лекции и прочее и никогда не знать, сколько времени?

— Почему же, у меня есть часы. Мне только не нравится их носить. Я вообще не люблю носить никаких украшений, — ответил Джим.

— А Кристину в среду утром ты видел? — Спенсер был уверен, что Джим ее не видел.

Джим отрицательно покачал головой.

— А ее собаку?

— Да, Аристотель был в ее комнате. Почему-то не обрадовался, когда я вошел. Даже не соскочил с кровати.

— Как выглядела комната?

— Вы же знаете… Как обычно, в беспорядке.

— Ну и как ты поступил с псом?

— Никак. Погладил его и ушел.

— Тебе не показалось необычным то, что Кристины не было в комнате?

Джим пожал плечами и неуверенно сказал:

— Ничего необычного в этом не было.

— Ты стучался в дверь Альберта?

— Зачем? — вырвалось у Джима, пожалуй, немного резковато.

Спенсер изучал Джима холодным взглядом:

— Не знаю. Ну, например, чтобы попрощаться с приятелем. Все-таки расстаетесь на все праздники. Спросить, не видел ли он Кристину.

— Нет. Я этого не сделал.

— Не сделал просто так, без всякой задней мысли, или намеренно?

Наступила небольшая пауза.

— Не сделал.

— Значит, потом ты уехал.

— Уехал.

— А когда вернулся?

— В воскресенье вечером.

— Полагаю, праздники ты провел хорошо.

— Все было отлично.

— А сразу, как прибыл, чем занимался?

— Что вы имеете в виду? Стал ли я распаковывать вещи или вроде того?

— Вроде всего. Вообще-то вещи твои меня не очень интересуют. Меня больше интересует, пошел ли ты повидаться с Кристиной.

— Да. Пошел.

— И?

— И что? Ее в комнате не было.

— Не было. Ах да, конечно, не было, — сказал Спенсер. — А снег к тому времени покрыл все своим пушистым ковром.

Джим вопросительно уставился на Спенсера.

Спенсеру хотелось потянуться через стол, схватить Джима за воротник рубашки и встряхнуть. Слава Богу, Уилл был здесь, потому что ирландский темперамент Спенсера взял бы сейчас верх. Вот почему ему так нужен был Уилл, крепкая ладонь которого на спине Спенсера была вроде транквилизатора. Это даже лучше действовало, чем сосчитать до десяти или глубоко вздохнуть.

По мере того как разговор с Джимом все больше запутывался и одновременно подходил к самому важному, Спенсер отчетливее понимал, что Джим что-то скрывает. У Джима Шоу было что-то, чем он не хотел делиться со Спенсером, и у него в груди копилось негодование. Спенсеру хотелось предупредить Джима, что с такими вещами не шутят, что он может навлечь на себя настоящую беду, что зря этот дерзкий мальчишка думает, что он очень умный, настолько умный, что может скрывать важную информацию об убитой девушке от Спенсера О'Мэлли.

— Значит, ты пришел повидаться с ней, а ее не было. И как выглядела комната?

— Не помню. Наверное, так же, как и раньше.

— Да, наверное, — мрачно произнес Спенсер, и Уилл легко коснулся его руки. То, что Уилл находился рядом, очень поддерживало Спенсера. А ему сейчас нужна была поддержка.

— А Аристотель был там?

— Нет, его там не было.

— Хорошо, значит, пес был там в ночь со вторника на среду, но в воскресенье его не было. И что ты подумал по этому поводу?

— Я подумал, что, наверное, кто-то пошел с ним погулять.

— Кто-то… Это кто? Кристина?

— Может быть. Но более вероятно — Альберт.

— У вас что, была очередь, кто когда гуляет с собакой?

— Да, что-то в этом роде.

Спенсер сидел и внимательно смотрел на Джима. Неужели этот паршивец не понимает, что все равно ему придется расколоться?

Спенсер ждал продолжения рассказа, но Джим, вероятно, выбрал тактику отвечать только на вопросы и не проявлять никакой инициативы.

— Джим, а ты не стал проверять, взял ли Альберт собаку?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что если Альберт гуляет с Аристотелем, то, очевидно, в своей комнате в это время он будет отсутствовать.

— Логично. Ну и что дальше?

— Ничего. Я спустился вниз к себе.

— Тебя не заинтересовало, с кем оставался пес в течение этих четырех дней?

— Конечно, нет. Я был уверен, что он оставался с Кристиной.

— Но ты только что сказал, что ее комната выглядела в точности так же, как тогда в ночь со вторника на среду.

— Послушайте, мне это было ни к чему. Я не рассматривал внимательно ее комнату. Что я увидел? Это то, что там беспорядок. Вот и все. И тогда он был, и сейчас, когда я заглянул туда в воскресенье вечером. Я не изучал эту комнату, понимаете?

— Ну а дальше-то что было? — спросил Спенсер.

— Я возвратился в свою комнату. И перед тем как погасить свет, позвонил Кристине.

— И?

— И? Ее не было.

— Хорошо. — Спенсер потянулся, побарабанил по крышке стола снизу. Уилл что-то быстро записывал в блокнот. Спенсер внимательно посмотрел на Джима: — Ладно, давай перенесемся в понедельник.

— В понедельник, — повторил Джим. — Я плохо помню, что было в понедельник.

— Ну а в во вторник?

— Нет, — слабо проговорил Джим. — И во вторник тоже.

— Тогда в среду. Это же было только вчера. Как ты провел среду, неужели не помнишь?

— Помню, но неотчетливо, — сказал Джим.

Спенсер заметил, что Джим не отрывает взгляда от своих рук, которые лежали на столе.

— Хорошо, тогда давай двигаться шаг за шагом. В буквальном смысле. Согласен?

— Ладно, — сказал Джим.

— Ты видел Кристину в понедельник? — надавил Спенсер.

— Нет.

— Ты знал, что в понедельник она уже была мертва?

— Нет. Конечно, нет!

— Скажи мне… ты знаешь, как она умерла?

Джим не отрывал глаз от своих рук, как будто это были посторонние предметы, которые положили на стол, чтобы он мог их внимательно изучить.

— Нет. Я не знаю, как она умерла.

— Значит, ты не знаешь, как она умерла.

— Нет. Я же вам сказал.

— Да-да. Хм, а мне это кажется любопытным. Меня, понимаешь ли, вот что смущает: если ты не знаешь, как она умерла, — а ты сказал, что не знаешь, и я должен тебе верить, — почему же в таком случае ты не захотел узнать, что с ней случилось, как она умерла?

Джим не смотрел на Спенсера.

— Джим, мне необходимо, чтобы ты сосредоточил свое внимание на этом вопросе. Пожалуйста, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. А то мне становится очень неуютно, когда мне не смотрят в глаза. — Спенсеру было от этого не только неуютно. Ему в душу сразу же закрадывалось подозрение, что тут что-то не так. — Мне хочется спросить тебя вот о чем: когда я встретил тебя у двери твоей комнаты и сообщил, что твоя девушка, с которой ты встречался три года, найдена мертвой, это было для тебя новостью или ты уже об этом знал?

Джим открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл его, так и не проронив ни звука.

— Да, — отозвался он после минутной паузы. — В первый раз я услышал это от вас.

— Ты задумал играть со мной в кошки-мышки?

— Нет!

— Почему в таком случае ты не спросил меня, как она погибла?

— Потому что мне показалось, что я это знаю.

— Почему же тебе так показалось?

— Я думал, что она упала с этого чертова моста.

— Что заставило тебя так подумать?

— Потому что все эти три года я фактически ждал, что она упадет.

— Ждал?

— Да.

— Ты имеешь в виду, что все эти три года ожидал ее смерти и для тебя это был только вопрос времени, когда это случится. Верно? Поэтому мое сообщение тебя не удивило?

— Может быть, — тихо произнес Джим.

— Ты считал, что она ходит по перилам моста, потому что ищет смерти?

— Что-то вроде этого, — произнес Джим еще тише.

— Ты думаешь, она хотела умереть?

Он энергично затряс головой:

— Нет, только когда была пьяна. А вообще-то… она любила жизнь.

— И часто она бывала пьяна?

— Да нельзя сказать, чтобы часто. Впрочем, когда она выпивала, то тоже о самоубийстве никогда не помышляла. По крайней мере, мне об этом неизвестно.

— Значит, говоришь, она любила жизнь? Почему же в таком случае она подвергала себя такой опасности, проходя по каменным перилам моста на высоте двадцать три метра над бетонированным шоссе?

— Не знаю. Она как-то излагала свои резоны. Но ни один из них не показался мне убедительным.

— Да уж наверное, — сказал Спенсер и немного подобрел к этому парню, сидящему напротив. Он, должно быть, чувствует себя ужасно. Что там творится сейчас на дне его трепещущей души?

— Так вот, Джим, Кристина погибла не оттого, что упала с моста.

Джим не поднимал глаз от своих рук, и Спенсер подумал, что тот ждал этого известия, а может быть, уже и знал.

— Джим, еще несколько вопросов относительно этих последних трех дней. Ты сказал, что не видел Кристину.

— Да, не видел.

— А в ее комнату, чтобы проверить, там ли она, ты заходил?

— Заходил. Но ее там не было.

— Сколько раз ты посетил ее комнату?

— Один раз в понедельник и один раз во вторник.

— А как насчет среды? Может быть, ты припомнишь, это было вчера?

— Не помню, — нехотя проговорил Джим. — В среду, кажется, я к ней не заходил.

— Почему?

— Не знаю. Был занят, наверное.

— Тебе не показалось это странным, что нет Кристины?

— У нее была привычка время от времени исчезать куда-то. Бывало такое и сразу после Благодарения. Я думал, может быть, она уехала куда-нибудь и еще не возвратилась.

— А как насчет Аристотеля?

— А что насчет Аристотеля?

Спенсер почувствовал, что между ними снова выросла каменная стена. Было что-то такое, видимо связанное с собакой, куда Джим ни за что не желал его допускать.

— Ты приехал в воскресенье вечером, и что — с тех пор ни разу не видел его?

— Как это не видел! Я гулял с ним.

— Как это понять — гулял? Что, каждый день?

— Да.

— И где Аристотель находился в то время, когда ты с ним не гулял?

— У меня.

— Очень странно.

— А что тут странного? Кристина, со всей очевидностью, еще не возвратилась. Должен же был кто-то позаботиться о собаке.

— И тебе не было интересно, где Кристина?

— Я был очень занят, поэтому размышлять об этом у меня просто не было времени.

— А с Альбертом и Конни ты после Благодарения встречался?

— Да. Раз или два.

— И не было такого, чтобы случайно спросить о Кристине, где она?

— Нет, такого не было.

— Почему?

— Просто не спрашивал, и все. У меня и без этого было достаточно всяких дел.

Спенсер снова почувствовал беспокойство и настойчиво спросил:

— Джим, ответь мне: с кем оставался Аристотель на праздники Благодарения?

— Не знаю, — ответил Джим. — Я серьезно говорю: не знаю.

— А что означает эта фраза: «Я серьезно говорю»? Ты хочешь сказать, что на сей раз действительно не знаешь? Дело в том, что за время нашей короткой беседы ты уже произнес «не знаю» бесчисленное количество раз. Я не удивлюсь, если ты отвечал на какой-то мой вопрос «не знаю», а сам в это время думал о чем-то совершенно другом.

— Нет-нет, — быстро произнес Джим. — Отвечая «не знаю», я действительно отвечал на заданный вопрос. Что касается вопроса, с кем провел Аристотель праздники, то, я думаю, его брали с собой Конни и Альберт.

— С собой куда?

— К родителям Конни. Они ведь ездили туда.

— И зачем это им понадобилось брать с собой собаку?

— Не знаю, — в очередной раз произнес Джим, и Спенсер почувствовал, что допрос длится уже полчаса, а он в результате знает о деле, наверное, даже меньше, чем перед допросом. Этот парень так запутал его и сбил с толку своими «не знаю», что он чуть не забыл о самом важном. О среде. В среду, перед снегопадом, кто-то в хороших ботинках побывал рядом с заветным холмиком, и рядом был пес. Он еще прорыл лунку в снегу, пытаясь добраться до своей хозяйки. Потом, правда, выпал снег и засыпал следы примерно на дюйм.

— В понедельник ты гулял с Аристотелем?

— Да. Гулял.

— А во вторник?

— Тоже. Он ведь был у меня.

— А в среду?

И тут наступила пауза, правда очень короткая. После чего Джим ответил:

— Да, думаю, что гулял.

— А где именно ты с ним гулял в среду?

— Да везде. Разве все упомнишь!

— Ну а где ты обычно с ним гуляешь?

— Да я же говорю — везде вокруг. Иногда мы спускаемся к реке.

— И как вы добираетесь туда от общежития Хинман?

— Мы проходим через лес. Там есть небольшая тропинка позади общежития. Мы спускаемся по ней.

— А в среду вы по ней спускались?

— Не знаю. Понимаете, в самом деле, не помню.

— В самом деле? — спросил Спенсер. — Ты, в самом деле, не помнишь? И ты сейчас тоже, в самом деле, говоришь это серьезно?

Джим недоуменно вскинул глаза на Спенсера и переспросил:

— Не понял, простите?

— Ботинки, Джим. Что у тебя за ботинки?

Джим быстро глянул на свои ботинки, а затем так же быстро на Спенсера О'Мэлли, который плотно прижал кисти рук к пластиковой крышке круглого стола, потому что только таким способом он не имел возможности сжать их в кулаки. Их взгляды встретились, и Спенсер увидел, что Джим абсолютно точно понял, что он имеет в виду.

Джим тяжело вздохнул и убрал руки со стола. Устраивая их на коленях, он проронил еле слышно:

— Фирмы «Док Мартенс».

Глава 5

БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ

Спенсер не сводил с Джима глаз ни на секунду.

— Что ты сказал, Джим? — тихо произнес Спенсер, размышляя о том, что эти руки, наверное, больше никогда не будут перелистывать страницы книги в библиотеке колледжа. Они, возможно, будут перебирать белье в тюремной прачечной в Аттике. И срок будет нешуточный, лет этак двадцать пять, а то и до конца жизни хозяина этих рук.

— Послушайте, — проговорил, наконец, Джим, и было видно, что это стоило ему большого труда, — я расскажу вам, как было дело. Но… Я не хочу, чтобы меня арестовали. — Затем последовала длинная пауза. — Пожалуйста.

— Не знаю, — сказал Спенсер, — стоит ли начинать об этом разговор?

— Конечно, стоит, — мгновенно отозвался Джим. — Ведь я ее не убивал.

— Я должен тебе откровенно заявить, — сказал Спенсер, — подумай, прежде чем что-то говорить. Потому что если ее убил ты — а это, несомненно, скоро выяснится, — то тебе потребуется адвокат.

Джим ударил по столу ладонью и сорвался на крик:

— Так, значит, вот что вы решили? — горячо зачастил он. — Как будто я ее убил. Значит, вы решили, что я собираюсь сейчас признаваться в этом? Так вы ошибаетесь! Вы просто фундаментально ошибаетесь!

— Вот теперь ты заговорил, как настоящий студент-юрист, — сказал Спенсер. — Джим, да будет тебе известно, даже закоренелые убийцы отчаянно отрицают свою вину. «Не виновен, не виновен, не виновен!» — орут они на суде, во время повторных слушаний и апелляций, то же самое они повторяют все время, пока сидят в тюрьме. Эти слова ничего не значат. Итак, что ты собираешься нам поведать?

— Все.

— Прекрасно, — сказал Спенсер. — Но я еще раз повторяю: если ее убил ты, то обязательно понадобится адвокат.

— Я это знаю! Неужели вы думаете, что я этого не знаю? Я собираюсь стать юристом, черт бы все это побрал. Кому вы это говорите?

Спенсер подался к Джиму и медленно проговорил:

— Я скажу тебе, кому я это все говорю. Я говорю это юноше, который порвал отношения со своей девушкой, а затем вдрызг разругался с ней как раз в ночь, когда она погибла. У них была ссора, и тому есть свидетели, а потом он уехал на четыре дня, а когда приехал, ее в общежитии не оказалось. Конечно, ее там не оказалось. Потому что она была мертва. Юноша подозревает: что-то не так. Но он не хочет об этом думать. В общем, он ходит на занятия, выводит на прогулки ее собаку, ест, спит, делает вид, что все в порядке. Кроме, пожалуй, одного — он знает: что-то не в порядке, и очень по-крупному. Потому что никто ее не видел уже несколько дней: ни сам он, ни его приятели, Конни и Альберт. И вот наступает среда. Он идет выгуливать пса, и пес, учуяв что-то, тащит его в лесок позади библиотеки Фелдберг, где они оба натыкаются на холмик высотой больше метра, из которого торчат черные кожаные ботинки, принадлежащие его хозяйке. Пес начинает выть и рыть снег. Юноша тащит пса назад, его худшие опасения подтвердились. Кристина не только пропала, она мертва. — Спенсер сделал паузу, у него все в груди болело. — У меня к тебе вопрос, приятель: почему ты немедленно не позвонил нам?

— Не знаю, — еле слышно отозвался Джим. Он сидел со сжатыми кулаками, бледный как смерть.

Спенсер рассмеялся. Уилл поморщился. Джим застыл с гримасой ужаса. Затем Спенсер посерьезнел и уже без намека на улыбку спросил:

— Может, попытаемся как-то иначе? Ведь за последние пятнадцать минут ты столько раз повторил эту фразу, «не знаю», что и сосчитать невозможно. Я думаю, мы так далеко не уедем.

Джим молчал.

— Скажи мне, Джим, а то, что я тебе сейчас описал, — это правда?

Единственное, что смог Джим, так это кивнуть.

— Тогда скажи: почему ты не позвонил нам?

Джим тяжело вздохнул и признался:

— Потому что я напугался до смерти.

— Испугался чего?

— Я не…

— Ай-яй-яй, Джим! Опять не знаешь. Чего ты испугался?

— Испугался, что со мной может произойти что-то плохое.

— С тобой?

— Да. Я боялся, что меня каким-то образом могут обвинить.

— Обвинить в чем?

— В ее смерти.

— Джим, если ты не виновен, почему тебя должны были в чем-то обвинить?

— Но посмотрите, что происходит! Вы обвиняете меня сейчас. Уже обвиняете. Я ничего не сделал. Я ничего не знаю, и вот как раз именно то, чего я боялся, и случилось.

— А откуда нам знать, что ты ничего не сделал?

— Но я же вам сказал.

— А откуда нам известно, что это не ты ее убил в ночь со вторника на среду накануне Благодарения, а? А вчера решился, наконец, пойти туда проверить, там она еще или нет?

— А зачем мне это было надо? Я что, не знал, что на снегу останутся следы моих ботинок? Это Аристотель учуял Кристину. Зачем мне было возвращаться на место преступления, если я его совершил? Впрочем, я никогда этого не совершал.

— Ты утверждаешь, что если бы ее убил ты, то ни в коем случае не вернулся бы на место преступления?

— Вот именно, — проронил Джим. — Не вернулся бы.

Спенсер развернулся к Уиллу и ошарашил его вопросом:

— Уилл, ты женат?

Уилл медленно кивнул, как бы не совсем в этом уверенный.

— Уилл, вот если бы твоя жена пропала и ее не было бы восемь дней, ты бы встревожился?

— Еще бы. До чрезвычайности.

— Ты бы позвонил нам?

— Немедленно.

— Уилл, а если бы ты нашел ее, погребенную под снегом позади вашего дома, ты бы оставил ее лежать там, надеясь, что она пролежит там, пока не растает снег?

— Да ни в коем случае!

Спенсер повернулся снова к Джиму:

— Вот видишь, как повел бы себя в подобной ситуации нормальный человек. Ты так не считаешь, Джим?

— Разные люди реагируют по-разному на такие вещи, — сказал Джим. — И к тому же она не была моей женой.

— Ты хочешь сказать, что не любил ее?

— Я этого вовсе не говорил. Просто мы не были… настолько близки.

— Настолько близки, — пробормотал Спенсер. Он хотел выругаться. Вместо этого он повернул голову к Уиллу и спросил: — Уилл, ты был знаком с Кристиной Ким?

— Вроде бы нет, — ответил Уилл, многозначительно глядя на Спенсера.

— Ну а если бы ты, прогуливаясь по лесу позади библиотеки Фелдберг, нашел ее тело, ты бы сообщил об этом?

— Немедленно.

— Даже если бы не был полицейским?

— Разумеется.

Спенсер холодно посмотрел на Джима:

— Согласно твоему собственному утверждению, ты каждый день заходил в ее комнату проверить, есть ли она там. В этом смысле ты был с ней достаточно близок. Но чтобы сообщить о ее смерти, вот тут, видимо, степень близости для тебя оказалась недостаточной. Вот как все получается.

— Вы просто не поняли, — замотал головой Джим.

— Ты совершенно прав, — бросил Спенсер. — Но мне хотелось бы все же понять, хотелось бы осознать, что заставило парня, которому двадцать один год от роду, перепугаться настолько, что он оставил свою мертвую приятельницу лежать под снегом до самой весны.

— Я испугался за себя, — сказал Джим. — Я понимаю, это звучит ужасно…

— Это действительно звучит ужасно, — сказал Спенсер.

— Я знаю. Но это правда. Я просто не знал, что мне делать! Я запаниковал. Я не переставал думать об этом. И затем сегодня, когда я понял, как это ужасно будет выглядеть, звонить вам было уже поздно.

— А снег опять покрыл все своим пушистым ковром, — сказал Спенсер.

Джим покраснел, как если бы, наконец, понял значение того, что сказал Спенсер.

— Да, снег, — слабо произнес Джим.

— И что это для тебя означало?

— То, что шел снег, означало, — произнес Джим убитым голосом, очень тихо, чуть громче шепота, — что, может быть, он покроет мои следы и… ее ботинки тоже…

— И?

— И что?

— И если твои следы будут покрыты снегом и ее ботинки тоже покроет снег, то что?

— То, может быть, пройдет еще какое-то время, пока ее найдут, и это на мне не отразится.

Спенсер и Уилл обменялись холодными взглядами. Уилл покачал головой. Спенсер тоже покачал головой и воздел глаза к потолку.

— Джим, я не верю своим ушам. Честно говорю, не верю. Это поразительно. — Спенсер повысил голос: — Я просто не могу поверить, что ты, обнаружив мертвым человека, с кем был близок в течение трех лет — неважно в каком смысле, — бросился бежать, как последний трус, поджав хвост, назад в свою пещеру в надежде на то, что никто ее не найдет.

Джим закрыл глаза.

— В конце концов, — произнес Спенсер сквозь сжатые зубы, — спустя месяц или два, скажем во время февральского зимнего карнавала, ты, может быть, вскользь упомянул бы в разговоре с Конни и Альбертом, что вот, мол, Кристины что-то не видно. А они бы удивленно так округлили глаза: мол, да, действительно, куда это она подевалась?

Джим потер свои закрытые глаза и устало произнес:

— Послушайте, сегодня у меня самый тяжелый день в жизни. Сегодня я пропустил все занятия, чего до сих пор никогда не делал. Я очень расстроен.

— А может быть, хватит нас дурачить? — произнес громко Уилл Бейкер. Теперь наступила очередь Спенсера положить руку на его плечо.

— Весь день я прятался среди стеллажей библиотеки, — продолжал Джим. — Если бы не Аристотель, который сидел в моей комнате, я бы не ушел оттуда до утра. Когда я возвратился после прогулки и увидел вас, стоящего у моей двери и ожидающего меня, я почувствовал облегчение. Я бы все равно пришел к вам, рано или поздно. Я бы не смог с этим жить.

— Не смог бы, а? — сказал Спенсер. — Да, парень, в тебе полно дерьма. Оно переливается через край. Послушай, я работаю в полиции одиннадцать лет. Больше трети своей жизни. Я понимаю, когда при совершении преступления человеком руководит страсть. Это я понимаю. Я понимаю ревность, я понимаю жадность, алчность. Я понимаю гнев, ярость, месть и шантаж. Но вот чего я не понимаю, так это молодого человека, оканчивающего юридический колледж и собирающегося поступать в университет, человека, предполагающего всю свою последующую жизнь посвятить служению закону и все такое прочее, который натыкается на свою мертвую знакомую и со всех ног бежит и прячется под стол. Такое просто нельзя вообразить.

Спенсер повернулся к напарнику и, искренне возмущаясь, спросил:

— Уилл, ты можешь это понять?

— Какое там, — отозвался Уилл.

Спенсер встал и несколько прокурорским голосом сказал:

— Джим, ты собирался стать юристом. И, наверное, хорошим.

Джим кивнул, не поднимая глаз.

— Так вот, у нас пока нет других подозреваемых. Только ты. Я понятно излагаю?

— Не знаю. — Полностью раздавленный Джим сидел, не поднимая глаз.

— Не знаешь? Вот здесь я тебе верю, — сказал Спенсер, делая знак Уиллу вывести Джима из комнаты. — Кстати, как нам связаться с ее семьей?

— Что? — вздрогнул Джим, как будто его что-то поразило. Уилл осторожно поднимал его со стула. — Она не очень-то любила распространяться насчет своей семьи.

— Она имела обыкновение уезжать куда-нибудь на Рождество или Благодарение?

— Нет, — грустно произнес Джим, — никуда она не уезжала. Один раз она ездила со мной. Как-то, мне кажется, она ездила с Конни и Альбертом к родителям Конни. Но чаще просто оставалась в Дартмуте.

— Ты хочешь сказать, что у нее не было родителей — ни матери, ни отца?

— Не знаю. Я думаю, ее отец умер. Она практически ничего не рассказывала о своей семье.

— А другие родственники у нее были? Братья? Сестры? Бабушка с дедушкой? Тети?

Джим почесал голову и неуверенно ответил:

— Мне кажется, ее бабушка умерла этим летом.

— Умерла? Хм, в любом случае это нам не поможет. Прежде чем медэксперт сможет приступить к вскрытию, тело Кристины нужно идентифицировать. У нас, конечно, есть время. — Спенсер помолчал. — Она должна быть вначале разморожена.

Джим передернулся.

— А где жила ее бабушка?

— Где-то у озера на запад отсюда. Не так далеко, у большого озера. Не могу вспомнить названия, длинное такое, странное название. Индейское или что-то в этом роде.

— Озеро Уиннипесоки? — спросил Уилл.

— Да-да, оно! — воскликнул Джим.

Спенсер кивнул:

— Уилл, возьми у мистера Шоу кровь на анализ и образцы волос. А также образцы шерсти с его свитера и отпечатки подошв его ботинок фирмы «Док Мартенс».

— Хорошо, — сказал Уилл и наклонился к Спенсеру.

— А как насчет тех двоих?

— Ах да, они! — Спенсер совсем о них забыл.

Пока Уилл возился с Джимом, Спенсер заглянул в комнату Альберта.

— Не беспокойтесь. Мы о вас не забыли. Подождите еще чуть-чуть.

Альберт кивнул.

— В туалет не хотите?

— Я ничего накануне не пил, поэтому нужды не испытываю, — ответил Альберт.

Спенсер принес ему чашку кофе и пошел сказать Конни, что скоро придет к ней.

Спенсер и Уилл, прихватив с собой Джима, сели в машину и в молчании направились в медицинский центр Дартмут-Хичкок, на опознание Кристины.

По пути Джим сказал Спенсеру, что в тот вечер, когда они играли в покер, произошло что-то странное, чего он не понял. Что-то насчет того, что Альберт собирался увидеться с Френки, но Френки об этом не знал, и Конни была расстроена, что Кристине есть дело до того, чем занимается Альберт.

— И я тоже, — сказал Джим, — не понимаю, почему Кристине оказалось дело до того, чем занимается Альберт.

Это сообщение оставило у Спенсера неприятный осадок.

Они шли по морозу к белым входным дверям современной больницы, и Спенсер внимательно наблюдал за Джимом. При тусклом свете лифта, спускающего всех троих в подземные недра медицинского центра Дартмут-Хичкок, все равно резко выделялись его опущенные плечи и посеревшее лицо. Они прошли по стерильно белому коридору, освещенному флюоресцентными лампами, и через двойную дверь попали в еще один коридор, очень длинный, который заканчивался серой дверью без таблички. Уилл шел впереди, Джим следовал за ним, а завершал процессию Спенсер. Он смотрел на Джима и думал, что, судя по походке и всему его виду, тот готов в любое время брякнуться в обморок.

Морг представлял собой голую комнату с высокими потолками и чистым кафельным полом.

Иногда этот пол бывал не столь чистым; это когда сюда привозили много жертв.

Сегодня пол был чистый, и Спенсер был благодарен хотя бы за это небольшое везение.

Дежурный служитель морга, невысокий худой седоватый человек, выдвинул контейнер номер 515. Тело было покрыто простыней. Но из-под нее выступали черные ботинки.

Джим храбрился несколько секунд, не больше, потом заплакал. Спенсер посмотрел на Уилла, а затем неожиданно положил руку на спину Джима и быстро погладил. Ему хотелось сказать что-то еще, что-то успокаивающее, но он не мог полностью доверять своему голосу.

— Постарайся успокоиться, Джим, — произнес Уилл, удивленно глядя на Спенсера.

— Да-да! — воскликнул Джим, отодвигая руку Спенсера. — Она мертва! Как же тут можно успокоиться? Это ужасно.

Служитель морга с бесстрастным лицом стоял рядом с высоким узким столом на колесиках, на котором покоилось тело.

— Да, — согласился Спенсер, пытаясь скрыть эмоции. — Это ужасно. Она была такая молодая. У нее впереди была целая жизнь. Именно поэтому ты и должен нам помочь, Джим. Помоги нам выяснить, что с ней произошло. Помоги нам…

— Ну и что это даст? Я помогу вам, но разве это вернет ее?

Спенсер сделал шаг назад, и взгляд его снова стал холодным. Этот парень был невозможным.

— Ты абсолютно прав. Ее ничто не может вернуть. Но, помогая нам, ты избежишь тюрьмы. Понял? Потому что в управлении окружного прокурора в Конкорде очень захотят знать, почему ты вчера, зная, что она мертва, не сообщил об этом. Почему ты, зная, что она пропала и отсутствует уже целую неделю, не сообщил об ее исчезновении? Они будут очень любопытными, эти ребята, я могу тебе это прямо сказать. Эта компания очень любопытная.

Выражение лица Джима изменилось. Теперь в нем уже не было никакого вызова. Он казался сломленным окончательно.

— Хорошо, — произнес он и показал на высокий стол, на котором покоилось тело. — Мне необходимо еще что-то посмотреть или достаточно ботинок? Их я, конечно, узнал.

Спенсер задумчиво протянул руку и коснулся пальцами ботинок.

— Спенсер! — воскликнул Уилл.

Спенсер медленно убрал руку, не отрывая глаз от ботинок.

— Хм, — произнес он, косясь на Джима. — Интересно.

Джим посмотрел на ботинки.

— Что?

— Ничего, ничего, — сказал Спенсер.

— Послушайте, — проговорил Джим. — Это она. Может быть, покончим с этой процедурой? Или мне надо… ее всю?

Спенсеру самому не хотелось смотреть, и он собирался сказать, что не надо, не стоит дальше смотреть, как вперед выступил Уилл.

— Да, Джим, — сказал он, бросив взгляд на Спенсера, — боюсь, что тебе надо осмотреть ее всю.

— Ладно, — сказал Джим, цепенея и внутренне подбираясь, — покажите и давайте уйдем отсюда.

Низкорослый служитель поднял с головы трупа покрывало. Затем убрал покрывало полностью. Спенсер стоял у головной части стола. Он видел и Кристину, и Джима, стоявшего слева. Ему пришлось задержать дыхание, потому что иначе из его горла вырвался бы крик боли.

Это было настоящее опознание — полное и безоговорочное. Джим посмотрел на нее и отвернулся. Он весь дрожал. Кристина лежала голая, вытянув руки вдоль туловища. Она была еще окоченевшая, но конечности уже начали оттаивать. Они приобрели синеватый оттенок, что несколько отличало их от остальных частей тела, которые оставались белыми. Спенсеру следовало задать формальный вопрос: «Узнаешь ли ты Кристину Ким?», но он не мог говорить. Он подал знак Уиллу, который и спросил:

— Джим, это Кристина Ким?

— Да. Это она, — выдавил из себя Джим, не поворачивая головы.

Спенсер к этому времени уже собрался. Его взгляд был прикован к Джиму. Ему важно было не пропустить ни малейшего нюанса его поведения. Эти слезы, эти вздрагивающие плечи и вся эта подавленность могут быть свидетельствами в равной степени как горя, так и угрызений совести.

Джим зарыдал, отвернулся от тела и начал энергичными движениями вытирать лицо.

— И когда ее похоронят?

— Пока неясно, — ответил Спенсер. — Скорее всего, не раньше субботы. Во-первых, она должна оттаять. Медицинский эксперт в Конкорде уже оповещен? — Спенсер посмотрел на Уилла.

Тот пожал плечами.

— Фелл должен был позвонить коронеру. Думаю, он это сделал.

— А в управление окружного прокурора?

— И окружному прокурору тоже, — кивнул Уилл.

Спенсер обернулся к Джиму и с нажимом сказал ему:

— Джим, я ведь уже говорил тебе об управлении окружного прокурора. Там у него сидит народ беспокойный. Знаешь, чем больше преступников они упрячут за решетку, тем выше их показатели. Ты просек, о чем я тебе толкую?

Джим кивнул с безразличным видом.

— А знаешь, что они больше всего любят? Убийства. В нашей округе их не так уж много. Не знаю, как там у вас в Уилмингтоне, но в этой части Штатов смерть, наступившая при невыясненных обстоятельствах, вещь очень серьезная. Это новость на первую полосу, если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду.

Джим не шелохнулся.

— Если смерть наступила в результате несчастного случая, тогда еще ничего, — продолжал Спенсер. — Но если вскрытие покажет, что это не так, тогда наши маленькие друзья из Конкорда не будут ни есть, ни пить, ни спать, пока не добудут злодея. Понял?

— Вы сказали, «злодей». А почему у вас такая уверенность, что это мужчина? — неожиданно спросил Джим.

— Эх, Джим, Джим, не надо сейчас конкретизировать и понимать все слишком буквально. Попытайся расслабиться. Во-первых, нам пока не известно главное: наступила ее смерть в результате несчастного случая или нет.

— Несчастного случая?

— Ага, конечно. Несчастный случай, — сказал Спенсер. — Вскрытие может показать, что она была пьяна. Она могла выпить целую бутылку «Южного комфорта», пройти по перилам моста, затем у нее могло возникнуть желание прогуляться по лесу, а там она могла внезапно упасть. Знаешь, ведь действие алкоголя весьма обманчиво. Ей казалось, что очень жарко, а тем временем она замерзала. Ее могло потянуть в сон, она села на снег и заснула. Такое тоже могло случиться.

— Такое могло случиться? В самом деле? — Джим произнес это с такой надеждой, с таким ожиданием, что Спенсер почувствовал почти физическое отвращение.

— Нет, — грустно проговорил Спенсер. — Нет. Но не бери это сейчас в голову. Мне важно знать: ты понял, наконец, насколько важны твои показания? А измерять ей сейчас температуру бесполезно. Даже вредно, Это ничего не даст. Ни тебе, ни нам. Она замерзла, и основательно, и уже девять дней пролежала под снегом на глубине больше метра.

— Но вам все же известно, когда она… — произнес Джим, и его голос дрогнул, как если бы эти слова было неприлично произносить в присутствии Кристины.

— …Когда она умерла? — закончил за него Спенсер, оценив деликатность Джима. — Ты думаешь, нам это известно? Нет, дружок, нам пока не известно ничего.

Джим стряхнул с ресниц слезы. Спенсер сделал знак служителю, что все закончено.

«Остается надеяться, что этот служитель не заснет где-нибудь в публичном месте, — подумал Спенсер, — иначе его обязательно примут за покойника и привезут сюда».

Серо-белое покрывало было расправлено, а затем скрыло ее ноги, обнаженную нижнюю часть тела, восхитительной формы окоченевшие груди и, наконец, лицо и влажные черные волосы. Спенсер поежился.

— Пошли, — произнес он. — Я, пожалуй, вот что сейчас сделаю: отправлю тебя домой. Мне нужно поговорить с твоими друзьями, Альбертом и Констанцией. А тебя я попрошу прийти завтра. В комнату Кристины заходить не смей. Завтра с утра мы проведем там обыск по всем правилам. Ты все понял? Иди домой и молись, чтобы все, что ты нам рассказал, подтвердилось. В этом твое спасение. А теперь пошли.

— Зачем ты это сделал? — прошептал Уилл по пути в машину. — Это же против правил. Мы были обязаны его задержать.

— Разве ты не видишь, — прошептал в ответ Спенсер. — Это же жалкий юнец, наложивший в штаны от страха. Я не верю, что это его рук дело.

— Не веришь? Почему?

— Потому, — сказал Спенсер: — Если он убийца, зачем ему было заходить потом в комнату Кристины? С какой целью? Это бессмысленно.

— Джим, — сказал Спенсер уже в машине, — мы заедем опять в полицейское управление, ты там побудешь немного, а потом пойдешь домой. Хорошо? Я только хочу спросить тебя еще раз: собака на праздники Благодарения была с тобой?

— Нет, — отозвался с заднего сиденья Джим.

Они возвратились в полицейское управление. Рабочий день уже закончился, и здесь почти никого не было. Альберт и Конни продолжали сидеть каждый в своей комнате.

Спенсер просунул голову в комнату Конни:

— Как дела?

— Господи! — воскликнула она. — Так долго.

— Еще только несколько минут. Хорошо? — сказал Спенсер. Сначала он хотел поговорить с Альбертом.

— Вы когда уходили, тоже говорили «только несколько минут», — проворчала Конни. — Послушайте, я хочу есть. У вас найдется что-нибудь?..

— Нет, Конни, у нас тут нет съестного, — сказал Спенсер, закрывая, дверь. — Здесь ведь не ресторан. — Тем не менее, он принес ей чашку кофе.

Они с Уиллом зашли к Альберту. Тот встретил их молча и внешне выглядел абсолютно спокойным. Казалось, вынужденное сидение в этой комнате его вовсе не тяготило. Спенсер знал, что внешняя собранность и спокойствие вовсе не означают спокойствия внутреннего. Это лишь качество характера. На часах было восемь. До окончания работы еще очень далеко, а Спенсер уже чувствовал себя изнуренным. Он поправил пистолетную кобуру, так чтобы можно было удобнее сидеть, а затем подумал и снял вовсе.

— Вам нужно, чтобы кто-нибудь ее опознал? — спросил Альберт.

— Ее уже опознал Джим Шоу, — медленно произнес Спенсер, открывая блокнот. — Теперь нам нужно, чтобы кто-то, желательно из родственников, завизировал протокол вскрытия, а потом позаботился об упокоении ее тела. Вы можете это взять на себя?

Альберт покачал головой и печально сказал:

— Я думал, может быть, вам нужно, чтобы кто-то еще осмотрел ее.

Некоторое время Спенсер его молча рассматривал.

— У нас есть положительное опознание, — произнес он, наконец. — Для этого нам никто больше не требуется.

Альберт пожал плечами, слегка пошевелился и устремил свой прямой взгляд на Спенсера. Спенсер смотрел на него. В манере Альберта вести себя, в том, как он смотрел прямо перед собой, в его своего рода стоицизме, было что-то впечатляющее, осмысленное. Не так уж часто в этой части страны умирают молодые люди. Это ведь не Нью-Йорк. И Кристина была не просто посторонним человеком, а приятельницей Альберта. Но, тем не менее, он был спокоен. Он не выглядел таким подавленным, как Джим, и не избегал взгляда Спенсера.

Спенсер еще только собирался заговорить, как его опередил Альберт. Он выразил огромное сожаление по поводу случившегося и сказал, что готов оказать любую посильную помощь.

— Хорошо, Альберт, мы, конечно, воспользуемся вашей помощью, — проговорил Уилл Бейкер, занимая место напротив Альберта, рядом со Спенсером.

— Джиму Шоу дались очень трудно и разговор с нами, и опознание, — добавил Спенсер.

— Это трудно для всех нас, не только для Джима, — сказал Альберт, и каким-то образом у Спенсера ни на мгновение не возникло сомнений, что Альберт говорит искренне. Спенсер включил магнитофон.

— Альберт, прежде чем мы перейдем к Кристине, расскажите немного о себе.

— Что бы вы хотели знать?

— Ну, во-первых, откуда вы?

— Клертон, Пенсильвания.

Спенсер кивнул:

— Никогда не слышал о нем. Где ваши родители?

— Не знаю. Может быть, все еще там. Я не имею с ними связи.

— Вы не имеете связи со своей матерью?

— Нет, не имею.

— Почему?

Альберт пожал плечами:

— Просто так.

— Но для вас было важно наколоть на своей руке ее инициалы.

— Она была моей матерью, детектив.

— А братья, сестры?

— Нет.

— Почему вы выбрали Дартмут?

Альберт слегка улыбнулся и с иронией сказал:

— Потому что мой отборочный тест был не настолько высоким, чтобы поступить в Гарвард.

Спенсер не улыбнулся и строго переспросил:

— Но почему именно в Дартмут?

Альберт перестал улыбаться и уже серьезно сказал:

— Я не выбирал Дартмут. Это он выбрал меня.

Магнитофон тихо шелестел, а Спенсер изучал Альберта.

Они сидели молча. Сейчас Альберт выглядел иначе, чем несколько часов назад. Как-то более симпатично. Причем все было на месте: и татуировка, и серьга, и длинные волосы, и непроницаемые черные глаза. Снаружи Альберт был собран и невозмутим, но и «внутри» Спенсер тоже страха пока не углядел. Ни страха перед ним, ни перед допросом, ни перед тюрьмой. Всем своим видом Альберт показывал, что ему нечего скрывать.

— Альберт, скажите, пожалуйста, — произнес Спенсер, — вы с Джимом были близкими друзьями?

— Да, мы жили с ним в одной комнате, когда учились на первом курсе.

— Именно тогда вы и познакомились с Кристиной и Конни? Через Джима?

— Кристина и я готовились по одной специализации — философия. А Конни жила с Кристиной в одной комнате.

Хм, это все объясняет. Альберт познакомился с Кристиной на занятиях. Спенсер удивился, почему Джим не знал этого. Почему, вспоминая дела трехлетней давности, Джим так мучился, когда сейчас, в течение нескольких секунд, все стало ясно?

Уилл поднялся и нетерпеливо позвал Спенсера:

— Можно тебя на секунду, Трейси?

— Зачем ты это делаешь? — спросил Уилл, понизив голос, когда они, закрыв дверь, оказались в узком коридоре.

— Что?

— Зачем, черт возьми, ты начал его про это спрашивать? Я понимаю, ты вошел в раж, но ты же уже вытянул всю эту муру из Джима, и сейчас это совершенно ни к чему.

Уилл был ниже ростом, поэтому, чтобы ответить, Спенсеру нужно было наклонить голову.

— Уилл, я спрашиваю у него это, потому что хочу сравнить их показания. Возможно, одного из них удастся поймать на вранье.

— Вот как? — устало сказал Уилл, потирая глаза. — Так считай, что ты уже поймал одного из них. Один говорит одно, другой другое. Ты собираешься пройти через это и с Конни тоже? По третьему разу? Ну и что из того, что один из них врет? Это же дерьмо трехлетней давности. Кому оно нужно?

— А вот здесь ты ошибаешься, Бейкер, — возразил Спенсер. — Это дерьмо не трехлетней давности. Сроку этому дерьму от силы несколько часов. Девушка была найдена мертвой, а трое ее близких друзей в течение девяти дней не удосужились сообщить об ее исчезновении.

— Так ведь они уезжали! — Уилл повысил голос.

Спенсер тоже повысил голос:

— Приехав, они не сообщили об ее исчезновении! Вот что меня заботит, Уилл, — произнес Спенсер уже тише. — Они не сообщили об ее исчезновении, и я собираюсь выяснить почему.

Уилл издал стон.

Возвратившись к столу, Спенсер продолжил:

— Скажите мне вот что, Альберт: почему вы не стали встречаться с Кристиной? Ведь Джим положил глаз на Конни.

Альберт удивленно улыбнулся и сказал без тени смущения:

— Значит, вот что он вам рассказал? Хм, если быть совершенно честным, я не смог противиться тому, что понравился Конни. Вначале она просто не хотела обижать Джима, ранить его чувства. А Кристине Джим понравился по-настоящему.

— Джим говорит, что вы сказали ему, будто у вас с Кристиной не сходятся характеры.

— Это правда. Я действительно ему так сказал, потому что не хотел, чтобы он переживал насчет меня и Конни. Я также сказал ему, что он нравится Кристине.

— Он мне этого не говорил.

— Это неудивительно.

Уилл толкнул Спенсера под столом.

Спенсер продолжил задавать Альберту вопросы, которые уже задавал Джиму. Когда в последний раз Альберт видел Кристину? Альберт сказал, что видел ее после покера во вторник вечером, после полуночи, — он заходил пожелать счастливого Благодарения.

— Конни была с вами?

— Нет, не была.

— Ведь вы встречаетесь с Конни, правда?

— Правда.

— Вы часто посещаете комнаты других девушек после полуночи без своей девушки?

Альберт с удивлением посмотрел на Спенсера:

— Мы все очень близкие друзья. Кроме того, Кристина и я живем на одном этаже, а Конни была внизу и укладывала вещи. Все это очень просто. У нас не те отношения, чтобы обращать внимание на такие вещи. Я поднялся наверх, чтобы тоже собрать вещи.

Альберт сказал, что не знает, планировала ли Кристина уехать куда-нибудь на праздники. Конни приглашала ее поехать с ними, но Кристина отказалась, сказав что-то насчет девушки из «Красных листьев» и баскетбольного матча в субботу.

Спенсер вспомнил ботинки Кристины и решил спросить об этом.

— Ее ботинки… Я заметил, что на одном из них шнурок был тщательно завязан, а на другом нет. Когда вы поднялись к ней, чтобы пожелать счастливого Благодарения, вы случайно не помогли ей завязать шнурок на ботинке?

— Не могу вспомнить, — сказал Альберт. — Вполне возможно. Она ведь была ранена в аварии, и ее рука не очень хорошо действовала. Вполне могло получиться так, что я помог ей завязать шнурки на ботинках.

— Вы имеете в виду на ботинке?

— Не понял?

— Дело в том, что шнурок был завязан только на одном.

Альберт улыбнулся и простодушно сказал:

— Может быть, один развязался.

— Может быть, — произнес Спенсер, изучая его лицо.

— Трейси, приедет Эд Ландерс и обработает ботинки своим порошком для снятия отпечатков, — сказал Уилл.

Спенсер кивнул и не без угрозы в голосе спросил:

— А если на ботинках окажутся ваши отпечатки, это поможет вам вспомнить?

— Не уверен, — ответил Альберт. — Так много всего случилось с тех пор, а это, в общем-то, была такая мелочь. Я просто не могу вспомнить.

— Альберт, — сказал Спенсер, — когда вы пришли к ней, она была голая? Это вы можете вспомнить?

— Конечно.

— Так была или нет?

— Нет, не припоминаю.

— Понятно. — Спенсер сделал паузу. — Ну а если бы вы опустились на колени перед голой женщиной, которая не была вашей возлюбленной, и начали завязывать ей шнурки на ботинках, у вас, наверное, такой эпизод из памяти не вылетел бы, не так ли?

— Думаю, не вылетел бы.

— Да. Я тоже так думаю. Вы не возражаете, если у вас снимут отпечатки пальцев? А также возьмут образцы волос и крови?

— Нет, — сказал Альберт. — Конечно, нет.

— Когда вы заходили к Кристине, она вам показалась в полном порядке?

— Да, — ответил Альберт. — С ней все было чудесно.

— Куда она собиралась уходить так поздно?

— Не знаю. Она не сказала.

— Она упоминала, что хочет пройти по перилам моста?

— Не могу вспомнить, чтобы она об этом упоминала.

— Вы не можете припомнить очень многого, что касается Кристины, хотя с тех пор, когда вы ее видели в последний раз, прошло сравнительно немного времени.

— Для меня тогда это не имело никакого значения, — улыбнулся Альберт. — Вот почему я затрудняюсь что-либо вспомнить.

— Еще несколько вопросов. — Спенсер многозначительно посмотрел на Альберта.

— Готов помочь всем, чем угодно, — произнес Альберт, вежливо наклонив голову. — Буду только рад.

Спенсер на пробу задал вопрос о собаке Кристины.

— Мы взяли его с собой, — ответил Альберт.

— Почему?

— Ничего необычного в этом нет. В прошлом году на Благодарение мы тоже брали его с собой. Кристине иногда хочется отдохнуть от пса, а дома у Конни большой двор. Ему там есть где порезвиться.

— Значит, вы взяли Аристотеля.

— Да.

— Хм, а как должна была узнать Кристина, что он уехал с вами?

— Мне показалось, что вы сказали, будто Кристина умерла. Разве не так?

Спенсер, не отрывая от Альберта глаз, добивался ответа:

— Я так сказал, это верно. Но вы-то не знали, что она умерла до вашего отъезда на праздники. Или это не так?

— Так, конечно, так. — Глаза Альберта смотрели прямо на Спенсера.

— А Конни? Она тоже не знала?

— Это вам лучше спросить у нее, — проговорил Альберт, любезно улыбаясь.

— Возвратимся к моему вопросу. Как вы намеревались сообщить Кристине о том, что взяли с собой ее собаку?

— Я думаю, Констанция оставила ей записку.

— Где?

— Не знаю. Наверное, у нее на столе.

— Значит, в прошлую среду, утром, вы вошли в ее комнату, взяли собаку и написали записку?

— Не я. Конни.

— Хорошо. — У Спенсера уже накопилось много чего, о чем нужно было поговорить с Конни. — И затем вы уехали на четыре дня.

— На самом деле получилось на пять. Мы возвратились в понедельник.

— Правильно. Вы возвратили собаку Кристине?

— Нет. Ее нигде не было. Собаку взял Джим.

— Вы поинтересовались, где может быть Кристина?

— А нам было без разницы, где она. Джим действительно интересовался, не видели ли мы ее. А мы тогда никакого беспокойства не проявили.

— Вы говорите сейчас за вас обоих — за себя и за Конни?

— Да, потому что с прошлой недели мы не расставались друг с другом.

— Даже ни на секунду?

— Нет.

— В эту ночь со вторника на среду вы тоже были вместе каждую минуту?

Казалось, Альберт был озадачен и решил переспросить:

— О какой ночи со вторника на среду вы теперь говорите?

— О той ночи со вторника на среду, когда погибла Кристина.

— Ах, об этой ночи. — Он почесал голову. — Думаю, что да. Я имею в виду не каждую секунду, конечно. — Он открыто улыбнулся. — Туалет мы посещали раздельно.

Спенсер не сдавался, додавливая его вопросами:

— Может быть, вы припомните, в какое именно время это у вас происходило?

Альберт покачал головой и ответил серьезно:

— Я только пошутил. Я имею в виду, что каждую секунду мы вместе не находились.

— Ну так вот, будьте добры, припомните, пожалуйста, те секунды, когда вы не находились вместе.

— Детектив О'Мэлли, я что — или, вернее, мы оба, — под подозрением? — Вопрос был задан мягко, но взгляд Альберта отвердел.

— А что для вас в этом удивительного, Альберт? В данный момент под подозрением находится даже ее пес Аристотель. Так что ответ на ваш вопрос утвердительный. Я просто хочу прояснить для вас кое-что: найден труп девушки, он пролежал под снегом полторы недели, а трое ее самых близких друзей все это время хранили спокойствие и даже не полюбопытствовали, куда же это подевалась Кристина. Я занимаюсь сейчас тем, что пытаюсь собрать вместе кусочки того, что составляло ее последнюю ночь, и сложить из них более или менее четкую картину. Вот вас, например, не обеспокоил тот факт, что ее нигде не видно?

Спенсера прервал Уилл, доложив:

— Я разговаривал с тренером женской баскетбольной команды. Она была очень удивлена, что Кристина не явилась в субботу на первую игру в этом сезоне. Кажется, две девушки из команды заходили к ней, чтобы проверить, все ли в порядке. Это было в субботу после игры. В воскресенье тренер сама позвонила Кристине, чтобы снять стружку, как она мне сказала. Кристина была в их команде ведущей, и без нее они проиграли команде Ю-Пен. В понедельник эти две девушки тоже к ней заходили. Но оснований для тревоги не было, потому что, как они говорили, Кристина была известна тем, что пропускала тренировки, а иногда и на игру не являлась. Но они продолжали ей звонить и во вторник, и в среду. Они даже звонили в «Красные листья».

Спенсер кивнул и записал что-то в свой блокнот.

— Это очень интересно, Уилл. Разве не так, Альберт? Девушки из баскетбольной команды были обеспокоены ее отсутствием. Они не только заходили к ней в общежитие и звонили, но даже решили позвонить туда, где она работала. Но у вас, ребята, реакция на отсутствие Кристины была совсем иной. Вот я и пытаюсь понять, почему отсутствие Кристины не обеспокоило ее близких друзей в течение четырех дней. На самом деле, конечно, девяти дней. Почему никто не сообщил никуда об ее исчезновении? В конце концов, не в полицию, так в деканат, а уж они могли проинформировать полицию.

— Слишком много вопросов, — произнес, улыбаясь, Альберт. — На какой из них вы бы желали, чтобы я ответил в первую очередь?

— На все.

— Так вот, жизнь Крисси была весьма многообразна. Она была постоянно занята. Специализировалась по двум предметам, писала статьи для «Дартмутского обозрения», три дня в неделю работала и пять раз в неделю тренировалась, а еще у нее было две игры в неделю. Нередки бывали дни, когда мы не встречались.

— Неужели? — Спенсер не мог в это поверить. — И что, действительно было много таких дней, когда близкие друзья в маленьком общежитии не могут увидеться друг с другом? В университете, где я учился, было восемнадцать тысяч студентов, но, хотел я этого или нет, все равно довольно часто натыкался на людей, которые мне были неприятны. Что же касается друзей, то для них у меня всегда вечером находилось время. Кроме того, существует телефон. В общем, не верю, чтобы нельзя было как-то выкроить время. Какая разница, один у тебя или два предмета специализации. Работаешь ты в «Красных листьях» или нет. Играешь в баскетбол или нет. Особенно когда тут еще замешана собака, которую нужно регулярно выводить. Особенно если прошли праздники.

— Но так, наверное, было у вас, — сказал Альберт. — А я говорю вам, как это у нас. Мы действительно все очень заняты.

— Ладно, вернемся к тому вечеру. Во вторник. Что там случилось во время игры в покер?

— Ничего особенного. Мы играли, потом ушел Френки, потом Джим, а потом Кристина. Она отправилась к себе, я полагаю. Конн и я пошли собирать вещи.

— Погодите-погодите, — сказал Уилл. — Там все прошло у вас нормально, во время игры в покер?

— Во время игры в покер? Ну да, вполне нормально.

Уилл и Спенсер обменялись взглядами.

— Вы считаете это вполне нормальным, когда Джим Шоу кричал так, что это запомнили все студенты, которые присутствовали в комнате отдыха?

Альберт наморщил лоб, как бы пытаясь что-то вспомнить, и, наконец, ответил:

— Ах, это? — Он коротко хохотнул. — Так это все ерунда. Он просто перевозбудился слегка. Бывает.

— И на что он так среагировал?

— Точно вспомнить не могу, — сказал Альберт. — На какую-то глупость.

— Это имело какое-то отношение к вам и Френки?

— Ко мне и Френки? — Альберт потер лоб. — Не-а. Ничего. Я же вам говорю — все прошло прекрасно.

— Понятно, — сказал Спенсер. — А что там была за ситуация, когда вы должны были прийти встретиться с Френки, а Френки не знал, что вы придете?

На мгновение Альберт побледнел.

— Ах, вот в чем дело, — медленно проговорил он. — Да. Он, должно быть, забыл, что мы планировали встретиться. Я пришел к нему, а его не оказалось дома.

— Джим сказал, что Френки занимался с Конни, но Кристина, со всей очевидностью, считала, что вы в это время должны были встречаться с Френки.

— Ага, — сказал Альберт. — Это все очень запутанно и непонятно.

— Непонятно для кого?

— Для меня. Я понятия не имею, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор.

— А тогда разгорелся сыр-бор?

— Да нет, ничего драматического. — Альберт улыбнулся. — Ничего, детектив. Ничего такого, что могло бы заинтересовать репортеров скандальной хроники.

— Но я, к вашему сведению, не репортер скандальной хроники, — парировал Спенсер. — И, представьте себе, меня это интересует.

— Понимаю.

— А я все равно не понял. Почему Кристина интересовалась, пошли вы встретиться с Френки или нет, и вообще, почему ее интересовало ваше местопребывание?

— Не знаю. Вот именно поэтому все и непонятно. — На его губах снова появилась улыбка.

Спенсера это начало раздражать.

— Так все-таки из-за чего же расстроился Джим?

— А мне кажется, он не расстроился.

— Нет? А вот некоторые говорят совсем другое.

— Хм, мне лично он не показался расстроенным.

Уилл толкнул Спенсера.

— Ладно, хорошо, — сказал Спенсер. — И как развивались события после ухода Джима?

— Мы оставались там еще несколько минут, а затем ушла Кристина.

— А вы с Конни?

— Мы пошли в комнату Конни собирать вещи.

— Но вы же не оставались там до конца ночи?

— Нет. Мы навели порядок в комнате Конни, и я решил, что, если мы хотим уехать завтра утром, мне тоже следует собрать вещи. Так что я сказал ей, что ухожу к себе.

— Во сколько это было?

— Думаю, где-то около полуночи.

— И вы направились в свою комнату?

— Нет, не сразу, а примерно минут через пять-шесть. Дело в том, что мы забыли там, в комнате отдыха, наш кувшин с разменной монетой для игры. Пришлось сходить, забрать его, а затем я поднялся к себе.

— А потом?

— Потом? Уложил вещи, послушал немного музыку и пошел попрощаться с Кристиной.

— В котором часу это было?

— Примерно в двенадцать тридцать, я полагаю.

— Во сколько вы покинули ее комнату?

— Не знаю. Может быть, без десяти час.

— Поздновато.

— Ага, было довольно поздно.

— А затем?

— Затем я спустился снова вниз, в комнату отдыха.

— Зачем?

— Взять себе пива.

— Там кто-нибудь был?

— Да. Парень по имени Том. Он хороший парень. Он смотрел по телевизору «Крепкий орешек». Как раз недавно начался. Кажется, в двенадцать тридцать. Так что я взял пиво, мы с ним немного поболтали, я посмотрел фильм, не помню уж, сколько я там просидел. Потом сходил в туалет и после этого поднялся наверх в комнату Конни. — Альберт сделал паузу. — Дверь была не заперта, но в комнате ее не было. Что делать, я пошел обратно в комнату отдыха. Парень этот заснул, но я его разбудил и сказал, что он пропускает отличный фильм. Мы посидели немного, посмотрели. Я выпил пива. Затем появилась Конни, оказывается, она искала меня.

— Во сколько это было?

— Не знаю. Давайте прикинем. Значит, так: кино к тому времени шло уже часа полтора. Я думаю, это было, может быть, без четверти два. Да, где-то около этого, потому что к тому времени, когда мы возвратились в комнату Конни, было уже два часа ночи.

— И что сказала Конни, где она была?

— Она сказала, — Альберт говорил, медленно растягивая слова, — что искала меня по всему общежитию. Я сказал, что был здесь. Она хотела знать, почему я не вернулся к ней в комнату. Я сказал, что заходил, но ее там не было, поэтому я ушел посмотреть немного кино.

— И как долго она вас искала?

— Она сказала, что примерно полчаса.

— Полчаса? — Спенсер обменялся взглядами с Уиллом. — Это очень долго.

— Понимаю.

— И где, она сказала, она вас искала?

— Вот этого она не говорила. А я не спрашивал.

— И чем вы занимались после того, как она нашла вас?

— Мы пошли наверх, в ее комнату. Я остался там. А на следующее утро мы уехали на Лонг-Айленд.

— А Кристину вы больше не видели?

— Хм, нет.

— А в среду утром?

— Нет.

Спенсеру не терпелось поговорить с Конни. Он попросил Уилла снять отпечатки пальцев Альберта и взять образцы его волос и крови.

— Я бы хотел поговорить с Френки. Где он живет?

— В одном из домов студенческого братства Фи-бета-эпсилон. В самом конце квартала братства. После Президент-Хауса. Но вы его не застанете: он еще не вернулся.

Спенсер вскинул голову и удивленно спросил:

— Еще не вернулся? Почему?

— Не знаю почему.

— Но ведь на носу сессия?

— Ага.

Спенсер задумчиво почесал щеку.

— А где живут его родители?

— Тоже не знаю. Где-то в Бостоне.

Спенсер почувствовал, что за всем этим что-то кроется, но не знал что именно. Но определенно что-то там есть, догадывался он, задавая следующий вопрос:

— Еще кое о чем должен спросить тебя, Альберт. Это вы убили Кристину Ким?

— Нет! — Альберт ответил очень быстро и с чувством. — Она была моим другом.

— Вам известно, кто ее убил?

— Конечно, нет.

Спенсер и Уилл оба кивнули.

По пути на выход Спенсер сказал Альберту:

— Два дня назад мы получили заявление о пропаже собаки. Понимаете, какое дело, у хозяйки, а ей девяносто два года, пропала собака. И отсутствовала уже в течение двух часов. Эта старая вдова просто сходила с ума.

— Надо же, — сказал Альберт. — И что, нашлась собака?

— Да. Мертвая, — ответил Спенсер. — Но разве не обидно, что Кристина не принадлежала этой девяностолетней вдове?

Спенсер заметно устал и с Конни был краток. Уилл хранил молчание. После того как Конни сказала Спенсеру, что она из Колд-Спринг-Харбор на Лонг-Айленде, он долгое время сидел, уставившись в свой блокнот и делая вид, что читает записи. Но он думал о Кристине. Она говорила ему, что ее прежняя соседка по комнате была из Колд-Спринг-Харбор. Спенсер вспомнил это, потому что был полицейским, а также потому, что был из Фармингвилла тоже на Лонг-Айленде.

Глубокая пропасть размером с Китай разделяет Колд-Спринг-Харбор и Фармингвилл, хотя города эти отстоят друг от друга всего на двадцать пять миль.

Спенсер сказал Конни, откуда он.

— Фармингвилл… — сказала она и сделала вид, что углубилась в размышления. — Кажется, я что-то слышала о нем. Это где-то близко от шоссе один десять?

«Даже рядом не лежало», — хотелось сказать Спенсеру.

— Это на шоссе один десять. Правильно? — спросила она.

— Вы, наверное, перепутали с Фармингдейлом.

— Ах да, — хихикнула Конни, — какая я глупая.

После этого Конни попыталась вовлечь Спенсера в разговор о Лонг-Айленде. Типа, когда он приезжал туда в последний раз, скучает ли по этим местам, что привело его в Хановер? Но Спенсер тут же перекрыл ей фонтан. Ему нужно было добраться до главного.

Он позволил Уиллу задавать Конни вопросы вроде: как давно она знает Кристину, каково это было — жить с ней в одной комнате, не знает ли Конни кого-то, кому не нравилась Кристина и кто мог бы причинить ей вред?

— Нет, — сказала Конни, слегка покачивая головой, при этом ее нарисованные брови вздрагивали. Сама же она пыталась улыбаться настолько любезно, насколько возможно. — Нет, ее все очень любили. Она нравилась каждому. Она нравилась всем. Она была вот такая — всем нравилась, уверяю вас. Она всем внушала симпатию. — Лицо Конни слегка скривилось, и она добавила: — Никто ничего не мог с собой поделать. Единственное, что оставалось, так это влюбиться в нее. И она была очень красивая.

Лицо Спенсера напряглось. Ему хотелось согласиться с Конни. Насколько он знал Кристину, она действительно внушала большую симпатию. И была очень красивая.

— Я знаю девушек, которые завидовали ей, ревновали к ней. Но мы многое ей прощали — ее красоту и то, что в нее влюбляются ребята, — потому что знали, какая она хорошая. — Конни сделала паузу. — Я знаю девушек, которые любили сплетничать о ней прямо за ее спиной, ну, вы знаете, какого рода это были разговоры, часто недобрые. Например, почему она не причесывает волосы или почему она не применяет хотя бы немного косметики.

— Зависть — это, конечно, плохо, но, наверное, еще не повод для убийства. Как вы считаете?

Конни широко раскрыла глаза:

— Вы думаете, ее кто-то убил? Я в это не верю. Нет. Не здесь, не в Дартмуте. Зачем? Я думаю, это был несчастный случай.

Спенсер внимательно следил за выражением ее лица и с явным недоверием в голосе спросил:

— Вы так думаете? А что вы об этом знаете?

— Ничего, — проговорила Конни заикаясь. — Только то, что вы мне рассказали.

— Но я рассказал вам очень мало.

Конни наклонилась, чтобы поправить чулок. Взгляда Спенсера она избегала. «Было сказано что-то такое, что заставило ее обеспокоиться, — подумал Спенсер. — Возможно, она что-то знает. Джим вообще старался на меня не смотреть. Альберт, так тот смотрит прямо в глаза, а вот Конни понадобилось вдруг поправлять чулок ни с того, ни с сего».

— Констанция, когда вы в последний раз видели Кристину?

Она выпрямилась и, уставившись в потолок, как будто пыталась там почерпнуть вдохновение, ответила довольно вяло:

— Я полагаю, это, должно быть, было во вторник вечером. Перед Благодарением. Мы все играли в карты.

— И как все прошло?

— Хорошо, — ответила Конни, избегая смотреть на Спенсера. Только Альберт смотрел на Спенсера, не отводя взгляда. Только Альберт не ерзал на стуле и не разглядывал свои руки. Только он один, кажется, расслабился и сконцентрировался на вопросах Спенсера, и только он превосходно владел своим голосом. «Может быть, он даже слишком расслабился, — подумал Спенсер. — Черт возьми, у меня, наверное, уже начинает понемногу съезжать крыша».

— Это и был именно последний раз?

— Да, — ответила она, опять не глядя на него.

На этот раз Спенсер попросил Конни поднять глаза.

— Да, — повторила она тихим голосом. — Это было в последний раз.

«Врет», — подумал Спенсер и не позволил ей увильнуть от вопроса, который задал строгим голосом:

— А во время игры возникали какие-нибудь проблемы?

Конни молчала. «Взвешивает варианты, — подумал Спенсер. — Она ведь знает, что я уже говорил с Альбертом».

— Ничего серьезного.

— Никаких ссор?

— Нет, никаких, только нервничали. Ну, во-первых, проходили экзамены, которые проводятся в середине семестра, а во-вторых, это, конечно, глупость, но мы всегда проигрывали Френки.

— Понятно. И Джим не кричал на всю комнату отдыха?

Она, помолчав, ответила:

— Не-а. То есть он что-то там говорил, но это пустяки. Да и игра уже кончилась.

— Так он не кричал?

— Ну, не совсем.

— Вы не можете припомнить, из-за чего тогда взорвался Джим?

— Нет, не могу.

— У вас, ребята, одна болезнь, причем серьезная: частичная, а порой и полная потеря памяти, — сказал Спенсер. — Разве при подготовке к экзаменам это не сказывается?

Конни рассмеялась.

— Какой вы смешной, — сказала она.

Но Спенсер не засмеялся. И смех Конни тоже показался ему искусственным. Он, едва удерживаясь от грубости, спросил:

— Во сколько вы возвратились в свою комнату?

— Я не посмотрела на часы.

— И после этого вы больше с Кристиной не встречались?

— Нет!

— Чем вы занимались в остальное время вечера?

— Я провела его с Альбертом.

— В его комнате или вашей?

— В моей, — проронила она слабым голосом.

— Вы возвратились вместе из комнаты отдыха и больше не расставались?

— Нет, расставались. Он уходил собирать вещи.

— Вы ходили с ним в его комнату?

— Нет, я оставалась в своей.

— Хорошо. Теперь расскажите как можно подробнее, что вы делали все оставшееся время до тех пор, пока не легли в постель.

— Ну что вы, разве я смогу сейчас все это вспомнить! Это было так давно. — Казалось, она потеряла способность находить нужные слова.

Спенсеру это не нравилось, он продолжал настаивать на точных ответах и почти приказал:

— Расскажите что запомнили.

— Дайте подумать… Альберт, значит, пошел к себе…

— Во сколько? — прервал ее Спенсер.

— Я думаю, сразу же после полуночи.

— Хорошо, что потом?

— Потом? Ничего. Я собрала вещи, немного прибралась, приготовила одежду для поездки домой и пошла умываться.

— Хорошо, что потом?

— А потом? Хм, потом я… Ну что же, я действительно не могу вспомнить. Мне кажется, я позвонила Альберту, чтобы узнать, когда он придет. Но его телефон был занят. Подождала несколько минут и позвонила снова. И опять было занято.

— В котором часу это было?

— Где-то около часа ночи, может быть. Хорошо помню, что подумала тогда, что уже довольно поздно, а он разговаривает по телефону.

— Да. — Спенсер ждал.

— Потом я… я еще подождала. Потом позвонила Френки, чтобы узнать, может быть, Альберт говорит с ним.

— И?

— Он с ним не разговаривал. Я имею в виду… там никто не поднял трубку.

— И что вы сделали потом?

— Я позвонила Джиму. Там тоже никто трубку не поднимал. Это меня немного удивило. Джим обычно ложился спать очень рано. Я подумала, что, может быть, Джим у Кристины, может быть, они помирились.

Спенсер многозначительно посмотрел на Уилла. Уилл кивнул. «Ох уж этот Джим», — подумал Спенсер и настойчиво спросил:

— А что потом вы сделали, Констанция?

— Я поднялась наверх, чтобы найти Альберта. Его дверь была заперта, и все внутри было тихо. Тогда я пошла назад, вниз, и позвонила снова, и телефон опять был занят. Тогда я поняла, что это, наверное, трубка неровно положена или что-то вроде этого.

— И что потом?

— Я все еще не знала, где он, поэтому направилась в комнату отдыха.

— Он был там?

— Нет. Хм, то есть он был, но, как потом выяснилось, в туалете. Но я там не долго задержалась. Только заглянула и сразу ушла.

— Что вы увидели, когда заглянули?

— По телевизору шел «Крепкий орешек», и кто-то сидел в кресле.

— А что, свет был погашен в комнате отдыха? Может быть, это был Альберт?

— Нет.

— А как вы узнали, что Альберт был в туалете?

— Он сказал мне потом. Он сказал мне, что зашел в комнату отдыха за пивом и немножко посмотрел кино.

— Понятно, — произнес Спенсер, углубляясь в тяжелые раздумья. Ничего путного в голову не приходило. — Что потом?

— Я побежала назад, наверх в свою комнату, схватила куртку и вышла на улицу.

— Куда вы пошли?

— Не помню. — Конни смотрела на свои руки, на стол, на Уилла, снова на свои руки. Но на Спенсера она не смотрела.

— Как долго вы ходили?

— Может быть, минут двадцать — двадцать пять.

— Альберт сказал, что он заглядывал в вашу комнату примерно в пятнадцать минут второго и вас там не было и что вы появились в комнате отдыха примерно без четверти два.

Конни потерла лицо и, раздумывая, ответила:

— Да… Я думаю… Значит, может быть, минут тридцать — тридцать пять.

— За то время, что вы гуляли, Кристина вам не попадалась?

— Нет, — произнесла Конни высоким голосом, почти выкрикнула. — Я же вам сказала: я искала Альберта.

— Но из-за чего была такая паника?

— Его не было у себя, вот я и разволновалась.

— Разволновались по поводу чего? Что его, возможно, похитили? Убили? Ограбили? Что вас так взволновало?

— Не могу сказать. — Весь лоск с Конни куда-то исчез. Она сидела и нервно вздрагивала.

— Попытайтесь.

— Я не знаю. Просто начала беспокоиться. Он сказал, что пойдет к себе, а там его не было.

— Очень похоже, что вы, ребята, просто разминулись друг с другом. Он ходил попрощаться с Кристиной…

— Он ходил? — воскликнула Конни.

«Ага, — подумал Спенсер. — Вот этого я и ожидал».

— Да, — ответил он.

Некоторое время Конни молчала. Ее руки напряглись, кончики пальцев побелели.

— Просто между мной и Альбертом вышло недоразумение, — сказала она, наконец. — Понимаете?

— Не понимаю, — сказал Спенсер. — Позвольте спросить: где вы искали его?

— Повсюду. По всему общежитию.

— И за зданием библиотеки Фелдберг тоже? И на мосту?

— Нет! — воскликнула Конни. — Господи, зачем мне было его там искать?

— Кто-нибудь видел вас, когда вы искали Альберта по общежитию и вокруг него в час ночи?

— Не думаю.

— Я тоже так не думаю. Сильный снег, мороз, очень позднее время. Все давно уже спали. — «Кроме Кристины, которая умирала». — Вы уверены, что вас никто не видел?

— Вполне уверена.

— Да. Все складывается не очень хорошо.

Тишина. Затем, поколебавшись, она произнесла запинаясь:

— Это правда. Я вам рассказала все как было.

У Спенсера начала болеть голова. У него сегодня был очень тяжелый день. В девять часов вечера он обычно с работой кончает. Своими лавирующими ответами эта миловидная маленькая бойкая девушка вызвала у него сильную головную боль.

Внезапно он вспомнил невысокую девушку, которая днем торопилась в Хинман-Холл. Что он может вспомнить сейчас насчет этой девушки? По размерам они, пожалуй, совпадали. Что еще? Пальто — она носила куртку. Да, куртку с белой буквой Д на спине. Вот так.

Он попросил Конни показать ее пальто. Это была дартмутская куртка. Отлично понимая, что дартмутские куртки носит девяносто процентов студентов, Спенсер, тем не менее, не мог отбросить вариант, что девушка, которая тогда быстро прошла мимо толпы студентов и санитарной машины, была именно Конни Тобиас.

— Хорошо. Возвратимся к Альберту. Ночь вы провели вместе?

— Да.

— А следующее утро?

— Мы встали, сходили к Тейеру позавтракать и затем уехали на Лонг-Айленд.

— Вы не помните, видели ли вы Кристину в среду утром?

Конни задумалась или сделала вид:

— Нет.

— А собаку Кристины вы видели?

— О да. Мы взяли пса с собой.

— Почему?

— Не знаю. Нам его стало жалко.

— Почему? — Спенсер не собирался на этом заканчивать.

— Мы подумали, что у нас ему будет здорово. — Она выдавила улыбку. — У нас очень хороший двор.

«Вот в этом я не сомневаюсь, — подумал Спенсер. — Даже уверен в этом. Двор у вас весь наманикюрен и отлакирован, как твои ногти. Все листья подобраны, кусты подстрижены. И не как-нибудь, наверное, а фигурно».

— Вы звонили своей маме, спрашивали у нее, можно ли привезти собаку?

Конни отмахнулась и ответила голосом избалованной девочки:

— Не-а. Потому что моя мама никогда не возражает. Когда два года назад Кристина приезжала с нами на Рождество, мы тоже привозили Аристотеля.

— Констанция, вы взяли Аристотеля и не сказали Кристине?

— Я оставила ей записку.

— Вы оставили ей записку, что взяли ее собаку с собой?

— Она знала, что с нами ему будет хорошо.

— Да, но как вы могли взять его без, так сказать, разрешения?

— Хм, Альберт упомянул, что Кристина, кажется, не очень желает, чтобы Аристотель оставался с ней на Благодарение, потому что не знает, как у нее сложатся праздники. Она же все время то на работе, то на тренировках. В любом случае мы не думали, что она будет против. Мне кажется, она даже вроде надеялась, что кто-нибудь предложит взять его на праздники.

Спенсер обдумал только что услышанное и через некоторое время спросил:

— А откуда Альберту было известно, что Кристине не хотелось оставлять у себя Аристотеля на праздники?

— Не знаю, — нерешительно произнесла Конни.

— Вы знали, какие у нее были планы на Благодарение?

— Нет, не знала. Она говорила что-то насчет девушки, которую она опекает и у которой предполагаются роды — причем двойня — прямо на праздники.

— В «Красных листьях»?

Конни кивнула:

— А откуда вы знаете?

Размышляя о том, что все эти ребята очень нуждаются, чтобы им прочли интенсивный курс лекций на тему «Кто допрашивает, а кто является допрашиваемым», Спенсер произнес:

— Мне все равно не очень понятно: почему ей не хотелось, чтобы собака оставалась с ней? Она же не собиралась никуда уезжать. — «Господи, ведь и я думал, что она поедет на праздники к себе домой, к родителям, — подумал Спенсер. — Как выяснилось, мы оба провели эти праздники здесь. За исключением только того, что она пролежала все это время под метровым слоем снега».

Спенсер сжал кулаки и убрал их под стол, чтобы положить их, все еще сжатые, себе на колени. Ничего бы не изменилось. Было уже слишком поздно.

— Кристине всегда был нужен кто-то, кто мог бы выгулять Аристотеля. Вот почему она никогда не запирала свою дверь. Понимаете?

— Я этого не знал. Она что, никогда не запирала свою дверь?

— Никогда, — сказала Конни, покраснев.

— Значит, вы взяли собаку, оставили записку и уехали. Когда вы возвратились?

— В понедельник после двенадцати. Мы вроде как пропустили занятия. — Последнюю фразу Конни произнесла немного застенчиво.

— Вы возвратили собаку Кристине?

— Нет. Мы передали его Джиму.

— Кто-нибудь из вас видел Кристину?

— Я не видела.

— Это было необычно?

— Вовсе нет.

— Значит, это было в понедельник. А во вторник вы ее видели?

— Нет!

— Вы ее видели в среду.

— Нет.

— А сегодня днем?

— Нет.

— Понятно. Хм, значит, вы не видели ее в течение четырех дней и в среду утром перед Благодарением тоже не видели, и это вас ни на секунду не взволновало?

— Нет. А почему это должно было меня взволновать?

— Как часто вы обычно с ней встречались?

— О, каждый день. — Затем последовала долгая пауза. — Мы ведь всегда были вместе. Она в Дартмуте была вроде моей самой близкой подругой. — Но Конни произнесла это без какого-то усилия, без убежденности и горечи, за которой обычно могли последовать слезы. Ведь как-никак, а умер не кто-нибудь, а твоя лучшая подруга. Ну должно же что-то такое за этим последовать, вроде слез, какие были, когда он пришел к ним в общежитие. Она приложила ладони к сухим глазам, надеясь, наверное, что это поможет ей вызвать слезы.

Спенсер продолжал спрашивать:

— Значит, вы обычно встречались каждый день, но теперь не видели и не слышали о ней больше недели, и вас это не встревожило?

— Нет, потому что, как я говорила, она могла иногда исчезать, и никто не знал, где она.

«На сей раз она действительно исчезла, как следует, и, главное, вовремя. Не правда ли, Конни?» — подумал Спенсер, косясь на нее.

— Конни, что вы скрываете?

— Скрываю? — произнесла она голосом выше, чем ее обычное сопрано. — Я вовсе ничего не скрываю.

— В самом деле, ничего, Конни?

— Ничего.

— Сегодня вы прошли мимо толпы студентов, когда возвращались в общежитие, прошли мимо санитарной машины, мимо полицейских и даже не остановились.

— О чем вы говорите, я не понимаю, — проговорила она. — Какое это может иметь отношение к чему бы то ни было?

— Это были вы? Да или нет?

— Я?

— Да, вы.

— О, я… Нет, мне не кажется, что это была я. Во всяком случае, толпы студентов у общежития я не помню. Вернее, неотчетливо.

— Вот как? А когда я говорил с Альбертом, он сказал, что, когда вы зашли к нему в комнату, на вас все еще была куртка. — Спенсеру стало за нее даже неловко.

— О, да, хм… — нервно проговорила она. — Я помню, да, мне кажется, я действительно… пришла, вы знаете… я, видимо, была так занята, что… понимаете… Ой, я имею в виду, что меня это тоже заинтересовало, что это там происходит? Я только… только я… понимаете… торопилась.

Чем больше суетилась Конни, тем спокойнее становился Спенсер. Он откинулся назади, скрестив на груди руки, сухо спросил:

— Мне хотелось бы знать: как можно пройти мимо санитарной машины, кучи людей, полицейских машин и не остановиться, чтобы спросить, что случилось?

Иного ответа, кроме как пожатие плечами, у Конни не было. Спенсера все сильнее раздражало ее поведение. Ее дурацкая декламация действовала ему на нервы. Он уже почти забыл свое раздражение от Джима, потому что его действия не шли ни в какое сравнение с тем, что вытворяла она.

— Еще несколько вещей, Констанция, которые мне хотелось бы выяснить, — сказал Спенсер, глубоко вздохнув.

Он сделал вид, что что-то записывает в блокнот. На самом деле он рисовал там прямые короткие черточки.

Затем поднял на нее глаза и вежливо, но твердо спросил:

— Откуда у вас на лице такие большие царапины?

Она быстро коснулась места под глазом. Спенсер заметил, что ее руки неспокойны.

— О, это… Это ничего. — И, опередив его вопрос, Конни добавила: — Мы с братом расшалились на праздники, и я где-то оцарапалась.

— Понятно. Больно, наверное, было?

— Да нет же. Пустяки.

Спенсер подался вперед, чтобы поближе рассмотреть царапины, а Конни подалась назад. Почти инстинктивно. Это именно и надо было Спенсеру увидеть — ее движение назад, как она отстранилась. А царапины он уже и так успел хорошо рассмотреть.

— Конни, разрешите мне спросить у вас кое-что. Это вы убили Кристину Ким?

Она вначале хихикнула, а затем очень серьезно ответила:

— Нет, конечно. Я ее не убивала, лейтенант.

— Не лейтенант, а детектив-сержант, если уж хотите называть меня официально, — сказал Спенсер.

— Детектив. — Голубые глаза Конни улыбались Спенсеру.

— Хорошо, — сказал он. — Вы не возражаете, если мы возьмем ваши отпечатки пальцев, волосы и образцы крови?

Конни вдруг сильно разнервничалась и писклявым голосом заговорила:

— Волосы и кровь? Зачем?

— Это полицейская процедура. Простая формальность, — заверил ее Спенсер. — Вам не о чем беспокоиться. Я даже намереваюсь заставить Рея Фелла, нашего патрульного полицейского, тоже сдать свои волосы и образцы крови. — Насчет Рея он, конечно, дурачился, в основном чтобы развлечь Уилла, но Конни это не позабавило. И Уилл только издал сдавленный смешок. — Не беспокойтесь, Конни, — сказал Спенсер, вставая. — Альберт и Джим охотно оставили свои отпечатки и кровь.

— Они это сделали? И Джим тоже?

— Конечно. Все должны выполнять требования полиции, — сказал Уилл.

— У вас что, есть какие-нибудь причины, по которым вы предпочитаете этого не делать? — спросил Спенсер.

— Конечно, нет, конечно, нет, — сказала Конни, пятясь к двери.

Пока Уилл снимал отпечатки пальцев Конни и брал образцы крови и волос, то есть проделывал ту же процедуру, что и с Джимом и Альбертом, Спенсер пошел поговорить с Джимом.

Джим выглядел ужасно. Спенсер сел рядом и дружелюбно сказал:

— Еще пара вопросов, Джим, и ты пойдешь домой. Я говорил с Конни, и она сказала, что звонила тебе в комнату примерно в час ночи, а тебя не было.

Спенсер ждал ответа. Желая его стимулировать, Спенсер кашлянул.

Джим заговорил смятенно:

— Я был у себя. Просто я… отключил телефон.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что не хотел ни с кем разговаривать.

— Почему?

— Потому что был расстроен, взбешен, ну все, что угодно. Просто мне хотелось побыть одному.

— Ты опасался, что тебе кто-то позвонит? Кто именно?

— Не знаю. Кристина. Альберт. Да кто угодно.

— Но ведь если бы им надо было с тобой поговорить, они бы могли просто прийти к тебе, вот и все?

— Вот с этим я не мог бы ничего сделать. А отключить телефон мог. Поэтому я его и отключил.

— Понятно, — сказал Спенсер, вставая. — А потом ты снова его включил?

— Да.

— Значит, получается так, что в ночь, когда была убита твоя девушка, кто-то пытался с тобой связаться, но не смог. По твоим словам, так получается?

Джим ничего не ответил, и Спенсер покинул комнату.

— Ну и что ты скажешь по поводу всего этого, детектив? — спросил Уилл, когда они оказались в коридоре одни.

— Я думаю, Уилл, что отправлюсь сейчас домой и плюхнусь прямо в кресло. А ты что думаешь?

— Я думаю, что пойду сейчас домой и упаду прямо в постель, — сказал Уилл.

— Только отвези ребят в общежитие.

Спенсер ехал домой, перебирая в памяти перипетии сегодняшнего дня, чувствуя их всеми своими костями. Он подумал, не остановиться ли у «Таверны Мерфи» и не принять ли рюмочку на ночь. Но ему не хотелось пить одному. Правда, и разговаривать тоже ему ни с кем не хотелось. А у Мерфи его знали все. Хочет он этого или нет, но обязательно с кем-нибудь пришлось бы разговаривать. Трейси то, Трейси это… Из двух возможностей: либо выпить в «Таверне», но тогда к тебе обязательно пристанут с разговорами, либо выпить дома одному. Спенсер выбрал последнее. И поехал домой.

А еще он думал о том, чтобы позвонить матери. Он скучал по ней. Он скучал по матери большую часть своей жизни. И не осуждал ее за это, а просто скучал. Пустота, которая раверзлась перед ним со смертью Кристины, заставила его еще сильнее поежиться от холода одиночества, пробудила острое желание позвонить домой и услышать голос матери, услышать отца, бубнящего сзади: «Дай-ка, дай-ка я поговорю с сыном».

Он бы сказал ей: «Мама, если меня найдут мертвым, обещай мне, что ты приедешь и не оставишь меня лежать на металлическом столе в специальном шкафу в морге».

В горле у Спенсера першило.

Его маленькая квартира была темной и обставлена очень скудно. В спальне стояла кровать без спинок, ночной столик, платяной шкаф, а в гостиной — старый диван, телевизор, кофейный столик и… его единственное согревающее дом приобретение — плюшевое кресло «Лейзи-бой» [34].

Расположившись в «Лейзи-бой», Спенсер потянулся к полу и поднял бутылку виски. Старый добрый «Джек Дэниеле». В своих вкусах относительно выпивки он был прост и неприхотлив. Вина он не любил, к настоящим любителям пива тоже себя не причислял. Ему нравилось виски.

Спенсер подумал о том, чтобы пить прямо из бутылки, но его остановили два обстоятельства. Не очень это был бы приглядный вид, если бы Бог увидел детектива-сержанта, пьющего прямо из бутылки, а второе, он вспомнил бутылку «Южного комфорта» на полу в комнате Кристины. Но стакана поблизости нигде не было.

Ему пришлось подняться и пройти в свою так называемую кухню (на самом деле небольшой закуток с печью и холодильником) и взять пластиковый бокал, на котором было написано «Найди третьего», — он остался со дня рождения, который он встречал с ребятами из управления шесть месяцев назад, — и принести его обратно к креслу. Сделав большой глоток, Спенсер откинул голову и закрыл глаза. И немедленно во весь экран возникли черные ботинки Кристины, очень черные на фоне белого снега. Они были черные и вопили. Они требовали ответа на множество вопросов, звали на помощь, молили о жизни.

Она-то сама, наверное, не кричала. Спенсер был готов поставить на кон свое недельное жалованье, что вскрытие подтвердит: готовясь к встрече с Богом, Кристина не сопротивлялась.

Не открывая глаз, Спенсер еще раз надолго приложился к бокалу, так что немного виски даже протекло мимо рта. После полуночи в среду двадцать четвертого ноября Кристина Ким опустошила бутылку «Южного комфорта», разделась догола, погладила свою собаку и в новых черных кожаных ботинках вышла на заснеженный мост. Там она взобралась на каменные перила. Кристина прошла мост до конца, спрыгнула с перил, а затем, вместо того чтобы возвратиться домой, пошла дальше в лес, легла на спину в снег, сдвинув колени, раскинув руки, как будто пытаясь взлететь, закрыла глаза и умерла.

Спенсер открыл глаза и в течение нескольких минут разглядывал свою темную гостиную — тени на стенах, отблески огней Аллен-стрит, квадратный силуэт телевизора.

Затем он встал, надел куртку и вышел из дома.

Он быстро зашагал, устремив глаза вниз, на снег под ногами. Пересек площадь Дартмут-Грин, миновал библиотеку Санборн, затем свернул налево, к универмагу Так-Молл. Где-то там, дальше, было старое дартмутское кладбище. При свете желтых уличных фонарей Так-Молл выглядел зловещим таинственным замком. Спенсер двигался вперед, мимо Дартмутскои школы бизнеса, затем принял влево, прошел автостоянку у библиотеки Фелдберг, мимо общежитий Мак-Лейн, а затем Хинман и, наконец, увидел перед собой мост. Он был как бы выставлен напоказ, голый и мрачный. В самом начале моста светил уличный фонарь, на другом конце виднелся второй, точно такой же. Середина моста тонула в полумраке. Спенсер посмотрел направо. Из высоких окон библиотеки Фелдберг на деревья, на снег, на мост падал белый сияющий свет. Можно было легко разглядеть студентов, уткнувшихся в свои книги. Спенсер стоял и задумчиво смотрел на окна, на студентов и на мост.

Он сделал несколько шагов вперед, а затем перегнулся через перила. Было темно, и, разумеется, увидеть он ничего не мог, но ему было известно, что там, внизу, бетонное шоссе. Спенсер медленно прошел по мосту, касаясь пальцами грубых камней перил, а затем медленно возвратился назад. Проверил часы. Это заняло у него мало времени. Он прошел до середины мостика и посмотрел на библиотеку Фелдберг. Студенты в окнах были отчетливо видны. Несомненно, при желании они могли его видеть тоже. И не менее отчетливо.

Он прошел к дальнему концу моста и попытался перегнуться через перила. Это ему не удалось — с этой стороны перила не были такими высокими. Еще не зная, как поступит в следующую секунду, Спенсер вернулся к началу моста, где перила были много шире, и неожиданно вскочил на них. А потом посмотрел на часы, засекая время. Перила были в снегу. Спенсер надеялся, что снег не обледенел. Раздвинув в стороны руки для поддержания равновесия, осторожно ступая в полумраке по твердому снегу, покрывающему перила, он медленно проследовал маршрутом Кристины и достиг другого конца моста. Спенсер проверил часы и обнаружил, что процедура эта заняла чуть больше двух минут.

Он спрыгнул вниз и с бьющимся сердцем прошел мимо библиотеки Фелдберг дальше в темноту. Он ступал очень осторожно, потому что там впереди было зловеще тихо, неподвижно и черно. Свет от окон библиотеки Фелдберг сюда не проникал, потому что они были обращены в противоположную сторону, а лампы на лестничных маршах погашены. Единственное, что мог различить, вернее, угадать, Спенсер, так это смутные контуры деревьев. А больше он ничего не видел — ни тропинки, ни желтой полицейской ленты там впереди. Ничего. Он прислушался к безмолвному мраку. «Эти деревья вокруг, — подумал Спенсер, — они знают. Они знают все, что здесь произошло». Вон они какие тихие, стоят сейчас небось и думают: «Мы молчим, и не стоит нас ни о чем спрашивать, потому что мы все равно сказать не можем. Но мы знаем».

У него вдруг сдавило в груди. Он услышал какой-то шум, негромкие голоса. Умом он понимал, что это доносится снизу, с шоссе, которое там, на дне почти тридцатиметровой пропасти, но впечатление тем не менее было такое, как будто голоса раздавались из леса, и они приближались к нему. Там впереди кто-то был, в этом лесу, среди этих высоких темных деревьев. Там кто-то скрывался и ждал. Ждал его. И вдруг Спенсер неожиданно осознал, что стоит теперь на один шаг ближе к смерти. А может быть, на один день, на один месяц, на один год?

Он не мог даже повернуться спиной. Так и пятился задом, очень быстро, стараясь, чтобы нога не цеплялась за ногу. Добравшись до освещенного места, Спенсер положил руку на грудь, чтобы успокоить сердце. Оно колотилось. Он зашел на мост, развернулся и быстро зашагал к дому.

Через пятнадцать минут Спенсер снова сидел в своем кресле и пил виски большими жадными глотками, которые обжигали горло.

Что заставило эту обнаженную молодую женщину направиться во мрак? Разве ей не было холодно? Разве ей не хотелось вернуться домой?

И кто закрыл глаза Кристине?

Закрыл, чтобы все выглядело как несчастный случай? Просто убийца не станет закрывать глаза жертве. Убийцы обычно не очень чувствительны. Но если ее глаза закрыты, это может выглядеть так, как будто она просто заснула. Это был не просто убийца, а убийца исключительно расчетливый и умный.

Да, именно так — и то, и другое.

Еще один большой глоток, и бутылка готова. Можно было выпить еще, но это потребовало бы от Спенсера больших усилий. А он был опустошен, у него внутри все болело, и эту боль нельзя было залить виски. Он был уверен, что ее нельзя было залить и «Южным комфортом», даже целой бутылкой. И он был уверен, что свою опустошенность Кристина тоже залить не могла.

«Эх, Кристина, Кристина, зачем ты умерла? Тебе бы еще жить и жить».

Но что, собственно, Спенсеру было известно? Он ведь ее почти не знал. Может быть, она как раз заслуживала смерти. Может быть, смерть для нее была единственным возможным выходом, исцелением, избавлением. Но он почему-то сомневался в этом. Ее смерть не казалась ему избавлением. Это была просто смерть.

Смерть в самом начале жизни.

Смерть страшна всегда, а в начале жизни вдвойне. Когда это наступает так скоро, что даже не успеваешь подумать: почему я? Когда еще и не помышляешь о том, что возможно умереть… Нет, это слишком, это невозможно перенести… Ведь она только входила в жизнь, была наполнена жизнью, не испытала радости материнства, но Господь знает, что ей хотелось иметь детей.

«Господь знает, что и мы пытались. Верно, Андреа, Энди? Ты была такой молодой. Боже мой, какой ты была молодой!.. Разве можно умирать такой молодой? Ты помнить наш медовый месяц, наши пять дней в Париже, как мы тогда застряли в подземке и долго сидели в этой преисподней, потому что метро было парализовано угрозой взрыва бомбы, заложенной террористами, как мы гуляли под дождем по Версалю, ели булочки «Аляска», когда катались на пароходе по Сене и занимались любовью на старой кровати, которая скрипела? Пять дней! Мы строили планы возвратиться в Париж, возможно, когда погода будет лучше, без дождей, может быть, когда-нибудь весной. Но пришла весна, и тебя уже не было, ты погибла… Удар пришелся прямо в лоб, на скорости сто миль в час… Мы нашли тебя на заднем сиденье машины твоего убийцы, то есть ты пробила лобовые стекла своей и его машины. Если бы он не погиб тоже, я задушил бы его своими руками. Ты была пассажиркой, правила твоя подруга, и она осталась жива. Но она для меня ничего не значила. Ведь не ее я нашел на заднем сиденье этого второго автомобиля. Я нашел там тебя.

А что убило Кристину? Энди, знаешь, а она мне вроде как понравилась. Она напомнила немного тебя. Волосы или глаза… Милая улыбка. У тебя тоже были черные кожаные ботинки, но ты не пролежала под снегом девять дней, а она пролежала. И ее никто не хватился. Когда погибла ты, об этом знали все. Тебе не пришлось лежать девять дней, чтобы никто не мог оплакать твою смерть.

Кристине придется побыть в морге. Будет вскрытие, а потом… Что будет потом? Придет кто-нибудь, чтобы забрать ее оттаявшее тело и похоронить? Придет ли кто-нибудь и скажет: «Она моя, и я хочу ее забрать. Я люблю ее и буду тосковать. Она моя дочь, Господи, моя единственная дочь! Или не единственная, а одна из семи… Она моя сестра, моя единственная сестра… или моя старшая сестра… Она мне жена»?

Она была моей женой, и я любил ее, и я похоронил ее и себя вместе с ней, и все эти пять лет, что прошли с ее смерти, я все время пытался отползти от могилы, и это мне начало удаваться, понемногу, по чуть-чуть, дюйм за дюймом. Я думал, что у меня что-то начинает налаживаться, и ты, Кристина, заставила меня поверить в это, заставила с надеждой думать о пятнице, предвкушать нашу встречу. А что осталось предвкушать мне теперь? Снова ночь, ночное забытье — единственное время, когда можно уйти от этого кошмара, — или самую середину дня, когда солнце светит настолько ярко и дел так много, что поневоле отвлекаешься».

Спенсер заснул в кресле. Когда он проснулся, уже на рассвете, то вскочил, проковылял к постели и нырнул в нее. Все, кончились дни, когда он ложился спать, аккуратно сложив одежду на кресле. Кончились.

Спенсер проснулся в пятницу утром около девяти часов, примерно на час позже начала рабочего дня. Ужасно болела голова. Сейчас бы чашку крепкого сладкого кофе с молоком. Такое обычно быстро вылечивает. Но кофе в этом доме не водился. Спенсер так завел намеренно. Это заставляло его быстро сматываться из дома. Сегодняшний день не был исключением, потому что сделать надо было очень много.

Сегодня Спенсер надел свой единственный костюм. Он был похож на тот, какой он надевал на похороны Энди. Приняв душ, побрившись, в белой рубашке, трезво-подтянутый, Спенсер покинул свою квартиру, где никогда не было ни еды, ни кофе, и направился в торговый центр, который находился рядом, где аромат свежеприготовленной пищи казался ему почти домашним.

Потом он позвонил из своей машины в управление полиции и после поехал в городской совет Хановера (там же помещался и суд), где оформил ордер на обыск комнаты Кристины.

Говоря по телефону с Кайлом, Спенсер спросил диспетчера, извещен ли Конкорд о случае убийства в Хановере. Кайл сказал, что не знает, но думает, что извещен. Предполагалось, что за этим должен был проследить Фелл. Галлахера, шефа полиции, по пятницам в управлении не было. Пятница полностью отводилась для гольфа. Обычно в этот день Галлахер уезжал в Хаверхилл, сорок пять миль к северу, в Главное управление уголовного розыска, а иногда в Конкорд. Спенсер спросил Кайла, чем шеф занимается сегодня. Кайл сказал, что тот повел свою дочку в универмаг, чтобы купить ей платье для конфирмации или что-то в этом роде.

«В общем, неплохо, — подумал Спенсер. — Вернее, просто замечательно. Расследование предполагаемого убийства полностью взвалено на меня. Шеф сделал вид, что его это не касается. Правда, есть еще Уилл и Реймонд Фелл, но на этого парня нельзя положиться, он забывает все на свете, а полицейские фотокамеры отдает тете, живущей в Кливленде».

— Когда прибудут люди из Конкорда, скажи им, что я в колледже, и свяжись со мной по радио. Хорошо? А где сейчас Фелл? — Фелл патрулировал в своей машине где-то в районе Ливана. — Я надеюсь, что он позвонит Ландерсу. Мне нужно обработать порошком комнату жертвы.

— Да, — сказал Кайл. — Эд звонил утром. Он будет к полудню.

Первую остановку Спенсер сделал у административного корпуса колледжа, где попросил показать документы Кристины. Ему нужно было выяснить, есть ли у нее родственники. Секретарша вначале не хотела давать ему документы, которые, по-видимому, считались здесь конфиденциальными.

Спенсер заверил эту честную, добросовестную девушку, что в случае с Кристиной конфиденциальностью сейчас и не пахнёт. В данный момент важно найти родственников, чтобы ее нормально похоронили, когда придет время. Девушка вообще подозрительно отнеслась к Спенсеру, поэтому ему пришлось позвать ее начальницу и показать полицейский жетон. Та без звука выдала документы Кристины. Спенсер взял их и сел на один из больших плюшевых диванов в этой уютной и тихой комнате.

Фамилия: Ким.

Имя: Кристина.

Другие имена: нет (так было в документах).

Дата рождения: 22 ноября 1972 года.

«Это правильно, ей ведь только исполнился двадцать один год, — подумал Спенсер. — Я помню, когда мне исполнился двадцать один. Шестеро моих братьев, мой лучший друг Матт и я поехали отмечать в Порт-Джефферсон, где сильно приняли на грудь. Потом была драка — какого-то парня насильно раздели, затем избили прямо на главной улице Порт-Джеффа. Я был пьян в стельку, и меня вполне могли арестовать. Пришлось звонить домой, звать на подмогу, потому что мы все были в таком состоянии, что никто не мог вести машину. Вот такой у меня был двадцать первый день рождения».

Двадцать первый день рождения Кристины был ее предпоследним днем в жизни.

Спенсер продолжал читать документы. Там был адрес в Бруклине, Нью-Йорк. Спенсер мог это проверить. Он его переписал. Ему нужно было найти кого-нибудь из родственников. Ах, вот имя матери: Кэтрин Морган. Адрес: неизвестен.

Неизвестен? Спенсер начал искать отца. Джон Генри. Скончался. Братья, сестры: нет.

Дело обстояло хуже, чем Спенсер предполагал. Но, в конце концов, хорошо то, что не будет убитых горем родителей. Господи, но все же! Кто-то же должен ее оплакать. Спенсер чувствовал свою персональную ответственность за то, чтобы найти кого-нибудь из близких Кристины.

Ее документы вызывали большое количество вопросов. Кэтрин Морган, Джон Генри, а фамилия у Кристины — Ким? Что это вообще означает?

Информация, содержащаяся в ее студенческом досье, проливала еще меньше света. Кристина окончила школу в Бруклин-Хайтсе. Кое-какие небольшие деньги она зарабатывала в «Красных листьях», остальное — то есть учебу, жилье и питание — оплачивала ее бабушка с материнской стороны, Луиза Морган. Но адреса миссис Морган не было. Может быть, это та бабушка, которая жила на озере Уиннипесоки?

Спенсер быстро проверил школьные документы Кристины — все было в полном порядке. Ее приняли в колледж не только потому, что она была спортсменкой.

Он решил проехать в Дартмутскую городскую больницу на Норт-Мейн-стрит рядом с бывшим Мемориальным госпиталем имени Мэри Хичкок, чтобы проверить информацию о Кристине, которая должна быть там на случай всякого рода несчастий. В качестве гаранта, обеспечивающего медицинскую страховку Кристины, значилась Луиза Морган. Был указан и телефон. Но Спенсер знал, что по этому телефону звонить бесполезно. Луиза Морган умерла.

Не покидая больницы, Спенсер позвонил в Бруклин, чтобы получить какую-нибудь информацию оттуда.

— Ким, — сказал он.

Его спросили: это имя или фамилия? Имени вообще нет? Он собирался назвать имя — Кристина, но это было глупо. Он просто сказал — нет.

— Так вот, в Бруклин-Хайтсе Кимов никаких нет, — ответил ему служащий.

— Как насчет Морганов?

Их там оказалось три. Он позвонил по каждому телефону, но два из них были подключены к автоответчикам, а третий сказал: «Никаких Кристин мы не знаем, извините». Спенсер повесил трубку. А что он мог им сказать? Мол, извините, но это Спенсер О'Мэлли из Хановера, Нью-Хэмпшир, из полицейского управления. Если кого-то из членов вашей семьи зовут Кристина Ким, то, пожалуйста, позвоните мне и тому подобное и все такое прочее. Нет, лучше не так. Почему бы не сказать сразу правду? Если члена вашей семьи зовут Кристина Ким, то сообщаю, что она погибла и лежит в Хановерском городском морге. «Очень хорошо, Спенсер. Господи! Как же это так: жил человек, и все — исчез и не осталось даже следа? Может быть, это действительно несчастный случай? Кроме нескольких так называемых близких друзей и меня есть хоть кто-нибудь на свете, кто знал бы, что эта девушка существовала, жила?»

Он решил предпринять что-нибудь еще. Позвонил в частную школу, которую она окончила.

— Кристина Ким? Нет. Извините. Что? Когда? Четыре года назад? Подождите? Ах да, Ким Кристина. Да, она окончила нашу школу. — В распоряжение Спенсера поступил домашний адрес.

— А нет ли у вас номера ее домашнего телефона?

— Да, но только четырехлетней давности.

— Это лучше, чем ничего, — сказал Спенсер. Он позвонил по указанному номеру. Единственным результатом звонка было то, что вначале ему сказали, что он не туда попал, потом что там таких нет, потом что да, она действительно здесь жила, но давно уехала, а нового номера ее не знают. Еще один тупик.

Пришло время использовать ордер на обыск. В ее комнате определенно может обнаружиться кое-какая полезная информация. Жаль только потерянных двух часов.

Но направиться в ее комнату один он не мог. Нужно было дождаться Уилла Бейкера и эксперта-криминалиста из Конкорда.

Есть еще не хотелось. Время шло. Куда, черт их подери, запропастились этот Эд Ландерс со своими перчатками и тальковым порошком и Уилл Бейкер с пластиковыми пакетами и блокнотом? Спенсер успел позвонить в редакции газет «Нью-Йорк пост», «Нью-Йорк дейли ньюс», «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йорк ньюсдей» и попросил их о помощи. Студентка колледжа, приехавшая из Бруклина, найдена мертвой при подозрительных обстоятельствах, и не удается отыскать никого из ее родственников. Могут ли они выяснить что-нибудь?

Затем Спенсер прошелся по мосту Кристины. При свете дня он совсем не выглядел таинственным. На сей раз Спенсер на перила взбираться не стал, а только медленно прошелся по мосту, свернул направо к хвойным деревьям и прогулялся по петляющей дорожке к месту происшествия. Решил снять желтую ленту. Никакого места происшествия уже не было. Только деревья и снег. Холодный снег, который был взрыхлен там, где лежала Кристина. Спенсер остановился и долго смотрел на это место. Оно казалось жутковато-мрачным даже при дневном свете. Спенсер осторожно двинулся по дорожке дальше, к шоссе Так-Драйв, а подойдя, оглянулся. Шоссе проходило как бы по дну ущелья между двумя крутыми холмами. С одного из них он только что спустился. Спенсер пересек дорогу и начал медленно подниматься на другой холм. Идти было трудно: приходилось продираться сквозь кусты, а они здесь росли густо — на голову ему сыпались иголки, по лицу хлестали ветки, в ботинки набился снег. Он запыхался и даже взмок, а когда взобрался, обнаружил, что оказался на самой западной оконечности Уэбстер-авеню. Первым домом справа было здание студенческого братства Фи-бета-эпсилон.

«Какое удачное совпадение», — подумал Спенсер и постучал в дверь. Кто-то крикнул изнутри, просил подождать. Ему открыли. Он вошел и показал свой полицейский жетон грязному, запущенному парню в одежде не по росту, который тут же развалился на кушетке.

— Здесь живет Френки Абсалом? — спросил Спенсер. Ему было сказано, что Френки здесь живет, но его нет. Он уехал домой на праздники.

— Пожалуйста, передайте ему, — произнес Спенсер, — что его искал детектив Спенсер Патрик О'Мэлли по срочному делу. Как только вернется, пусть немедленно ему позвонит.

Парень кивнул и снова углубился в свою книжку, но Спенсер не позволил ему наслаждаться чтением.

— Послушай, — сказал он, — я, конечно, очень извиняюсь за беспокойство, но вчера здесь поблизости обнаружен труп девушки, знакомой Френки. Причем он был в числе последних, кто видел ее живой. Мне нужно срочно с ним поговорить. Ты можешь мне помочь?

Грязнуля покачал головой и ответил:

— Ничем не могу помочь, старик. Я знаю, что он живет в Бостоне, но где, понятия не имею. Попытайся связаться с его другом Альбертом, не помню как фамилия.

— Альберт Мейплтоп?

— Да, он. Они тусуются вместе. Альберт знает.

— Я его уже спрашивал. Он не знает.

Парень пожал плечами, палец он держал заложенным в книгу, в том месте, где читал.

Спенсер покинул Эпсилон и трусцой побежал к административному корпусу, где достал документы Френки и записал его домашний адрес и номер телефона. Затем сразу же позвонил из автомата на первом этаже, используя телефонную карту. В здании было тихо.

— Алло. Это говорит детектив Спенсер Патрик О'Мэлли, из полицейского управление Хановера. Мне нужен Франклин Абсалом.

— Он здесь. А что-нибудь случилось? — спросил обеспокоенный материнский голос.

— Все в порядке, мэм, — ответил Спенсер. — Мне только нужно поговорить с Френки пару минут.

— Понятно. Да. Да, конечно. Он еще спит. Я думаю, позвольте… Подождите у телефона, пожалуйста.

Спенсер услышал, как мать прокричала трижды «Френки!», и только после этого в трубке отозвался вялый голос:

— Да?

— Френки?

— Да.

— Это детектив Спенсер Патрик О'Мэлли из Хановерского управления полиции. Можете поговорить со мной пару минут?

— Да. — Голос Френки ослабел еще больше.

— Мэм, прошу вас, будьте любезны, положите вторую трубку, — попросил Спенсер. — У нас будет короткий разговор, всего несколько минут.

Мама сказала «да» нервозным голосом и повесила трубку.

— Френки, как долго вы предполагаете еще пробыть в Бостоне?

— Я решил вообще не возвращаться после Благодарения.

— Почему?

— Я просто… не знаю. Мне нужно отдохнуть.

— Понятно. Хм, извините, но мне придется сообщить вам плохую новость. Очень плохую. — Спенсер сделал паузу. — Вы знаете, почему я звоню?

Ответа не было. Спенсер ждал.

— Френки?

— Надеюсь, что… все в порядке. — Его голосу явно не хватало твердости.

— Нет. Не все в порядке. Вчера найдена мертвой Кристина Ким.

Френки резко задышал и в течение нескольких минут все, что мог слышать Спенсер, так это только его сбивчивое дыхание, перемежающееся сухими стонами.

— Френки?

— Д-д-да. — Его голос был надломлен и тих. — Господи, я…

Прошло еще несколько минут. Спенсер посмотрел на часы. Двенадцать тридцать. Эд и Уилл, наверное, уже ждут.

— Френки, я очень сожалею. Очень сожалею, что передал такую плохую новость. Только несколько вопросов, и я кончаю.

— Как? — прервал его Френки. — Как это случилось?

Спенсер ничего не имел против ответить. Кажется, Френки принял смерть Кристины очень близко к сердцу. Спенсер почувствовал к нему симпатию.

— Она была найдена под метровым сугробом снега.

— Она была… — Френки не мог продолжать. Только через некоторое время он произнес: — Она пострадала?

— Пострадала? Что за странный вопрос? Не понял, что вы имеете в виду? — медленно произнес Спенсер.

— Я имею в виду… — С тем, чтобы выговаривать слова, у Френки сейчас были определенные трудности. — Я имею в виду, что она, ну, понимаете, пострадала или нет?

Спенсер еще раз вдумался в вопрос, и его глаза расширились. Он начал шарить по карманам, попросив Френки не класть трубку, пока не нашел миниатюрный магнитофон, не включил его и не поднес близко к телефону. Только затем ответил:

— Френки, она была найдена мертвой, под снегом. Это попадает под категорию пострадала?

Френки не ответил.

— Или вы спросили, была ли она изнасилована, зарезана или что-то в этом роде?

— Да, — быстро отозвался Френки.

— Нет, — ответил Спенсер так же быстро. — Никаких следов насилия на ней не обнаружено. Ну, а теперь вы готовы ответить на несколько вопросов?

— О, конечно, — сказал Френки. — Я извиняюсь. Это просто… — Он всхлипнул. — Ужасно. Просто ужасно.

Спенсер сказал, что да, это, конечно, ужасно, а затем попросил Френки вспомнить, когда он в последний раз видел Кристину.

— Кристину? — сказал Френки, как будто услышал это имя впервые. — В последний раз?

— Да. — «А ты, приятель Френки, кажется, специально тянешь время», — подумал Спенсер. Ему очень хотелось сейчас видеть его лицо.

— Хм, я ведь там не был всю последнюю неделю.

— Френки! — твердо произнес Спенсер, начиная терять терпение. — Пожалуйста. Когда вы в последний раз ее видели?

— Хорошо, дайте подумать… Мне кажется, перед самым моим отъездом.

— Правильно. Когда это было?

— Я как раз пытаюсь вспомнить. — Сейчас его голос приобрел другую окраску, чем до сих пор. — Во вторник вечером мы играли в карты.

— Это был последний раз, когда ты ее видел, Френки? — повторил Спенсер, переходя на «ты».

— Да. Кажется, во вторник.

— Тебе кажется? — раздраженно проговорил Спенсер.

— Да, во вторник.

— Френки, выслушай теперь меня очень внимательно. Я сейчас не располагаю временем. Девушка была найдена мертвой. Мне не хочется приезжать к тебе в Бостон и затевать канитель, мне не хочется также думать, что ты что-то утаиваешь. Так вот, давай договоримся. Когда ты видел ее в последний раз?

Прежде чем ответить, Френки несколько раз вдохнул и выдохнул.

— Во вторник. Или это уже было утром в среду?.. — Френки сделал паузу и затем тихо добавил: — Я видел ее, как она проходила по мосту.

Не выпуская магнитофон из левой руки, Спенсер прижал ее к сердцу.

— Видел, — наконец повторил он эхом за Френки. — Хорошо. Во сколько это было?

— Дайте подумать, — сказал Френки, как если бы опять тянул время. — Дайте-ка мне подумать. Я полагаю, это могло быть примерно около часа ночи. Может быть, в пять минут второго. Где-то в это время.

— Значит, в час или в пять минут второго. Это довольно точно. А почему ты решил, что именно в это время?

— Было уже поздно, я решил, что пора возвращаться домой, и посмотрел на часы. Но затем я посмотрел в окно и увидел ее.

— Почему тебе захотелось посмотреть в окно?

— Я… я ожидал… Я ждал, когда она пройдет по перилам.

— Так ты за ней подсматривал, что ли? — нерешительно произнес Спенсер.

— Нет. Ничего подобного. Скорее, это было просто напряженное ожидание. Я ждал, когда это произойдет.

— Хорошо, расскажи, что произошло. Расскажи все.

— Все полностью? Все? Хорошо.

— Френки, зачем ты тянешь время? Ты кого-то покрываешь? — громко произнес Спенсер.

— Нет, никого.

— Потому что если это так, то ты автоматически становишься соучастником убийства.

— Конечно. Я это знаю. И не надо мне это говорить. Я понимаю. Послушайте… Я расскажу вам все. Значит, это было во вторник, мы закончили играть в карты. Я выиграл, как всегда. Но в комнате было какое-то напряжение. Все были раздражены почему-то и взволнованы.

— Да, я кое-что слышал об этом. — Спенсеру хотелось подхлестнуть Френки. — Предполагалось, что ты должен был встретиться с Альбертом, но этого почему-то не случилось.

— Да нет же, не должен. Это недоразумение.

— Он говорит, что ты забыл.

— Ага, еще чего. К вашему сведению, я никогда ничего не забываю. Особенно если предполагалась встреча с Альбертом. — Последнюю фразу Френки произнес полунасмешливо, как будто на что-то намекая.

Что бы это могло означать? Спенсеру очень хотелось встретиться с этим Френки.

— Понял, — сказал Спенсер. — Кристина была трезвая?

— Трезвее не бывает. Я это знаю. А знаю я это по ряду причин. Потому что я поцеловал ее, когда мы расставались, и почувствовал ее дыхание. А, кроме того, она пожаловалась, что ей нечего выпить — Мерфи был закрыт.

С болью в сердце Спенсер подумал, что она тоже имела привычку ходить к Мерфи.

Он заставил себя возвратиться к Френки.

— Мы предложили ей пива, но она стала пить коку. Поэтому я знаю, что она была трезвая.

— Но в комнате Кристины была бутылка «Южного комфорта».

— Да, ей нравилась эта бурда, — произнес Френки с нескрываемым отвращением. — Мы подарили ей бутылку на день рождения. Но она из этой бутылки не пила и даже не взяла с собой почему-то. Забыла, наверное.

— Откуда это тебе известно?

— Известно, потому что во вторник после занятий, когда я заходил в комнату Конни, эта бутылка стояла у нее на столе. Пришлось ее передвинуть, чтобы освободить место для наших книг.

— А откуда тебе известно, что эта бутылка не принадлежала самой Конни?

— Вы надо мной смеетесь? — хохотнул Френки. — Конни пьет одно только пиво. — Затем поправился: — И то только с тех пор, конечно, как ей исполнился двадцать один год.

— Да-да-да, — пробормотал Спенсер. Время шло. Ему нужно было идти.

— Конни была недовольна, что мы подарили Кристине бутылку спиртного. Она сказала, что Кристина тоже не пришла от этого в восторг. Мы поговорили об этом несколько минут.

— В комнате Кристины обнаружена бутылка «Южного комфорта». Она валялась на полу.

— Вот как? Хм, хм, может быть, Конни потом, после покера, принесла ей эту бутылку.

— Ага, — протянул Спенсер. — Может быть. Ну, продолжай.

— Во время покера я вроде как стал подначивать Кристину, чтобы она прошла по перилам. Вообще-то на такое может решиться только психически ненормальный, но она это делала. А парни из Эпсилона любили наблюдать это зрелище, поэтому время от времени я подстрекаю ее на подвиг, и иногда она поддается и проходит по перилам. Не всякий раз. Но иногда. Правда, для этого ей надо изрядно выпить. Все собираются у окна в библиотеке Фелдберг и смотрят на нее. Вот так это бывает.

— И ты тоже смотришь?

— Нет, — произнес он небрежно. Слишком небрежно. — Обычно я стою в самом последнем ряду. Как я говорил, я смотрю на нее не столько чтобы смотреть, — на этих словах он споткнулся, — а скорее ради того, чтобы проследить, ну, присмотреть за ней, что ли, — проговорил он сбивчиво. — Это действительно опасно, но и впечатляет, конечно, тоже. Я смотрю на нее, чтобы быть уверенным… Хм, впрочем, это не имеет значения…

— Чтобы быть уверенным в чем?

— Ни в чем. Чтобы быть уверенным, что она не упала. В эту ночь со вторника на среду она сказала, что, может быть, сделает это. Так что я ждал.

— Но она была трезвая.

— А много ли надо, чтобы стать немного навеселе? — спросил Френки. — Если Конни принесла ей бутылку, это вообще не должно было занять у Кристины никакого времени.

Спенсер спросил, почему Френки подбивал ее так рисковать собой. А если бы он упала и погибла?

— Мне кажется, старина, — медленно произнес Френки, — что вам бы следовало видеть ее за этим занятием. Она скользила по перилам, как ангел. Рядом с ней в этот момент находился сам Господь Бог.

— Не знаю, но вероятность того, что она могла сорваться, очень велика. Это чрезвычайно опасно.

— Да. Она любила повторять, что жить вообще опасно. В понедельник вечером она попала в автомобильную аварию. Тоже вполне могла погибнуть. Разве не так? У меня, когда она шагала по перилам, никогда не возникало никаких сомнений. Я был уверен, что все будет в порядке. Она была очень ловкая. И исполняла этот номер, только когда шел снег. Причем всегда разворачивалась кругом и возвращалась по перилам назад. Тем не менее, в эту ночь уверенности, что она это сделает, у меня не было. Поэтому я не пошел в Эпсилон и не сказал ребятам, поскольку не знал точно, выйдет она или нет. Они бы меня убили.

— Понимаю, у тебя были сомнения. Еще бы, когда приближалась такая метель, — сказал Спенсер.

— Да. И к тому же мне надо было заниматься. Поэтому я пошел в библиотеку Фелдберг. Я всегда занимаюсь там. Это очень тихое место, и мне там нравится. Занимаюсь я обычно на третьем этаже, оттуда чудесный вид на мост. Я придвинул к окну стол и стул. Это очень уединенное место. Вот так это было.

Спенсер молчал. И часто дышал. Он знал, что сейчас услышит рассказ о последних минутах Кристины, ему хотелось подогнать Френки, попросить его побыстрее перейти к сути, но он не мог.

— К тому времени, когда я ее увидел, — сказал Френки, — она уже прошла по перилам примерно половину пути. И держалась очень неустойчиво. Очень. Когда я увидел ее, у меня прямо в груди заныло. Я даже открыл окно, хотел крикнуть, но потом решил, что все же не стоит. Боялся, что испугаю ее еще больше. Так что я решил просто наблюдать. И буквально через несколько секунд она поскользнулась и упала. Кажется, так это было: она вроде бы поскользнулась на снегу и упала на спину. У меня чуть сердце не выскочило из груди. Времени, чтобы как-то среагировать, помочь, как вы понимаете, не было. Она поскользнулась, но осталась лежать на перилах, на спине, и пролежала так несколько секунд. Должно быть, она очень испугалась.

— Она лежала на снегу голая?

— Да. — Френки неодобрительно хмыкнул. — Я знаю, это звучит странно, даже, наверное, фантастически. Но ее специализацией была философия. В Тибете есть люди, которые ударяют себя ножом, засовывают в горло меч или ходят босиком по раскаленным углям, и ничего с ними не бывает. У нее был этот дар. Она была очень закалена. Холод ей был не страшен.

«Но свою последнюю битву с ним она все-таки проиграла», — подумал Спенсер.

— Я следил за ней, — продолжил Френки. — Весь в панике. Затем увидел, что она вскочила и спрыгнула на мост в метрах полутора от перил, чего раньше никогда не случалось. Обычно она разворачивалась и шла назад. Я понял, что, должно быть, она очень испугалась. Она дошла до конца моста, и я почувствовал настоящее облегчение. Я крикнул ей что-то. Вроде того, что «эй, Крисси, отлично сделано, ты классная девчонка». Что-то вроде этого.

— Она услышала?

— Мне показалось, что да. Мне так показалось. Потому что она остановилась и оглянулась вокруг, вроде как искала, откуда кричат. Она оглянулась, а затем посмотрела в лес позади библиотеки Фелдберг. Я подумал, что она не поняла, откуда исходит мой голос. Тогда я крикнул ей снова. Она оглянулась.

— И что потом? — Спенсер сжал телефонную трубку так, что побелели костяшки пальцев.

— А потом она пошла по дорожке дальше за здание библиотеки и скрылась из виду.

— В лес?

— Не знаю. Думаю, что да. Я ее больше не видел.

— А что ты стал делать?

— Я подумал: глупая девчонка — и покачал головой. Мне как раз пришло на память, что она страшно боится темноты. Когда мы поздно прогуливали ее собаку за общежитием Хинман, она всегда хваталась за мой рукав и не выпускала.

Спенсер содрогнулся, рука, державшая магнитофон, задрожала. Он вспомнил темные стволы огромных елей. Френки продолжал рассказывать:

— Я закрыл окно и некоторое время пытался смотреть в книгу. Но уже было поздно…

— Как поздно?

— Довольно поздно. Я собрал книги…

— Прямо сразу?

— Да. Я устал. Я закрыл их, сложил в свой рюкзак, надел куртку, застегнул на ней молнию, надел перчатки, натянул капюшон. Как вы бы думали, сколько это у меня заняло времени?

— Может быть, пять минут?

— Может быть. Семь или около того. Восемь, наверное? Нет, это много. Подождите, ведь я пошел вначале в туалет. Да. Так что на все ушло пятнадцать минут. Да, это верно…

— Ты сидел в туалете десять минут?

— Да, примерно столько. Я там еще помыл руки, лицо. От восьми до десяти минут это заняло. Да, именно так, потому что, когда я вернулся в Эпсилон, было примерно без двадцати два.

— То есть прошло около получаса после того, как Кристина исчезла в лесу?

— Да.

— И это все?

— Да, это все.

— Ты уверен?

— Да.

— И больше ты никого не видел?

— Нет.

— И ее тоже после этого не видел?

— Нет.

«Нет, конечно, нет. Потому что это все». Спенсер выключил магнитофон. Опять начала подергиваться голова, и он уронил трубку.

Уилл Бейкер и Эд Ландерс из криминальной лаборатории ожидали его на автостоянке у библиотеки Фелдберг.

— Где ты был? — прохрипел Уилл.

Спенсер вскинул брови и с издевкой сказал:

— Искал убийцу Кристины, Уилл. А где был ты?

Эд Ландерс был высокий и худой мужчина лет сорока. Он носил очки в золотой оправе и имел исключительно большие оттопыренные уши, которых болезненно стеснялся. В управлении никому не было позволено отпускать шуточки насчет ушей Эда, естественно в его присутствии. Спенсеру Эд нравился. Он был хороший парень и настоящий профессионал. И дерьма в нем тоже было не так много.

Когда они зашли в комнату Кристины, Спенсер попросил Ландерса посыпать порошком бутылку «Южного комфорта», и Бейкер тут же убрал ее в пластиковый мешок. Бутылка была наполовину пуста. Спенсер нашел колпачок — он валялся рядом, — а затем встал на четвереньки и обнюхал пол. Он был весь обильно полит спиртным. От ковра несло плесенью и затхлостью, как от бомжа на Пенсильванском вокзале в Нью-Йорке.

Затем Спенсер методично осмотрел комнату. Он начал с постельного белья и внимательно изучил потом все подряд. «Что я ищу? — думал он, распластавшись на животе и высматривая что-то под кроватью. — Что я надеюсь здесь найти?»

На столе он нашел записку Конни, беспечно брошенную на тетрадь. «Дорогая Крисси, мы взяли Аристотеля на Лонг-Айленд. Хотелось бы очень, чтобы и ты тоже поехала с нами. Счастливых тебе праздников Благодарения. С любовью, Конни».

Спенсер прочитал записку несколько раз и передал ее Уиллу.

В стенном шкафу оказались довольно интересные журналы. Их все упаковал Бейкер: «Пипл», семидесятых и начала восьмидесятых годов, «Ньюсуик» за 15 ноября 1993 года. Последний лежал так, как будто его недавно просматривали. Он находился как раз рядом с номером от 10 ноября 1988 года, который, в свою очередь, был подсунут под номер от 27 августа 1993 года. Несколько довольно свежих номеров «Лайф», один «Тайм» с Далай-ламой на обложке. И номер газеты, которая называлась «Гринвич тайм» и от которой был оторван подписной купон.

— Положи это в отдельный пакет, Бейкер, — сказал Спенсер. Что общего у девушки из Бруклин-Хайтса с газетой «Гринвич тайм»?

Просмотр бумаг Кристины занял у Спенсера три часа. Ландерс посыпал порошком почти все, но Спенсер не надеялся найти здесь какие-то новые отпечатки. Во всяком случае, не те, какие могут быть обнаружены на бледной шее Кристины. Он был уверен, что в этой комнате будут отпечатки пальцев троих ее друзей и большинства игроков женской баскетбольной команды. Они должны были оставить свои пальцы повсюду: на столе, на стульях и, может быть, даже на постели.

Работали они молча, почти не разговаривали. Время от времени Спенсер просил Бейкера спрятать что-то в пакет или Ландерса, чтобы тот посыпал порошком подозрительный предмет. К тому же Ландерс и Бейкер дело свое знали очень хорошо.

В ящиках стола у Кристины и в ее шкафу нашлось немало личных вещей. У нее было много тетрадей и разных других бумаг, но журналов больше нигде не было и дневников тоже. Ее тетради не имели помарок, никаких рисунков и прочего, что иногда бывает на тетрадях. Разве это не удивительно, если учесть, какой в этой комнате царил беспорядок! Следовало ожидать, что и тетради Кристины будут все измазаны в чем-то, а записи там должны были быть небрежные, но это оказалось не так. Все ее конспекты были оформлены очень аккуратно, написаны прекрасным, почти каллиграфическим почерком. Как можно увязать этот великолепный почерк с копной непослушных волос на голове Кристины, с этим разбросанным повсюду тряпьем, с этим бардаком в комнате и вытекшим на ковер содержимом бутылки «Южного комфорта»?

Спенсер искал что-то главное, какой-то ключ: фотографии, испорченные чеки, извещения из банка. Спенсер О'Мэлли свято верил, что банковские извещения могут пролить свет на многое. Но такого ключа в этой комнате так и не нашлось. Во всяком случае, информации здесь оказалось не больше, чем в ее досье в деканате. Помещение, где находился сейчас Спенсер, она называла своим домом, но дом этот был очень странным. И действительно, комната Кристины, казалось, кричала, подавала Спенсеру какие-то сигналы, что здесь что-то не так.

Комната была настолько лишена примет личности Кристины, что это не могло быть случайным. Такая демонстративно беспечная, не обращающая внимания на мелочи девушка, казалось, должна быть беспечной во всем. Но Спенсер понял теперь, что Кристина была беспечной только на первый взгляд, только внешне. Это выглядело так, как будто она специально создавала такой образ, была беспечной намеренно. Но почему? Что заставило ее убрать отсюда все вещи до единой, которые могли бы свидетельствовать о том, кто она есть на самом деле и откуда?

Все, что могло пролить хоть какой-то свет на ее личную жизнь, было отсюда удалено, но от этого свет становился еще более ярким. Это было похоже на шутку, когда тебе дарят прекрасно упакованный подарок, а потом, когда ты его раскрываешь, оказывается, что коробка пустая. Кристина подсовывала эту коробку ежемесячно, ежедневно, ежечасно.

Что такого разоблачительного могло появиться в этой комнате в любой час любого дня, что ей было необходимо все так тщательно упрятывать?

— Уилл, дай-ка я снова взгляну на ее ключи, — сказал Спенсер, и Бейкер послушно передал ему пластиковый пакет. Эд Ландерс уже почти закончил свою часть работы. Спенсер усмехнулся. По иронии судьбы, на этой сумке будут и его отпечатки, «Может быть, меня тоже следует внести в список подозреваемых?» — подумал он, просматривая связку ключей. В них не было ничего необычного: большой ключ (видимо, от комнаты), ключ от машины, еще один ключ, еще один, небольшой, похожий на ключ от почтового ящика. Но он обнаружил и другой ключ, тоже маленький, но толще, тяжелее и маркированный. На нем был выбит номер.

— Бинго, — тихо произнес он. — Был такой фермер, у него была собака, и ее звали Бинго…

— Детектив О'Мэлли, что вы сказали, прошу прощения? — Это был Ландерс. Он казался смущенным. Уилл молча улыбался.

— Все в порядке. Вы, ребята, здесь заканчивайте. Мне нужно успеть в банк до закрытия.

— Уже четвертый час, — заметил Уилл.

— Да, но служащие работают до пяти. Они проверяют документы.

— Проверяй это всю ночь, проверяй это всю ночь, — мурлыкал себе под нос Спенсер все время, пока ехал назад по Норт-Мейн-стрит и ставил машину на площадке рядом с Нью-Хэмпширским банком сбережений. Он постучал в стеклянную дверь.

— Закрыто, — пробрюзжал через стекло недовольный охранник.

Спенсер вынул жетон, и дверь распахнулась.

— Где ваш менеджер? Мне нужно с ним поговорить. Пригласите его, пожалуйста.

Спенсера представили мистеру Кармайклу.

Он рассказал мистеру Кармайклу о Кристине. В первые две минуты Спенсер не мог получить от мистера Кармайкла никакой информации, потому что тот сел за стол, спрятал голову в руки и заплакал.

— Это была такая чудная девушка, — повторял он, раскачивая головой. — Очень славная.

Наконец Спенсер не выдержал и признался:

— Я пришел, потому что среди ее ключей обнаружил вот этот. Он выглядит как ключ от банковского сейфа. У меня тоже был такой в свое время.

— Да, у нее есть здесь сейф, если вы это имеете в виду, — ответил мистер Кармайкл.

— Могу я его осмотреть?

— Позвольте спросить вас: разве для такой процедуры не нужен ордер?

Если бы Спенсер не надеялся что-нибудь там найти, то ордера не потребовалось бы. Он бы мог просто заглянуть в сейф и уйти. Но если он там что-то найдет, что может являться судебной уликой, то тогда, конечно, ордер на обыск сейфа необходим. Если у него не будет ордера и он залезет в сейф, то можно спокойно положить туда свой полицейский жетон — он больше не понадобится — и бежать устраиваться в пограничный патруль на севере Вермонта. Если его еще туда возьмут. Если решат, что он еще годен на что-то путное, кроме обыскивания банковских сейфов без ордеров.

— Пожалуй, вы правы, ордер действительно нужен. — Он посмотрел на часы. Четыре сорок пять. В запасе у него всего ничего. — Я скоро вернусь.

Мистер Кармайкл проводил его до стеклянной двери.

— Это невероятно, что она погибла, я просто не могу в это поверить, — тихо проговорил он, обращаясь к Спенсеру.

— Да, это ужасно.

— Вы думаете, это был несчастный случай? — спросил Кармайкл, и Спенсер заметил, как тот затаил дыхание, как бы готовясь услышать что-то страшное, что не вязалось с тихой жизнью этого маленького городка Новой Англии, какой она была в этот холодный декабрьский день. Самая крупная неприятность, какая случается здесь с людьми, — это когда они получают квитанцию на штраф в пять долларов за неправильную парковку. Они занимаются устройством зеленых насаждений на Дартмут Грин, а по воскресеньям поглощают завтрак в «Хановер инн», совмещенный с обедом, если, конечно, могут себе это позволить. Люди здесь живут тихо, размеренно. Людей здесь не убивают.

Спенсер наклонился ближе к мистеру Кармайклу (они как раз проходили мимо брюзги охранника, который не хотел его впускать) и доверительно шепнул ему:

— Нет, я не думаю, что это несчастный случай.

Мистер Кармайкл заметно побледнел.

— Что с вами? — спросил Спенсер. — Вы что-нибудь знаете?

— Возвращайтесь с ордером и осмотрите все в ее сейфе, — ответил мистер Кармайкл, избегая встречаться со Спенсером взглядом, — а тогда поговорим. Не забудьте захватить и разрешение на проверку ее счета.

Спенсер вспомнил три доллара в бумажнике Кристины и, невольно усмехнувшись, спросил:

— А что, у нее на счете что-то было?

Мистер Кармайкл многозначительно посмотрел на Спенсера и многообещающе сказал:

— Детектив О'Мэлли, возвращайтесь, тогда и поговорим.

Ордер на обыск Спенсеру удалось получить в рекордно короткое время даже для него — за двенадцать минут. Банковский счет Кристины был немедленно заморожен до рассмотрения решения о том, кто будет распоряжаться ее состоянием. Спенсер рванул назад в банк, думая о том, что же это собирается сообщить ему мистер Кармайкл. Что он такое знает?

Банковские служащие уже ушли. Спенсера впустил сам мистер Кармайкл. Они прошли в заднюю часть банка, в кладовую. Мистер Кармайкл выбрал на своей внушительной связке нужный ключ, и они вместе открыли сейф Кристины.

— Я бы хотел произвести осмотр лично, без свидетелей, — сказал Спенсер, понимая, как это неприлично звучит. Ему не хотелось обижать мистера Кармайкла, но все же… В этом ящике Пандоры, который Спенсер держал сейчас в руках, лежали, возможно, такие сокровища, что ознакомиться с ними ему необходимо было самому, лично. К тому же, как офицер полиции, он имел на это полное право.

Мистер Кармайкл завел его в небольшую комнатку и закрыл дверь.

С бьющимся сердцем Спенсер поднял металлическую крышку довольно объемистого ящика.

К удивлению Спенсера, ящик не был заполнен и наполовину. И тех свидетельств, которые Кристина так тщательно изъяла из своей комнаты, здесь тоже на первый взгляд не было. Спенсер ожидал найти чек за черные ботинки, аккуратно положенный сверху на стопку погашенных чеков и ежемесячных банковских извещений. Он ожидал найти любовные письма со следами пролитых слез. Они должны были быть засунуты в самый низ, под банковские извещения и чек за черные ботинки.

На первый взгляд все разочаровывало. Правда, он нашел фотографии (наконец-то!): девочка, аккуратная, с короткими волосами, улыбаясь, держала в руках бумажного змея. Снимок был сделан рядом с водоемом, который выглядел похожим на Лонг-Айленд-Саунд. Была там и старая фотография очень красивой молодой женщины, которая держала на руках девочку, по виду только начинающую ходить. Был еще снимок, сделанный «Полароидом»: девочки-подростки с младенцами на руках. Спенсер решил, что это девочки из «Красных листьев». Всего была примерно дюжина фотографий. Когда будет время, он их снова внимательно рассмотрит.

Он продолжил поиски, надеясь обнаружить что-то по-настоящему особенное. И нашел ручку с фирменным знаком отеля «Фаренбрей-Хилтон», вернее, не отеля, а пансионата на вершине горы, а также картонный пакетик с бумажными спичками с такой же надписью.

Он читал о Фаренбрее в брошюре «Путеводитель по Хановеру», изданной Коммерческой палатой. Три домика, изобретательно меблированные, в двенадцати милях от Дартмута, на Вермонтских холмах, стоимость номера 125 долларов в сутки. Он вспомнил эту брошюру, потому что это место его заинтриговало. Он хотел съездить туда когда-нибудь.

Спенсер нашел сувениры из Шотландии. Опять же картонные пакетики спичек, зажигалки, салфетки, причем использованные, с пятнами пива, разрисованные, исписанные словами на гэльском языке, словами, которых Спенсер не понимал. Был там и кусочек мыла из гостиницы «Постель плюс завтрак» в городке на острове Малл. Были там дешевые кольца, амальгированные фольгой, красные и белые ленты и лак для ногтей с надписью по-гэльски. Каждый предмет в отдельности, казалось, ничего не значил. Но вместе они образовывали целый кусок жизни Кристины, имеющий для нее большое значение.

Судя по всему, эти вещи из Шотландии значили для Кристины больше, чем все остальное содержимое сейфа. Из Бруклина, например, никаких коробок с картонными спичками не было, не было и использованных салфеток из Дартмутского колледжа. Но Шотландия в ее сейфе присутствовала.

Шотландия и Фаренбрей.

Там была также примерно дюжина писем от ее бабушки. Они все были датированы несколькими годами ранее и написаны на старой антикварной пергаментной бумаге с инициалами в верхнем левом углу в старинном английском стиле: ЛМ. Спенсер прочитал одно.

«Дорогая Крисси, моя деточка, я так скучаю по тебе, мое золотко, я так бы хотела, чтобы ты приезжала почаще. Мы так редко видимся. Я знаю, что ты занята в колледже и на работе и это для тебя важно, я знаю, что ты не можешь приехать летом, но мне так хочется увидеть тебя. Приезжай, хотя бы ненадолго. Постарайся выбрать время. Я всегда тебе очень рада, несмотря ни на что. И это я пишу не просто так, я действительно так думаю, дорогая. Говорю тебе от чистого сердца. Я не откажусь от тебя ни при каких обстоятельствах. Я всей своей душой верю, что твоей вины во всем этом нет. Поэтому не надо меня пугаться, своей бабушки, которая тебя любит. Приезжай, если можешь, дорогая, и я сделаю все, чтобы тебе помочь».

Он прочитал еще одно письмо, написанное на пастельно-розовой почтовой бумаге с цветастыми буквами КМС.

«Кристина.

Почему ты возвращаешь мои письма? Почему ты не позволяешь мне поговорить с тобой? Что я такого сделала, что ты так на меня сердишься? Это я должна на тебя сердиться, даже быть разгневанной. Я пытаюсь найти с тобой контакт, а ты поворачиваешься ко мне спиной. Пожалуйста, дорогая, прошу тебя. Твой отец и не собирается идти к адвокату. Он просто сумасшедший. Это все пройдет, забудется, вот увидишь. Прости меня за то письмо, что он тебе написал. Я знаю, что он не думал так, как написал, вовсе не думал. Он тоже скучает по тебе, очень. И я тоже, Кристина, мы оба скучаем по тебе».

Письмо было подписано: «Мама».

КМС? Спенсера заинтересовало, что означает С.

Он начал быстро искать письмо от отца, но не смог найти.

Что еще?

Большой конверт, а в нем сложенный втрое лист, на котором было что-то написано, и документ на семи страницах. Вот этот первый лист Спенсера испугал. Он боялся его развернуть. Казалось, что могло его испугать — его, ветерана гонок за нарушителями на скоростной магистрали Лонг-Айленда в субботний вечер, его, видевшего изощренных убийц с топорами, ножами, совершавших страшные, кровавые преступления, его, выросшего в семье, где было одиннадцать детей, его, у которого было шесть братьев-забияк?..

Они все нашли себе пары, а некоторые больше чем по разу. И он нашел себе единственную и потерял. Так рано…

Так чего же ему бояться? А он сидел здесь, в этой пустой комнате, и боялся открыть сложенный втрое лист, помещенный в конверт из плотной манильской бумаги. Спенсер решил начать с более толстого документа.

Заявление судье района Бруклин города Нью-Йорка в день 10 ноября 1993 года, написанное Кристиной Ким, проживающей по адресу: почтовое отделение ящик 2500, Хинман, Дартмут-колледж, Хановер, штат Нью-Хэмпшир, против Говарда Кима…

Ах вот оно что! Говард Ким. Она была замужем.

Замужем.

Замужем. И похоронена. Хм, еще не похоронена. Но Спенсеру следовало бы знать. Конечно, Ким была ее не настоящая фамилия. Он сразу тогда подумал, что она звучит странно… Не восточная даже. Малайская? Вьетнамская? Корейская? В общем, что-то вроде этого. Он быстро пролистал документ до конца, чтобы узнать ее девичью фамилию.

Синклер. Кристина Синклер.

Кэтрин Морган Синклер. Джон Генри Синклер. Теперь это приобрело смысл. Кристина Морган Синклер — так было сказано в заявлении о разводе.

Говард Ким. Наконец-то появилось еще одно имя, важное имя. На самом деле у Спенсера в руках оказалось гораздо больше, чем фамилия и имя. У него был адрес. Он был иным, чем указанный в документах Кристины в колледже. Говард, наверное, за эти годы уже успел переехать. Спенсер быстро просмотрел документ. Причина развода — фактическое отсутствие семьи, три года жизни раздельно… Без алиментов, детей нет…

Заявление о разводе написано в сентябре 1993 года, то есть за два месяца до смерти Кристины.

Может быть, ее убил Говард Ким? Может быть, он не хотел с ней разводиться?

Это же надо такое — замужем. Студентка колледжа — и замужем. Спенсер проверил даты. Говард и Кристина Ким поженились восьмого ноября 1988 года. Сколько же ей тогда было? Шестнадцать лет! Она еще училась в школе. Разве не требовалось разрешения родителей на брак в таком юном возрасте? Но даже если и было получено такое разрешение, то зачем, спрашивается, шестнадцатилетней девушке вообще выходить замуж? Господи, одни вопросы. И никаких ответов.

«Пока нет», — подумал Спенсер.

Говард — это как раз тот человек, с которым необходимо поговорить. И срочно.

Спенсера мучил вопрос: а близкие друзья знали, что она замужем? А Джим Шоу — он как будто вначале даже строил планы насчет женитьбы на Кристине, — он-то знал, что его девушка уже замужем, причем с шестнадцати лет?

Спенсер встал, собираясь идти, но затем снова сел. Оставался еще один лист, сложенный втрое.

Он подержал его в руке, глядя на него так, как смотрел тогда на черные ботинки, выглядывающие из-под снега. Спенсер подозревал, что, как только он развернет этот лист и прочтет, что там написано, все его хлипкие предположения о том, что смерть Кристины наступила в результате несчастного случая, исчезнут навсегда. И, несмотря на это, Спенсер все еще лелеял идиотскую надежду, что смерть эта — результат простого невезения, как если бы Кристина шла и ударилась о столб.

Он развернул лист. Увидел дату, увидел подпись Кристины, увидел штамп нотариуса, заверяющий ее подпись. Этим нотариусом был мистер Кармайкл. А потом он прочитал шесть строчек, и затем перечитал их снова и снова.

«Я, Кристина Морган Ким, настоящим завещаю, чтобы все средства на моих счетах в Нью-Хэмпширском банке сбережений были разделены поровну между тремя моими друзьями: Джеймсом Олбрайтом Шоу, Констанцией Тобиас и Альбертом Мейплтопом. Аристотель остается с Джимом. Содержимое сейфа должно быть передано Альберту. Дом моей бабушки на озере Уиннипесоки переходит к Говарду Киму».

Спенсер медленно складывал бумаги Кристины обратно в сейф и не думал ни о чем, кроме трех бумажных долларов в ее бумажнике, который был найден в разбитом «мустанге» рядом с водохранилищем в тот вечер, когда она чуть не погибла.

Там за дверью ждал мистер Кармайкл. У Спенсера к нему был только один вопрос. Они молча смотрели друг на друга. Говорить было нечего.

— Сколько? — спросил Спенсер, не желая слышать ответ.

— Девять миллионов триста сорок тысяч долларов, — ответил мистер Кармайкл.

Спенсер кивнул, его рот онемел. Девять миллионов триста сорок тысяч долларов!.. Вот это мотив для убийства так мотив. По крайней мере, достаточный для расследования на самом высоком уровне. Но…

— Мистер Кармайкл, ведь это вы заверили ее завещание?

— Да, в прошлый вторник.

В день, когда она погибла. И на следующий день после того, как она чудом избежала смерти в автомобильной аварии.

— Как давно появились эти деньги на ее счете?

— С прошлого понедельника.

Спенсер размышлял примерно две секунды и, наконец, справился:

— А что случилось бы с деньгами, если бы этого письма не было?

— А то, что обычно случается с деньгами, ответил мистер Кармайкл. — Они бы перешли к ближайшему живому родственнику.

Спенсер задержал дыхание и осторожно спросил:

— Например, к…

— К мужу, конечно. Или к ребенку. Я не знаю хорошо, кто имеет большее преимущество.

— Я думаю, должен быть еще кто-то третий.

Мистер Кармайкл поднял на него глаза.

— К мужу, говорите, или… к ребенку, — повторил Спенсер. — А бывший муж считается?

— Вряд ли. — Брови мистера Кармайкла сдвинулись. — В любом случае это вопрос спорный. А как вы считаете?

— Да-да, я полагаю, что это именно так, как вы сказали. Но знал ли этот кто-то третий о заверенном завещании, которое сделало все спорным? Ведь уже не было ни мужа, ни ребенка. Кто же должен быть третьим?

Спенсер держал под мышкой пакет с содержимым сейфа Кристины.

Он знал, что заставило Кристину написать это завещание. Оно было написано сразу же после получения наследства в девять миллионов долларов, а как раз в понедельник Кристина чуть не погибла в автомобильной катастрофе. О том, что она написала это завещание, не знал никто, кроме нее самой и мистера Кармайкла. В этом Спенсер был уверен.

Кто же должен был получить деньги Кристины, если бы не было завещания?

Сев в автомобиль, Спенсер позвонил в управление. Диспетчер сказал, что ему надо ехать в медцентр Мэри Хичкок. Эксперт уже там и ожидает разрешения на вскрытие.

— От кого нужно получить разрешение? — спросил Спенсер медэксперта, когда спустился в цокольный этаж больницы.

— От ее семьи, — ответил доктор Эрл Иннис, медицинский эксперт (он же и коронер по совместительству), невысокий, лысоватый, полный человечек, страдающий одышкой.

— От ее семьи, — повторил Спенсер. — Понятно. Хм, ее отец умер, мать Бог знает где, а братьев и сестер у нее нет. Правда, у нее есть, вернее, был, муж. Вы хотите, чтобы я связался с ним?

— Да, — ответил Иннис.

Спенсер кивнул и подумал: «Говард Ким, я не знаю, какие чувства ты испытываешь к своей теперь уже бывшей жене, которая вышла за тебя в шестнадцать и умерла в двадцать один, но скоро я это выясню».

Из приемного покоя больницы Дартмут-Хичкок он позвонил в Нью-Йорк и продиктовал телефонистке новый адрес Говарда в Нью-Йорке. Его соединили. Отозвался автоответчик. Спенсер посмотрел на часы. 6.30. Мистер Ким, должно быть, сейчас двигается с работы.

— Беспокоит детектив О'Мэлли из Хановера, Нью-Хэмпшир, звонит Говарду Киму. По поводу…

Вдруг трубку резко подняли.

— Слушаю, — проговорил голос с легким английским акцентом.

— Это мистер Ким?

— Да.

— Здравствуйте, сэр. Я звоню по поводу Кристины Ким, вашей бывшей…

— Я слушаю. У нее все в порядке?

— Нет, сэр. Боюсь, что произошло нечто ужасное, — сказал Спенсер.

— Она умерла? — спросил голос на другом конце провода.

— К глубокому сожалению, это так. У вас есть возможность приехать сюда?

— Я буду у вас в десять тридцать, — ответил Говард Ким слабым голосом. — Выхожу прямо сейчас.

— Приезжайте сразу в медицинский центр Дартмут-Хичкок. Спросите на проходной детектива О'Мэлли или доктора Инниса.

Говард повесил трубку. Спенсер, естественно, тоже.

Теперь задача — каким-то образом убить четыре часа. Уже начинало смеркаться. Обычно это означало конец дня.

А конец дня означал выпивку. Но его день еще закончен не был, поэтому он поехал в заведение «Все, кроме анчоусов», взял миску чили [37] и ножку индейки. Затем, поскольку у него было время, он взял кусок мяса с картофельным пюре. И две порции рисового пудинга. А потом, из-за того, что принял такое количество пищи, которое просто необходимо было залить спиртным, он отправился на угол к Мерфи и принял два двойных «Южных комфорта» со льдом. Это было крепкое питье. Как она могла это пить?

Спенсер посмотрел на часы. 7.30. Медицинский эксперт из Конкорда ждал, когда можно будет приступить к вскрытию. Спенсер ждал Говарда. Эд Ландерс, сделав работу, уже возвратился в Конкорд, в свою лабораторию. Уилл давно был дома.

Спенсер прошел по городскому скверу мимо небольших рождественских елочек к библиотеке Бейкер. Потом свернул налево, к Так-Молл, и протопал по снегу к общежитию Хинман-Холл. Сейчас была пятница, вечер. Тот самый вечер, когда должно было состояться его первое свидание с Кристиной, когда он собирался повести ее к Джесси. И вот вместо этого Спенсер ожидает приезда бывшего мужа Кристины, чтобы тот дал разрешение разрезать ее, вскрыть с целью посмотреть, есть ли там у нее внутри какая-то разгадка того странного обстоятельства, что девять миллионов долларов она оставила трем своим близким друзьям.

Глава 6

РАЗДЕЛ НАСЛЕДСТВА

Спенсер позвонил Уиллу Бейкеру и попросил его приехать поработать.

— Я снова привез в управление этих ребят. Хочу разыграть шоу и обнародовать содержимое банковского сейфа Кристины. Приезжай, Уилл, на часок.

— Действительно на часок, О'Мэлли? Скажи честно.

— Если честно, Уилл, то это, скорее всего, продлится всю ночь. Сегодня вечером должно быть проведено вскрытие.

Фелл давно уже закончил свою смену. Был поздний вечер пятницы, а из окружного управления полиции Конкорда в Хановер все еще никто не прибыл.

— Как ты это объясняешь? — спросил Спенсер Уилла.

— Не могу объяснить. Нет объяснений.

Спенсер позвонил Феллу домой и, стараясь сдерживаться, сказал:

— Реймонд, я тут везде ищу людей из окружного управления и не могу найти. Ты не знаешь, куда они попрятались?

— Не понимаю, сэр, кого вы ищете?

— Рей, я не вижу здесь никого из наших друзей из Конкорда. Ты не знаешь почему?

На другом конце провода воцарилась тишина. Спенсер поднял глаза к потолку и громко выругался. Уилл положил свою ласковую руку на плечо Спенсера.

— Рей!

Тот молчал.

Спенсер крикнул еще громче:

— Рей!

Уилл взял у Спенсера трубку и положил ее примерно через пять минут. Все это время он вслушивался в то, что ему говорил Фелл, и молча кивал.

— Их здесь нет.

— Нет! Да что ты говоришь? А я-то думал, что они приехали и забрались под шкаф. Просто невозможно в это поверить.

— Это правда. Они не приехали.

— Не приехали. Это интересно. Они, видно, считают, что наши дела здесь — это так, ерунда. Он звонил им?

Уилл отчаянно пытался выгородить Рея и не вполне уверенно ответил:

— Кажется, не звонил.

Глаза Спенсера расширились, он рявкнул:

— Он забыл им позвонить?

— Не забыл.

— Уилл, — сказал Спенсер, — сегодня был тяжелый день, и здесь не вечеринка. Мне сейчас не хочется играть в шарады. Что точно сделал Фелл?

— Он звонил им, но после шести, когда все разошлись по домам.

— Что это значит — все?

— Ты что, не помнишь последний уик-энд?

— Очень даже хорошо.

— Всем, кто тогда работал, было обещано, что на этот уик-энд у них будет дополнительный выходной.

— Да, за исключением меня. А до шести он позвонить им не мог?

— Нет, он был занят. Говорит, что занимался чем-то еще.

— Что значит «чем-то еще»? — начал шуметь Спенсер. — Ничего больше не надо было делать.

— Трейси, — тихо сказал Уилл, — из-за чего ты так идешь вразнос? Это даже хорошо, что они не приехали. Дело об убийстве будет твоим до понедельника.

Спенсер успокоился. Это было правдой. Действительно, не так уж все плохо складывается.

— Нашим делом, Уилл, нашим.

— Твоим, дружок. Я тут кое-что пообещал жене на выходные.

Спенсер задумался и поделился сомнениями:

— Это очень плохо, Уилл. Ты должен посмотреть, что я нашел.

— В ее комнате?

— О нет. Знаешь, в ее комнате все было голо. — Спенсер сделал паузу. — Но в банковском сейфе кое-что нашлось.

Уилл затаил дыхание. Обычно он никогда не приходил в восторг по поводу всяких там улик и прочих вещественных доказательств, но заявление о разводе и завещание Кристины его восхитили.

— Но причина смерти еще не определена, не так ли? — произнес осторожный, как всегда, Уилл после некоторой паузы. — Возможен и такой вариант, что она потеряла сознание и замерзла. — Они говорили вполголоса. Дверь в комнату для допросов была открыта, были видны спины Конни и Джима.

— Это не исключено. Но я говорю тебе: мой инстинкт мне подсказывает, она не упала, раскинув руки, на спину в снег и не умерла с закрытыми глазами по воле провидения.

— О'Мэлли, твой инстинкт может иногда тебя и подвести. Помнишь Хэммондов?

Спенсер помнил. Когда он и Уилл были еще патрульными полицейскими, то частенько наведывались в дом к тихому, слабому, маленькому мистеру Хэммонду, потому что миссис Хэммонд звонила диспетчеру и кричала в трубку, что ее убивают. Каждую субботу они подъезжали к дому Хэммондов, им открывала жена, вся в синяках, правда, и он тоже выглядел избитым. Она вопила, чтобы они арестовали его, отвезли в тюрьму, чтобы завели на него уголовное дело и так далее. Муж никогда не произносил ни слова, ни в чем жену не обвинял, никак не объяснял, почему он ее избивает. Он вообще был молчаливый.

В одну из суббот Спенсер и Уилл подъехали к их дому немного раньше того времени, когда она обычно звонила, и, заглянув в окно, оказались свидетелями необычного зрелища. Обезумевшая миссис Хэммонд — причем, вне всяких сомнений, пьяная — со страшной силой колотила мистера Хэммонда алюминиевой сковородой, а он, не издавая ни звука, прикрывался руками. Наработавшись всласть, миссис Хэммонд треснула несколько раз себя по лицу той же сковородой и заковыляла к телефону. Они немедленно позвонили в дверь. Сковорода еще была у нее в руках. Она была удивлена, что они приехали так быстро, и все не могла взять в толк, почему ее арестовывают.

Дело в том, что Спенсер до самого конца не сомневался, что это мистер Хэммонд имеет дурную привычку избивать свою жену, и даже строил по этому поводу различные предположения.

— Хорошо, хорошо, — произнес Спенсер. — Хаммонда с точки зрения моей интуиции оказались исключением. Но кто мог предположить такое?

— Никто. Вот это я и говорю, О'Мэлли, что нужно всегда держать свое сознание открытым, исключив всякую предвзятость. Мы смотрим на вещи, и они нам кажутся сейчас такими, но мы не знаем кое-какого дерьма, которое, несомненно, имеет место, а узнав, вполне можем изменить мнение на противоположное. Что же касается этих ребят вон там, так они не кажутся мне такими уж полностью чистенькими.

— Ты заговорил так только после того, как увидел вот это. — Спенсер показал на конверт из манильской бумаги.

— Пошли скорее, — сказал Уилл. — Не могу больше ждать.

Теперь все пятеро сидели в комнате для допросов. Конни расположилась между Альбертом и Джимом, их стулья были тесно сдвинуты. Напротив, через стол, застыли два детектива. В этой голой комнате не на что было больше смотреть, кроме как друг на друга.

Спенсер задал первый вопрос:

— У меня такое впечатление, ребята, что во время нашей вчерашней беседы вы все же кое-что упустили. Есть у кого-нибудь что добавить?

Но из этих троих ничего больше вытащить было нельзя. Они сидели — Альберт безразлично, Джим угрюмо-замкнуто, Конни настороженно, — не проронив ни слова.

Спенсер передал им для ознакомления документы о разводе, а затем и завещание и наблюдал за их реакцией. Заерзают ли они на своих стульях, или останутся спокойными, или еще что-нибудь?

— Кристина была замужем? — выдохнула Конни.

— У Кристины было девять миллионов! — воскликнул Альберт.

— Я всегда думал, что фамилия Ким, которую она носит, очень странная, — сказал Джим. — А как была ее настоящая фамилия?

— Синклер, — сказал Спенсер. — Кристина Морган Синклер.

— Мы жили в одной комнате два года, — сказала Конни, — и она никогда не говорила мне, что замужем. Джим, ты знал, что он была замужем?

Он покачал головой. Альберт тоже.

— Девять миллионов долларов, — сказал Джим.

— Девять миллионов долларов, — эхом отозвался Альберт.

— Откуда у нее такие деньги? — спросила Конни. — Она же всегда была на мели.

— Она и была на мели, — согласился Спенсер. — Эти деньги ей оставила бабушка. Кристина получила в собственность девять миллионов долларов только в понедельник, завещание написала во вторник, а умерла ранним утром в среду. И оставила все эти деньги вам.

Конни положила завещание на стол и удивленно воскликнула:

— Это же смешно! Я ничего не знала насчет денег.

— Никто из нас не знал, — сказал Альберт, обращаясь к Спенсеру.

Джим некоторое время молчал и вдруг подал голос:

— Это не имеет значения. Разве вы не видите, на что это похоже? Дело в том, что она оставила свои деньги нам и вскоре умерла. И все выглядит так, как будто Кристина не просто умерла в результате несчастного случая, а ее убили. — Джим издал длинный страдальческий звук, похожий на сдавленные рыдания. — Верно, детектив, это ведь не похоже на несчастный случай? Она уже не раз выпивала и проходила по перилам моста на морозе по снегу. И ничего с ней не случалось. Во всяком случае, маловероятно, чтобы она могла потерять сознание.

Спенсер кивнул:

— Да нет же, она вполне могла потерять сознание. Но что-то мне подсказывает, что в данном случае этого не случилось. Назовем это моей интуицией.

— Возможно, вы правы, — сказал Джим. — Должен сказать, что она ужасно боялась темноты.

Спенсер опять кивнул.

— Почему бы Кристине было не развернуться и не пройти обратно по тому пути, по которому прошла? — спросил Уилл. — Мне вот это хочется знать. Что заставило эту боящуюся темноты, озябшую девушку вдруг направиться в лес? — Спенсер толкнул Уилла под столом и покачал головой. Он не хотел, чтобы Уилл до поры до времени упоминал о том, что рассказал Френки. О том, что он видел Кристину на мосту.

— Она, наверное, очень испугалась там, в лесу. Может быть, даже вскрикнула, — сказала Конни, нервно хихикнув. — Я бы именно так поступила.

Уилл, сомневаясь, сказал:

— Не думаю. Зачем ей кричать, если она пошла в этот лес добровольно? Видимо, ее что-то там заинтересовало. Вскрикнуть ее могло заставить только одно: если на нее кто-то напал. Но никаких следов борьбы на месте происшествия не видно.

— О какой борьбе идет речь? Даже если бы она очень хотела, то все равно не могла сопротивляться, — сказал Джим. Его рот напрягся, глаза блестели. — Ведь она была очень сильно ранена в этой аварии с машиной.

— Может быть… — начала Конни, но Спенсер ее оборвал:

— Послушайте, это замечательно, что вы, ребята, разыгрываете здесь сыщиков-любителей, но, может быть, вернемся к деньгам?

— Зачем нам к ним возвращаться? — сказал Альберт.

— Да, — сказал Джим. — Мы ничего о них не знали.

— Не знали?..

— У нее были деньги в банке. Ну и что? — сказала Конни. Она все время кусала губу и делала передышку, только пока говорила.

— Ведь что хочет подчеркнуть детектив О'Мэлли? — вмешался Уилл. — Что это ненормально, когда человек завещает свое состояние — и немалое — троим друзьям и меньше чем через двенадцать часов погибает.

— Почему же это странно? — возразил Джим. — Мы о деньгах не знали, поэтому обстоятельство это не имеет никакого значения.

Спенсер пристально посмотрел на Джима, который глаз не отвел. На этот раз он не ерзал на стуле и не моргал. «Может быть, Джим действительно ничего не знал насчет денег, — подумал Спенсер. — Но Альберт тоже выглядит совершенно спокойным, а Конни хотя и нервничает, но, кажется, вовсе не по поводу денег, а насчет чего-то совершенно другого. Может быть, никто из них не знал о деньгах. Как странно. А может, эти деньги вообще не имеют ничего общего с ее смертью? Я отказываюсь в это поверить». Он придвинулся к ним ближе, надеясь каким-то образом вывести их из равновесия. Он переводил пристальный взгляд с одного на другого. Они сидели не шелохнувшись.

— Я понимаю, — сказал Джим, — что все это складывается не в нашу пользу, но, уверяю вас, ее смерть и это завещание — чистое совпадение.

— Совпадение, говорите? Разрешите мне спросить вас вот о чем: кто бы получил ее деньги, если бы она не оставила завещания?

Конни подняла глаза на Спенсера. Сегодня она держалась более свободно, чем днем раньше, но все же не могла оставить привычку ерзать и суетиться. Альберт был точно таким же, как и прошлым вечером, — собранный и внимательный. Джим напряжен, но не нервничал.

— Откуда нам знать? — сказала Конни. — Может быть, ее бывший муж?

Спенсер покачал головой, поднялся из-за стола, а потом снова сел.

— Нет. Она с ним разведена. Значит, он не мог получить ничего. Может, кто-нибудь из членов ее семьи?

Альберт, Конни и Джим обменялись вопросительными взглядами.

— Я хорошо помню, как она говорила, что ее отец умер, — осторожно произнесла Конни.

— Кроме того, она была единственным ребенком в семье, — добавил Джим.

— Кристина говорила, что ее мать тяжело больна. Причем что-то на нервной почве — расстройство психики или что-то в этом роде, — проговорил Альберт, понизив голос. — Она рассказывала мне что-то о том, что ее мать непрерывно плачет и, чтобы остановиться, ей нужно принимать кучу лекарств.

— Она тебе это рассказывала? — спросила Конни, повернувшись к Альберту. Она впервые посмотрела на него, с тех пор как они сели за стол.

— А почему ее мать плакала? — спросил Спенсер Альберта, прерывая Конни. «Что за дела? Идет, можно сказать, допрос, а тут начинаются какие-то разборки на почве ревности».

— Вот этого она не рассказывала, — ответил Альберт.

— Но если есть мать, то тогда она получила бы деньги Кристины? — сказал Спенсер.

Альберт вздохнул и чуть дрогнувшим голосом сказал:

— Наверное, так.

Он был бледен, а его черные глаза казались чернее, чем обычно.

То, как реагировали эти трое на смерть подруги, действовало Спенсеру на желудок. Они вдруг оживились, казались сейчас внимательными к вопросам Спенсера и готовыми помочь. Как будто им совершенно нечего было скрывать по поводу Кристины. Спенсеру даже стоило труда вспомнить вчерашнюю беседу с Джимом. Ах да, Джим. Какая прелесть! Он нашел ее мертвую и убежал. Пустячок, не правда ли? А Конни, которая отсутствовала в своей комнате в течение часа, и это никак не объяснялось? И Альберт, который приходил к Кристине в комнату пожелать спокойной ночи. Как раз накануне ее гибели.

— Я ничего не понимаю, — сказала Конни. — Почему это Кристине понадобилось оставлять нам свои деньги? Нам не нужны ее деньги. Она это знала.

— Знала? — спросил Спенсер. — Она это знала?

— Конечно, она это знала, — раздраженно проговорил Джим.

«Видимо, он осмелел, почувствовав, что рядом друзья», — подумал Спенсер, заметив при этом, что между троицей не так уж много любви. Казалось, что в пространстве над ними витает холодное, невидимое, злобное существо, отталкивающее их друг от друга своими длинными острыми пальцами.

Спенсер пожал плечами и удивленно произнес:

— Вы были самыми близкими для нее людьми. Девять миллионов долларов — это большие деньги, даже если разделить на троих.

Они ничего не ответили. Спенсер смотрел на них, и у него появилось странное ощущение, что они сейчас думают о чем-то другом, а не о деньгах Кристины. Альберт был все еще бледен, и его черные глаза блестели. Конни кусала губу, а Джим смотрел прямо на Спенсера, как если бы собирался сказать: «Пошел ты знаешь куда. Имел я тебя… Я ничего не сделал противозаконного, а моя жизнь уже находится под угрозой разрушения. Мне наплевать, что ты думаешь обо мне или что ты сделаешь со мной». Джиму не надо было произносить ни слова, все говорил его «пламенный взор».

— Что вы от нас хотите, детектив О'Мэлли? — спросил Альберт через несколько минут.

— Ничего особенного. Мне просто хочется знать, что вы трое делали между полуночью и двумя часами ночи в среду, двадцать четвертого ноября. Вот и все.

Конни сильно заерзала на своем месте. Джим округлил глаза. Альберт уставился на Спенсера.

— Что вы конкретно хотите знать, детектив?

— Хм, давайте разберемся, что мы имеем на сегодняшний день. Джим утверждает, что находился у себя в комнате всю ночь, но никто не видел его после одиннадцати, а когда Конни попыталась до него дозвониться, он не поднимал трубку. Альберт утверждает, что он смотрел кино по телевизору в комнате отдыха, но, когда Конни зашла туда посмотреть, нет ли его там, его там на самом деле не было. Этот парень, Том, проспал половину фильма, так что он ничего путного сказать не может. И Конни тоже, по ее собственному заявлению, выходила на улицу в метель, бродила вокруг общежития, искала Альберта, отсутствовала в комнате сорок минут. Что это все значит?

В комнату просунул голову диспетчер Кайл и пробубнил:

— Извините, что беспокою, но шеф хочет видеть тебя немедленно.

— Скажи ему, что я как раз посередине…

— Немедленно, приказал шеф, — расширил глаза Кайл. — Немедленно.

Спенсер встал и предупредил:

— Мы скоро придем.

— А нам можно уходить? — спросил Джим.

— Подождите. Мы вернемся через несколько минут.

Спенсер и Уилл оставили Альберта, Конни и Джима одних.

Кайл ждал за дверью:

— Как я сработал?

— Отлично, Кайл, — сказал Спенсер. — И как раз вовремя.

Уилл пошел в туалет, а потом решил позвонить жене. Спенсер прошел в маленькую темную комнату, смежную с комнатой для допросов, включил громкоговоритель, сел в кресло лицом к двустороннему зеркалу и приготовился наблюдать.

Вначале они вяло обменивались репликами. Джим продолжал бубнить, что полиция не имеет права держать их здесь и что они могут уйти в любое время, когда захотят, поскольку никакого обвинения им не предъявили.

— А ты что, хочешь, чтобы тебе его предъявили? — спросил Альберт.

— О чем ты говоришь? Конечно, нет.

— Тогда заткнись.

Джим бросил на Альберта испепеляющий взгляд.

— Это ужасно, — подала голос Конни, — что она оставила нам свои деньги. Ужасно.

— Да, — сказал Альберт. — Это действительно так. Как она могла оставить нам свои деньги?

— Ужасно то, что она погибла, — сказал Джим. — Вот что по-настоящему ужасно.

— Да, — согласились Конни и Альберт, — это действительно ужасно.

Некоторое время они сидели молча, разглядывая свои руки.

— Ладно, ну и что мы теперь будем делать? — сказала Конни, глядя с надеждой на Альберта, как бы ожидая от него ответа на все вопросы.

— Не знаю, как вы, ребята, а насчет себя я уже решил.

Зеркало было помещено как раз напротив этой троицы, но Альберт в это время встал, рассеянно прошелся по комнате туда-сюда и затем сел спиной к зеркалу, напротив Конни и Джима. Теперь Спенсер не мог видеть ни лица Альберта, ни Конни. Встав, он передвинулся на некоторое расстояние влево, чтобы можно было их видеть хотя бы под углом.

— Она умерла. А ее денег я не хочу, — сказал Альберт.

— В самом деле? — сказала Конни.

— Да, в самом деле, — твердо ответил Альберт. — Она была моим другом, и с меня хватит того, что она умерла. Недоставало еще извлекать из ее смерти какую-то выгоду. — Альберт говорил тихо, и Спенсер не был уверен, произносил ли он эти слова серьезно или с иронией. — Ее деньги мне не нужны.

— Вопрос денег тебя вообще никогда особенно не волновал. Правда, Альберт? — спросила Конни.

— Никогда. И тебе прекрасно это известно. Чем меньше я их имею, тем лучше себя чувствую. В больших дозах они меня ломают.

— Но что ты собираешься с ними делать? Она же хотела, чтобы ты получил эти деньги.

— Нет, — произнес Альберт, и снова Спенсер выругался про себя, что не может видеть его лица. — Она не хотела, чтобы я их получил.

Наступила пауза. Спенсер наблюдал за Конни и Джимом, а они во все глаза смотрели на Альберта. Глаза Конни излучали нежность, глаза Джима — холодную решимость.

«Интересно, — подумал Спенсер. — Значит, здесь есть еще что-то, чего я не знаю. Этот свой маленький секрет они держат от меня в тайне, но, клянусь Богом, я выясню, что это такое».

Когда слова, произнесенные Альбертом и повисшие в воздухе, в нем растворились, он заговорил снова:

— Свою долю я собираюсь пожертвовать заведению «Красные листья».

— Правда? — недоверчиво произнесла Конни.

— Да. А почему это тебя удивляет?

— Потому, Альберт, что у тебя нет денег. — Конни засмеялась. — У тебя никогда нет и пенни. Ты единственный из нас, кому действительно нужны деньги, и ты… ты некоторую сумму мог бы использовать для себя.

— Я не хочу использовать ее деньги для себя, — с горечью произнес Альберт. — Я не хочу ее денег. Я просто не знаю, что я стал бы с ними делать, и плюс ко всему я хочу заработать свои деньги честно. И я собираюсь их заработать, — добавил он и прошелся рукой по своим черным волосам, поправив сзади конский хвостик, который по какой-то причине начал Спенсера раздражать.

— Это было так мило с ее стороны — подумать о нас, — сказала Конни.

«Когда же ты начнешь снова плакать? — захотелось узнать Спенсеру. — Когда ты, такая легкомысленная и эмоциональная, начнешь снова убиваться по поводу безвременной смерти своей лучшей подруги?» На лице Конни не было ничего, что напоминало бы безутешную скорбь.

— Откуда у нее столько денег? — спросил Джим. — Неужели все от бабушки?

— Ага, и почему она не оставила хотя бы немного своему бывшему мужу? — добавила Конни.

— Я просто не могу поверить, что у нее был муж. — Что-то, видимо, пришло Джиму в голову, потому что он вскочил со своего места, затем поспешно сел и начал беспокойно озираться. Он снова казался встревоженным и потрясенным.

— В чем дело, Джим? — спросила Конни.

— Ничего, ничего, — быстро произнес он. — Я забыл спросить детектива… кое о чем. — После небольшой паузы он продолжил: — Забыл спросить его, когда она развелась с этим Говардом Кимом.

— О, Джимми, кому это сейчас нужно? — сказала Конни. — Это уже все быльем поросло. Она умерла. Что ты собираешься делать — устроить своей мертвой подружке скандал?

— Почему бы и нет? — сказал Альберт. — Ведь ты же устраиваешь.

Конни покраснела и призналась:

— Я вовсе не держу на нее зла, Альберт. Она умерла. И я больше на нее не сержусь.

— Не сердишься. Это уж точно. Теперь уже поздно сердиться, — тихо проговорил Альберт, но Спенсер его услышал. И Джим тоже, потому что его взгляд помягчел, и он произнес, глядя в сторону:

— Возвращаясь к проблеме денег. Так ты что, собираешься свою долю передать «Красным листьям»?

— Да, — сказал Альберт. — Они смогут найти им применение. Этот приют очень много для нее значил. И она принимала близко к сердцу судьбы девушек, за которыми ухаживала. Господи, да они к Крисси привязывались, наверное, больше, чем к своим младенцам.

— Да, ты прав. «Красные листья» были ей дороги, — сказала Конни. — Вот что! Мне тоже не нужны ее деньги. Как это будет выглядеть, когда на свете так много сирот, так много обездоленных, а я возьму себе эти деньги?

— Это будет выглядеть нормально, Конни, — сказал Альберт. — Это будет выглядеть как будто у тебя есть здравый смысл. Мне, если я возьму ее деньги, просто будет очень погано. А ты вполне можешь взять.

— Я не собираюсь брать ее деньги… — Конни повысила голос. — Ты что, смеешься надо мной, да?

— Подумай о том, как хорошо путешествовать по Европе. Ты же всегда мечтала об этом.

— Альберт, я всегда мечтала об этом с тобой, — с чувством произнесла Конни.

— Такая возможность, детка, не исключается и сейчас.

— Альберт Мейплтоп, я не хочу путешествовать по Европе на ее деньги. Даже с тобой.

— В этом действительно будет заключаться определенная ирония, — сказал Джим. Он был одет в черный свитер, с которого то и дело обирал светлые собачьи волосы.

— И никакой в этом иронии не будет, — возразил Альберт. — Мы никогда не были в Европе.

Наступила долгая мучительная пауза. Наконец Конни произнесла, ни на кого не глядя:

— Я всегда считала, что Шотландия относится к Европе.

Шотландия! Лицо Спенсера прижалось к зеркалу, он почувствовал на своей коже его холодную ровную поверхность. Наконец-то до него дошло. «Господи, какой я идиот!»

Когда он снова настроился на их разговор, то увидел, что Альберт потянулся через стол и погладил руку Конни, успокаивая ее:

— Ну довольно же, дорогая, хватит. Она умерла. Хватит.

— А почему от этого все должно стать лучше? — бросил Джим.

— Не лучше, — грустно сказал Альберт. — А просто все кончилось.

— Мы были друзьями, Констанция, — сказал Альберт. — Друзьями. Просто у тебя очень богатое воображение.

Мог ли Спенсер уличить сейчас Альберта в наглой, беспардонной лжи? Трудно сказать. Любовных писем Альберта к Кристине он не видел ни одного и от нее к нему тоже. Их обоих Спенсер тоже не мог представить вместе, не ощущал запаха его одеколона на ее одежде, того, как смешиваются их дыхания на ноябрьском холоде. Но он все же видел кое-что, возможно, более сильное, более красноречивое. Пакетики с картонными спичками и зажигалки, салфетки из страны с невероятно зеленой травой, страны, где мужчины носят юбки, а волынки играют заунывную музыку, такую странную для нашего уха. Он имел возможность убедиться в том, чем был для Кристины Ким, в девичестве Синклер, Эдинбург, чем была для нее Шотландия, и именно поэтому Спенсер О'Мэлли твердо знал теперь, что Кристина с Альбертом были не просто добрыми друзьями.

Кристина любила Альберта.

И это все меняло.

«Какого же черта она встречалась с Джимом? — Спенсер прижал ладони к зеркалу. — Если Альберт и Кристина хотели быть вместе и если Джим был привязан к Конни, почему, черт возьми, они играли в эту дурацкую игру, как в мюзиклах?»

Головная боль начала Спенсеру надоедать. Почему, почему, почему? Вопросы, одни вопросы. А как тогда быть с заявлением «Не сошлись характерами»? Или это было только с одной стороны? Может быть, Альберт не врет? Может быть, они действительно были только добрыми друзьями?

И он отказывается от ее денег. Она оставила их ему, а также своему парню и девушке, которая была ее лучшей подругой. Почему же Альберт не берет ее деньги? Это же очевидно, что он не хочет их брать.

Скоро Спенсер услышал слова Джима Шоу:

— Это хорошая мысль, Альберт. Насчет «Красных листьев». Это будет для них отличный подарок.

— Да, — сказал Альберт. — Кристина как-то упоминала, что они хотят сделать ремонт и все обновить. У них ведь только несколько палат наверху, и они переполнены. С этими деньгами они смогут построить еще один корпус.

— За девять миллионов долларов? — воскликнула Конни. — И не один корпус.

— Да, это отличная идея, — согласился Джим. — Но почему Кристина сама не додумалась до этого?

— Потому что мы ей были ближе, и она заботилась о нас больше, чем о «Красных листьях», — сказала Конни. — Но вы правы. Мы должны отдать деньги им. Кто там всем руководит?

— Я не помню, — сказал Альберт. — Я напишу им письмо, а когда деньги можно будет получить, пошлю чек. Они будут счастливы.

— А ты? — мягко спросила Конни. — Ты будешь счастлив?

Спенсер не видел лица Альберта, но он видел лицо Конни.

— Конечно. Ее нет. Она умерла. Если я возьму ее деньги, она все равно не вернется. Разве не так?

— Ты бы хотел вернуть ее, Альберт? — спросила Конни, и снова Спенсер не мог определить точно, что там написано на ее лице. Расшифровать это можно было как нечто среднее между очень сильной любовью и не менее острым страданием.

— Я опечален, что она ушла, от нас, — сказал Альберт. — Ты, должно быть, тоже.

— Не говори ей, что она должна чувствовать по поводу этой утраты, — бросил Джим. — Что ты понимаешь в ее чувствах? Для тебя ведь все кругом только черно-белое.

— Как, черт возьми, следует понимать эти слова, приятель? — спросил Альберт и раздраженно рассмеялся. В первый раз Спенсер увидел, что Альберт вышел из состояния безразличия. — Во-первых, это чушь, что для меня картина мира черно-белая, а во-вторых, что чувствует Конни, какие она испытывает чувства по поводу этой утраты, не твоя забота. Понял?

— Не в пример тебе меня как раз заботит то, что она чувствует, — сказал Джим.

Альберт среагировал мгновенно:

— Ладно, Джим, нам хорошо известно, какие чувства ты испытываешь к Конни. Ты дал понять это вполне определенно. И уже не в первый раз. Послушай, перестань так себя вести. Это просто неприлично. Понял? Я у тебя девушку не уводил, и ты это прекрасно знаешь.

— Да, вот именно, — ответил Джим, — ты увел у меня обеих девушек.

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, черт возьми! — сказал Альберт.

— «Не сошлись характерами, приятель», — передразнил Джим Альберта. — Помнишь, как ты сказал мне это, отвечая на вопрос, почему ты перестал встречаться с Кристиной? «Не сходимся характерами», — ответил ты.

— Ну и что? — резко возразил Альберт. — И в чем дело?

— В том, что это все наглая ложь.

— Что ты тут такое несешь? — с вызовом выкрикнул Альберт. — Подумать только, погибла Кристина, мы сидим здесь, фактически подозреваемые в убийстве, она оставила нам кучу денег, а ты снова взялся мусолить барахло трехлетней давности. Я не понимаю, что происходит?

Спенсер отпрянул от зеркала. Пора возвращаться в комнату для допросов, в это маленькое помещение с круглым столом посередине. Детектив может там понадобиться в любой момент.

Конни, видимо, вообще больше спрашивать ни о чем не нужно, она сама ответила.

— Ребята, пожалуйста, — произнесла она слабым голосом. — Совсем не тем нам надо сейчас заниматься. — И, посмотрев на Альберта, который сидел напротив нее, продолжила: — Я поступлю точно так же. Решено: наши деньги мы отдаем «Красным листьям».

Ни Джим, ни Альберт не произнесли ни слова. Конни посмотрела на Джима. Он посмотрел на нее, и его рот покривился. Конни потянулась к нему и погладила его руку.

— Джимми, почему ты такой сердитый? Ее уже нет.

— Ну и что? — сипло произнес он, отодвигая свою руку. — Можно подумать, что-то изменилось. Неужели стало лучше?

— Да, — тихо проговорила Конни. — Разве не так?

— Что ты городишь, Конни? — сказал Джим, пристально вглядываясь в нее. — Уж кому-кому, а тебе говорить это не следует.

Не отвечая, Конни уставилась на стол. Альберт молчал.

Спенсер был изумлен. Шли минуты, и эти трое вдруг заговорили о вещах почти посторонних: о бывшем муже Кристины, о том, почему она вышла замуж в таком юном возрасте, что ее заставило пойти на это, почему Кристина никогда не говорила Конни о Говарде, когда они болтали буквально обо всем.

— Ты веришь, Альберт, что мы говорили обо всем? — произнесла Конни почти по-детски, посмотрев на Альберта.

— А почему я должен не верить? — вопросом на вопрос ответил Альберт.

Потом они начали обсуждать похороны Кристины: где ее похоронят — здесь, на кладбище Пайн-Нолл, тогда они смогут участвовать в похоронах, или в Бруклине — в таком случае у них не будет возможности сделать это, потому что будут экзамены. Джим вдруг заявил, что он найдет время поехать на похороны Кристины даже в Бруклин, чем остальные двое были удивлены: Джим способен пропустить занятия в колледже?

Никто из них, кажется, больше не вспоминал о решении пожертвовать девять миллионов долларов, которые только что упали им в руки.

С невероятной легкостью, можно сказать играючи, Альберт, Конни и Джим отбросили в сторону то, что Спенсер полагал главным мотивом преступления. Они не вспоминали об этих девяти миллионах, как будто их не существовало вовсе.

Правда, в их разговоре была одна странность: вопроса о том, как, собственно, погибла Кристина, они совершенно не касались, эта безделица вроде бы их абсолютно не интересовала.

Спенсер вдруг вспомнил, как они пили горячий шоколад в ВКА на прошлой неделе… Ведь это было совсем недавно. Какое впечатление произвела на него тогда Кристина? Не как девушка, а с точки зрения своего материального положения.

Было совершенно ясно, что она на мели. Кристина ездила на старом «мустанге», покупала подержанные учебники, потому что не могла себе позволить новые. У нее в бумажнике оказалось только три бумажки по одному доллару. Сказала ли она хоть единой душе, что станет обладательницей девяти миллионов долларов? А если нет, то почему? Вот если бы Спенсеру подвалило девять миллионов долларов… Черт возьми, да если бы ему подвалило девятьсот долларов, он бы рассказал об этом всем. А уж Уилли — определенно. Но Кристина не сказала об этом трем своим самым близким друзьям. Почему?

Он повернулся и вышел из комнаты. У двери стоял Уилл.

— Она чего-то боится, Спенс? — спросил Уилл.

На мгновение Спенсеру показалось, что Уилл прочитал его мысли и говорит о Кристине. Затем он сообразил, что тот имел в виду Конни.

— Я что разговаривал сам с собой? — спросил Спенсер.

— Нет, ты просто думал вслух, — сказал Уилл, подходя ближе к Спенсеру. — Все это время я стоял за твоей спиной. — Уилл положил Спенсеру на плечо руку. — Ты принимаешь все это слишком близко к сердцу, О'Мэлли. Что это на тебя нашло?

Спенсер прошелся ладонью по своим коротким волосам и успокоил:

— Ничего, дружище.

— Расслабься. Мы расколем их. Ты расколешь их всех. Я знаю. Докопаешься.

— Докопаюсь?

Уилл кивнул:

— Здесь есть что-то еще. Что-то еще, помимо денег.

— Согласен.

— Такое ненормальное напряжение между этими ребятами, которые вроде бы близкие друзья.

— Да.

— Я думаю, насчет денег они действительно ничего не знали. Ты видел их лица? Я следил за ними. Альберт чуть не упал со стула. Конни вела себя так, как будто ее кто-то сильно ударил. Джим закрыл глаза: он тотчас же понял — наверное, единственный из них, — что это для него значит. Я скажу тебе, Спенс: тут не деньги.

— Не знаю, Уилл. Может быть, когда денег так много, то они уже перестают быть деньгами?

— Может быть, О'Мэлли. Смотри сам: Альберт заходит в комнату Кристины. Возможно, она была уже голая — это вполне вероятно, — возможно, он завязывает ей шнурки на ботинках. Конни обнаруживает, что Альберта нет в его комнате, и начинает сходить с ума от ревности. Поэтому неудивительно, что она в час ночи с одержимостью ненормальной пускается на его поиски по всему общежитию. — Уилл говорил тихо, но теперь понизил голос еще на порядок. — И почему Конни все время так взволнована? Она не перестает щипать брови, наверное, скоро все выщиплет.

— Да, я это вижу. Но, Уилл, где в это время находится Джим?

— Спит.

— Отлично. Если Джим спит, где находится Альберт?

— А разве ты не говорил, что с Альбертом вроде бы все ясно?

— Нет, — сказал Спенсер. — Я этого не говорил. Ничего тут пока не ясно. Просто меня больше интересовала Конни.

Уилл решил направить разговор в другое русло и заявил:

— Трейси, до сих пор мы были так сильно озабочены поисками мотивов, что забыли главное — надо искать убийцу. Что, если это был какой-нибудь сумасшедший маньяк? А что, если кто-то еще с ненормальной психикой — а разве таких мало? — знал, что она имеет обыкновение в пургу ходить голая по перилам моста, и поджидал ее, а потом затащил в кусты, изнасиловал и вынужден был убить, потому что она жутко вопила?

Спенсер сокрушенно покачал головой, с ходу отвергая эту версию:

— Уилл, я понимаю, к чему ты клонишь. Но она не тронута. Понимаешь? Это было видно даже без экспертизы. И она бы никогда не пошла в лес с психом. Туда, где мы ее нашли, от моста надо было идти довольно далеко. Как он, по-твоему, добрался туда с ней? Нежно нес ее на руках? А кроме того, каким это надо быть действительно сбрендившим, чтобы насиловать женщину на снегу? Он что, подстелил скатерть для пикников? Ему ведь тоже надо было в некотором роде прилечь на снег. А было холодно. Его инструмент мог не выдержать.

Некоторое время они смотрели друг на друга и молчали. Тишину нарушил Спенсер, воскликнув:

— Послушай, а ведь это не такая уж плохая идея, что тот, кого мы ищем, сумасшедший или маньяк. Это даст нам некоторый запас времени и поможет слегка расслабить этих ребят.

Уилл кивнул и поддержал:

— Идея неплохая. Хотя… Я думаю…

— Ш-ш-ш, — сказал Спенсер. — Пошли.

— Не нравятся мне эти ребятки, — сказал Уилл, открывая дверь. — В них есть что-то странное и непонятное.

— Да, но нам предстоит познакомиться с ее мужем, — сказал Спенсер, входя в комнату. — Этот может оказаться еще более непонятным.

Говард Ким оказался аккуратным, хорошо одетым и печально-серьезным. Внешность у него была китайско-японская.

Спенсера это не удивило. Он и ожидал, что Говард окажется именно с такой внешностью.

Они обменялись рукопожатиями.

— Значит, она умерла. Боже мой, какое горе! Какое горе! Как она умерла?

— Ее нашли замерзшей в снегу.

Говард посмотрел на пол. Они стояли рядом с входом в приемный покой больницы.

— Господи, как это ужасно.

— Да, — эхом отозвался Спенсер. — Это ужасно.

— Вы хотите, чтобы я ее опознал?

— Спасибо, но ее уже опознали. Нам нужно ваше разрешение на вскрытие.

— И это все?

— Нет. — Спенсер посмотрел на Уилла: — Потом, может быть, вы побеседуете немного с моим напарником, Уиллом Бейкером.

— Это будет формальная беседа?

— Формальная?

— Я имею в виду, это будет допрос?

Спенсер бросил на Говарда косой взгляд и жестко переспросил:

— Допрос? — С лица Спенсера мигом исчезло выражение любезности. Его взгляд стал холодным. — Не знаю, мистер Ким. А разве существует что-то, о чем вас следовало бы допрашивать?

— Я юрист, детектив О'Мэлли, и знаю, как в таких случаях все получается. Погибла молодая женщина. Каждый, кто был с ней близок, попадает в список подозреваемых.

— Да. А вы, кроме всего прочего, были ее мужем.

Говард отмахнулся и с горьким вздохом сказал:

— Это верно, но только условно.

Говард все же попросил показать Кристину, хотя бы на минуту. Они сели в лифт и спустились в цокольный этаж.

С остановившимся взглядом остолбеневший Говард коснулся тела Кристины, теперь уже оттаявшего.

— Как это случилось? — прошептал он. — Как?

Спенсер грустно покачал головой, пытаясь не смотреть на тело Кристины.

— Что я могу вам сказать? Вы дадите разрешение на вскрытие, и, возможно, тогда мы будем иметь больше информации.

Говард кивнул в знак согласия и, не удержавшись, заплакал. Спенсер стоял рядом, стараясь сохранить спокойствие, что было чрезвычайно трудно.

— Я не хочу оставлять ее здесь, — произнес, наконец, Говард, отворачиваясь от Спенсера, Уилла и от Кристины. — Ни минуты. Она не должна оставаться здесь. Я… хочу похоронить ее. Ее тело нуждается в покое, и тогда успокоится ее светлая душа. Прошу вас, — добавил он, — пожалуйста, разрешите мне забрать ее отсюда.

Спенсеру хотелось положить руку на плечо Говарда, но он сдержался и только пообещал:

— После вскрытия. Похоронное бюро Хановера перевезет ее туда, куда вы укажете. Будьте любезны, подождите вон там, а я переговорю с доктором Иннисом.

Говард повернулся, чтобы уходить, но вдруг остановился, снял с шеи черный шарф и, всхлипнув, прикрыл им тело Кристины. Спенсер убрал шарф и протянул Говарду.

— Не надо, — мягко сказал он. — Идите и подождите меня в холле.

Доктор Иннис был в прозекторской. Три металлических стола стояли пустые. Доктор надевал резиновые перчатки.

— Можем начинать?

— Сколько времени это займет? — спросил О'Мэлли.

Доктор Иннис протянул Спенсеру белый халат.

— Примерно шесть часов. Три для вскрытия и еще три для составления отчета коронера. Это ведь не первое ваше вскрытие, детектив?

В последние два дня жизнь Спенсера делилась на интервалы по три часа. Сейчас десять вечера. Следующие три часа обещают быть не из приятных. Но ведь он на работе.

— Нет, это не первое мое вскрытие, — отозвался он. — Конечно, не первое. — Однако белый халат в его руках дрожал, а голова дергалась.

Доктор Иннис обеспокоенно посмотрел на Спенсера и спросил:

— Детектив, что это с вами?

— Да-да, — поспешно проговорил Спенсер, влезая в белый халат. — Со мной все в порядке.

— Хорошо. Можем начинать? Я скажу Ральфу, чтобы завозили тело.

Спенсер оперся спиной на стену, потому что ноги его не держали. Внезапно к горлу подступила тошнота. Это, наверное, от слова «тело». Через пять минут в холодную комнату было доставлено тело Кристины.

— Детектив О'Мэлли, — сказал доктор Иннис, глянув на него, — у меня нет желания возиться здесь всю ночь. Вы готовы?

— Я… я… — Спенсер заикался. Спиной он все еще прислонялся к стене. — Я извиняюсь, доктор… Я прошу меня извинить, мне нужно выйти, на минутку. — Спенсер повернулся и вышел из комнаты.

Он прошел по коридору в холл, где стояли Уилл и Говард.

— Уилл, можно тебя на секунду? — произнес он. Они зашли в маленькую комнату рядом, и Спенсер закрыл дверь. А затем протянул Уиллу белый халат…

— Что это?

— Уилл, — сказал Спенсер, — тебе придется провести здесь три часа.

— Нет, — быстро ответил Уилл.

— Надо. Ты же знаешь, что один, из нас обязательно должен присутствовать там.

— Но присутствовать должен старший, вот почему меня радует, что я просто детектив, а ты детектив-сержант.

— Так вот, как детектив-сержант, я приказываю тебе идти туда.

— Нет, спасибо. Иди ты. В этом ведь и заключается вся твоя жизнь. В этой чертовой работе.

— Ты, наверное, перепутал меня с Реем Феллом.

— Да, конечно. Господи, где же это он? Вот бы его сюда. Подумать только, никогда нет на месте этого разгильдяя, когда он нужен, — проговорил Уилл, качая головой. — О'Мэлли, хватит шутить, уже десять часов вечера.

— Расскажи мне что-нибудь другое, чего я не знаю.

Они посмотрели друг на друга.

— Уилл, это очень важно, — сказал Спенсер. — Для меня лично. Понимаешь?

— Да, да, да, — вздохнул Уилл. — Ладно. Дай только позвоню жене. Скажу ей, что вернусь нескоро.

Уже несколько лет, как Спенсер работал в паре с Уиллом. Он так привык к нему, что даже скучал, когда наступали выходные.

Он крепко пожал руку Уиллу и, извиняясь, сказал:

— Уилл, ты знаешь, я всегда это делал без звука. Но вот сейчас не могу. Понимаешь? Хотел бы, но не могу. Сегодняшний случай — исключение.

Уилл мягко погладил его плечо и пробурчал:

— Трейси, я тебя иногда совсем не могу понять. Но, ради Бога, не надо ничего объяснять.

Спенсер облегченно улыбнулся.

— Мне ждать протокола вскрытия, если ты не вернешься? — спросил Уилл.

— Я приду, не беспокойся. — Увидев на лице Уилла легкое разочарование, Спенсер добавил: — Мы дождемся его вместе, хорошо? — Он понимал, что Уиллу тоже не терпится увидеть этот протокол. Не каждый день случалось такое, чтобы они с таким нетерпением ждали протокола вскрытия. Еще реже бывало, когда они не знали, что окажется в этом протоколе.

Спенсер вышел в холл, направился к Говарду и обратился к нему:

— Как вы смотрите на то, чтобы мы сейчас вместе направились в отель? Вы поселитесь там, а потом мы сможем поговорить. Прямо там.

Говард посмотрел на него своими покрасневшими карими глазами, спрятанными за стеклами очков в металлической оправе, и, устало кивнув, сказал:

— Обычно я останавливаюсь в «Хановер инн».

— Это прекрасно, — сказал Спенсер, подумав. — Что же означает это «обычно»?

Уже в вестибюле «Хановер инн» Говард сказал Спенсеру:

— Ваш напарник мне кажется хорошим полицейским. Хотелось бы, чтобы у нас в Нью-Йорке было побольше таких, как он.

Спенсер мог бы ответить: «У вас был когда-то еще один вроде него полицейский. Это был я. Но потом моя жена погибла. И я не смог находиться в этом огромном городе, мне стало там душно, и я поехал искать и нашел вот это местечко среди гор с десятью тысячами жителей».

Спенсер предложил Говарду помочь поднести его чемоданы, но у Говарда их не было.

— Пришлось собираться в спешке. Поэтому я не стал ничего брать с собой, — сказал Говард, вроде извиняясь, как если бы Спенсеру было неприятно, что он не смог услужить и поднести ему вещи.

— Это не имеет значения. Хотите чашечку кофе?

— Да. А что, если мы поужинаем? Вы сами ужинали?

— Нет, но я не хочу. Пойдемте, вы поужинаете, а я за компанию с вами выпью кофе.

Они прошли в гриль-бар отеля. Говард заказал коктейль из креветок и бифштекс. Спенсер заказал виски и кофе и пил их по очереди: один глоток виски, один глоток кофе.

Говард внимательно посмотрел на него.

— Знаете, что-то по ночам не спится, — сказал Спенсер, таким вот образом нелогично давая объяснения. Объяснения чего?

— Не нужно ничего объяснять, — холодно произнес Говард.

«Или он все же ждал каких-то объяснений?» — подумал Спенсер.

— Итак, Говард, скажите, как это случилось, что шестнадцатилетняя девушка вышла замуж за адвоката из…

— Гонконга.

— …Гонконга, который на добрых десять лет ее старше?

— Мы любили друг друга. Нам очень хотелось быть вместе. — Говард произнес эти две фразы в такой интонации, как будто это были не утверждения, а вопросы.

Спенсер поднял бокал:

— Примите мои соболезнования, скорбящий бывший муж.

Ответом было молчание.

— При нашем знакомстве вы заметили, что были ей мужем только номинально.

Говард потянулся за вилкой, но неловко, и она упала на пол. К своему креветочному коктейлю он интереса почти не проявлял. Время близилось к закрытию, и гриль-бар был почти пуст.

— Кристина была очень хорошая девочка, — сказал Говард, пытаясь оставаться спокойным. — Я старался помочь ей, как только мог.

— Я в этом не сомневаюсь. Когда вы видели ее в последний раз?

— В воскресенье, после полудня.

Спенсер мгновенно понял, что он имеет в виду именно то воскресенье, и его переполняло сейчас что-то вроде нездоровой надежды: может быть, все, что случилось, на самом деле ему таким только кажется. Ей просто следовало на праздники Благодарения поехать домой, и она осталась бы жить, она бы поела дома индейки, провела время с близкими… И прожила бы еще какое-то время. Возможно, что очень долго.

— В воскресенье перед Благодарением, — добавил Говард.

Спенсер откинулся на спинку стула.

— Она передавала мне документы о разводе.

Спенсер не знал, что еще спросить. Он пытался сосредоточиться на том, чтобы сделать глоток… Не глоток даже, а что-то гораздо большее…

— Значит, когда, вы говорите, видели ее в последний раз?

— Как я уже сказал, в воскресенье перед Благодарением.

— Да-да, конечно. Я хотел бы знать, где вы были во вторник вечером. Двадцать третьего ноября?

— Я в списке подозреваемых, детектив О'Мэлли?

— Как и все остальные. Мы задаем подобные вопросы буквально всем, кто имел к ней хоть какое-то отношение. Это наша работа. Вы же сами понимаете, о чем я говорю.

— Вы меня вызвали сюда из-за этого? Чтобы допросить?

— Да, — ответил Спенсер. — Всего неделю назад вы были ее мужем. В какой сфере юриспруденции вы практикуете, мистер Ким?

— Я адвокат по делам бизнеса в Китайском квартале, детектив. Для вашего сведения, в указанное время я находился в суде до девяти часов вечера, а затем дома.

— Один?

— Нет. Подождите, в прошлый вторник? Я ужинал в компании с моим клиентом.

Спенсер записал что-то в блокнот и спросил:

— Его имя?

— Ее имя, — поправил Говард, — Анна Чанг.

Спенсер оторвался от блокнота. Говард спокойно смотрел на него:

— Да, детектив О'Мэлли. Представьте себе, у меня есть личная жизнь.

— Еще чернила не успели до конца высохнуть на документах…

— Я же вам сказал: мы не были женаты в буквальном смысле этого слова.

— А как же вы в таком случае были женаты?

Говард ненадолго задумался и, наконец, произнес:

— Не так, не по-настоящему.

Официант убрал нетронутый креветочный коктейль Говарда и принес средне прожаренный бифштекс из вырезки, с жареной картошкой и овощами.

— Ешьте, Говард, — сказал Спенсер. — Я буду краток. Понимаете, это ведь очень трудно — вытягивать информацию из людей, которые вроде как являлись ее друзьями или бывшими мужьями. Каждый ведет себя скрытно, крайне необщительно, а порой и просто враждебно, как если бы я лез не в свое дело. Как если бы это не моя забота, что девушку нашли мертвой, а ей всего-то был двадцать один год, нашли мертвую под снегом через девять дней, а друзья ее в это время весело отмечали праздники, потом приехали и занимались своими делами, ни разу даже не обеспокоясь, не попытавшись проверить, где она, и сообщить о том, что исчезла их подруга. Так вот, я вам скажу: это мое дело. Я не хочу вас ни о чем предупреждать, мистер Ким, но я уже сыт всем этим по горло. Я почти не спал двое суток, чертовски устал, а девушка лежит мертвая, мистер Ким. Понимаете? Мертвая! И я готов поставить на кон дом моей матери, что погибла она не случайно, не в результате несчастного случая, независимо от того, что вы или ее друзья хотели бы мне внушить.

— Я совершенно ничего не хочу вам внушить, детектив О'Мэлли, — холодно произнес Говард.

— Подождите. — Спенсер глотнул кофе. — Значит, я должен препроводить вас в полицейское управление и продержать там, пока вы не ответите на каждый мой вопрос, и так, чтобы это меня удовлетворило? И клянусь вам, я это сделаю и буду счастлив, что, в конце концов, выпотрошил вас тоже. Вы меня поняли? Или предпочитаете связаться со своим адвокатом? — закончил Спенсер.

Говард Ким медленно отправил в рот кусок бифштекса, прожевал его, проглотил, вытер рот салфеткой и только после этого произнес:

— Я понял.

— Хорошо.

— Вы думаете, ее смерть была не случайной?

— Да, черт возьми, я так думаю. Называйте это моей интуицией. Никаких причин умирать у нее не было. Кроме, пожалуй, того, что она была совершенно голая во время сильной метели. Но, кажется, к этому она была привычная. Вы увидите — и протокол вскрытия это подтвердит, — она была убита.

— Были на ней какие-то следы насилия?

— Насколько я мог заметить, нет. Но подробную картину даст только протокол вскрытия. Возможно, она была пьяна.

— Да.

Прежде чем задать следующий вопрос, Спенсер некоторое время изучал Говарда и, наконец, задал его:

— Она любила выпить?

Говард утвердительно кивнул, ответив:

— Она была студенткой колледжа.

— Была, ну и что из этого? Я тоже люблю выпить, — сказал Спенсер. — Но вы же не нашли меня мертвым и голого.

— Вам повезло.

— По-видимому. — Спенсер быстро глотнул виски.

— Детектив, — тихо сказал Говард, — у меня есть алиби.

— Анна Чанг подтвердит его?

— Да, — сказал Говард еще тише.

— Отлично, — сказал Спенсер. Он ему верил. — Но все же вы не объяснили.

— Что?

— Почему она вышла за вас.

— Наверное, любовь?

— Нет, не любовь.

— Вы думаете, по необходимости?

Спенсер задумался и, наконец, выдавил:

— Она от вас забеременела?

— Да, — сказал Говард, вытирая рот и бросая салфетку в недоеденное мясо. — Она действительно была беременной.

Спенсер пытался не дышать, чтобы не упустить ни капельки из того, что скажет сейчас Говард Ким.

— Что это означает?

— Я имею в виду, что, когда мы поженились, она была беременной.

— Но не от вас.

— Это верно.

— Господи! Хм, ну и от кого же в таком случае?

Говард молчал.

— И отчего же она вышла замуж за вас, а не за отца своего ребенка?

— Не знаю, — сказал Говард.

— Но кто это был?

— Не знаю.

— Вы не знаете? Что, черт возьми, все это значит?

Говард не ответил.

— А откуда вы родом?

— Моим родителям удалось добраться до Гонконга на лодке. Из Пхеньяна…

— Откуда?

— Это в Северной Корее, — сказал Говард с некоторым раздражением в голосе, как если бы он обиделся на Спенсера О'Мэлли за то, что тот не знает, где находится Пхеньян. — Короче, мои родители эмигрировали в Гонконг в поисках работы. Там я поступил в Британский университет и стал адвокатом. Отец Кристины… Он покупал ткани у моего отца. Школу я окончил в Гонконге. Я хотел поехать в Англию, но попасть туда было очень трудно. Об Америке я и мечтать не мог. Попасть туда было много сложнее. Я адвокат по вопросам бизнеса и работал со своим отцом. Но мне это не нравилось. Я обращался к отцу Кристины, но он не мог или не хотел мне помочь в течение очень долгого времени. Да и действительно, это было очень трудно: получить в Америке вид на жительство. В то время в Гонконге желающих было не так уж много. А вот к девяносто седьмому году их прибавится. Вы же знаете, англичане собираются передать его Китаю.

— Правильно, Китаю. Продолжайте.

— Затем ее отец…

— Джон Генри Синклер?

— Да. Это было примерно пять лет назад. Ее отец приехал в Гонконг и спросил меня, не пропало ли у меня желание перебраться в Америку. Он сказал, что может это устроить, если я женюсь на его дочери. Мы будем жить в Нью-Йорке, где я буду работать, а она сможет окончить школу. И вот прошло пять лет, я стал американским гражданином, а ей исполнился двадцать один год. Мы смогли развестись. На самом деле развод можно было оформить и раньше, но нам пришлось оставаться в браке все это время из-за того, что иммиграционные власти в последние годы начали следить за всякими там фиктивными браками.

— Да, особенно между корейцами и молоденькими американскими девушками.

— Вы правы, особенно в таких случаях. Поэтому мы оставались в браке. Кристина ходила в частную школу в Бруклин-Хайтсе. Я нашел работу в хорошей адвокатской фирме. Я и сейчас там работаю.

— Ну, а развод… Вы его оба хотели?

— Нет. Его хотела она. Я сказал: хорошо. Поскольку я получил гражданство, то тут проблем не было.

— Если бы она не попросила вас о разводе, что бы тогда случилось?

— Ничего. Ведь я был… — Говард подумал немного, — должником ее отца. Я бы сделал все, что она хотела.

«Как чудесно, — подумал Спенсер, — каждый получил то, чего хотел».

— А где ребенок?

— Ребенок?

— Да, ребенок.

— Он родился мертвым.

— О! — Спенсер замолк.

— Семью ее я хорошо не знал. В самом деле. С матерью Кристины вообще ни разу не встретился, только говорил по телефону. Я все время имел дело с ее отцом. Он… — Говард сделал паузу. — Он был очень, очень огорчен. С Кристиной он вообще не разговаривал. Сказал мне: чем такой позор, так уж лучше пусть его дочь выйдет замуж за порядочного человека, адвоката, одного из коллег отца.

Спенсер был потрясен и переспросил:

— Вы имеете в виду, что он боялся потерять лицо перед соседями?

— Я так думаю.

Спенсер сделал знак официанту принести еще выпить, а минуту спустя, видимо забыв, что уже заказал, сделал ему знак принести еще. Он выпил обе рюмки, одну за другой, и заказал еще, все время думая, что наконец-то «Красные листья» получили объяснение.

— Вы знали, что она работает в доме для беременных девочек-подростков?

— Да, она мне говорила. — Говард опустил голову. — Бедная Кристина. — Он сухо всхлипнул. — Может быть, это все, детектив? Я очень устал.

— Еще всего несколько минут, мистер Ким. Зачем вы все время поддерживали с ней контакт, когда она поступила в колледж?

Говард кашлянул:

— Это было нужно для дела. Ее отец дал мне деньги. Для нее. Я платил за ее обучение.

Спенсер удивленно произнес:

— Не может быть!

— Конечно, платил.

— В самом деле? Это странно. У меня создалось впечатление, что за это платила ее бабушка.

Говард побледнел, подался вперед, затем откинулся назад на спинку стула и нервно скривил уголок рта.

— Это невозможно, — произнес он нетвердым голосом, хотя пытался говорить спокойно. — Я давал ей деньги каждый год, по двадцать тысяч долларов. Сумма была рассчитана на четыре года. Я все делал очень внимательно. У нее была привычка тратить больше, чем ей давали. Ее отец предупредил меня: не давать слишком много. «Она, мол, использует их на дурные цели», — говорил он. Я выяснил, сколько нужно ей на плату за учебу и комнату, на питание за вычетом стипендии и того, что она зарабатывала. Я давал ей деньги каждый год.

— Это довольно забавно, — сказал Спенсер. — Вы были не единственным, кто очень внимательно следил, чтобы она регулярно получала по двадцать тысяч в год.

— О чем вы говорите, детектив?

— В ее банковском сейфе обнаружены письма от бабушки. Она каждый год переводила ей деньги на обучение.

Говард резко встряхнул головой. «Хорошо, что он уже закончил есть, — подумал Спенсер, — а то бифштекс вывалился бы у него изо рта».

— Этого не может быть, — сказал Говард. — Этого просто не может быть.

Спенсер пожал плечами и задал простой вопрос:

— Может быть, Кристина как-то разумно вкладывала деньги и накопила девять миллионов долларов?

Говард вопросительно посмотрел на Спенсера:

— О каких миллионах вы говорите? Я что-то не понял.

— Насчет того, что она накопила, это я, конечно, пошутил, — произнес Спенсер. — Но у нее были девять миллионов. Даже больше. И тоже от бабушки. — Спенсер увидел на лице Говарда смятение.

— От бабушки? — пришел в себя Говард. — Ах да. Может быть. А откуда вам это известно?

— В банк Нью-Хэмпшира на имя Кристины пришло извещение. В банковском сейфе Кристины обнаружена копия завещания Луизы Морган, датированного августом этого года. Там четко оговорено, что Кристина — единственная наследница всего состояния Луизы Морган. Когда Кристине исполнится двадцать один год, все состояние Луизы Морган переходит в ее собственность.

— Но почему? — сказал Говард. Скорее не сказал, а выдохнул. Открыл рот и выдохнул звуки. — Почему?

— Откуда мне знать? Это я задаю вопросы. А вам надлежит на них отвечать.

— Я ничего не знаю. Я же сказал вам, что знаком был только с ее отцом, а он мне об этом ничего не говорил. Он проинструктировал меня, как надлежит заботиться о Кристине. Вот и все. У меня с ней были чисто деловые отношения. И я о ней заботился, и неплохо, мне кажется. — Говард понурил голову. — Но не уберег.

— Нет, не уберегли, — согласился Спенсер, обсуждая сам с собой, стоит или нет заказывать еще рюмку. — Не уберегли.

Официанты начали убирать стулья и ставить их на столы, собираясь мыть пол.

У Говарда, видимо, была потребность что-то объяснить, потому что он сказал:

— А что я мог такого знать, детектив О'Мэлли? Я, сын менеджера-корейца с текстильной фабрики в Гонконге. Я благодарен, мистеру Синклеру за возможность приехать в Америку. Это было моей мечтой. Я не должен был задавать никаких нежелательных вопросов. Он сказал мне, что должно быть так-то и так-то. Я не выказывал любопытства. Не имел права на это. Понимаете? Мать Кристины, когда я разговаривал с ней по телефону, была очень опечалена. Я чувствовал к ней жалость.

— Она звонила редко?

— Она вообще перестала звонить. Мне кажется, Кристине это не нравилось.

— Она свою мать любила?

Говард кивнул и прошептал:

— Свою мать она любила.

— А что случилось с Джоном Синклером? В документах Кристины, тех, что в колледже, он числится покойным.

— Да-да. — Говард потер голову. — Позвонила миссис Синклер, убитая горем, и сказала, что он умер от сердечного приступа. Это был ее последний звонок.

«Есть повод для горя, могу поспорить на что угодно, — подумал Спенсер. — Еще бы, потерять мужа и единственную дочь. Конечно, убита горем».

— Он оставил завещание?

— Что?

— Джон Синклер оставил завещание?

— Да, конечно. Человек с такими средствами не может умереть, не оставив завещания.

Спенсер ждал.

Говард продолжал рассказывать:

— Мне пришло письмо от адвоката, исполнителя завещания, в котором говорилось, что я могу получить сумму из расчета по пятьдесят тысяч долларов в год на следующие шесть лет. Это было два года назад.

— Ну надо же. А Кристина? Сколько она получила?

— Ничего, — сказал Говард, отворачиваясь.

— Ничего?

— Ничего.

— Это была его единственная дочь. И — ничего?

Чувствуя, что надо все-таки что-то пояснить, Говард поправил очки и откашлялся.

— Он от нее отказался.

— Что он сделал, повторите?

— Отказался от нее. Составил официальный документ, который подписал сам и его жена тоже, в том, что он отказывается от нее.

Спенсеру отчаянно хотелось промочить горло, но он все же спросил:

— Джон Синклер отказался от своей единственной дочери?

— Да.

— Причем официально. Но вряд ли это означает, что она не имеет доли ни в какой части имущества ее родителей?

— Правильно.

— Таким образом, — медленно произнес Спенсер, пытаясь упорядочить свои мысли, — они тоже не имеют права претендовать на ее имущество?

— Вот этого я не знаю. Полагаю, что да. Детектив О'Мэлли, вы меня извините, но какое это имеет отношение к смерти Кристины?

— Может быть, никакого, — ответил Спенсер, с большой неохотой отказываясь от следующей рюмки. — А может быть, в этом и заключена вся суть. На счету у Кристины имелась огромная куча денег, с вами она разведена… Ее единственные наследники — родители…

— Мать, — поправил Спенсера Говард. — Джон Синклер умер.

— …Родители от нее отказались. Это, конечно, нельзя считать нормальным. Но она умерла не просто так. Она оставила завещание. По счастливой случайности — видимо, это было совершено по наитию свыше — она оставила завещание, написанное ее собственной рукой и официально заверенное.

— А меня она там упомянула?

— О да, вас она упомянула. Она оставила вам дом своей бабушки.

— Кому же она оставила остальные деньги? — отважился спросить Говард после минутного молчания. Спенсер мог поклясться, что Говард в этот момент затаил дыхание.

— Своим троим друзьям. А кому, как вы думаете, она должна была их оставить?

Говард выдохнул. И, как показалось Спенсеру, с облегчением.

— Никому. Вы уже, конечно, успели побеседовать с ними?

— Можете не сомневаться. Но в любом случае это повисло в воздухе. Они не хотят принимать эти деньги.

— Не хотят их принимать?

— Они хотят передать их заведению «Красные листья».

Говард откинулся на спинку стула и охнул:

— Господи, это же просто идиотизм какой-то. Очень странно. — Он снял очки и потер глаза. — Это просто бессмысленно.

Спенсер подался вперед и в упор задал вопрос:

— А вы бы хотели получить эти деньги, Говард?

— Что вам на это ответить? Конечно, от некоторой части я бы не отказался.

Сейчас уже было очевидно, что Говард — это не тот человек, который нужен Спенсеру. По заведенному правилу, Спенсер должен будет проверить его алиби, но то, что там все в порядке, никаких сомнений не вызывало.

Они посидели еще немного. Пол был уже вымыт. Принесли счет, и они расплатились каждый за себя. Посуду с их стола давно уже убрали. «Он выглядит таким же измотанным, как и я», — подумал Спенсер, чувствуя болезненные уколы где-то там, позади глаз, такие чувствительные, что отчаянно хотелось их закрыть и заснуть, а проснуться на Лонг-Айленде, чтобы он был везде: и сзади и впереди. Везде Лонг-Айленд. Впрочем, какое это имеет значение, где он, лишь бы был. Спенсер мысленно поклялся, что, как только все это закончится, он поедет навестить родных. Может быть, на Рождество.

— Мне кажется, они все были из Коннектикута, — изрек вдруг Говард.

Спенсер вспомнил «Гринвич тайм», которую нашел в книжном шкафу Кристины.

— Спасибо, что приехали, Говард, — произнес он, вставая.

— Да, конечно. Как вы думаете, когда можно будет ее забрать?

— Завтра. Вы можете забрать ее завтра. А теперь я возвращаюсь в больницу, чтобы поговорить с медэкспертом.

Спенсер ожидал, что Говард тоже захочет пойти с ним, но тот не высказал такого желания. Он выглядел усталым, обессиленным. Спенсер и сам был таким же изнуренным, но ему нужно было идти. Это не то, что раньше, когда он патрулировал дороги Лонг-Айленда и штрафовал водителей за превышение скорости. В те дни водители не имели оснований на него обижаться, потому что он любил поспать. Теперь другое дело: хочешь не хочешь, надо топать, и не важно, как ты себя чувствуешь.

Он оставил Говарда в гостинице и сел в машину. Уже было далеко за полночь. Уилл сидел в больнице, ожидая, когда можно будет отправиться домой. Рей был дома, со своей семьей, но ему, наверное, хотелось присутствовать при вскрытии. Глупый старина Рей мечтал стать помощником коронера-и присматривать за искромсанными трупами. Сможет ли доктор Иннис ответить на вопрос: Кристина сперва умерла, а потом окоченела или наоборот?

— Да, — сказал доктор, отвечая на вопрос Спенсера. Хотя в передней комнате прозекторской было всего около восьми градусов тепла, доктор Эрл Иннис обильно потел и постоянно вытирал влажный лоб рукавом белого халата. Он уже не был совершенно белым, этот халат, но Спенсеру не хотелось думать об этом. Уилл ушел домой, как только Спенсер его отпустил.

— Вы говорите — да?

— Да, — сказал Иннис. — Таков мой ответ. Она умерла насильственной смертью.

— Доктор, а если человек замерз, это смерть насильственная или естественная?

— Но она не замерзла. То есть не это было причиной смерти. Она вначале умерла, а замерзла потом.

— Вот как?

— Да. Вы ожидали другого ответа?

— Нет, это именно тот ответ, какого я и ожидал.

— Хм, вы были правы. Поздравляю, у вас прекрасная интуиция.

Спенсер ждал. Они стояли в передней комнате прозекторской, в небольшом больнично-белом помещении с высокими окнами, стеклянными дверями и флюоресцентными лампами. В комнате было холодно.

Спенсер откашлялся и спросил:

— Доктор Иннис, что послужило причиной смерти?

— Ах да. Хотите удостовериться?

Спенсер решительно покачал головой:

— Нет.

— Прекрасно. — Доктор начал снимать перчатки, как будто измазанные чем-то маслянистым. Спенсера замутило.

Доктор не проронил ни слова, пока не снял перчатки и не бросил их в урну. Только после этого Спенсеру немного полегчало.

— Смерть наступила от асфиксии, — сказал доктор. — Ее задушили.

Это сообщение Спенсера не удивило. Отнюдь. Потому что эти слова проносились в его голове в течение последних двадцати четырех часов. Вердикт доктора только подтвердил его собственные предположения. Спенсер ничего не видел, ничего толком не знал. Чтобы сделать вывод о том, что смерть наступила от удушья, нужно было разрезать плоть этой мертвой красивой молодой женщины.

— Не могу сказать, что удивлен, — наконец произнес он.

Доктор Иннис вскинул брови и огрызнулся:

— Не удивлены? Может быть, вам следует переквалифицироваться, детектив О'Мэлли, и стать медицинским экспертом? Я думаю, эта работа сделала вас циником. Умирает молодая женщина, и вы немедленно подозреваете здесь что-то грязное и подлое. Надеюсь, вы ни с кем не поделились своими умозаключениями. Иначе, когда состоится суд, защита может выдвинуть претензии, что вы мной манипулировали, чтобы подтвердить свои версии.

Спенсер слабо улыбнулся, понимая его иронию и отвечая на нее:

— Неужели, доктор?

Доктор Иннис не нашел в этом ничего забавного и заворчал:

— Так вы хотите знать, что с ней произошло или нет?

— Да-да, конечно, — оживился Спенсер. — Пожалуйста.

— Части черепа, относящиеся к твердой лобовой оболочке вокруг мозга, обнаруживают признаки того, что мышечные волокна ослабли, и это произошло прежде, чем она замерзла. Если бы она упала в снег и просто заснула, ее мозг не начал бы разлагаться, до тех пор, пока температура тела не понизилась бы до такой степени, чтобы нельзя было поддерживать нормальное функционирование организма. Правда, к тому времени, когда она умерла, тело все равно уже почти окоченело. Но все же она умерла, а затем окоченела, причем быстро, то есть достаточно быстро, чтобы остановить разрушение сверхчувствительных мозговых тканей. При нормальных условиях, теряя полтора градуса в час, она бы охладилась до температуры окружающей среды за двадцать четыре часа и члены начали бы терять подвижность, то есть окоченевать, в течение следующих шести часов или около того. Но на дворе был настоящий мороз, вернее, пронизывающий ветер с морозом. Я помню ту ночь. В газетах писали, что это была самая холодная ночь за последние семьдесят лет. Значит, она теряла больше полутора градусов в минуту. В принципе она могла охладиться до температуры окружающей среды за час. Таким образом, никакого трупного окоченения, никакого разложения и изменения цвета кожи. На спине они есть, правда, незначительные, но если учесть, что она пролежала на ней ничком девять дней, то это вполне объяснимо. И все-таки окоченение замедлило развитие процесса умирания мозга, но не остановило его. За истекшие двадцать четыре часа тело ее оттаивало и начало разлагаться, а мозг достиг состояния скелетного разрушения, если можно так выразиться.

Иннис казался очень довольным, давая разъяснения Спенсеру, а тот вежливо кивал, хотя в этих объяснениях для него не было ничего нового, чего бы он прежде не знал. И он поддакивал:

— Понятно. Все действительно логично. Что-нибудь еще?

— Да. Есть признаки, свидетельствующие об удушении.

— Вы имеете ввиду ее глаза?

— Да. Но откуда это вам известно? Откуда вы знаете, куда надо смотреть в таких случаях?

— Да, обнаженная мертвая девушка в черных ботинках, владелица девяти миллионов долларов, оказывается в самом центре четырехугольника, пронизанного полем ревности высокого напряжения, и мне предстоит докопаться, что же там получилось. И это не так уж случайно, — покачал головой Спенсер. Ему не хотелось показывать, как он расстроен.

— Да, глаза, — сказал Иннис. — Капилляры полопались. Полопались от давления на голову, что, в свою очередь, явилось причиной острого давления на легочную артерию в области шеи и отсутствия поступления кислорода в область головного мозга на срок достаточный, чтобы это привело к прекращению функций парасимпатической системы и к последующей остановке сердца. Давление на глаза было настолько сильным, что началось кровотечение в височную часть. Вам действительно не хочется взглянуть на это самому?

Спенсер невыразимо страдал.

— Видимо, это был кто-то очень сильный? — спросил он срывающимся голосом.

— Нет, вовсе не обязательно. Она сопротивлялась, боролась за каждый последний вздох. Эти усилия почти разорвали ее легочную артерию.

— Да, — сказал Спенсер, борясь зато, чтобы голос звучал нормально. — Его она одолеть не смогла.

— Откуда у вас, детектив, такая уверенность, что это был «он»? Нет, это мог быть кто угодно. Она действительно не могла справиться с убийцей, потому что ее левое плечо почти не действовало. Оно было сильно повреждено.

— Да-да, — кивнул Спенсер. — Это у нее случилось днем раньше. Она попала в аварию.

— Хм, это многое объясняет. Дело, в том, что некоторые повреждения на ее теле выглядят несколько более старыми. У нее было сотрясение мозга и сломано правое ребро. Я удивлен, что она вообще могла действовать в таком состоянии. Она обращалась в больницу?

— Нет. Не пожелала.

Доктор Иннис потер брови и грустно заключил:

— Очень плохо. Это бы спасло ей жизнь.

— Почему вы так решили?

— Потому что из больницы ее наверняка бы не выпустили. Из-за плеча особенно. Оно было в ужасном состоянии. Ей требовалась срочная операция — там были множественные переломы, и к тому же началось заражение крови.

Спенсер потерял дар речи.

Доктор Иннис выглядел довольным, как если бы уже нашел убийцу, а не просто сообщил Спенсеру, насколько была слаба Кристина.

— Она была в скверном состоянии, — сказал Иннис. — Ее бы мог одолеть любой, даже если обладал силой, равной силе моей семилетней внучки. Единственное, чем она располагала для сопротивления, так это правой рукой.

— Вы полагаете, — спросил Спенсер, запинаясь, — что она сопротивлялась? Но на ней нет никаких следов.

Доктор улыбнулся и заявил:

— Бот здесь вы ошибаетесь, детектив. Я-то уж подумал, что вам никакой медэксперт не нужен. Мне показалось, что с таким детективом, как вы, я могу остаться без работы, — вы столько знаете, а тут вот прозевали. Есть на ней следы. И прежде всего большая рана в затылочной части черепа. Имеется и гематома на черепной кости. Когда она упала, то, наверное, потеряла сознание.

— Значит, ее ударили? — воскликнул Спенсер. — Господи, неужели Уилл был прав и это дело рук насильника?

— Может быть. Я думаю, ее толкнули или она упала сама.

— Упала?

— Да. Могло ведь получиться так: она отступила, пятясь, потом опрокинулась навзничь и ударилась головой о дерево или камень. Это не был острый предмет, он не проткнул кожу, но есть кровоподтеки. Это только мои предположения, вы понимаете. Или ее толкнули. Она упала, ударилась головой, пролежала без сознания не очень долго, возможно, всего несколько, секунд. А остальное реконструировать очень легко. На внутренних частях ее предплечий имеется два симметричных следа, а также два следа на ее груди, сразу над грудной клеткой. Ушибы с сильными кровоподтеками. Это говорит вам о чем-нибудь, детектив?

Спенсер задумался, а потом предположил:

— На ее руках и груди кто-то сидел. Ведь это следы коленей.

— Точно. Следы коленей. А эта девушка боролась за свою жизнь, пыталась дышать…

— Чем ее душили? — прервал его Спенсер. — Руками?

— Нет-нет. На ее лице, правда, остался прекрасный отпечаток. Но это был большой абсорбирующий объект. На ее лице нет никаких специфических следов давления пальцев. Может быть, подушка? Подошла бы любая подушка, например, тридцать на тридцать сантиметров.

Спенсер был не в силах посмотреть на доктора.

— Детектив О'Мэлли, — сказал Иннис, его манеры стали мягче. — Я нашел кое-что у нее под ногтями. Ее убийца, возможно, имеет царапины, в общем, на нем могут остаться кое-какие следы.

— И что вы нашли у нее под ногтями?

— Кровь, — ответил доктор. — И несколько волосков.

— А-а-а. Почему же вы сразу не сказали?

— Ожидал, когда вы спросите.

— Какого цвета волосы?

— Я их тщательно не изучал, детектив. Но у меня все же был в распоряжении микроскоп. Не желаете взглянуть сами?

Спенсер почти согласился. Но что он понимал в анализе образцов волос?

— У вас есть образцы волос кого-нибудь из подозреваемых, чтобы я мог сейчас сравнить? — спросил Иннис.

Спенсер хотел было сказать «да», но вовремя остановился. Они ведь, эти трое, такие молодые. Он покачал головой и, подумав некоторое время, спросил:

— Вам удалось установить, что это была женщина?

— Я никогда ничего не устанавливаю, детектив, пока не имею абсолютной уверенности.

— Да, пожалуй, ведь женщина не могла ее изнасиловать.

— А кто сказал, что она была изнасилована?

— Она не была изнасилована?

— Нет.

— Нет? Вы уверены? Вы абсолютно уверены?

— Уверен ли я? — Иннис усмехнулся. — Это моя работа. Я разве спрашиваю вас, уверены ли вы, когда проводите какие-нибудь следственные действия или допрашиваете подозреваемого? Никаких сексуальных домогательств по отношению к ней не применялось, поскольку на стенках вагины отсутствуют какие-либо повреждения, отсутствуют следы спермы…

— Он мог использовать презерватив, — сказал Спенсер.

— Кто? Убийца? И что, прежде чем начать ее насиловать, он объявил: «Извините меня, подождите, пока я надену вот это»? Очень уж замысловато выглядит. Или он попросил ее подержать немножко подушку, пока он приспособит презерватив, или он подложил подушку под ее разбитую голову, чтобы так было удобнее? Нет, детектив. Я уже вам сказал: мотивы могут быть любыми, но секс исключается.

Спенсер хотел сказать, что секс никогда не исключается. Он не мог поверить в это, ему так хотелось, чтобы обнаружилось, что на нее напал какой-то посторонний злодей, не имеющий отношения к ее окружению.

— Я передам вам для работы образцы волос и крови, — произнес Спенсер, потупившись.

— О, у вас они есть? Господи, я возьму их с собой в лабораторию.

— Какую лабораторию вы имеете в виду — в Селлмарке? В Южной Каролине? Но на это же уйдут месяцы! — воскликнул Спенсер.

— Не нужно паники. Соответствующая аппаратура есть и у нас в Конкорде.

— И сколько времени это займет?

— Вы нетерпеливы, детектив О'Мэлли. Минуту назад у вас вообще ничего в деле не было.

— А на этот раз ошибаетесь вы, доктор. Дело у меня почти готово, еще со вчерашнего дня. Мне не хватало только нескольких свидетельств. Так сколько нужно будет ждать результатов анализов?

Доктор Иннис задумался и, прикинув, сказал:

— Несколько дней. Может быть, неделю.

— Неужели нельзя побыстрее?

— Детектив, в штате Нью-Хэмпшир проживает один миллион человек, и на всех только один медицинский эксперт — это я. В городе Хановер проживает десять тысяч человек. Подождете.

Спенсер кусал губу, но повысить голос на коронера не решился.

— Она была пьяна?

— Пьяна? — Доктор Иннис удивленно вскинул глаза. — А почему вы это спросили?

— Была или нет?

— Не думаю. Я имею в виду, что, пока не получен анализ крови, точно сказать нельзя, но в желудке у нее ничего обнаружено не было, он был совершенно пустой.

Спенсер настойчиво спрашивал:

— Когда вы будете знать определенно? — Но он мог бы поспорить, поставив на кон свою зарплату, что свой последний переход по перилам моста Кристина Синклер Ким совершала трезвая.

— Я же вам сказал, детектив-сержант, — произнес доктор Иннис, негодуя. — Через несколько дней.

— Хорошо. Протокол вскрытия готов?

— Вам придется подождать, пока я его составлю. Я только что закончил вскрытие.

Спенсер опустился в одно из кресел, бормоча:

— В два часа ночи почему бы немного и не подождать.

Доктор Иннис, видимо, его услышал, потому что обернулся и ответил:

— Между прочим, детектив, я тоже работаю в два часа ночи.

— Мы оба работаем, доктор, — сказал Спенсер.

— Нет, детектив О'Мэлли, вы теперь не работаете, а только ждете. — И с этим он ушел, а Спенсер остался в холодной голой комнате один.

Он очень устал, и его мысли медленно двигались, приближаясь к Кристине, которая пятилась по снегу под горку. Что заставило ее сойти с тропинки? А потом ее толкнули, и она упала и не смогла дышать. Она пыталась сопротивляться, но не могла дышать. У Спенсера заболело сердце. Он пытался думать о чем-то еще — о Говарде Киме, о том, как ему пришлось жениться на девушке, которую он даже не видел в глаза. Он сделал это ради того, чтобы жить в Америке. Он женился на Кристине Синклер и взял деньги ее отца, чтобы обеспечивать жену. Где сейчас Кэтрин Морган Синклер? Адрес неизвестен. Мысли Спенсера перекинулись на Джона Генри Синклера. Как он умер? Самоубийство? Это кажется правдоподобным, поскольку его единственная дочь так оскандалилась. Но разве лучше вынуждать свою шестнадцатилетнюю дочку выходить замуж за корейца, которого она ни разу не видела, и отправлять ее с ним в Нью-Йорк? Может быть, Джон Генри Синклер действительно умер от сердечного приступа? У Спенсера у самого сердце заболело, когда он пытался сейчас перебраться вброд через эту лужу мерзости. Нужно обязательно найти Кэтрин Морган Синклер.

«Кристина, Кристина… Ответь: ты сопротивлялась? В эту глухую снежную ночь — ты боролась и кричала, мотала головой, дергалась задыхаясь, и так до самого последнего вздоха? А приближение смерти тебя удивило?»

Спенсер размышлял, уронив голову на руки. Разбудил его доктор Иннис. Он держал под мышкой конверт из плотной манильской бумаги.

— Вот, — произнес он мягко.

Спенсер уставился на него, протирая глаза. Он чувствовал себя невероятно дерьмово: веки отяжелели, а внутри было пусто, как будто оттуда все выкачали. Доктор же Иннис, напротив, выглядел посвежевшим и взбодрившимся. Он больше не потел и не страдал одышкой. У него даже порозовели щеки. «Этот человек расцветает, кромсая посреди ночи людские оболочки, которые покинула душа, — подумал Спенсер. — Как такие ночные существа называются? О них еще писала Энни Райе».

— Я сделал предварительный анализ крови, — сказал доктор. — И оказался прав. В крови никакого алкоголя, ни капли.

Спенсер кивнул. Воспаленные глаза щипало. Он спросил:

— Сколько сейчас времени?

— Пять тридцать, — ответил доктор. — Вам нужно пойти домой и немного поспать. Я сделаю анализы к понедельнику. Хорошо? А до тех пор вам остается пребывать в сомнениях. Ладно?

— А разве у меня есть выбор, пребывать или не пребывать? — сказал Спенсер, вставая и протягивая руку за протоколом вскрытия.

Доктор Иннис отодвинул его и, извиняясь, сказал:

— Он еще не готов. Я не могу точно установить время наступления смерти. До вчерашнего дня, пока она не появилась в морге, отсутствовало трупное окоченение, не было и следов разложения, отсутствует содержимое в желудке. Да и рентгеновские снимки еще не готовы, чтобы их можно было приобщить к делу. Протокол я пришлю вам в управление в понедельник.

Спенсер чувствовал себя так, как если бы у него во рту было полно ваты, и голова изнутри тоже была набита ватой.

— Насчет установления времени, когда наступила смерть, не очень беспокойтесь, — произнес Спенсер, еле ворочая языком. — Когда она умерла, мы знаем. Можете написать, что это произошло между десятью минутами второго и половиной второго ночи в среду двадцать четвертого ноября 1993 года.

— Вы в этом уверены?

— Да. Последний раз, когда ее видели живой, она находилась в сорока пяти метрах от места смерти. Это было в час ноль пять.

— Понятно. Она не могла умереть значительно позже?

— Нет. Она была полностью обнажена, а на дворе был мороз. Ей следовало повернуться и бежать домой. Я убежден, что она так и собиралась поступить, но что-то ей помешало. Через лес она никогда домой не возвращалась.

— Да, вы правы, правы. Прекрасно. Напишем: смерть наступила между часом десятью и часом тридцатью. — Иннис что-то написал на конверте. — Кстати, волосы у нее под ногтями оказались не человеческими. Вероятнее всего, это собачья шерсть.

— О, — сказал Спенсер. Он так устал, что не хватало сил даже на разочарование. — Тогда сделайте, пожалуйста, для нас анализ крови. Хорошо?

Пять тридцать утра. Это было слишком, даже для него. Он был на ногах уже двадцать один час. А чувствовал себя так, как будто провел на ногах не двадцать один час, а сто двадцать один.

Спенсер поехал домой, в Хановер. Было еще совсем темно, но небо уже начало приобретать металлический оттенок зимнего рассвета. Он втащил себя в квартиру и посмотрел на свое кресло. Есть или пить виски было слишком поздно или, наоборот, слишком рано. Спенсер снял свои коричневые ботинки, с носками вместе, а потом заглянул в пустой холодильник. Ему захотелось задернуть шторы, но потом он передумал — ведь было уже утро — и направился в спальню, думая, что сможет поразмышлять обо всем: и о крови, найденной под длинными красными ногтями, и о следах, оставленных коленями на груди Кристины, о самой Кристине, о ее письмах, о Говарде, за которого она вышла замуж, и об Альберте, которого она любила, и о «Красных листьях», которые, наверное, расцветут, получив ее состояние. Вместо этого он упал на постель и мгновенно заснул.

Спенсер вскочил с постели как ужаленный. На часах было десять тридцать, суббота. Так дневальный вскакивает со стула, когда в казарму входит инспектор и застает его спящим. Через несколько секунд Спенсер осознал, что звонит телефон.

Это был Уилл: он хотел узнать, придет ли Спенсер сегодня на работу.

На что тот возмущенно ответил:

— Как же, разве можно бросать расследование убийства посередине? Конечно, приду.

— Отлично. Потому что я уже в управлении. Только особенно долго задерживаться здесь не собираюсь. Иннис прислал по факсу протокол вскрытия. Очень интересный.

— Ага. Думаю, что интересный.

— Установлено, что смерть насильственная.

— Да, можно сказать и так.

— Нам надо получше проверить этих ребят. Как ты думаешь?

— Как и ты, — сказал Спенсер.

— Ты уже видел газеты, Трейси?

— Да нет, откуда. Ты же знаешь, что у меня не было времени.

— Не глупи, Спенс. Обязательно купи по дороге. На первых полосах всюду Кристина. Везде написано, что ее убили.

— Превосходно, — сказал Спенсер. — Эти невежды могут писать все, что им заблагорассудится. — Он попросил Уилла позвонить в Бостон Френки Абсалому и предложить ему немедленно приехать в Дартмут, а также спросить Френки, может ли кто-нибудь подтвердить тот факт, что он действительно находился в библиотеке Фелдберг в ночь, когда погибла Кристина.

— Ты что, думаешь, что он тоже к этому причастен? — спросил Уилл.

— А откуда нам знать? Мы его даже не видели. Ее кто-то убил; возможно, и он.

— А мотивы, Трейси?

— Пусть он здесь появится, тогда и выясним.

— Ладно. Я думаю, мы должны тщательно проверить алиби наших приятелей.

— Какие алиби?

Уилли промолчал.

— Уилл, послушай, сходи в библиотеку Фелдберг на третий этаж и опроси студентов. Может быть, там найдется еще кто-нибудь, кто занимался в ночь на двадцать четвертое ноября.

— Хорошо. Сейчас только десять тридцать. Я не думаю, что кто-нибудь из студентов уже проснулся так рано в субботу, — ответил Уилл. — И я уже говорил с кучей ребят в библиотеке Фелдберг и со всеми, кто тогда вышел на улицу, когда мы ее нашли. Их набралось человек пятнадцать.

— Да?

— Что — да?

— Я сам не знаю, что за этим «да». Просто «да». Я представляю себе белого мужчину, скорее всего восточной национальности, метр восемьдесят ростом, килограммов под восемьдесят весом, который вначале ее толкнул, потом уселся ей на грудь и начал душить.

— О'Мэлли, так ведь ты описываешь себя.

— Уилл, сходи в общежитие к вахтеру и скажи, чтобы они повесили объявления.

— И что написать? — спросил Уилл. — «Разыскивается: живой или мертвый. Убийца Кристины Ким».

— Да, именно так. Или, если тебе захочется, можешь прибавить, что объявляется денежное вознаграждение за любую информацию о преступнике, которая приведет к его поимке, и так далее и тому подобное.

— Денежное вознаграждение? Ты что, думаешь, мы в Нью-Йорке?

— Ладно тебе, у нас в бюджете тоже кое-что есть.

— Да, есть. Твоя зарплата. Я поговорю с бухгалтером. Хотя, конечно, сильно сомневаюсь, что он выделит деньги. Кроме того, ты забыл — здесь в Дартмуте студенты совсем не бедные. Ты думаешь, они начнут рыть землю за какие-нибудь две сотни баксов?

— Конечно, нет. Там должно быть не меньше двух тысяч.

Уилл от души рассмеялся.

— Ладно, сделай, что можешь, а поговорим позже, — сказал Спенсер.

— Чем ты собираешься заниматься сегодня?

— Я? Я собираюсь заняться Альбертом Мейплтопом.

— В таком случае тебе предстоит море удовольствия. Мое присутствие необходимо?

— Нет, все в порядке. Затем я собираюсь съездить в «Красные листья». Поговорить с женщиной, которая руководит этим заведением. Хочешь поехать со мной?

— Нет, спасибо. После обеда я отваливаю домой до понедельника. Кстати, анализы крови до сих пор еще не пришли. И отпечатки пальцев тоже.

— Знаешь, в Нью-Йорке такие анализы в случае убийства делают за два часа, — проворчал Спенсер.

— Да, жаль, что мы не в Нью-Йорке.

Спенсер хотел повесить трубку. Уже было десять сорок пять. День все убывал.

— Звонили от прокурора, — сказал Уилл.

— Почему так поздно?

— У них людей не хватает и много дел…

— Уилл, — устало сказал Спенсер, — это все риторические вопросы.

Уилл продолжал говорить:

— …Но затем они увидели отчет коронера. И моментально это дело приобрело гриф «особой важности».

— Оно было делом «особой важности» с самого начала, — бросил Спенсер.

— Их, конечно, смущает, что нет никакой крови и очевидных следов борьбы. В общем, они интересуются, хочешь ли ты, чтобы они прислали своих людей для расследования…

— Только если желают, чтобы я уволился, — ответил Спенсер.

— Спенс, опять ты за свое. Они ведь только хотят помочь.

— Да, а потом сразу же и забрать все себе.

— Помочь найти убийцу. Ты понял?

— Нет, — сказал Спенсер. — Что еще?

Уилл сделал паузу, покашлял и, наконец, сказал:

— Они спрашивали, заготовили ли мы уже ордер на арест на чье-либо имя.

— Да. Если они еще позвонят, скажи, что на мою маму. Я заготовил ордер на арест моей мамы. Это она убила Кристину. Они что, над нами издеваются? — Спенсер не верил своим ушам и потому переспросил: — Окружной прокурор спрашивает, есть ли у нас кто-то на подозрении? Да, позвони им и скажи, что есть. Четыре тысячи студентов Дартмута и сто преступников, отбывающих наказание и отпущенных из тюрьмы в краткосрочный отпуск.

— Спенсер, они ведь только пытаются…

— Я знаю, что они пытаются, — прервал его Спенсер. — Позвони Иннису, попроси его ускорить анализы крови. И Ландерсу тоже — насчет отпечатков.

— Иннис и Ландерс сказали, что все будет готово в понедельник.

— Господи! Разве это нормально — уезжать на уик-энд во время расследования убийства?

— Лаборатория в Конкорде загружена под завязку.

— Ах да, я и забыл, ведь это же общеизвестно: День благодарения стимулирует совершение тяжких уголовных преступлений, — произнес Спенсер и повесил трубку.

Телефон немедленно зазвонил снова.

— Я только хотел еще спросить, — сказал Уилл, — что не вижу содержимого ее банковского сейфа.

— Я эти вещи вчера пометил как вещественные доказательства, — сказал Спенсер.

— Я это только и хотел спросить, — сказал Уилл.

— Ладно, не беспокойся. С этим все в порядке. — И Спенсер повесил трубку во второй раз.

Он принял душ, затем оделся в брюки хаки и темно-голубой свитер. Приладил кобуру из коричневой кожи со своим короткоствольным «магнумом». Тщетно поискал растворимый кофе. У Энди О'Мэлли так и не нашлось времени приучить его пользоваться кофеваркой, поэтому он хранил ее в шкафу в качестве сувенира. Спенсер взял банку колы и сел за стол на кухне. Смахнул с него на пол старые газеты и высыпал содержимое банковского сейфа Кристины.

Он начал осторожно перебирать бумаги, чтобы найти что-нибудь о ее отце и об Альберте. Он просто искал, ощущая, как среди этих бумаг трепыхается ее душа, как птица в клетке.

Письма от бабушки были наполнены жалобами разного рода, и главной темой там была искренняя тоска по Кристине. Бабушка писала, что очень по ней скучает, скучает по детям, играющим у озера.

«Каким детям?»

Спенсер еще раз внимательно всмотрелся в фотографию Кристины-подростка, где она держала бумажного змея. На ней она выглядела исключительно аккуратной, ухоженной, волосы были коротко подстрижены и причесаны, она улыбалась, а позади нее был виден пролив Лонг-Айленд. Между девочкой и проливом виднелась низкая каменная стена и кусочек берега. По времени это выглядело как поздняя осень — листья все уже опали. Кристина на фотографии счастливо и широко улыбалась.

«Гринвич, — подумал Спенсер. — Гринвич, штат Коннектикут».

Снова зазвонил телефон. Уилл нашел кое-какие деньги для вознаграждения — они оказались заложенными в бюджет управления — и собирался попросить в колледже повесить объявления на административных корпусах, библиотеках и общежитиях.

— Сколько они дали?

— Пять сотен баксов, — со значением произнес Уилл, как будто пять сотен баксов были пятью тысячами.

— О, — сказал Спенсер, имитируя восторг, — отлично. Ну, если это не поможет нам найти убийцу, тогда уже ничто не поможет.

Он вернулся к бумагам Кристины. Об отце ничего. Наверное, она порвала то его письмо, где сообщалось, что он от нее отказывается.

За одним из писем бабушки Спенсер обнаружил записку, адресованную «Самому дорогому на свете Альберту».

Спенсер быстро ее развернул. Письмо, за которым лежала эта записка, не имело к ней никакого отношения, и записка к Альберту не имела ничего общего с письмом бабушки. В записке к «Самому дорогому на свете Альберту» говорилось:

«Прошу тебя, пожалуйста, не делай так, чтобы слова Бернарда Шоу могли иметь отношение к тебе…

Она заставляет тебя желать своего собственного крушения.

Любящая тебя Кристи».

Спенсер перечитал эти слова снова и снова, пока они не врезались в его память навсегда. Но эти слова не имели никакого смысла ни при чтении в первый раз, ни в сотый.

Записка была написана на обрывке старого листка бумаги и запрятана между конвертами, картинками и салфетками, как будто отыскать ее должен был только Альберт, а больше никто.

— Ладно, Альберт. Начнем, — громко произнес Спенсер, поднимаясь из-за стола с запиской. — Выходи, твой черед!

Спенсер поехал в общежитие Хинман в час тридцать. День был серый и облачный. В общем, декабрьский.

Альберт оказался на месте, один в своей комнате. Они вежливо кивнули друг другу.

— Вы располагаете временем? — спросил Спенсер. — Хотя бы небольшим. Мне бы хотелось, чтобы вы со мной проехали в одно место. Я хочу вам кое-что показать.

— Конечно, — сказал Альберт, надевая кожаную куртку. — Я рад помочь вам чем могу.

— А Аристотеля мы взять с собой можем? — спросил Спенсер.

— А вот это, наверное, не стоит. Он очень беспокойный.

— Он отличный пес. Мне бы хотелось взять его тоже.

Альберт пожал плечами:

— Ладно. Пошли.

Они поехали. Спенсер свернул направо и пересек реку, естественную границу между штатами Нью-Хэмпшир и Вермонт, и двинулся дальше, через изящный маленький вермонтский городок под названием Норвич по двухрядной дороге мимо голых деревьев, заснеженных холмов, ферм и белоснежных, как будто вымытых домиков в колониальном стиле.

— Куда мы направляемся? — беспечно поинтересовался Альберт.

— А вам никогда не приходилась ездить по этой дороге?

— И куда же она ведет? — спросил Альберт менее добродушно.

— Где-то там на вершине горы есть одно местечко. Очень милое. Вроде базы отдыха. Мне бы хотелось показать его вам.

Остаток пути они ехали молча. Аристотель на заднем сиденье часто и шумно дышал.

— Вот здесь мы повернем, — сказал Спенсер, делая левый поворот. — Узнаете это место, Альберт?

— Нет, — произнес Альберт угрюмо.

— Хм, а вот собака узнает.

Так оно и было. Пес оказался в знакомом месте, что демонстрировал его хвост, который находился в непрерывном движении.

— Аристотель принадлежал Кристине, — пожал плечами Альберт.

Они поднимались в гору по узкой дороге, а Спенсер наблюдал за псом. Первый домик на Аристотеля не произвел впечатления. Он смотрел прямо перед собой и часто дышал. На вершине горы обнаружилась ровная площадка с двумя деревянными домиками сельского типа, обращенными фасадами на вермонтские холмы.

Спенсер припарковал машину и вышел.

— Прекрасный вид, — сказал он. — Исключительно умиротворяющий.

Альберт на это замечание никак не отреагировал. Он тоже вышел из машины и молча стоял у дверцы. Зато Аристотель пришел в такое возбуждение, что с лаем начал бегать от одного домика к другому.

— Счастливый пес, — сказал Спенсер.

— Да, счастливый, — эхом отозвался Альберт.

Спенсер повернулся к нему и спросил:

— Вы узнаете это место?

— Нет, — сказал Альберт.

— Неужели? Пойдемте проверим регистрационную книгу.

Альберт молчал. Спенсер внимательно за ним наблюдал.

— А зачем это нужно? — спросил, наконец, Альберт, а затем, помедлив, добавил: — Ну что ж, пошли, — и направился к домику, который ближе к вершине. Он поднялся по ступенькам впереди Спенсера и открыл дверь. Спенсер медленно следовал за ним.

Книга регистрации лежала на перегородке рядом с дверью. В домике было натоплено. Внутри он выглядел очень уютным, был декорирован деревом, книгами и чеканкой. На полу лежал ковер, стояли комфортабельные кресла. И повсюду книги. Много книг. Когда Спенсер звонил, справляясь насчет Фаренбрея, ему удалось выяснить, что мать владельца отеля работала в городской библиотеке. Очевидно, ей хотелось привить свою любовь к книгам всем, кто останавливался в ее домиках.

— Смотрите, — сказал Альберт.

Спенсер стал листать записи в регистрационной книге начиная с прошлого лета. Там не было никакой Кристины Ким или Кристины Синклер и, конечно, там не было Альберта Мейплтопа. Тот факт, что не была зарегистрирована Кристина, Спенсера не удивил. Он снова внимательно пробежал глазами все фамилии — и опять ничего.

— Вы удовлетворены? — спросил Альберт.

Спенсеру это не понравилось, и он не стал этого скрывать.

— Да, очень, — ответил он, захлопнув регистрационную книгу. — Но все же скажите мне одну вещь: если вы никогда здесь не были и это все для вас ново, как вы узнали, что можно сразу войти и что не нужен ключ? Как вы узнали, что дом не заперт?

Альберт наконец-то выдал себя: испугался. Правда, только на мгновение, но большего Спенсеру и не нужно было. Стало очевидно, что Альберт врет.

— Знаете, ведь это Вермонт, — проговорил Альберт, как бы легкомысленно рассмеявшись. — Здесь, слава Богу, не Нью-Йорк. Каждый знает, что может войти сюда, ни у кого нет ключей. Люди здесь пока еще доверяют друг другу.

— Это верно, — сказал Спенсер.

— Зачем вы привезли меня сюда, детектив? Определенно не для того, чтобы ознакомиться с регистрационной книгой?

— Будем беседовать здесь или вернемся в полицейское управление? Как вы предпочитаете?

Поскольку Альберт молчал, Спенсер спросил снова:

— Так как же?

— О чем вы хотите говорить? — спросил Альберт. Он стоял, обволакивая своей теплой улыбкой, засунув руку во внутренний карман кожаной куртки. Его черные глаза сияли. А на улице Аристотель, не обращая внимания на холод, пытался прорыть туннель под широким дубом.

— Расскажите мне о Кристине.

— Что о ней рассказать?

В домике было так мило, что Спенсеру хотелось затопить камин, расслабиться в этом глубоком кресле и забыть о погибшей.

— Скажите, — произнес Спенсер, — вы ее любили?

Альберт некоторое время смотрел на него, а затем произнес, причем без тени волнения:

— О чем вы говорите?

— Вот вы спрашивали, о чем мы будем говорить, — сказал Спенсер. — Отвечаю: о вас и о ней. Правда, вам следовало рассказать об этом раньше, еще, когда мы беседовали в прошлый раз.

— Мне нечего рассказывать, — сказал Альберт, глядя прямо в глаза Спенсеру. — Ни тогда, ни сейчас.

— Альберт, ну зачем вы так? Когда она была жива, вы всячески отрицали какую-либо связь с ней. Ну это еще как-то понять можно. Но зачем отрицать, когда ее уже нет? Будьте мужчиной. Она умерла. И она так вас любила! Почему вы лжете?

— Я не лгу, — ответил Альберт чуть тише и опустил голову.

— О, пожалуйста, не надо. — Спенсер недоверчиво покачал головой. — Понимаете, все вы, ее друзья, выглядите довольно неприглядно. И вы, и Джим, и Конни, ваш друг Френки — его настолько это все ужаснуло, что он исчез.

Альберт вдруг поднялся и начал следить за Аристотелем, который бегал по участку.

Наконец он повернулся и с видимым усилием проговорил:

— Я не стал рассказывать вам тогда, потому что…

— Да?

— Потому что, — закончил Альберт, — это была ужасная ситуация. Мой рассказ ничего бы вам не прибавил, а только вызвал бы ненужные осложнения.

— Позвольте не согласиться.

— Нет, именно так. Я имею в виду, что Кристина погибла, но Конни жива и Джим тоже.

— И вы… Вы тоже живы.

— О, вы так думаете? — произнес Альберт срывающимся голосом, поднимая со дна души Спенсера волну скорби. — И что же вы видите во мне живого?

Спенсер задумался: «Альберт дышит — значит, еще жив. Альберт не голый, он не лежит под снегом, близкие друзья не оставили его там лежать целых девять дней. А она была красивая девушка, популярная в Лиге плюща, а когда умерла, оказалась никому не нужной». У Спенсера защипало глаза. От несправедливости. А может быть, просто от недосыпа.

— И не надо мне напоминать о справедливости, — вдруг сказал Альберт, как будто прочитав его мысли. — Каждый прожитый день для меня — пытка.

— Неужели пытка? — зло осведомился Спенсер. Лицо Альберта стало серым.

— Именно пытка, — прошептал он. Дрожащими руками он попытался взять в рот сигарету. — Мы были обречены, — продолжил он, затягиваясь «Мальборо». — Наша любовь была обречена. — Он посмотрел на Спенсера. — Я был не в силах отказаться от нее, когда она была жива, и уж подавно не откажусь после ее смерти. Мне только не хочется делать больно Конни, мне не хочется ранить Джима.

Спенсер принял позу, как если бы собирался встать и встряхнуть Альберта за плечи, но потом расслабился.

— Альберт! Конни уже знает правду. И Джим знает. Даже я знаю. И, насколько мне известно о вас…

— А вот этого не надо, потому что меня вы совсем не знаете, — прервал его Альберт.

— Нет надо, потому что я знаю вас много лучше, чем вы думаете.

— Вряд ли, детектив.

— Вы ездили с Кристиной в Эдинбург?

— Совсем не в том смысле, — проговорил Альберт, выпуская сигаретный дым себе на руки. — Вернее, да, мы ездили в Эдинбург. Мы оба специализировались по философии и ездили по программе обмена.

— Понятно. Эдинбург много значил для Кристины.

— Да.

— Кристина сохранила пакетики с картонными спичками из мест, где вы останавливались, и салфетки из пабов, где вы бывали.

— Неужели?

Что присутствовало в его голосе? Сожаление? Нежность? Беспокойство? Альберт был непроницаем.

— Альберт, как вы могли жить здесь и делать вид, что Конни ничего не известно?

— Я не считал, что ей что-то известно.

— В самом деле? Тогда почему она ударилась в панику в час ночи и принялась отчаянно искать вас повсюду?

— Иногда она становится… приходит в сильное возбуждение. Конни очень страстная натура, — вздохнул Альберт.

— Страстная? Приходит, говорите, в сильное возбуждение? Да она чуть с ума тогда не сходила! Обычно, если все в отношениях между любящими людьми нормально, такой реакции быть не может. Вот если между ними есть ложь, то тогда да. Особенно если тут замешана еще одна женщина. Тогда да. В этом случае все это имеет вполне определенное название: обман, предательство. Вы просто-напросто предавали Конни.

— Я никого не предавал, я вам говорю. Никого.

— Ну а Конни тоже так считала?

— Да. Я так думаю. Но куда вы все клоните, я никак не пойму?

— Послушайте, — сказал Спенсер, — вы настолько привыкли лгать насчет себя и Кристины, что все еще не можете остановиться. Я прошу вас, остановитесь. Сейчас. Понимаете, ваше вранье не только меня сильно злит, оно вас подводит.

Они вышли на улицу и остановились рядом со старым гамаком, который был засыпан снегом. Альберт поежился и задернул молнию на куртке. Потом вздохнул и разоткровенничался:

— Послушайте, я не вру. Вы не можете себе представить, как отвратительно я себя чувствую из-за всего этого.

Спенсер молчал, он был разочарован. Тот разговор, на который он рассчитывал, не состоялся. Здесь так красиво: горы, снег, долина внизу, но любоваться всем этим желания не было. Потому что в его душе накапливался неприятный осадок, вызванный общением с этим субъектом, который стоял перед ним. И он с каждой минутой нравился Спенсеру все меньше и меньше.

— Альберт, что вы за человек? Что за люди были вы с Кристиной? Ведь Конни так вас любит! А Джим любит Конни…

Альберт фыркнул.

— Зачем вы подсовывали дерьмо и заставляли их его есть? — продолжил Спенсер. — Зачем? Почему непременно надо было общаться и каждодневно лгать, вместо того чтобы порвать с ними всяческие отношения, и пусть бы каждый шел своей дорогой?

— Потому что мы были друзья и хотели оставаться друзьями. А, кроме того, мы с Кристиной все равно не смогли бы ужиться друг с другом. Детектив О'Мэлли, послушайте: мне предстоит прожить со всем этим до конца жизни. Я пытаюсь приукрасить действительность только для Конни, чтобы для нее все это не было таким болезненным, я пытаюсь остаться хорошим другом Джиму, я пытаюсь оставить все это позади. Мы с Кристиной так и не смогли освободиться друг от друга, но ее уже нет, и, значит, все кончено. Мне осталось теперь заботиться о тех, кому еще предстоит жить.

— О тех, кому еще предстоит жить, говорите? — Спенсер вспомнил кровь под ногтями Кристины и царапину на щеке Конни. — Разрешите спросить вас кое о чем, Альберт, — резко проговорил Спенсер. — Это касается времени, когда все еще были живы. Возможна ли была такая ситуация, когда Конни, узнав о вашей связи с Кристиной, так помутилась рассудком, что оказалась способна ее убить?

Спенсеру показалось, что Альберт испугался. Причем сильно.

— Детектив, я… — произнес он заикаясь, — я не знаю… конечно, нет… Я имею в виду, о чем вы таком говорите? Конечно, нет.

— Конечно, нет? А вот под ногтями Кристины найдены следы крови. Я не собираюсь сейчас делать никаких поспешных заключений. Придется подождать до понедельника, вот тогда и сделаем.

— Кровь? — Альберт пришел в возбуждение. — Вот как? Но это, скорее всего, ерунда какая-нибудь.

— Альберт, ваша возлюбленная была убита. А вы говорите — ерунда.

Альберт начал прикуривать еще одну сигарету, но у него не получалось, сильно дрожали руки.

— Нет, детектив, нет. Я уверен… я уверен, это просто… Нет, действительно, это ерунда. Поверьте мне.

— Альберт, это Конни убила Кристину? И вы соучаствовали в этом?

— Нет! Конечно, нет, конечно… — Его голос сорвался. Сигарета упала в снег. — Господи… Я просто не понимаю, что происходит.

— Я скажу вам, что происходит: вы свели ее с ума своим враньем. Любой здоровый человек свихнется от такого.

— Я не сводил ее с ума! И она не свихнулась. Мы обручились на Благодарение.

— Это звучит очень убедительно. А как насчет Кристины?

— Я же говорил вам: Кристина и я… мы покончили с этим, пытались покончить. Она не хотела, чтобы наши отношения продолжались таким образом, когда надо было прятаться и обманывать, она только… Она знала, что мы с Конни собираемся обручиться. У нас все было решено.

— А все-таки, почему вы не остались с Кристиной?

Вначале Альберт не ответил, а затем, после долгой паузы, произнес грустно:

— Я же говорил вам, детектив, мы не смогли бы ужиться друг с другом. Характеры были слишком разные.

— Почему?

«И кто, черт возьми, думает о таких вещах, когда любишь? — подумал Спенсер. — Характеры слишком разные? Они же учились в одном колледже, Господи!»

— Джим и Кристина больше подходили друг другу. Он стремился достичь успеха. Для нее он был то, что надо.

— А вы? Достичь успеха не стремились и поэтому лучше подходили для Конни?

— Не знаю. Никогда по-настоящему над этим не задумывался.

— Никогда не задумывались над этим? Как давно вы встречаетесь с Конни?

— Примерно три года.

— И ни разу не задумывались над тем, подходите ли вы ей?

Альберт поморщился.

— Понимаете, — нехотя проговорил он, — мне кажется, я перестал размышлять о таких вещах после того, как осознал, что я не подхожу никому.

— Никому? Сюда вы включаете и Кристину?

— Послушайте, детектив! Мы оба были без гроша, я до сих пор не знаю, как распоряжусь своей жизнью, а тогда, когда у нас все начиналось, и подавно, но она хотела стабильности, карьеры, достойной жизни. У нас были совершенно разные жизненные устремления.

— Оба без гроша? Ну, тут вы крупно ошибались.

— Очевидно, — саркастически усмехнулся Альберт.

— Она никогда не говорила вам, что является наследницей большого состояния?

— Нет, не говорила.

— А вы не считаете, что это странно? Ваша возлюбленная не сообщает вам о главном: что может стать миллионершей?

— Да, я думаю, это очень странно. Но она мне ничего не говорила.

— Мне бы хотелось знать почему.

— Не знаю. Почему бы вам не спросить ее?

Некоторое время Спенсер холодно поедал глазами Альберта, затем извлек записку Кристины и придвинул к его лицу.

— Скажите, это имеет для вас какой-то смысл?

Альберт откинул голову назад, пытаясь прочитать написанное:

— Что это?

— Не знаю. Содержимое своего банковского сейфа Кристина завещала вам. Для вас это плохо, потому что ее убили, и все это будет фигурировать на суде в качестве свидетельства. Так что это означает?

— Откуда мне знать, черт возьми?

— «Она заставляет тебя желать своего собственного крушения». О чем тут говорится?

— Понятия не имею.

— Вам не кажется, что на слове «желать» она поставила специальное ударение?

— Я действительно понятия не имею, — ответил Альберт, снова взглянув на записку.

— Кристина специально написала это на обороте старого письма. Она написала дату — смотрите: «23 ноября 1993 года». Вот что тут написано. Она адресовала это вам и умоляла, чтобы эти слова не имели отношения к вам. Что это значило?

— Детектив, откуда я знаю? — Альберт сухо рассмеялся. — Кристина порой бывала очень странной.

— Да, вы правы. Но теперь к ее странностям прибавилась еще одна — она мертвая.

Альберт уронил голову:

— Да. Мертвая.

Спенсер убрал записку.

— Я могу ее взять? — спросил Альберт.

— Конечно, нет. «Она заставляет тебя желать своего собственного крушения». Я хочу, чтобы эти слова приобрели для меня какой-то смысл.

— И для меня, — вздохнул Альберт.

Спенсер замолк. Альберт тоже. Спенсера раздражало что-то еще, чего он пока понять не мог.

— Мне бы хотелось, — попросил он, — чтобы вы снова рассказали, как познакомились с Кристиной.

— Я вам говорил, у нас были общие занятия.

— Общие занятия, — повторил Спенсер. У него вдруг начали стучать зубы. — Когда это было?

— На первом курсе, я вам уже это говорил.

Спенсер кивнул и посочувствовал:

— Дартмут. Чудный колледж! Дорогой, правда. А у вас нет родителей. Как же вы ухитряетесь платить за него?

— Стипендия, пособия, кредит.

Спенсер задумчиво потер лицо и полюбопытствовал:

— А сколько придется потом выплачивать за специализацию по философии в Дартмуте? Наверное косых [38] восемь, не меньше?

— Не думаю, что я им должен восемь косых.

— Нет, конечно, нет, — произнес Спенсер, надеясь, что Альберт заметит сарказм в его голосе. — И сколько же, по-вашему, вы им должны?

— Не знаю.

— Много, наверное?

— Наверное.

— Ну так эти деньги Кристины…

— Что за деньги Кристины? — резко прервал его Альберт.

— Дайте мне закончить. Эти деньги со счета Кристины, которые вы разделите с остальными наследниками, — они ведь составят больше трех миллионов долларов. Их, наверное, будет достаточно, чтобы покрыть ваши долги. Вы так не считаете?

— Да. Но все же я не хочу брать ее деньги.

— Понятно. Вы гордый. Это что, появилось у вас недавно?

— О чем вы говорите?

— О чем я говорю? Как по-вашему, я похож на идиота?

— Нет, — сказал Альберт, глядя в глаза Спенсеру.

— А мне кажется, вы держите меня за круглого идиота.

— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет.

Спенсер стиснул зубы и подошел к Альберту ближе.

— Она платила за ваше обучение, Альберт. Она за это платила, и поэтому вы не должны колледжу ничего, ни единого пенни.

Альберт не ответил. По вермонтским холмам гулял ветер. Аристотель лежал на снегу и грыз палочку. Было очень тихо. «Неудивительно, что ей нравилось сюда приезжать, — подумал Спенсер. — Но с ним?..»

— Ну и что… даже если это и так? Если она платила, — отозвался, наконец, Альберт. — Ну и что, если она платила? Такого закона нет, чтобы это запрещалось.

— Да, такого закона нет. Но есть закон, запрещающий врать офицеру полиции. Так вы по-прежнему считаете меня идиотом? — снова спросил Спенсер.

— Нет!

— Альберт, — Спенсер повысил голос, — она платила за ваше обучение с первого года, как вы начали заниматься в Дартмуте.

— Ну и что?

— Альберт, — медленно повторил Спенсер, — она платила за вас с самого первого дня. Как могла она платить за ваше обучение, если вы говорите, что познакомились с ней только на первом курсе?

Альберт не ответил. Затем он вскинул глаза и вгляделся в Спенсера. В этом взгляде было что-то такое, что по спине у детектива пробежал озноб. И к погоде это отношения не имело, в этом он был уверен. Внезапно Спенсер понял, что в любой момент может умереть, прямо сейчас, прямо здесь, среди этих покрытых снегом гор, и вполне вероятно, Аристотель будет откапывать его, разрывая своими лапами снег.

Как он мог проявить такую беззаботность и приехать в столь пустынное место с человеком, которого совсем не знает?! Он приехал сюда один, и никто не знает, где он сейчас и с кем. Спенсер вдруг осознал, что до сих пор никого из друзей Кристины всерьез не принимал.

Альберт, должно быть, прочитал его мысли, потому что его холодные темные глаза стали еще холоднее.

— Вам не следует ни о чем беспокоиться, детектив. Я не убивал ее, и вам тоже не нужно ничего опасаться. — Он сделал паузу. — Ведь вы сейчас испугались, правда? Вы подумали, что загнали меня в угол и я могу решиться на что угодно? — Он громко рассмеялся. — Не беспокойтесь, детектив О'Мэлли. Я вовсе не загнан в угол и не имею никакого желания там оказаться. Вы правы: мы познакомились друг с другом раньше. Незадолго до поступления в Дартмут. Я могу рассказать вам об этом подробнее, но знаю, что это не может быть связано с гибелью Кристины.

— Это не ваше дело, Альберт, — спрашивать и решать, — произнес Спенсер.

— Вы правы. Что я знаю? Я всего лишь студент, специализирующийся по философии.

«А вдобавок ко всему ты еще и лжец», — подумал Спенсер и резко бросил:

— Пошли!

Альберт пошел было к машине но и вдруг остановился.

— Подождите минутку, — сказал он. — Постойте. Я сейчас вернусь.

— Вы никуда не пойдете.

— Подождите. Мне нужно кое-что забрать.

— Нет, Альберт. Не нужно.

— Я вернусь сейчас же, — проговорил Альберт и направился к домику.

Спенсер мгновенно преградил ему дорогу и приказал:

— Альберт. Я сказал «нет» и настаиваю на этом. Нет. Я не знаю, что такое вы хотите забрать отсюда, но вы это не заберете.

Альберт смотрел на него, не двигаясь, не шелохнувшись, пристально, не моргая.

— Детектив О'Мэлли, я хочу забрать ее пальто, — произнес он медленно и терпеливо. Его черные глаза горели. — Кристина забыла здесь свое пальто, и я хочу его забрать. Если желаете, пойдемте со мной.

— Альберт, не заставляйте меня вас арестовывать. Я могу сделать так, что вы проведете ночь в тюремной камере. И уверяю вас, сделаю это с удовольствием.

Но слова эти не произвели на Альберта того впечатления, какое они произвели тогда на Джима. Альберт не собирался делать карьеру политика. Альберту было на это наплевать. Его не заботило, проведет он или нет ночь в тюремной камере, и, чтобы Спенсер не сомневался в этом, он тут же и сказал:

— Детектив, ночь в тюремной камере стоит того, чтобы получить назад пальто Кристины. Ей-богу, стоит.

Спенсер придвинулся ближе, выхватил свой «магнум» и поднес его к лицу Альберта.

— Не двигаться, — проговорил он с угрозой. — Повернись кругом, ступай к машине и садись в нее. И не делай ни одного шага в сторону.

Альберт не двинулся с места. Ни одни мускул на его лице не дрогнул. Он, словно поддразнивая, сказал:

— А что будет, если сделаю, детектив? Вы собираетесь меня застрелить?

— Повернись кругом, Альберт, и возвращайся к машине, — выдавил Спенсер сквозь сжатые зубы.

Альберт улыбнулся широкой, белозубой, приветливой улыбкой. Он и Спенсер стояли на расстоянии чуть больше метра друг от друга. Альберт продолжал улыбаться. Затем в одно мгновение вскинул левую ногу и выбил «магнум» из руки Спенсера. Пистолет упал где-то в трех метрах в стороне.

Альберт, не переставая улыбаться, похвастал:

— К вашему сведению, у меня черный пояс по карате.

Спенсер резко рванулся вперед и сильно ударил его кулаком в солнечное сплетение, отчего тот повалился навзничь. Но Спенсер успел перехватить руку Альберта и заломил ее за спину.

— Черный пояс, говоришь? Как смеешь ты, сукин сын, угрожать мне, офицеру полиции, который представляет закон?

В ответ Альберт только тяжело дышал. Спенсер поднял его на ноги, еще сильнее закрутив руку, повел быстро к машине и швырнул его на заднее сиденье. Затем он связался по радио с Реем Феллом и приказал прибыть немедленно.

Спенсер поднял свой пистолет и встал рядом со своей «импалой», наставив «магнум» на Альберта.

Вначале они молчали. Альберт сидел на заднем сиденье, не глядя на Спенсера.

Через некоторое время Спенсер услышал его голос через дверцу машины:

— Хороший прием, детектив О'Мэлли, поздравляю. Но можете не сомневаться: если бы я хотел вас убить, вы бы давно уже были мертвы. Без всяких сомнений.

Спенсер не шелохнулся и только холодно произнес:

— А вы, мистер Мейплтоп, сели бы на электрический стул.

Альберт наклонился к окну, и лицо его осветилось знаменитой белозубой улыбкой.

— Для этого меня бы следовало еще поймать. А кто сказал, что это было бы просто?

Спенсеру пришлось простоять на холоде тридцать минут, пока, наконец, прибыл Рей Фелл. Машина Рея тяжело и неуклюже поднималась в гору, и Спенсер, наверное, в первый раз радовался встрече с Реем Феллом. Он приказал Рею нацелить пистолет на Альберта и, если тот пошевелится, пристрелить не колеблясь. Затем он направился к домику и обыскал там каждую комнату, пока не нашел пальто. Оно висело в большом стенном шкафу в одной из спален — единственная вещь. Старое темно-бордовое кашемировое пальто. Спенсер внимательно его осмотрел — ничего на нем подозрительного не было.

Он приложил пальто к лицу. Оно слабо пахло душистым мылом и чем-то еще. Спенсер понял, что пальто пахло Кристиной. Он снова приложил его к своему лицу и закрыл глаза, подумав, что не отдаст его Альберту, потому что сохранит для себя. Он глубоко вдохнул душистый аромат. Конечно, проще было разрешить Альберту взять его, но Спенсер в тот момент так мало о нем знал. Этот мерзавец — а у Спенсера уже не было никаких сомнений, что Альберт мерзавец, — вполне мог одном из шкафов спрятать оружие.

Спенсер привез Альберта в Хановер, в полицейское управление, и после прочтения ему прав Миранды [39] запер в небольшую камеру.

Через час Спенсер спросил Альберта, не хочет ли он кому-нибудь позвонить. Вначале Альберт не ответил, а затем, помолчав минуты две, сказал:

— Послушайте, детектив, мне совсем не хочется иметь неприятности.

— Замечательно, — усмехнулся Спенсер. — Ты не хочешь неприятностей. Да куда уж больше.

— Я не сделал ничего плохого.

— Да что ты говоришь? А угрозы офицеру полиции? А препятствие проведению расследования? Молись, чтобы я не выдвинул против тебя обвинение в нападении.

— Буду молиться, детектив. Может быть, мне повезет. — Альберт посмотрел на Спенсера сквозь прутья решетки.

Спенсер был так разозлен, что, когда поднимался со стула, случайно опрокинул небольшую настольную лампу.

В восемь вечера он позвонил Уиллу и рассказал, что произошло.

— Ты с ума сошел, — почти крикнул Уилл. — Как ты мог поехать туда один?

— Я поехал туда не один, — ответил Спенсер. — Я поехал туда с Альбертом в надежде как следует поговорить.

— Понятно. Вот почему ты упрятал его за решетку?

— Нет, я вынужден был упрятать его за решетку, потому что он оказал сопротивление.

— Ну и что ты собираешься теперь делать? Сейчас суббота, вечер. Суд закрыт, денег на залог у него, конечно, нет; на адвоката, наверное, тоже…

— Он должен был обо всем этом думать раньше.

— Он еще молодой, Спенс, — сказал Уилл. — В общем, оставь его там до утра и отправляйся домой. И постарайся об этом не думать.

Но Спенсер домой не пошел — не мог решиться его оставить. Он пошел в заднюю часть помещения и сел рядом с камерой Альберта.

— Вы не собираетесь снять с меня наручники? — произнес наконец Альберт.

— Не знаю, — ответил Спенсер. — Мне кажется, что и на ноги тебе, наверное, тоже следовало бы надеть наручники.

Альберт не ответил, и спустя некоторое время Спенсер подозвал его и снял наручники. Альберт сел на кровать, потирая запястья.

— Назови мне хотя бы одну причину, только хорошую, — подал голос Спенсер со своего кресла, — согласно которой я не должен продержать тебя здесь до понедельника, а потом не предъявить обвинение в убийстве Кристины Ким.

— Насчет причин не знаю, а вот в свое оправдание относительно того, что я ее не убивал, сказать кое-что могу.

— Кто же может поручиться, что ты не врешь? — спросил Спенсер.

— Потому что в момент гибели Кристины я сидел в комнате, отдыха рядом с парнем по имени Том и смотрел этот дурацкий кинофильм. Вот почему. Потому что я… — он сделал паузу, — любил ее. Вот почему.

Спенсер молчал.

— Потому что я любил ее больше всего на свете, — продолжил Альберт. — Да мне было бы лучше умереть, чем причинить ей боль. Я пошел бы ради нее под пули. Я ничего не боюсь, детектив.

— Я это вижу, — сказал Спенсер.

Они замолчали. Спенсер наблюдал за Альбертом. А тот сидел на постели и смотрел на свои руки.

— Альберт, я не понимал этого раньше и теперь не понимаю. Почему ты, любя Кристину, все же встречался с Конни? Я хочу понять, в чем тут был смысл?

Не поднимая головы, Альберт пожал плечами и сообщил:

— Я люблю и Конни. Это правда. Я только не влюблен в нее. Но она хороший человек, и она любит меня, поэтому не было никаких причин причинять ей боль.

— Причинять ей боль? А разве ты не думал, что, зная про твои действительные чувства, то есть ты в нее не влюблен, она испытывает боль тоже?

— Этого я от нее никогда не скрывал. Она знает о том, как я к ней отношусь. Она также знает, что из всех возможных кандидаток в жены я непременно выберу ее, потому что она хороший человек.

— Хороший человек? — Спенсер затаил дыхание. — Альберт, ты понимаешь, что ты говоришь? Ведь Конни могла убить Кристину.

Альберт решительно замотал головой:

— Нет. Нет, это невозможно.

— А я вот думаю: если бы мне довелось оказаться на месте Конни? И ты терзал бы меня своим враньем, а я подозревал бы, что ты спишь с моей лучшей подругой… Да я бы, возможно, убил ее еще раньше. Ее и тебя тоже.

Альберт не ответил. Спенсер ждал. Что ему еще оставалось? Хвататься, как утопающему, за соломинку?

«Если бы только эти трое не отказывались от денег в пользу «Красных листьев». Тогда бы я действительно имел в своем распоряжении кое-что.

Какое там, «кое-что» — сущий пустяк. Нет самого главного — во-первых, свидетелей, во-вторых, орудия убийства. У меня даже нет мотивов преступления. А это уже никуда не годится.

Итак… то, чем я сейчас располагаю, — это не более чем эмоции. Целая куча эмоций, которыми эти друзья оплели мертвую девушку. Но это тоже немало. Это даже много. Кристина убита. И есть следы на ее груди, оставленные коленями убийцы, а также кровь у нее под ногтями».

Спенсер чувствовал, что ключевой фигурой в этом клубке является Альберт, но вытянуть из него что-нибудь, кроме вранья, было чрезвычайно трудно. Вот уж настоящая заноза.

Ведь бывали же времена, когда Спенсер, только посмотрев на человека, мог понять о нем что-то очень важное. Энди говорила, что у Спенсера особенный дар. «И это вовсе не потому, — говорила она, — что ты такой уж слишком сообразительный (хотя он им был, она это признавала), и не потому, что имеешь располагающую внешность (это тоже было при нем), нет, Спенсер Патрик О'Мэлли имеет особый инстинкт и этим похож на степного волка». «И куда это все подевалось?» — удивлялся Спенсер.

— Послушай, — произнес он наконец, — я ничего о тебе не знаю, кроме того, что ты все время врешь. И как ты посмел напасть на меня?

— Я не нападал на вас. Вы наставили пистолет прямо мне в лицо. Я просто испугался и очень сожалею об этом инциденте. Понимаете, просто потерял контроль над собой.

Спенсер встал и иронически произнес:

— Выходит, это я виноват? Это из-за меня ты потерял контроль над собой? — Он засмеялся и двинулся к двери. — Спокойной ночи, Альберт. Дежурный полицейский принесет тебе бутерброды и что-нибудь попить.

Альберт подошел к железным прутьям и жалобно спросил:

— Вы собираетесь оставить меня здесь?

Спенсер улыбнулся:

— А я уж подумал, что ты действительно ничего не боишься. — С этими словами он вышел в коридор и направился домой.

К Альберту Спенсер возвратился в семь утра в воскресенье.

— Знаешь, — сказал ему дежурный полицейский, который охранял Альберта, — этот парень даже ни разу не прилег. Так и сидел всю ночь, опустив голову на руки.

Спенсер почувствовал укол совести. Он отпер ключом замок и открыл дверь.

— Выходи, Альберт. Пора.

Не говоря ни слова, Альберт поднялся и вышел.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — спросил Спенсер.

Альберт повернулся к нему.

— Мне нужно ее пальто, — тихо проговорил он. — Отдайте мне его, пожалуйста.

И снова Спенсер почувствовал укол, если не совести, так, по крайней мере, какой-то вины. Он открыл багажник своей «импалы» и достал пальто.

Альберт — опасный тип, Спенсер это понимал. В нем присутствовало какое-то качество, неизвестное Спенсеру, которое приводило его в беспокойство. Может быть, такое впечатление создавалось потому, что Альберт ничего не боялся? Да, возможно, и так. К подобным людям Спенсер всегда относился подозрительно.

Им было нечего терять.

Глава 7

КОНСТАНЦИЯ ТОБИАС

— Где ты был? — накинулся на Спенсера Уилл Бейкер, когда тот появился в понедельник утром. — Я искал тебя везде.

— Понимаешь, я… — открыл рот Спенсер и тут же замолк. — Я тут решил проехаться кое-куда.

— Проехаться?

— Да, в Коннектикут. — Спенсер сделал паузу и почувствовал, что бледнеет. — Уилл, мне надо тебе много чего рассказать. Я отыскал мать Кристины, Кэтрин Синклер.

— Кого? Господи, Трейси! И ты ради этого затеял такую поездку, когда расследование фактически на нуле? Вначале этот парень, Альберт, теперь мать Кристины. Плюс ко всему ты выглядишь — краше в гроб кладут. Что с тобой творится такое?

Спенсер швырнул на стол ключи от машины.

— Ты слышал, что я тебе сказал, Уилл? Хоть единое слово, из того, что я сейчас сказал, ты слышал?

— Я слушал тебя очень внимательно. Но какое отношение имеет мать Кристины ко всему этому дерьму, в котором мы копаемся? Послушай, мне тоже нужно рассказать тебе кое-что.

— Как тут дела? — спросил Спенсер, снимая куртку. Защищаться у него не было никаких сил.

Уилл схватил Спенсера за руку и потащил в холл. Через приоткрытую дверь комнаты для допросов Спенсер увидел Френки Абсалома.

— Откуда он взялся? — спросил Спенсер.

— Он приехал вчера вечером. Я звонил тебе, звонил…

— И в чем дело? Он что, сообщил что-то новое?

Уилл многозначительно расширил глаза и жарко прошептал:

Видимо, да, Спенсер. Но он ни с кем, кроме тебя, говорить не желает.

Спенсер сделал движение войти в комнату, но Уилл утащил его обратно.

— Сначала зайди к шефу. Он хочет тебя видеть.

— Немедленно?

— Думаю, что да.

Как только Спенсер закрыл за собой дверь, Кен Галлахер шлепнул на свой пластиковый стол стопу полдюжины газет.

— Трейси, где, черт возьми, ты вчера околачивался?

— Я был…

— Бейкер звонил тебе домой, наверное, тысячу раз. Абсалом сказал, что ему срочно нужно поговорить с тобой, а тебя нигде нельзя было найти! — Судя по всему, Галлахер был взбешен. — Он сказал, что не будет говорить ни с кем, кроме тебя. Так все-таки, где же ты был, черт возьми?

— Так ведь именно это я хочу сказать вам, сэр…

— Так скажи! Черт бы тебя побрал, я думал, ты проводишь расследование. Ведь это же убийство!

— Я проводил расследование и провожу, — тихо произнес Спенсер. — Я ездил повидаться…

— Ты знаешь, что это из-за тебя мы были вынуждены продержать Абсалома здесь всю ночь?

— Почему?

— Трейси, вопросы здесь задаю я. — Шеф помолчал несколько секунд, но потом ответил: — Потому что мы не знали: а вдруг в наших руках оказался убийца. Ну а теперь скажи: где ты был?

— В Коннектикуте, — быстро выпалил Спенсер, боясь, что его прервут снова.

— Зачем?

— Я ездил поговорить с матерью убитой девушки.

— С матерью убитой девушки? — Галлахер вздохнул и затих.

— Да, сэр, — поспешил продолжить Спенсер. — Она очень больна, живет в пансионате для выздоравливающих в Норуолке. Это на юго-западе штата Коннектикут, на берегу пролива Лонг-Айленд…

— Трейси! — воскликнул шеф. — Ты что, думаешь, я затих, потому что приготовился тебя слушать? Да я просто потерял дар речи… У меня нет времени слушать это дерьмо. Возможно, у нас тут рядом сидит убийца, а ты рассказываешь мне о какой-то матери. Да на хрена она мне сдалась?

— Сэр, — произнес Спенсер, заставляя себя оставаться спокойным, — это не просто чья-то мать. Это мать убитой девушки. Есть весьма тревожные предпо…

— О'Мэлли! Может быть, я еще не совсем ясно выразился? — Галлахер сунул под нос Спенсеру газеты. — Что это?

— Не знаю, шеф, — ответил Спенсер. — А что это?

— Это, это и это. — Галлахер показывал первые полосы газет, тыча указательным пальцем в заголовки. — Посмотри. Мы в каждой газете. Ты читал это?

— Нет, сэр, — тихо ответил Спенсер, подняв глаза от газет. — Я был слишком занят, чтобы читать газеты, сэр.

— О'Мэлли, перестань приставать ко мне со своим «сэр, сэр, сэр»… — Галлахер повысил голос. — Уезжая в четверг, я думал, что все под контролем.

— А все и так под контролем, — ответил Спенсер, подумав: «Кроме меня, который, видимо, через минуту из-под контроля выйдет».

— В самом деле? Тогда скажи мне: что это? — Галлахер вытащил из стопки ведущую местную газету и начал читать передовую: — «Расследование, проводимое управлением полиции Хановера, топчется на месте. Источники сообщают, что никаких идей о том, кто мог совершить это преступление, у них нет, так же как и улик».

Затем Галлахер показал Спенсеру похожие передовые в «Дартмуте», «Конкорд монитор», «Манчестер юнион лидер» и «Бостон глоб».

Спенсер посмотрел шефу в глаза:

— Ну и что?

— Трейси, — произнес Галлахер с угрозой в голосе, — перестань морочить мне голову. Я представил тебя к повышению, думал, что ты покажешь себя…

— Шеф Галлахер! — Теперь уже Спенсер повысил голос. — У меня нет сейчас времени «показывать себя». — Он тяжело дышал. — Я провожу расследование убийства. Что могут знать эти газеты? Они перепутали. Это у них нет никаких идей. Мы не собираемся предоставлять им свидетельства, которыми располагаем. По закону, мы прежде должны предъявить кому-нибудь обвинение. Шеф, вы должны согласиться, что такие действия единственно правильные.

— Только прошу тебя, О'Мэлли, не надо меня опекать. Газеты выставляют нас в неприглядном виде, а это наш город. Я не хочу выглядеть смешным в глазах наших людей, в глазах колледжа и Конкорда, чтобы они думали, что мы не справляемся с нашей работой.

— А кто говорит, что мы не справляемся с нашей работой? — Спенсер стиснул зубы. — Это газеты не могут выполнять свою работу.

— Но ведь они получили эту информацию от кого-то, а?

— Да, сэр. Я понятия не имею откуда. Может быть, логичнее было бы прессе по вопросу хода расследования переброситься хоть парой слов с нами?

— Трейси, можешь быть уверен: в канцелярии окружного прокурора эту муть тоже читали! — прогремел Галлахер. — Он тоже думает, что мы не можем выполнять нашу работу. Декан Дартмутского колледжа, сам лично, звонил Дейву Питерсону и хотел знать, что делается для того, чтобы найти убийцу девушки.

— И что, ему удалось связаться с окружным прокурором? — поинтересовался Спенсер. — Уверен: на месте его не оказалось. С его заместителем — та же самая история.

— Нет, сегодня утром они все были в канцелярии! Я говорил с Питерсоном, он уже весь дымится. И послал сюда целую кучу народа.

«А ведь какое это было бы облегчение, — подумал Спенсер, — если бы приехал помощник окружного прокурора (и не один), стал бы осуществлять надзор за расследованием, а еще лучше, если бы меня вообще отстранили, тогда я бы смог снова начать объезжать город, пить кофе у Лу и, можно было бы, наверное, начать регулярно питаться и посещать «Таверну Мерфи». Можно было бы снова всю зиму бездельничать, не думая ни о Кристине, ни о ее разрушенной семье».

Спенсер так подумал, но шефу ответил совсем другое:

— Ладно, а где были помощники окружного прокурора, когда они действительно были нужны? В пятницу они играли в гольф, в субботу и воскресенье — святое дело, у них выходной. — Это был выпад и против самого шефа. — В противоположность мне и Уиллу, которые работали не останавливаясь начиная с четверга.

— И без всяких результатов! Я, например, не считаю твою поездку в Коннектикут работой.

Спенсеру стало жарко.

— Каких результатов вы хотите, сэр? — спросил он.

— Я хочу, чтобы был назван подозреваемый и, разумеется, задержан.

— Отлично, я хоть сейчас могу назвать и задержать подозреваемого, если вы хотите. Но для того чтобы задержать настоящего убийцу, потребуется много больше времени.

Шеф Галлахер вскочил на ноги. Спенсер стоял не двигаясь. Галлахер молчал и смотрел на Спенсера. Спенсер голову не прятал. После нескольких секунд этой томительной паузы Спенсер слегка поклонился и натянуто улыбнулся.

— Я прошу меня извинить, шеф, но мне надо идти допрашивать свидетеля.

— Они скоро будут здесь, О'Мэлли. И тогда ты уже не будешь допрашивать никого.

Спенсер воспринял это как угрозу:

— Так мне идти беседовать с Франклином Абсаломом? Или вы отстраняете меня от дела, шеф?

— Я не говорил, что отстраняю тебя от дела, О'Мэлли.

Вошел Уилл и молча замер в дверях, но потом решился нарушить тишину:

— Спенсер, звонит Питерсон. По-видимому, он получил какую-то новую информацию. Он хочет, чтобы ты подождал допрашивать Френки, пока не приедут их детективы.

— Почему?

— Наверное, ему показалось, что мы двигаемся недостаточно быстро.

— То есть надо теперь их ждать, чтобы с ними начать двигаться быстрее?

— Мы действительно двигались недостаточно быстро, — упрямо повторил Уилл.

— Для кого недостаточно? — ощетинился Спенсер. — Сегодня понедельник, а нашли ее в четверг во второй половине дня.

— Для колледжа, — сказал Галлахер. — Для Дартмута. Декан и президент колледжа испытывают большое давление со стороны студентов и их родителей. Мертвая девушка найдена рядом с общежитием, а заключение коронера ясно указывает, что это убийство. Газеты пишут об этом уже с пятницы. Все боятся, что в городе появился маньяк.

— Но вы объяснили им, что изнасилована она не была?

— Это не имеет значения. Уже известно, что за семьдесят два часа до смерти она имела половой контакт. А для напуганных обывателей это одно и то же.

— Согласен, погано, — сказал Спенсер. — Но это не моя вина.

— Никто и не говорит, что твоя.

— Но все-таки, как стало известно газетчикам, что она имела половой контакт?

Уилл пожал плечами:

— Должно быть, кто-то в канцелярии коронера видел протокол вскрытия.

— Замечательно. Просто чудесно! — воскликнул Спенсер. — Послушайте, я пойду и поговорю с Френки. Помощники окружного прокурора допросят его снова, если захотят.

Уилл покачал головой. Спенсер прошел мимо него, затем взял тайм-аут на пять минут и, чтобы успокоиться, направился к автомату с содовой водой, который стоял рядом, в помещении пожарной команды.

Спенсер вошел в маленькую белую комнату и закрыл за собой дверь. Он подошел к Френки Абсалому и поздоровался с ним за руку.

— Извини, Френк, что заставил тебя так долго ждать. Или мне лучше называть тебя Френки?

— Френки. Но как вам удобнее, так и называйте. Я к этому отношусь спокойно.

Спенсер сел.

— Меня продержали здесь всю ночь, — тихо произнес Френки, — потому что я отказался говорить с ними. Они думали, что это сделал я. Наверное, так?

— А это сделал ты?

— Конечно, нет! Но все же почему они продержали меня здесь всю ночь?

— Мой напарник, Уилл, очень недоверчивый. Тебе надо было поговорить с ним. Он бы тебя тогда отпустил.

— Да, понимаю, — громко произнес Френки, а затем снова тихо добавил: — У вас классное имя. Случайно не в честь Спенсера Трейси?

— Мои родители верны своим пристрастиям, — сказал Спенсер. — Если бы я родился девочкой, мама назвала бы меня Кэтрин [40].

Френки мягко рассмеялся:

— Да, и меня мама назвала Френки после постановки «Френки и Джонни» [41].

Спенсер улыбнулся:

— Но ведь во «Френки и Джонни» Френки — девушка.

— В этом-то и вся ирония, — сказал Френки.

Спенсер не мог удержаться от смеха. Френки сидел, взгромоздив ноги на стол, и был одет в тщательно отутюженные свободные клетчатые брюки, черно-белую пеструю вязаную фуфайку и черную бейсболку, надетую козырьком назад. Он выглядел как спортивный фанат, но ухоженный и даже холеный.

— Френки, не мог бы ты снять ноги со стола? Чтобы мы могли потолковать серьезно.

Френки убрал ноги.

— Значит, рассказывай, — улыбнулся Спенсер, делая глоток черного кофе. — Рассказывай.

— Но я уже все вам рассказал. Тогда по телефону, помните? Снова, что ли?

— Френки, тебе придется рассказывать одно и то же, по крайней мере, раз шесть, пока мы будем иметь дело с тобой. А потом еще будет суд, и тебе придется выступать перед большим жюри — это раз, отвечать на вопросы прокурора — это два и еще раз для адвоката — это три. Все твои рассказы будут запротоколированы, и, если в твоих показаниях обнаружится несоответствие, то есть если они не будут сходиться, защита может потребовать подвергнуть тебя судебному преследованию. Так что будь осторожен и одновременно искренен. Расскажи, как все это происходило.

— Хорошо, мне все понятно. — Френки понизил голос, его раскованные манеры исчезли. — Но я не хочу чувствовать себя доносчиком.

— Ты из-за этого не хотел возвращаться в Дартмут? — спросил Спенсер.

— Не хотел возвращаться? О нет. — Френки кивнул. — Хм, действительно да, что-то в этом роде… Я почувствовал во всем этом что-то нехорошее. Я думал, что лучше мне остаться дома и переждать.

— Вот как? Переждать, значит?

— Не очень долго. Я и сейчас себя чувствую так, как будто предаю своих друзей. Вы знаете, за такие дела мафия на меня надела бы железный ошейник.

— Но, Френки, здесь нет мафии, и твои друзья не крестные отцы. Никаких железных ошейников не будет, я тебе обещаю.

— Да. Но все равно я предаю своих друзей.

— Френки, ты же понимаешь, мы все являемся винтиками в колесах машины закона. Таковы правила обитания в нашей Вселенной. Поэтому давай начнем действовать сообразно этому. Рассказывай.

Френки снял бейсболку, внимательно ее осмотрел, а затем надел снова.

— Вы что, собираетесь прочитать мне лекцию на тему, что, мол, негоже замалчивать то, что знаешь, пока дьявол разгуливает по земле? — спросил он.

— Конечно, не собираюсь, — сказал Спенсер. — Но если ты считаешь, что тебе такая лекция необходима…

— Не думаю, что она мне необходима, детектив О'Мэлли.

Спенсер не спускал глаз с Френки:

— Надо понимать так, что, когда мы с тобой разговаривали по телефону, ты сообщил мне не все. Верно?

Френки кивнул:

— Верно.

— Френки. — Спенсер встал. — Господи! Что же ты? Это не очень хорошо с твоей стороны.

— Я извиняюсь. Я был так ошарашен и расстроен, ваш звонок тогда просто застал меня врасплох. Я не знал, что делать. Приношу извинения.

Спенсер сел снова и призвал его к разговору:

— А как я могу быть уверен, что на этот раз ты рассказал мне все?

— Потому что я расскажу. Увидите. — Френки опустил голову так низко, что бейсболка чуть не слетела на пол. Он поправил ее. — Я чувствую себя предателем.

— Ты все делаешь правильно. Понимаешь? Правильно.

— Это вы так говорите. Детектив Бейкер говорит так же. Но когда он говорит, я не чувствую, что это правильно.

— Френки, это ты убил Кристину Ким?

— Нет, да что вы! Конечно, нет. Вы что, смеетесь надо мной? Я даже зарезать курицу не могу. Я не смог бы этого сделать, даже если бы очень хотел. Пожалуйста, не надо так говорить, а то мне неприятно.

— Тогда говори: что произошло? Ты видел на мосту кого-то еще?

Френки поднял удивленные глаза:

— Да. А откуда вы знаете?

Спенсер не улыбался и не получал никакого удовлетворения от того, что оказался прав. Все это ему очень не нравилось.

— Это была Конни?

— Господи! Да. Но вы-то как знаете?

— Я все время подозревал, что Конни выйдет на улицу, чтобы найти Кристину, — сказал Спенсер. — Она очень туманно объясняла, где находилась в это время, но в комнате ее очень долго не было. Продолжай.

— Хм, вот так оно и было. Когда я возвратился из туалета и надел куртку, чтобы идти домой, то посмотрел в окно снова.

— Зачем ты это сделал?

— Я хотел увидеть, возвращается ли назад Кристина. Или она решила снова пройти по перилам. Или что-то еще. Я просто посмотрел в окно.

— В котором часу это было?

— Может быть, в час двадцать пять. — Френки снова опустил голову. — Я увидел Конни, — тихо проговорил он. — Я увидел Конни. Она шла по мосту, очень быстро, назад к Хинману.

Спенсер успокоился и откинулся на спинку стула.

— Она была одна?

— Да, одна.

— Как она, говоришь, шла?

— Быстро.

— Я имею в виду, она смотрела прямо перед собой, вперед или оглядывалась? Была ли она близка к тому, чтобы побежать?

— Нет, ничего из того, что вы сказали. Может быть, только близка к тому, чтобы побежать.

— Значит, прямо перед собой она не смотрела и не оглядывалась. Так, что ли?

— Я не заметил. В положении ее головы я не заметил ничего необычного. Мне кажется, она смотрела прямо перед собой.

— Понятно. И это все, что ты видел?

— Все. Клянусь. — Френки истово перекрестился.

— Ну-ну, полно тебе, — сказал Спенсер. — Чего ты так переживаешь? Ты же всего лишь свидетель.

— Я не видел, чтобы она что-нибудь делала. Ничего! Это правда.

Спенсер внимательно посмотрел на Френки:

— Я и не говорил, что ты видел.

— Ну я и не видел. Нет.

— Френки, у нас мало времени. Помощники окружного прокурора куда круче меня, можешь не сомневаться. И они уже в пути, чтобы надеть на тебя железный ошейник.

— Но вы же обещали не надевать на меня железный ошейник.

— Только если ты мне все расскажешь.

— Я рассказываю вам все. Все, — повторил Френки.

— Что ты сам об этом думаешь? О том, что она была на мосту?

Френки чувствовал себя явно неуютно. Когда он заговорил, в его голосе чувствовалась нервозность.

— Ничего. А что, разве я должен что-нибудь об этом думать?

— Не надо задавать вопросы, Френки. Я не знаю, должен ты об этом думать или нет. Как тебе известно, этот мост ведет в лес. Прежде всего, почему Конни оказалась на мосту? Ты об этом подумал?

— Нет. Я об этом не подумал, — сказал Френки, смущенно заерзав на стуле.

Спенсер внимательно за ним наблюдал:

— Ну и что дальше, Френки?

— Ничего.

— Что еще?

— Ничего. Так все и было. Я собрал свои книги и пошел домой. Я только подумал: следствию важно знать, что я видел на мосту Конни.

— Ты был прав. Мне действительно это важно. Но все-таки мне кажется, что есть что-то еще.

— Ничего.

— Френки, ты от меня что-то скрываешь.

— Нет.

— Хорошо, ты видел Конни. Это случилось через двадцать минут после того, как ты в последний раз увидел Кристину и она на твоих глазах скрылась из виду. Ты не задавался вопросом, куда исчезла Кристина? — За это время она уже могла войти в дом.

— Но она не вошла. И ты уехал домой рано утром в среду, не попрощавшись ни с кем, ни со своими друзьями из студенческого братства, ни с Альбертом. Ты не позвонил Кристине, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ты уехал домой и не возвратился после Благодарения. Когда я позвонил тебе два дня назад, ты принялся горевать, но могу поспорить, удивлен ты не был.

Френки играл отутюженной складкой на своих брюках, не поднимая глаз на Спенсера.

— Могу поспорить, ты не был удивлен. Разве не так? — нетерпеливо повторил Спенсер.

Френки слабо покачал головой:

— Нет.

Спенсер смотрел на Френки некоторое время, а затем произнес:

— А то, что ты увидел на мосту Конни, — это тебя удивило?

— Нет, не удивило. — Френки выглядел так, как будто его только что приговорили к смертной казни.

«Как и меня», — подумал Спенсер, а вслух спросил:

— Почему же?

— Понимаете, детектив О'Мэлли… — Френки замолк на середине фразы и снова заерзал. — Я видел ее там и прежде.

— Где это там?

— На мосту.

Спенсер сделал паузу, пытаясь сформулировать следующий вопрос:

— Ты имеешь в виду, так поздно ночью? Во время снежной метели? Выходящей из леса? Что из перечисленного?

— Видел ее на мосту прежде. Во время снежной метели. Поздно ночью.

— И тоже одну?

Здесь Френки поколебался.

— Не одну? — спросил Спенсер. — С кем-то еще?

— Что-то вроде, — вздохнул Френки. — Черт, я не хочу этого делать.

— Френки! — воскликнул Спенсер. — Ты зашел слишком далеко. Понимаешь, слишком. Теперь нельзя останавливаться.

— А это все записывается на пленку?

— Да.

— И Конни это услышит?

— Несомненно. Что она делала на мосту, когда ты видел ее там прежде?

— Послушайте, это не очень-то хорошо, — проговорил нерешительно Френки. — Это неправильно. Это не сделает нашу Вселенную лучше, вовсе нет…

— Френки, позволь мне спросить тебя. Это ты толкнул беспомощную, раненую девушку в снег? Это ты сел ей на грудь и прижал подушку к ее носу и рту, пока она не задохнулась, а затем оставил ее мертвую и пошел домой? — Спенсер сделал паузу. — Твоя приятельница убита. Кто-то убил ее своими руками, даже не применяя оружия. Это ужасная несправедливость. И что, это ничего, по-твоему, не стоит?

— Стоит. Но Кристине уже все равно. Ничего уже не поправишь.

— Ничего, кроме восстановления справедливости. Виновный должен быть наказан.

— Ну и что? От этого я не буду чувствовать себя лучше. Человек умер — ему уже все равно, а я должен во имя справедливости доносить на живого? Кроме того, единственное, что я видел, только то, что на этот раз Конни возвращалась в Хинман.

— На этот раз?! — воскликнул Спенсер.

— Это было в прошлом году зимой. — Френки продолжал, теперь он уже не мог остановиться. Голос его стал низким, как у настоящего заговорщика. — Примерно в феврале. Да, это было перед зимним карнавалом, который бывает в середине месяца.

— И что же? Что? — Спенсер почти кричал.

Френки понизил голос еще на порядок и подался вперед.

— Конни, — прошептал он, — тогда столкнула Кристину с моста.

Из Конкорда прибыли помощники окружного прокурора. Оба в темно-серых костюмах. Джон Артел и Дафна Сайлас, молодые, серьезные и нетерпеливые. Они были похожи друг на друга, как близнецы, и прибыли они якобы для того, чтобы помочь Спенсеру в расследовании, но сам Спенсер понимал это иначе.

Спенсера в отношении помощников окружного прокурора беспокоило не то, что они будут принимать участие в расследовании. Они всегда принимали участие в делах особой важности. В конце концов, они представляли общество, и в его интересах отправить виновного за решетку. Так что помощники окружного прокурора должны принимать участие в расследовании. Их бригады были внушительные, они имели большой бюджет, и Спенсер полагался на их экспертов все время, когда занимался поисками хулиганов и воров.

Но не убийц.

На этот раз их присутствие Спенсер принял на свой счет. Они здесь не потому, чтобы ему помочь, а затем, чтобы вытеснить его, занять его место. Они здесь, потому что ему не доверяют. И Галлахер вместе с ними. Это было убийство первой категории, и их амбиции взыграли. Убийство означало высокопрофессиональную работу. Убийство — это также в какой-то степени и политический инструмент, которым можно будет воспользоваться в избирательной кампании. Они приехали сюда, чтобы победить.

Все собрались в большой комнате для заседаний. Спенсер держал в руках магнитофон с записью его разговора с Френки, обдумывая, как лучше рассказать этим людям о его беседе с матерью Кристины.

Но у Дафны, кажется, был свой план.

— Мы собираемся, — сообщила она деловым тоном, — подробнейшим образом допросить двух мужчин, которые знали жертву…

— Каких двух мужчин? Кристина Ким была знакома больше чем с двумя мужчинами, — произнес Спенсер, глядя на Джона Артела. — Если только вы имеете в виду каких-то особенных мужчин.

— О'Мэлли! — прогремел Галлахер.

Дафна и Джон даже не улыбнулись.

— Послушайте, — проговорил Спенсер мягче, пытаясь улыбнуться, — прежде чем прослушать запись допроса Френки Абсалома, я хотел бы вам рассказать о Кэтрин Синклер.

— О ком? — спросила Дафна.

Уилл замотал головой, делая знак Спенсеру: мол, не надо, не надо.

— О матери убитой девушки…

— Я считал, что ее фамилия Ким? — сказал Джон.

— Так оно и было. По мужу. Ее девичья фамилия — Синклер. Ее мать рассказала мне…

— Хорошо, я уверена, что это очень интересно, детектив, — прервала его Дафна, — но нам нужно как можно скорее допросить Говарда Кима…

— Говарда Кима? Ее бывшего мужа?

— Да.

— Хм, вы можете найти его сейчас в похоронном бюро. Он оформляет похороны своей бывшей жены. Он пробудет здесь несколько дней, потому что еще предстоят похороны на кладбище Пайн-Нолл. Лучше всего, конечно, допросить его прямо на кладбище.

У Дафны Сайлас с чувством юмора было слабовато. Она если и имела его, то тщательно скрывала.

— Как насчет Френки Абсалома? У него есть алиби?

— Да, — вмешался Уилл. — Его видели, когда он занимался и потом ушел из библиотеки около часа тридцати.

— Почему бы вам, ребята, не допросить девушек из баскетбольной команды? — сказал Спенсер. — Я слышал, некоторые ее там недолюбливали.

— Вот как? — оживилась Дафна.

— Прошу тебя… — Галлахер кашлянул в кулак, чтобы привлечь внимание Спенсера.

Тот умолк. Но не надолго.

— Я предлагаю вам сейчас прослушать эту пленку. Там можно найти кое-что любопытное. У нас есть время, потому что все равно нужно ждать звонков Ландерса и Инниса. Или вы предпочитаете сначала дождаться результатов заключения патологоанатома и анализа отпечатков пальцев, взглянуть сначала на них, а потом заниматься всем остальным?

— Я думаю, мы могли бы посмотреть на них вместе, — сказала Дафна, и ее губы тронула легкая улыбка. Спенсер внимательно на нее посмотрел. Если бы Дафна Сайлас не была такой сухой и правильной, он мог бы подумать, что она проявляет к нему отнюдь не служебный интерес.

Во время прослушивания записи допроса Френки на лицо шефа Спенсеру смотреть не хотелось. Галлахер выглядел как человек, который только что услышал, что выиграл четыре миллиона долларов или уж, по крайней мере, получил повышение по службе и существенную прибавку к жалованью. Даже всегда сдержанный Уилл и тот чуть ли не засуетился. Дафна и Джон оставались спокойными, но их глазки посверкивали.

— Это же потрясающий материал, Трейси, — сказал Галлахер.

— Да, я рад, что вы так считаете, сэр, — отозвался Спенсер.

Дафна встала:

— Джон, позвони доктору Иннису. Скажи ему, что нам нужны результаты анализа крови немедленно. — Она повернулась к Спенсеру: — Отличная работа, детектив.

Спенсер улыбнулся.

Эд Ландерс позвонил первым и сообщил результаты анализа отпечатков пальцев. Повсюду в комнате Кристины было найдено большое количество отпечатков, принадлежащих, кроме нее, по крайней мере, еще троим. Все они идентифицированы как отпечатки Конни Тобиас, Джеймса Шоу и Альберта Мейплтопа. Но отпечатки на бутылке «Южного комфорта» принадлежали только Кристине и… Конни.

Последнее почему-то привело Уилла в восторг.

— Она ходила по перилам этого моста, только когда выпьет. Правда, Трейси? — сказал он, обращаясь к Спенсеру. — Эту бутылку принесла ей Конни, чтобы та выпила, чтобы она, наконец, вышла на этот мост, понимаешь?

— О, Уилл, — устало произнес Спенсер. — Такая скудная информация — и такие серьезные выводы. Во-первых, никто не видел, как Конни приносила бутылку Кристине.

— Да, но Френки видел Кристину на мосту. И он видел там также и Конни, — сказал Галлахер.

— Да, Конни очень ревнивая, — согласился Спенсер. — У них был своего рода любовный треугольник…

— Ну и что, ты хочешь сказать, что свидетельства Френки не столь безупречны? — громко спросил Галлахер.

— Я этого не говорю, сэр, — сказал Спенсер. — Но их безупречность не должна нас отвлекать. Иначе мы можем пропустить какие-нибудь другие версии.

— Какие такие другие версии? — недовольно проворчал шеф.

Спенсер посмотрел на Уилла. Ему показалось, что тот не на его стороне.

Спенсер открыл рот и хотел снова попытаться влезть с Кэтрин Синклер. Ему хотелось сказать: «Подождите, выслушайте меня внимательно. Выслушайте!» Но ничего из того, что он собирался им рассказать, не вызывало у них ни малейшего интереса.

Шефу нужно было позвонить. Джон Артел тоже собрался позвонить. Уилл похлопал Спенсера по спине. Дафна сидела напротив Спенсера и смотрела на него.

И в этот момент из факса поползла лента с анализом крови.

Где-то посередине процедуры прочтения протокола, посмотрев на торжествующие лица присутствующих, Спенсер извинился и направился к выходу. Уилл последовал за ним.

— Что с тобой? — прошептал Уилл. — Что, черт возьми, на тебя нашло?

— Ничего, — сказал Спенсер, быстро хватая со своего стола ключи и натягивая куртку. — Я скоро вернусь.

— Спенсер! — воскликнул Уилл. — Что, черт возьми, происходит? Мы же ведем расследова…

— Нет, дружок, в этом-то вся и проблема, — усмехнулся Спенсер. — Это вам всем кажется, что расследование убийства уже закончено и можно приступать к составлению обвинительного заключения. Что же касается меня, то я нахожусь еще где-то только в середине пути.

— О'Мэлли, что это ты тут бормочешь? Ты что, сам не видел все эти улики? Ты не слышал, что сказал тебе Френки?

— Я видел все улики. Я слушал Френки.

— Так куда же, черт возьми, ты сейчас направляешься?

— Я направляюсь поговорить с Конни Тобиас, — ответил Спенсер.

По пути в общежитие Хинман Спенсер вспомнил вдруг о фирменной картошке у Молли, которую не поел вчера в первый раз за все воскресенья, которые он проводил у Молли, потому что вчера он был далеко отсюда, в Норуолкской государственной больнице для хронических больных. Единственное, что поддерживало вчера его силы и помогло продержаться на ногах до сих пор, — несколько чашек черного кофе, и виски «Джек Дэниеле», на который он наткнулся поздно ночью, когда возвратился из Коннектикута.

Спенсер знал, что времени у него не много.

Конни у себя комнате не оказалось. Не было ее ни у Джима, ни у Альберта.

Спенсер решил, что, скорее всего, Конни обедает, поэтому направился в кафе «Коллиз». Это был большой зал с окнами трехметровой высоты. Сев за один из круглых столов, Спенсер стал ждать.

Констанция Тобиас была милой, симпатичной девушкой, которая двигалась по правильному пути. Она была из Колд-Спринг-Харбора, а оттуда появляются только такие девушки — любвеобильные, с детства избалованные лаской, хорошо воспитанные, образованные. В Колд-Спринг-Харборе деревья выше самых высоких домов, а между платанами проглядывает сияющий пролив Лонг-Айленд. В Колд-Спринг-Харборе подъездные дорожки к домам обычно бывают длиной в одну восьмую мили, в домах обязательно отдельное жилье для горничных, две гостевые комнаты, и семь ванных с туалетами, и бассейны с подогретой подсвеченной водой, и теннисные корты, и стены из французского кирпича, и крытые шифером крыши. В Колд-Спринг-Харборе Конни Тобиас красила волосы, чтобы выглядеть светлой блондинкой и нравиться Альберту Мейплтопу, а на оцарапанную щеку накладывала тональный крем «Ланком».

В школе, где учился Спенсер, ему никогда не приходилось встречать таких девушек, как Конни. В школе, где он учился, девушки такого уровня не появлялись. Он видел их в других местах. Редко, правда. Это были девушки особого рода. Они, несомненно, считали, что слишком хороши для таких, как Спенсер, когда проходили мимо, высоко задрав нос, в своих белых свитерах, с книгами под мышкой.

Иногда Спенсер думал, что стал дорожным полицейским этого округа только потому, чтобы штрафовать всех этих девиц за превышение скорости, когда они гоняли на своих фешенебельных машинах. Иногда, когда настроение было хорошее, он их отпускал, только слегка пожурив.

Но за то, что произошло, даже в те времена, штрафом отделаться было никак нельзя. Это ведь не превышение скорости выше восьмидесяти миль в час.

Тут светит такое наказание, что лучше и не думать.

Появилась Конни в обтягивающих джинсах и розовом свитере с высокой талией. Рядом шли какое-то девушки, которых Спенсер не знал. Она увидела Спенсера, остановилась и улыбнулась. Спенсер кивнул и поднялся. «Она, наверное, где-то внутри себя надеется, что я здесь случайно и жду не ее, но по лицу видно, что она знает, кого я жду. Только ее».

Спенсер медленно приблизился к ней.

Конни приняла храбрый вид и затараторила:

— Детектив О'Мэлли, я могу пообедать? Я не ела с семи утра.

Да, это она с вызовом поглядывает на него из окна своей черной шикарной машины и жеманно, с претензией на флирт заигрывает: «Что я такого сделала, офицер? Я что, ехала слишком быстро?»

— Нет, Конни, — твердо произнес Спенсер. — Вы не будете обедать. Я должен с вами поговорить.

— Хорошо, конечно. Я готова. Но может быть, после обеда?

— Нет, — сказал Спенсер, повышая голос. — Сейчас. Обедайте, и будем говорить.

Он застал ее врасплох.

— Надеюсь, во время нашего разговора я не потеряю аппетита? — спросила она, пытаясь улыбнуться.

— Такое не исключено, — ответил Спенсер.

Его собственный желудок урчал и болел от пустоты. Стоять за едой было некогда, поэтому он взял только чашку кофе. На этот раз он влил туда огромное количество молока и положил несколько кусочков сахара.

— Конни, — произнес он, — я не собираюсь ходить вокруг да около. Примерно через полчаса, а может быть, и раньше здесь появится начальник полиции с ордером на ваш арест.

— Арест? — спросила Конни тихо, почти шепотом. — Арест за что? — Она вяло откусила от своего гамбургера.

Темно-вишневый стол, за которым они сидели, был круглый. Спенсер подумал, что мебель в этом студенческом кафе почти такая же, как в комнате для допросов в управлении полиции. Здесь просто было немного уютнее.

— Конни! Френки Абсалом, вы его помните?

— Конечно, помню, — отозвалась она. — Ведь он наш друг.

— Френки видел вас на мосту в ту ночь, когда погибла Кристина.

— Ну и что? — мгновенно выпалила Конни.

Спенсер постарался вернуть ее на землю и с нажимом сказал:

— Конни, он видел вас на мосту через несколько минут после того, как Кристина исчезла из виду, и, когда он увидел вас, вы уже возвращались назад из лесу.

Конни молчала.

Спенсер отвел от нее взгляд и напомнил ей кое-что из того, о чем она уже говорила.

— Вы рассказывали, что в ночь со вторника на среду выходили из общежития. Вы помните, куда ходили?

— Думаю, что да.

Спенсер поднял глаза:

— Значит, помните? Я же вас спрашивал, где вы были в ночь со вторника на среду, десятки раз и десятками разных способов. И вы ни разу не упомянули, что ходили на мост. Это была очень важная деталь, которую вы опустили. Не так ли?

— Я не упоминала об этом потому, что это не имело никакого значения и ни на что не влияло.

Спенсер пытался говорить тихо:

— Не вам об этом судить, Конни. Не вам. Вы считаете, что это не имело никакого значения? Напрасно. Очевидно, ваши высокообразованные родители не научили вас, что, когда требуют подтвердить свое алиби, вы не должны опускать ни малейшей детали, особенно если были на месте совершения преступления. Этого ни в коем случае нельзя было делать, даже если вам показалось, что это ни на что не влияет.

— Спрашивается, какое отношение имеют мои родители ко всему происходящему? — бросила она, и Спенсер подумал, что это правильно. Действительно, какое они имеют отношение вообще ко всему? Но он вспомнил платаны в Колд-Спринг-Харборе, за которыми прятался пролив Лонг-Айленд, и подумал, что они имеют отношение, и большое. «…Но к тебе, Констанция Тобиас. Они сделали тебя такой, какая ты есть, и поэтому ты сидишь сейчас здесь и думаешь, что ты выше закона и, уж конечно, выше меня».

— Позвольте мне объяснить. Вы исчезли на сорок минут, и никто не видел вас нигде, кроме Френки, который был вблизи места совершения преступления. Вы не хотите мне рассказать, чем занимались на этом мосту?

— Я уже вам все рассказала.

— Нет, не рассказали. Вы никогда мне об этом не рассказывали.

— Я искала Альберта, — сказала она отворачиваясь.

— На мосту?

— Да.

— И вы его там нашли?

— Нет.

— А как насчет Кристины? Ее вы видели?

— Нет, — сказала она, беря гамбургер дрожащей рукой.

Спенсер засмеялся:

— Что вы делаете, Констанция? Вы хотите сказать, что не собираетесь ничего мне рассказывать? Ну что ж, прекрасно. В таком случае я ухожу.

— Я не убивала ее! — воскликнула Конни. — Лейтенант, детектив, кто вы там по званию, я ее не убивала.

— Нет? Ну и чудесно. На судебном заседании вас обязательно приведут к присяге. Хотелось, чтобы вы это прочувствовали.

— Судебное заседание? О чем вы говорите? Я ее не убивала! Говорю вам, не убивала! — Она почти кричала, так что студенты, сидящие за столами поблизости, подняли головы и посмотрели на нее.

«Не часто бывает такое, — подумал Спенсер, — чтобы в Дартмутском колледже во время обеденного перерыва в кафе «Коллиз» студентка объявляла во всеуслышание о своей непричастности к убийству. Возможно, студенты вообще видят такое в первый раз».

— Расскажите, как это было, — снова спросил Спенсер, стараясь быть как можно мягче. — Расскажите.

Конни начала плакать и, всхлипывая, продолжала «качать права»:

— У меня есть право пригласить адвоката. У меня есть право не отвечать ни на чьи вопросы, пока со мной не будет адвоката.

— Ах, вот чего вы хотите! Ну что ж, действительно, у вас есть такое право. Но учтите: тех, кому предъявлены обвинения в совершении убийства, под залог не выпускают.

— Меня еще пока никто ни в чем не обвинял, — подавленно проговорила Конни. — Кроме вас.

Спенсер вздохнул:

— Мисс Тобиас. Неужели я похож на подлеца? Я здесь, чтобы помочь вам. Почему вы все так сами себе осложняете? Если вы не виновны, расскажите мне все как есть, и тогда я буду на вашей стороне. Это моя работа.

— Я не виновна, — быстро произнесла Конни.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что это правда.

— Правда? — Спенсер искал подходящие слова. — Вы, видимо, не все еще поняли из того, что я сказал. — Он сделал паузу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросила Конни. — Как будто думаете, что я виновна.

Спенсер грустно покачал головой:

— Вы не хотите мне помочь. А жаль. Почему вы не хотите, мне все рассказать? Я вам неприятен? Или, наоборот, у меня слишком мягкие манеры? Почему? Я всегда считал себя неплохим следователем, но с вами сущая морока. До сих пор ни один из вас ни единого слова, способного пролить свет на существо проблемы, добровольно не произнес. Джим не сказал мне, почему, когда увидел черные ботинки Кристины, бросился бежать и ничего не сообщил нам. Альберт не рассказал мне правду о ней и о себе. И вы не рассказываете мне, что делали на мосту.

— Я расскажу вам. Ладно? Но если я вам расскажу, вы мне тогда поверите? — взмолилась она.

— Не знаю, Конни, — спокойно произнес Спенсер. — Давайте начнем. Но вы не должны начинать с того, что потеряли голову от ревности и все такое прочее. Хорошо? Потому что это все очень серьезно. И если вы признаетесь в совершении преступления, которого не совершали, то будете потом рассказывать сами себе эту историю в тюрьме до конца жизни. Так что говорите, но осторожно. И думайте! Думайте обо всем.

Конни уставилась на Спенсера, временно лишившись дара речи.

— Но это ведь не все, — сказала она, выдавливая слова. Ее пальцы дергали попеременно то брови, то веки. Даже смотреть на это было тяжело. — Послушайте, я все поняла… Я вышла туда… — Спенсер увидел, какие она проделывает над собой огромные усилия.

— Я вышла туда, — продолжила она, — чтобы искать Альберта.

— Альберта?

— Да, Альберта.

— Но почему он должен был оказаться на мосту?

— Потому, — выдавила из себя Конни, сражаясь за то, чтобы суметь произнести каждый звук, — что, где появлялась она, там обычно оказывался и он.

— А-а-а. Понятно.

— Я очень тяжело все это переносила…

— Да, это мне очень понятно.

— Я пошла туда, потому что подумала, что он, возможно, с ней. И это меня взбесило.

— Насколько взбесило, Конни? — спросил Спенсер. — Насколько?

Она отодвинула тарелку с едой, вернее, оттолкнула, но слишком далеко, и тарелка упала на пол. Они оба посмотрели на нее, но поднимать не стали. Конни продолжила:

— Не прикидывайтесь тупым. Я пошла туда, чтобы уличить его. Вернее, их обоих.

— Уличить их в чем?

— Не знаю. Наверное, в том, что они где-нибудь занимаются сексом.

— Занимаются сексом на морозе? Вам приходилось прежде заставать их за чем-нибудь подобным?

— Когда они целовались. В общем, что-то такое. Я вся была на пределе. Вы даже представить себе не можете, чем это было для меня. Постоянно изводиться подозрениями. Он отсутствует у себя в комнате, и ее нет в своей комнате. Его нигде нельзя найти, и ее нигде нельзя найти. Или… она в библиотеке, и он в библиотеке, она прогуливает Аристотеля, и он тоже рядом. Она в кафе «Коллиз», значит, и он там же.

Спенсер хранил молчание.

— Понимаете, я сходила с ума от ревности. Я даже не могла собраться с мыслями. Детектив, я не могу даже этого отрицать — я счастлива, что ее нет, я желала ее смерти очень долгое время. Она сводила меня с ума. Вот что было у меня на душе. Она всегда стояла между Альбертом и мной. Даже если она была где-то поблизости, одно это уже сводило меня с ума.

Спенсер вслушивался в слова, произносимые Конни, пристально вглядывался в ее искаженное лицо и не находил в себе сил поверить ей.

— Конни, вы все еще не понимаете. Ведь то, что вы только что мне сказали, вместе с уликами, которые мы имеем, означает для вас пожизненное заключение. — Он сделал паузу. — Без Кристины Ким, но все равно пожизненно.

— О чем вы говорите? Я же вам сказала, что не убивала ее. Я ведь только говорю, что счастлива, что ее нет.

— Конни, но вам никто не поверит, — сказал Спенсер, а затем медленно добавил: — И я вам не верю.

— А я утверждаю, что это правда. Зачем мне врать?

— Зачем вам врать? — «Она что, действительно идиотка?» — подумал Спенсер. — Зачем вам врать?

Кажется, до нее что-то дошло.

— Хорошо-хорошо. Но я вас уверяю, что на сей раз это чистая правда. Я ее не убивала. Я только искала его.

— Чтобы убить?

— Не надо смеяться. Чтобы уличить.

— Уличить в чем? И зачем?

— Ну, чтобы убедиться самой раз и навсегда, что все это правда.

— Правда? — Спенсер засмеялся. — Констанция, вы не могли… Я просто не верю, что вы могли пребывать в таком неведении. Я никогда не видел их вместе и все же еще три дня назад не сомневался, что это правда. Я знал, что это правда, поговорив только один раз с вами и один раз с Альбертом. Вам же следовало об этом знать много раньше. Зачем вам это все было нужно? — Спенсер был зол на Конни за то, что она позволяла Альберту предавать ее, а Кристину — лгать. — Почему вы не порвали с ним и не покончили со всем этим? Зачем вам надо было оставаться с ним?

— Зачем? — Вопрос этот, казалось, Конни одновременно и удивил, и смутил. — Потому что я люблю Альберта, вот почему. Я люблю его больше всего на свете. Потому что я не верила всему этому долгое время. И до сих пор еще не совсем верю. Он всегда смотрел мне прямо в глаза и говорил так искренне. Я не могла поверить, что он может так поступать со мной, так врать мне…

— Поверьте теперь, хотя бы мне, — сказал Спенсер. — Это правда.

— Откуда? Откуда это вам известно?

— Это рассказала мне она. И он тоже рассказал.

— Он вам рассказал? — выдохнула Конни. Она боролась с собой, и это отражалось на ее лице. — Я… Я не могу… не могу поверить, что он вам это сказал, — произнесла наконец она.

— Почему? Конечно, он не хотел мне этого говорить. Я должен был спросить его двадцать раз. Но это нормальное положение для всех вас. Вы тоже на первые девятнадцать вопросов отвечали отнюдь не так правдиво.

— Все равно это больше не имеет никакого значения, — сказала Конни.

— Вы ошибаетесь, Конни. Это очень важно, — вздохнул Спенсер.

— Нет. Я имею в виду, что это не имеет значения сейчас. Пусть все останется между мной и Альбертом по-прежнему. А потом все будет так, как будто она никогда не существовала. Понимаете?

— О, понимаю, — сказал Спенсер, делая усилие, чтобы не раздражаться. — Но она существовала, она была живой. Вы можете себе представить, Констанция, что это значит — быть живой, такой молодой и вдруг умереть?

— Я пытаюсь об этом забыть, — всхлипнула Конни. — Я знаю, что это должно когда-нибудь забыться. Вот почему я считаю очень хорошей идеей передачу ее денег «Красным листьям». Потому что она больше никогда не будет присутствовать рядом с нами. Понимаете? Нам не нужны ее деньги, чтобы покупать на них дом, оплачивать свадебное путешествие и прочее. Если мы возьмем ее деньги, это будет означать, что она все время будет присутствовать в нашей жизни.

— Все равно теперь она навсегда останется вплетенной в вашу жизнь, хотите вы этого или не хотите.

Конни не поняла того, что сказал Спенсер, или предпочла не понять.

— Да и не была она мне никакой подругой, — произнесла она печально. — Ну что это за подруга, спрашивается? Подруги так не поступают.

— Конни, — медленно произнес Спенсер, подчеркивая каждый звук, — вы ошибаетесь: друзья и подруги именно так и поступают. Потому что это от них не зависит. Такое случалось во все времена. Это описано в книгах. Но если человек говорит, что любит, если он собирается на девушке жениться и обманывает ее — вот это и есть подлость. Разве можно так поступать, если любишь?..

— Вот именно это я и имела в виду. Альберт любит меня. Я не могу поверить, чтобы он мог причинить мне такую боль.

— Но он это сделал, Конни. Кристина вам ничем не обязана, а Альберт обязан всем, и все же он лгал вам и обманывал с самого начала.

Конни побледнела, ее рот задергался, она вскричала:

— Я не верю этому! Не может быть, чтобы с самого начала!

Спенсер собирался сказать: «Вы уж поверьте мне, Конни, именно с самого начала», но не сказал, а устало опустился на стул. Не было здесь Уилла, некому было положить руку на плечо Спенсера.

— А эти царапины на вашей щеке, Конни, откуда они?

— Я же говорила вам: я играла со своим братом…

— Конни!

Она заерзала на стуле.

— Конни, — произнес Спенсер несколько тише. Он чувствовал, как в передней части его лба расширяются вены и в них неровными импульсами бьется кровь. — Конни, ваша кровь, ваша кровь обнаружена под ногтями Кристины. Мы обнаружили вашу кровь под ее ногтями, а у вас на щеке имеются следы, что свидетельствует: поцарапала вас она.

— У нее под ногтями? — спросила Конни.

Спенсер не сомневался, что она готова и это отрицать.

Он придвинулся ближе. Вид у него сейчас был никудышный — изможденный, бледный, с ввалившимися глазами, он с большим трудом держал себя в руках.

— Меня интересуют некоторые детали того, что произошло в ту снежную ночь со вторника на среду. Итак, вы повалили ее на землю и прижали к ее лицу подушку. Вы приняли решение ее убить. Но ей все же каким-то образом в последнем усилии удалось дотянуться своей единственной действующей рукой до вашего лица. Она не хотела сдаваться, она сопротивлялась и вцепилась ногтями в вашу щеку, и вам пришлось прижать подушку еще сильнее, сильнее, сильнее, пока ее рука не опала и Кристина не перестала трепыхаться. Так позвольте спросить вас: вы поднялись сразу или посидели некоторое время, взгромоздившись коленями на ее грудь, чтобы убедиться, что она действительно мертва?

— Я не знаю, о чем вы говорите?! — воскликнула Конни испуганным голосом. Она почти закричала.

— Констанция, — тихо произнес Спенсер, — ваша кровь найдена под ее ногтями. Вы понимаете, что это значит?

По лицу Конни Спенсер мог видеть, что она поняла.

— Послушайте, — произнесла она нерешительно. — Все было совсем не так. Мы с ней действительно были близкими подругами. Все стало катастрофически ухудшаться в последнее время. А последний год, — добавила она, шмыгая носом, — вообще, наверное, был самым худшим периодом в нашей жизни.

— Особенно для нее, — сказал Спенсер.

— Для нас обеих. Я просто не могла этого выносить. Мне хотелось верить им, ей и Альберту, я пыталась, но это мне давалось все труднее и труднее. Наши отношения — я, Альберт и она — начали выходить из-под контроля.

Спенсер ждал.

— Но эти царапины на моем лице… Я не… Это случилось не в лесу. Это произошло в ее комнате. Вернее, в коридоре у ее двери. Мы подрались.

— Когда?

— Во вторник вечером. Примерно около полуночи.

— Около полуночи, вы сказали?

— Да.

— Вы же говорили мне, что не видели ее после одиннадцати?

— Да, говорила.

Спенсер отставил в сторону свой кофе.

— Конни, я бы советовал вам позвонить родителям и попросить их нанять адвоката.

— Вы думаете, мне действительно нужен адвокат? — спросила она запинаясь. — Но я говорю вам правду.

— Правду? Это правда? Я уже не знаю, что это такое — правда. Мне кажется, этого понятия больше в природе не существует. Вы трое заставили меня сомневаться в подлинности моего собственного имени.

— Вы сказали, что я взгромоздилась коленями на грудь Кристины! — воскликнула Конни очень громко. — Так вот, этого не было. Я не убивала ее. Это же просто смешно. Вы сами знаете, что я ее не убивала.

Спенсер медленно покачал головой и постарался придать особый вес своим словам:

— Вы так считаете, что я это знаю? Нет. Я не знаю ничего. В любом случае мне доказывать вам ничего не придется. Это вам придется доказывать двенадцати присяжным.

Конни затихла, но снова собралась с силами и упрямо повторила:

— Но вы должны мне поверить, детектив: я этого не делала.

Какой бы там фасад она ни имела, сейчас все это рухнуло. Где-то позади остался залитый солнцем Колд-Спринг-Харбор, но она не скоро его увидит, а может быть, никогда. Ее добропорядочные родители двадцать один год внушали, втолковывали ей и брату, что они могут делать все, что захотят, главное — сосредоточить свои помыслы на этом, а затем громко отстаивать свою правоту. Да, Констанция делала то, что хотела. Она сосредоточила свои помыслы на этом, а затем, когда не добилась успеха, пыталась снова и снова настоять на своем.

— Неужели вам нравится меня мучить? — продолжила Конни. — Я говорю вам, что это правда. Мы действительно подрались. Я не знаю, как это случилось, но я вдруг бросилась на нее. Она пыталась меня оттолкнуть, на несколько секунд все вышло из-под контроля, но только на несколько секунд. Я была на нее очень зла. Понимаете?

Спенсер подался вперед, ему хотелось схватить ее за плечи.

— Настолько зла, что смогла убить ее?

— Я говорила вам, я же говорила вам несколько раз! Почему вы мне не верите? Я ее не убивала.

— А это что, был первый раз, когда вы пытались ее убить? — спросил неожиданно Спенсер. — А, Конни?

Конни побледнела, раскрыла рот и откинулась на спинку стула. Спенсер не мог смотреть ей в глаза и опустил голову.

— Лейтенант… Детектив… О'Мэлли, — произнесла она, заикаясь, — я не… Пожалуйста, вы должны мне верить. На этот раз… нет… Я не убивала ее…

— Трудно дается признание. Верно, Конни? Вы все еще не можете преодолеть себя и сказать: «Да, это сделала я», и тогда, после этого вашего признания, останется лишь бумажная работа, а потом придется выслушать приговор суда. Нет, вам хочется посопротивляться еще немного. Выдумаете, что еще есть какой-то шанс? Но ведь ее убили вы. Верно?

— Послушайте, — испуганно произнесла Конни, потирая свое лицо, — этот случай, в прошлом году… Ведь вы о нем говорите? Вам это тоже рассказал Френки? Господи, этот Френки! Вот уж никогда не думала. Так вот, про то, что было в прошлом году… — Она нервно хохотнула и сразу же заплакала.

Спенсер полез в карман, достал несколько бумажных носовых платков и протянул их ей. Она вытерла лицо. Они не произнесли ни слова.

— О Господи, это действительно плохо. Правда? Я этого прежде не понимала. Почему я этого не понимала? Но это очень плохо…

— Да, — согласился Спенсер. — Это довольно паршиво.

— Кто-нибудь еще знает об этом? — спросила Конни со слабой надеждой. — Или только вы? — И в глазах у нее появилось что-то вроде: «Если об этом знаешь только ты, офицер полиции, то… я всегда не против… а почему бы и нет…

Ты такой симпатичный, может быть, мы с тобой как-нибудь… У тебя такие голубые глаза… Может быть…»

— Мисс Тобиас, об этом знают все ваши друзья, и не только они, но и их близкие и дальние родственники. Кроме того, вы, наверное, не предполагаете, что я могу скрыть от окружного прокурора важнейшие свидетельства мотивов преступления?

— Нет, конечно, нет, — подавленно проговорила она. — Послушайте, это действительно было. Я имею в виду, что я… Я была вне себя от злости, я… вроде как… понимаете, толкнула ее… Я столкнула ее…

— Так же, как совсем недавно столкнули ее в снег?

— В снег? О чем вы говорите? Пожалуйста! Нет! В тот раз я дернула ее за ноги…

— Зачем вы это сделали? — прервал ее Спенсер.

— Зачем? Я же сказала вам: она выводила меня из себя. Я любила ее и ненавидела. Я понимала, почему Альберт влюблен в нее, и ненавидела ее за это, я просто хотела, чтобы она убралась куда-нибудь…

— Навсегда.

— Просто убралась! — крикнула Конни. — Я признаю, что это по-идиотски, я не знаю, что тогда на меня нашло, но это правда — я толкнула ее с моста и она упала. Она была пьяна… Это выглядело как будто она сама поскользнулась и упала.

— Ну, а что было потом? — тихо спросил Спенсер.

— Что потом? А что, Френки эту часть вам не рассказал?

— Очевидно, Кристина выжила?

— Да, она выжила, — произнесла Конни напряженным голосом. — Я столкнула ее прямо рядом с основанием моста. Я не знала, что в этом месте такой откос и он помешает ее падению. Она довольно сильно ударилась и все такое, она выглядела как… как…

— Короче, все могло кончиться гораздо хуже, — закончил Спенсер.

— Что-то в этом роде. Но с ней тогда все было в порядке.

Спенсер кивнул:

— Конни, я все-таки кое-чего не понимаю. Вы толкнули ее, вы пытались ее убить. Почему же Кристина завещала вам такие деньги?

— Но мы помирились. Я извинилась.

— Как вы могли помириться после такого? Как это могло случиться?

— Я сказала, что это получилось случайно, а Кристина мне поверила. Я думаю, она тогда была слишком пьяна и мало что помнила. Мы продолжали дружить, делая вид, что все в порядке, делая вид, что ничего не было…

— Разве такое возможно?

— У нас возможно.

— Но не очень-то удается, как я вижу, — сказал Спенсер.

Конни замолкла. Спенсер наблюдал за ней:

— Если вы ее не убивали, то кто это сделал?

— Откуда мне знать? Какой-то сумасшедший. Не знаю. Меня там не было.

— Но эта ситуация с ней и Альбертом, — настаивал Спенсер, — наверное, для вас была невероятно трудной. Возможно, всему виной ложь. Вас заставила это сделать ложь. Возможно, это потому, что вы перестали понимать, где ложь, а где правда…

— Нет, — прервала его Конни, — вы и понятия не имеете, что у нас здесь за жизнь. Это общежитие такое маленькое, мы всегда были вместе, мы были такими хорошими друзьями. Я им так всем доверяла, Кристина была чудесная. Поверьте. Я до сих пор не понимаю, как она могла так поступать со мной. — Конни понизила голос: — Прошло довольно много времени, прежде чем я начала что-то подозревать.

Спенсер подался ближе к Конни и доверительно спросил:

— Конни, а что такое Альберт? Что вы о нем знаете? Я пытался вчера проверить его подноготную, но почти безуспешно. Вам известно, что на его медицинской страховке нет никаких данных? Только название небольшой адвокатской фирмы здесь в городе. — Спенсер откинулся назад: — И когда я позвонил в Клертон, в Пенсильванию, чтобы найти кого-нибудь из Мейплтопов, мне ответили, что никаких Мейплтопов там не было и нет.

— Клертон, Пенсильвания? — удивленно проговорила Конни.

Спенсер кивнул, постукивая по столу кофейной ложечкой:

— Да. Альберт мне сказал, что он именно оттуда родом.

Конни засмеялась:

— Он не из Клертона, Пенсильвания, он из Форт-Ворта, Техас. И у него вообще нет родителей. Ни отца, ни матери, вообще никого. Он сирота…

Спенсер вскочил, опрокинув стул и уронив ложечку.

— О Боже, — пробормотал он. — О Боже.

Конни тоже встала.

— Что случилось?

— Ничего. Мне нужно идти… — Он выбежал из двери и сел в машину.

Спенсер поехал по шоссе номер 89, включив свою полицейскую сирену и примчался в окружное управление полиции в Конкорде, где работал Эд Ландерс. Он попросил Ландерса показать ему отпечатки пальцев из комнаты Кристины и проследовал за ним в подвал, где находился терминал с данными ФБР.

— Мне еще ни разу не приходилось заниматься идентификацией отпечатков, — произнес Спенсер, тяжело дыша, как будто ему пришлось не ехать до Конкорда, а бежать. — Вы мне поможете?

— Конечно, — сказал Ландерс. — Я здесь для того, чтобы вам помочь. Вы интересуетесь отпечатками девушки? Я слышал, ее собираются арестовать.

— Нет, отпечатками студентов, Альберта Мейплтопа и Джима Шоу.

— Хорошо.

— Да-да, их, — сказал Спенсер, положив руку на спину Эда, как бы пытаясь его подогнать, чтобы он быстрее спускался по лестнице.

— Смотрите, это не так уж трудно, — начал Ландерс, а Спенсеру не хотелось ничего слушать, ему хотелось, чтобы все уже было сделано. — Вы кладете фотографию с отпечатком лицом вниз на этот сканер, ближе к крышке, нажимаете на зеленую кнопку…

— На эту?

— Да, правильно. — Ландерс улыбнулся. — Вы запросто набьете себе руку.

«Ну давай же, давай же, не тяни душу», — думал Спенсер, вежливо улыбаясь, а кровь отхлынула от его напряженных пальцев.

— Мы открываем программу сканирования, устанавливаем размеры фотографии отпечатка. Так для вас достаточно? Или хотите, чтобы было крупнее?

Спенсер кивал на любое предложение Ландерса.

— Теперь выбираем параметры отпечатка, вот так.:. И все пошло.

Спенсер перестал слушать и закрыл глаза.

— Теперь нам придется подождать несколько минут. Давайте присядем. — Эд сел перед монитором. Спенсер сел рядом и подумал, что его тянет немедленно возвратиться обратно в Хановер. Он силой заставил себя успокоиться. — Это заработает через минуту, — сказал Эд.

Это была самая длинная минута в жизни Спенсера.

— Отлично, посмотрите сюда. Теперь отпечатки записаны в память машины. Сейчас компьютер хочет знать, желаете ли вы, чтобы были отысканы все возможные отпечатки.

— Конечно, да.

— Конечно. Тогда нажимаем клавишу Р5 и ждем. «Мы уже черт знает сколько ждем», — подумал Спенсер.

На мониторе появилась надпись: «Не можете ли вы сузить критерии?»

— Что это означает? — спросил Спенсер.

— Это означает, что он хочет иметь задачу более специфическую. Может быть, имеется другой отпечаток, похожий на этот, но нет уверенности. Скажем, может быть, следует ограничиться отпечатками только мужчин?

— Обязательно.

Ландерс напечатал команду и стал ждать. Через мгновение появилось то же самое сообщение о желательности сузить критерии.

— О, — сказал Спенсер, — как часто такое случается?

— Хм, отпечатки пальцев снимают для разных целей. Например, при выдаче вида на жительство, или когда человек часто путешествует, или когда он находится на дипломатической службе, при инвестировании через банк и, конечно, если когда-либо федеральными властями человеку было предъявлено обвинение. Последняя группа обычно идет в классификации первой.

— А все категории попробовать нельзя?

— Конечно, можно. Давайте начнем с мужчин-путешественников.

Они подождали. Подвал напоминал Спенсеру морг в больнице Дартмут-Хичкок. Но здесь было не так безупречно чисто.

Теперь они получили кое-что. Компьютер пикнул, а потом издал еще какие-то звуки, затем появилось фото Джима Шоу рядом с его отпечатками пальцев и краткой биографией.

— Ну как? — спросил Ландерс.

— Все в порядке, Эд. Можем пройтись по остальным категориям отпечатков?

— Конечно, только потерпите немного.

И Спенсер терпел, до боли сжав ладони. Эд сканировал отпечатки.

— Что точно мы ищем?

— Фамилию, — ответил Спенсер. — Только фамилию.

— А это очень важно — найти фамилию?

— Не знаю, — сказал Спенсер, теряя терпение. — Зависит от того, что это будет за фамилия.

На этот раз долго ждать не пришлось. Компьютер немедленно крякнул, и на экране появилось лицо Альберта Мейплтона. Спенсер посмотрел на фамилию под фотографией и затаил дыхание.

Там значилось: «Натан Синклер».

Спенсер оцепенело стоял рядом с Ландерсом. Он слышал, как гудит компьютер и как работает принтер в соседней комнате. Он слышал, как переговариваются служащие, и наконец он поднял глаза и встретился с пристальным взглядом Ландерса, который озабоченно спросил:

— С вами все в порядке, Спенс?

Спенсер очнулся.

— Да-да, конечно. Все прекрасно. Дайте мне взглянуть на это еще раз. — И он наклонился к экрану, пытаясь сфокусировать взгляд. Текст плыл у него перед глазами.

Натан Синклер был арестован в возрасте семнадцати лет в Бруклин-Хайтсе, Нью-Йорк. Он с друзьями пытался ограбить магазин. Из двух лет, положенных по приговору, он отсидел три месяца и был выпущен условно на поруки как несовершеннолетний. В соответствии с данными полиции он ни разу не вступал в контакт со своим куратором, осуществляющим наблюдение, и больше о нем ничего известно не было.

— Боже мой, что делал этот тип в комнате Кристины?! — воскликнул Эд.

Спенсер отпрянул от экрана. У него внутри все пронзительно кричало и почему-то по тембру напоминало голос Конни.

— Не знаю, Эд. Но это все, что мне было нужно. Сделайте, пожалуйста, копию на принтере.

Получив копию сведений о Натане Синклере, Спенсер стиснул в руках конверт из манильскои бумаги и пошел на выход.

Он спешил добраться до дома. Подумать только, всего четыре дня назад он сидел за своим столом на работе, скучал, беспокоился и расстраивался из-за того, что не звонит эта девушка из колледжа.

Всего четыре дня!

Иногда он по четыре дня не выходил из своей квартиры, ничего не делая, ничего не чувствуя. Он ел — еда теперь редко доставляла ему наслаждение, — пил, спал, смотрел спортивные программы по ТВ… Пролетали четыре дня, и абсолютно ничего не происходило.

Спенсер медленно двигался к Хановеру. Снова начало смеркаться. Прошел еще один день без пищи. Он заставил себя остановиться и зайти в «Таверну Мерфи», чтобы заказать пиво и гамбургер. Вообще-то он гамбургеры не любил, но этот был вкусный. Он заказал еще. Было рано, кафе казалось почти пустым.

— Похоже, у тебя какие-то неприятности, дружище, — сказал бармен Марти, его старый приятель.

— Да, можно сказать и так, — слабо улыбнулся Спенсер. «Натан Синклер, Натан Синклер», — стучало у него в ушах.

— Это имеет какое-то отношение к убитой девушке?

— Да. К ней и вообще ко всему.

— Хм, ты знаешь, а я сам догадался об этом. Тут арестовали одну после обеда. Невероятно! Арестовали какую-то девушку. Никто не может ничего понять. Я думал, что ищут насильника, маньяка. А тут девушка. Ты можешь в это поверить?

— Почти нет, — ответил Спенсер.

— Но она виновата, наверное.

— Да, но мы этого не знаем. Не надо пока делать никаких заключений.

— Что ты имеешь в виду? Ее бы не арестовали, если бы не было достаточных доказательств. Им ведь придется иметь дело с большим жюри, особенно если это убийство. Я не могу в это поверить.

— Я сам почти не могу в это поверить. — Этот бармен Марти Спенсеру нравился, но сегодня вечером ему хотелось, чтобы тот отвязался. — Марти, откуда ты знаешь всю эту чушь насчет большого жюри? Ты что, адвокат, учился в юридическом колледже?

Марти махнул рукой:

— Нет. То, что вижу, то и имею, детектив-сержант Трейси.

Спенсер потягивал пиво.

— Я слышал, она даже ничего не отрицает. Просто молчит, — сказал Марти, как если бы это решало для него вопрос, виновна она или не виновна.

— Она ведь имеет право молчать. Разве ты этого не знаешь? — спросил Спенсер.

— Да, но я думаю, она не открывает рот, потому что виновата. Они все равно вытянут из нее признание.

Спенсер знал, что должен ехать в управление, но ему хотелось еще немного выпить. Ему хотелось сесть на свое обычное место в баре, и чтобы приглушили свет, и так тихонько заснуть.

Одна оставалась надежда — что все скоро кончится.

— У тебя действительно неважный вид, приятель. Даже при таком свете.

— Спасибо. Ты очень добр, — улыбнулся Спенсер.

— Трейси, ты знаешь, я всегда счастлив видеть тебя в нашем баре. Жаль, что ты уходишь. Ну что ж, иди борись с преступниками.

Спенсер направился к выходу, но, не доходя до дверей, обернулся:

— Знаешь что, Марти, когда-нибудь я по-настоящему разозлюсь, если ты будешь продолжать называть меня Трейси.

— Но Трейси…

— Я действительно не шучу, Марти. Это меня страшно злит.

Марти выглядел почти оскорбленным.

— Спенсер, я зову тебя Трейси уже пять лет.

— И все пять лет, Марти, это меня раздражало до невозможности, — устало проговорил Спенсер без улыбки. — Ты все же подумай над тем, что я тебе сказал. Спокойной ночи.

Марти пробормотал что-то вдогонку, но Спенсер не слышал.

Он медленно двинулся домой, чтобы хоть немного проветриться и сменить одежду, прежде чем направиться в управление.

Спенсер знал, что получит от шефа нагоняй. Он крепко сжал в руке конверт из манильскои бумаги и повернул за угол, на Аллен-стрит.

Это было очень трудно, почти невозможно — оставаться один на один с тем, что он узнал о Натане Синклере.

О, если бы только Конни знала! Если бы она знала! Она бежала бы от Альберта и Кристины прочь вопя и рассказала бы все Джиму Шоу, и тот завопил бы тоже. Некоторым образом получилось так, что Конни вынуждена была подавить в себе все самое лучшее. И ради чего? Для кого? Теперь Спенсер был уверен, что Констанция Тобиас избавилась не от того, от кого следовало. Как и Рут Эллис, последняя женщина в Англии, которую казнили через повешение, Конни имела дело не с симптомом, а с болезнью.

Поднимаясь по лестнице и поворачивая ключ в замке своей квартиры, Спенсер желал, чтобы сейчас к нему кто-нибудь пришел. Чтобы его хоть кто-нибудь выслушал и потом сказал: вот здесь ты сделал неправильный вывод, а вот здесь ошибся.

Втайне от себя Спенсер завидовал Уиллу Бейкеру, потому что у того была жена. Он всегда мог после работы поделиться с Джинни тем, что накопилось за день. Он был не один.

А вот Спенсер после работы всегда оставался наедине с самим собой. Обычно ему удавалось это как-то переносить, но бывали времена, когда он смотрел, уставившись в темноту своей пустой квартиры, и одиночество гнуло его к земле. Как же ему хотелось в такие минуты, чтобы кто-то был рядом!

Пусть даже этот кто-то сердился бы на него, но лишь бы был рядом!

Ему нужно было, чтобы именно рядом существовал человек, который доводился бы ему хоть кем-то.

Спенсер уронил ключи на маленький столик и по привычке заглянул в холодильник. Ничего. Было шесть часов вечера, понедельник, и никто не придет сюда ни позже, ни ночью, ни завтра утром. Никто, кроме него самого, и сегодня вечером перенести одиночество будет всего труднее. Ему было противно даже смотреть на себя.

Он принял душ и сменил одежду, а затем поехал назад в управление. Конверт из манильской бумаги с распечаткой сведений о Натане Синклере он оставил на столе в кухне.

Спенсер ожидал, что может возникнуть кое-какая суматоха, но к тому столпотворению, которое он увидел в управлении, подготовлен не был.

Повсюду сновали журналисты с камерами и юпитерами, микрофонами. Все эти вещи жили своей собственной жизнью. Он заметил (вернее, его заметили) телевизионщики из ТВ-центра в Оклахоме и двух журналистов из «Лос-Анджелес тайме», которые тут же подбежали и начали совать ему под нос свои микрофончики. Он прошагал мимо них, бормоча: «Без комментариев, без комментариев». Он даже не слышал вопросов, которые ему задавали, потому что в голове, заглушая все, вопили его собственные вопросы.

У входа все было иллюминировано мерцанием голубых и красных огней полицейских проблесковых маячков. А на земле все еще лежал снег, и было очень холодно.

Спенсер прошел прямо в кабинет шефа.

— Где, черт возьми, ты был? — свирепо рявкнул Галлахер. — Мы арестовали Конни Тобиас.

— Да, я уже слышал.

— Черт побери! Где ты шатался? Сайлас и Артел хотели, чтобы ты пошел с ними и Реем.

— Зачем? Они вполне могли справиться и сами.

— О'Мэлли, не будь таким хитрожопым. Это расследование ведешь ты. Им нужна твоя помощь.

— Хорошо-хорошо, — ответил Спенсер. Уголки его рта дрожали. — Зачем мне это говорить? Я ведь здесь именно для этого. Чтобы помогать им.

— Значит, ты здесь для этого? — бросил Галлахер. — Чтобы помогать им. Мы все работаем вместе, Трейси. Что влезло сейчас в твою больную голову? Вспомни: это твоя задача — отыскать убийцу, а они должны выступать в качестве обвинителей на процессе.

— Мне это прекрасно известно, но я не знал, что обвинители производят и аресты. Я думал, что это моя работа.

— Но тебя здесь не было! — прогремел Галлахер. Уилл стоял тут же и смотрел на ковер. — Может быть, если бы ты был здесь, то сам бы и произвел арест.

— Если бы я был здесь, я бы посоветовал вам подождать с арестом…

— Чего ждать, О'Мэлли? — оборвал его Галлахер. — Рождества? Я устал от твоего дерьма, которым полны мои уши. Кончай заливать! Хочешь, чтобы тебя сменил Бейкер?

Спенсер бросил взгляд на Уилла, который стоял не поднимая головы.

— Это что, очередная угроза, шеф?

— Заткнись, О'Мэлли! Ты нужен помощникам окружного прокурора, ты нужен своему напарнику, ты нужен здесь, в управлении. Но тебя нет. Каждый раз, когда у нас дело особой важности, у тебя обязательно появляются личные проблемы, которые занимают все твое время.

— Личные проблемы? Все время? Но о каком из двух дел особой важности, какие у нас за все время, что я работаю здесь, были, идет речь?

— Кроме убийства, у нас что, не было важных дел? А как насчет сорока ограблений, которые мы имели в прошлом оду? А как насчет краж со взломом? А как насчет того нападения на бар прошлой зимой, которое чуть не закончилось трагически? Каждый раз, когда становится горячо, ты смываешься Бог знает куда.

Спенсер оценивал ситуацию:

— Вот, значит, почему вы пригласили сюда помощников кружного прокурора? Потому что думали, что я опять куда-нибудь смоюсь?

— Я их не приглашал! Мы вместе работаем, черт побери! В нашем районе имел место смертельный случай. Погибла девушка при невыясненных обстоятельствах. Теперь обнаружилось, что это убийство. Из Конкорда и Хаверхилла должны были прибыть еще в четверг.

— Да, но их же не было.

— Нет. И смотри, что мы имеем… Я даже не знаю что! — Галлахер стукнул кулаком по столу, встал и снова сел. — Послушай, — произнес он более спокойным голосом, — Бейкер тут сказал, что тебе, наверное, потребуется помощь.

Спенсер вскинул голову и спокойно посмотрел на своего напарника.

— Значит, так сказал Бейкер? Хорошо. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда. — И прежде чем шеф или Уилл могли вставить хоть слово, Спенсер произнес: — К вашему ведению, помощь, которую вы мне дали, шеф, слишком ничтожна, да и к тому же она подоспела слишком поздно. В четверг для осмотра места происшествия в моем распоряжении был только Рей, а такого растяпу надо еще поискать во всем управлении. Ни черта при нем не было, ничего он не обеспечил — ни фотоаппарата, ни ленты, ни блокнота, не позвонил в Конкорд, хотя я ему строго-настрого приказал, и коронер не был извещен до вечера пятницы, и если честно, а сами вы где были на прошлой неделе? Если это было так важно, где, черт возьми, были вы? Я не знаю, да и знать не хочу, но в одном уверен: здесь вас не было. — Голос Спенсера становился все громче и громче. Если бы он был поспокойнее, то наверняка бы понял, что весь этот шум и гром Галлахер обрушил на Спенсера с одной лишь целью: чтобы покрыть свое собственное неучастие в расследовании убийства. Но Спенсер не был спокоен, и ему было не до тонкостей.

— Здесь шеф я, Трейси, — сказал Галлахер, повышая голос.

— Да, действительно, где же был шеф на прошлой неделе, когда мы выкапывали труп обнаженной женщины из-под снега? Где вы были, когда мы нашли девять миллионов долларов на ее счету, и где были вы, когда мы долго не могли найти ни единой души, кто явился бы и справился о погибшей девушке, которая, когда была жива, слыла всеобщей любимицей, но мертвая оказалась никому не нужна! Позвольте мне сказать вам кое-что о себе, куда я смывался, как вы говорите. Вчера я ездил в Норуолк, Коннектикут, и беседовал с женщиной, которая рассказала мне невероятные вещи, а вы даже не дали себе труда меня выслушать, вам было на все это наплевать. Сегодня я ездил в Конкорд, потому что… — он сделал паузу, чтобы передохнуть, — потому что один из отпечатков не стыковался. Я почти ничего не ел четыре дня. А где вы были вчера? Дайте я догадаюсь: играли в футбол со своими детьми и вкушали с супругой чудесный воскресный обед. Так не говорите мне, что я смываюсь неизвестно куда, — выпалил Спенсер, сжимая кулаки. — Я делал свою работу.

Взорвать Спенсера было очень трудно, но если уж он взрывался, так взрывался.

Уилл стоял рядом со Спенсером, не поднимая глаз от пола.

Заговорил Галлахер, причем заметно спокойнее, как если бы был любящим отцом, который пытается умиротворить непослушного ребенка.

— Ладно, Спенсер, — произнес он сквозь сжатые зубы, и Спенсеру, если бы он был меньше разозлен, это показалось бы приятным, потому что шеф никогда не называл его по имени, даже когда они вместе выпивали.

— Не надо меня сейчас называть Спенсер, — бросил О'Мэлли. — Я устал от всего этого. Просто устал. Я отправляюсь домой. У вас есть арестованная девушка, и она ваша. Так сказать, с потрохами. Идите и вещайте в эти микрофончики там в коридоре. Они все ждут вашего заключения. Идите и скажите им все, что вы знаете о Конни Тобиас. О Кристине Ким. И о Натане Синклере.

— Кто, черт возьми, этот Натан Синклер? — прошептал Уилл.

— Извини нас, Трейси, за то, что мы не такие умные, как ты, — проворчал шеф сердито. — Но все же мы не идиоты. Мы, конечно, просим у тебя прощения за то, что у нас есть жены и семьи, но мы тоже пытаемся делать нашу работу — как можем, конечно, хотя, разумеется, не так блестяще, как ты, отдаваясь работе по двадцать четыре часа в сутки.

Спенсер не хотел вступать в дискуссию. Он был переполнен гневом и усталостью до отказа. В таком состоянии он не был давно — наверное, с тех пор, как погибла жена. Внезапно он понял, что Галлахер знает что-то важное о Спенсере Патрике О'Мэлли, что-то такое, что дает ему право все время демонстрировать свою власть, угрожать, шантажировать, Спенсера, и это не в первый раз, когда шеф использует это право с удовольствием.

Галлахер знает, что у Спенсера О'Мэлли нет личной жизни. Что ему некуда деваться.

Едва дыша, Спенсер двинулся к столу шефа. Внешне он даже казался спокойным, если бы не подрагивающие пальцы. Только таким образом он выдавал свои эмоции, оказавшись сейчас перед необходимостью выбирать между двумя равно неприемлемыми возможностями.

— Я ухожу, — прошептал он.

— О'Мэлли, не будь дураком, — сказал шеф. — Каждый раз, когда я снимаю с тебя стружку, ты мне угрожаешь, что уволишься. Я устал от этих выкрутасов. Однажды я просто не позову тебя назад.

— Пусть этот день настанет сегодня, шеф, — сказал Спенсер, отстегивая кобуру с «магнумом» и бросая ее на стол.

— О'Мэлли! — воскликнул Галлахер.

— Трейси, перестань, приятель, — тихо проговорил Уилл, подходя к нему.

Спенсер возвратился, отцепил с кармана рубашки полицейский жетон и тоже бросил на стол.

— Понимаю-понимаю, — произнес он, теперь успокоившись и даже, как ни странно, расслабившись, — всегда получалось одно и то же. Я делаю вид, что увольняюсь, потому что сыт по горло всем: и тем, как вы относитесь ко мне, и тем, как разговариваете со мной, и тем, как вы вообще руководите этим управлением. Я пять лет ждал, когда же вы уйдете на пенсию, чтобы я мог занять ваше место, но, видимо, надо ждать еще целую вечность. Я оставался, потому что у меня не было выбора. Но знаете что? Это у Кристины Ким не было выбора. У Кэтрин Синклер не было выбора. А у меня все-таки есть. И я ухожу. Вы думаете, я настолько люблю эту работу…

— Я так не думал, О'Мэлли.

— Так вот, вы ошибались. Я люблю эту работу. Но все дело в том, что у меня, кроме нее, не было никакой жизни. Вот почему вы обращались со мной как с дерьмом. Ведь так? Потому что мне некуда было пойти. Так вот, к черту все. Я теперь ухожу. Вы можете очистить мой стол. Там ничего нет. Если окружному прокурору потребуются мои показания, пусть пришлют мне повестку.

— Трейси, — прошептал Уилл, — ты зашел слишком далеко.

— Да. До самой двери. — И он повернулся, чтобы уйти.

— Трейси, — сказал Галлахер, — я тебя предупреждаю: если ты сейчас выйдешь через эту дверь, то не трудись возвращаться. Я тебе говорю. Так и будет.

Спенсер обернулся:

— И я забыл вам сказать вот еще что: перестаньте называть меня Трейси. Терпеть не могу эту поганую фамилию.

Спенсер вышел на холодную вечернюю улицу и остановился сразу за входной дверью. Он знал, что может еще возвратиться. Он им был нужен, он знал это. Он ничего не сказал им о Натане Синклере.

«Но что это изменит? Ну будут они знать. Да плевать они на это хотели. Но поскольку это станет известно, об этом узнает Конни Тобиас. И Джим Шоу тоже узнает. Конни будет думать, что ее жизнь погублена понапрасну, а ей из без того не позавидуешь, поэтому я не хочу, чтобы Конни чувствовала себя еще более безнадежно. Ей нужна надежда, иначе выдержать то, что предстоит, очень трудно». Спенсер вдруг испытал к Конни некоторую если не симпатию, то уж по крайней мере какое-то сочувствие. И ему не хотелось окончательно ее губить.

А Джим Шоу? Он окажется замешанным в скандал, который может разрушить его будущую карьеру. Придет время, и избиратели обязательно поинтересуются временами, когда он был молодым и чем он таким занимался, и обязательно всплывет история с этим любовным четырехугольником. И там уж никто не будет разбираться, было это порочным кровосмешением или нет. Кто в таких случаях разбирается в разных тонкостях! Подобно тому, как Тэд Кеннеди не смог дальше продолжать карьеру политика, когда выплыла на свет история с инцидентом на Чаппакуддике [42], так и Джим Шоу не сможет двигаться дальше на этом поприще, если станет известна история Кристины Ким и Натана Синклера. «Мне не хочется хоронить карьеру Джима и забивать в его гроб последний гвоздь».

Спенсер медленно начал осознавать, что его окружают люди, мерцают вспышки. Их было много, этих людей, уж больше десятка — это точно, они шумели, совали к нему свои черные микрофоны в губчатых футлярах. Было светло, как будто днем. Искусственный день. Но сейчас был вечер и холодно. Спенсер начал проталкиваться между репортерами, сказать ему было совершенно нечего.

— Скажите, вы тот самый детектив, который ведет это дело?

— Больше не веду, — ответил Спенсер.

* * *

Он решил ехать в Хановер и, тронувшись с места, оглянулся на высокие мрачные сосны рядом с полицейским управлением, где провел пять лет своей жизни.

Дома на Аллен-стрит он собрал вещи. Времени это заняло немного. Мелочей у него не было, а за годы жизни в Хановере он приобрел всего несколько вещиц. «Почему я все-таки не смог пустить здесь корни? — подумал он. — Наверное, потому, что всегда знал, что уеду отсюда?» Нет, он любил Хановер. Просто для того чтобы пустить здесь корни, у него не было условий. Не на всякой почве можно пустить корни. Он был так занят тем, чтобы выжить после катастрофы, что для того, чтобы просто жить, у него не оставалось времени.

Спенсер как попало бросал вещи в чемоданы. Мыслями он был далеко отсюда. Странно, но он совсем не думал о своей работе детектива-сержанта, с которой только что уволился, или о том, что будет делать дальше, или даже о том, чтобы поехать домой, где он не был много лет.

Спенсер думал о четырех друзьях, о непристойной подноготной их отношений.

Джим Шоу. Конни Тобиас. Натан Синклер. Кристина Синклер.

Джим Шоу. В сознании Спенсера отдавалось громко и четко: «Джим Шоу».

Почему он не сообщил, что видел черные ботинки Кристины, когда натолкнулся на них в прошлую среду? Он сказал, что испугался, но Спенсер на это не купился.

Испугался? Несомненно! Но кого?

Мог Джим Шоу знать об инциденте, свидетелем которого был Френки год назад? Конечно. Они могли все знать об этом, может быть, даже посмеивались во время карточных баталий.

Спенсер натянул меховую куртку и вышел. Не глядя по сторонам, а только себе под ноги, он направился к Хинман-Холлу.

Дверь открыл Джим. Он выглядел совершенно изнуренным и много старше, чем тот студент, с которым Спенсер познакомился четыре дня назад. Он был небрит и непричесан. Джим выглядел больным. Когда Спенсер вошел, стало понятно, что он не занимался. Спенсер подумал: это потому, что приближаются похороны.

— Конни… Ее арестовали, — проронил Джим.

— Да, я знаю, — кивнул Спенсер.

— Это ужасно для нее, просто ужасно.

— Да, — сказал Спенсер, желая добавить: то, что случилось с Кристиной, тоже ужасно.

— Как вы думаете, что ей угрожает?

— Конни? Она наймет очень дорогого адвоката, какого отец сможет себе позволить, и будет надеяться на лучшее.

— Вы так думаете? Есть какой-то выход?

Спенсер прошел в комнату, сел на раскладное кресло и оглядел комнату Джима.

— Джим, я знаю, как ты себя чувствуешь, но Конни была в ту ночь на мосту, и ее кровь обнаружена под ногтями у Кристины.

— Нет-нет, я в это не верю, — простонал Джим, замотав головой и закрыв лицо. — Этого не может быть.

— Джим, она это сделала. Я знаю, как трудно смириться с этим.

— Она не делала этого, не делала, — прошептал Джим. — Я никогда не поверю…

— Не поверишь? — сухо осведомился Спенсер. — А кто же тогда, если не она?

— Не знаю, — ответил Джим. — Кто-то еще.

— Вроде тебя?

Джим замотал головой.

— Вроде Альберта?

Джим молчал.

— Тебе что-нибудь известно, Джим?

— Я не говорил, что это он. Я только сказал…

Спенсер кивнул:

— Как насчет прошлой среды? Ведь когда ты увидел Кристину под снегом, ты сразу подумал, что это Конни ее убила. Верно?

— Я не знаю, о чем вы ведете речь, — затряс головой Джим.

— Не знаешь?

Джим опустил глаза.

Спенсер кивнул и встал, сказав нечто ободряющее:

— Я так не думаю.

— Зачем вы сюда явились? — воскликнул Джим. — Вы пришли, чтобы мучить меня?

— Я пришел предупредить тебя: когда ты будешь свидетельствовать на суде, то должен набраться достаточно мужества, чтобы сказать суду правду.

— Правду?

— Да, правду. Ты должен сказать им, чтобы спасти свое доброе имя, что побежал прочь от своей бывшей подружки, погребенной под снегом, потому, что испугался, что ее убила девушка, которую ты любишь. Это ведь правда, да?

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — отозвался Джим. — Я же вам говорил, что испугался.

— Да, но не за себя, за нее. — Спенсер встал. — Ты знал об инциденте на мосту. Верно? В прошлом году. Конни убить ее тогда не удалось. Ты это знал. Она хотела, но не удалось.

Джим потупил глаза.

Спенсер кивнул и пошел к двери.

— Подумай о том, что я тебе посоветовал. — И, оглянувшись, добавил: — Счастливо.

— Если Конни упрячут в тюрьму, это все равно не вернет Кристину, — проговорил Джим очень тихо.

— Конечно, нет. Мертвые не возвращаются. — Спенсер был уже у двери. Он обернулся и, посмотрев на Джима, веско добавил: — Ты позволил своим чувствам к Конни заслонить все остальное. Виновные должны предстать перед судом. — Спенсер сделал паузу. — Ты хоть осознаешь, что случилось? Жизнь Кристины кончилась навсегда. Понимаешь?

Джим поднял глаза и почти простонал:

— Нет.

Спенсер приблизился к Джиму:

— Что, черт возьми, ты такое говоришь? Что значит «нет»?

Джим попятился.

— Бог простит Конни, — прошептал он. — Он ее накажет и простит.

— Вот именно накажет, — сказал Спенсер. — Обязательно. Но это потом. А здесь, на земле. Божьи заповеди должны выполнять люди. И первая из них гласит: не убий.

Джим пристально посмотрел на Спенсера.

— Интересно знать, детектив, — хрипло произнес он, — как должен чувствовать себя человек, который вот так вот бесцеремонно явился и испортил людям жизнь, да кой там черт испортил, поломал их жизни. Как вам сейчас от этого — хорошо?

— Ты и понятия не имеешь об этом, парень, — проговорил Спенсер сквозь сжатые зубы, посмотрев на Джима сверху вниз. — Да если бы я захотел сломать тебе жизнь, я бы ее сломал в два счета. Понял? А так ты еще нормально проведешь свои рождественские каникулы.

Спенсер чуть не сказал ему о Натане Синклере, но потом решил не расходовать на этого типа ни грана своих усилий.

Во вторник утром Спенсер съехал со своей квартиры и снял номер в «Хановер инн». Здесь же, в одном из залов ресторана, Говард намеревался в среду устроить поминки, сразу после похорон.

Спенсер собирался остаться на похороны, а затем отправиться на Лонг-Айленд. Что-то было такое в этом совпадении, в том, что в свой последний день в Хановере Спенсер был вынужден остановиться в той же гостинице, где останавливался в свой первый день.

В номере мебели было больше, чем во всей его квартире. Из двух высоких окон открывался вид на колокольню башни Бейкер и на Дартмут-Холл. После обеда Спенсер немного вздремнул на постели королевских размеров с плетеным покрывалом-макраме. Он проснулся точно в три от звука колоколов на башне. Они играли мелодию: «Пусть идет снег, пусть идет снег, пусть идет снег».

Он выглянул из окна. Снег не шел.

Когда Спенсер вышел на улицу, было холодно, но солнечно. Он посмотрел на башню Бейкер, на ее черные стены и почувствовал укол сожаления: «Что я наделал?»

Он двинулся дальше, и боль от этого укола стала понемногу рассасываться. Он глядел на снег на крыше библиотеки Бейкер, на ее белую башню с часами, на студентов, мельтешащих вокруг Дартмут-Холла, и не чувствовал былой привязанности к Хановеру. Спенсер двигался по Норт-Мейн-стрит. Хановер казался ему сейчас чем-то вроде старой любовницы. Когда-то она была красивая, но теперь, глядя на ее лицо, он испытывал только скучное раздражение, и ничего больше. Пошло оно все к черту.

Он влез в свою «импалу». Он увидел на сиденье полицейскую переносную радиостанцию и сирену с маячком. Надо будет как-нибудь их вернуть.

Он поехал в «Красные листья». По пути Спенсер думал о том, как Кристина чуть не погибла под насыпью у водохранилища, и замедлил движение, когда проезжал мимо места, где случилась та авария. Ему сразу же засигналила ехавшая сзади машина, и он прибавил скорость, пытаясь не обращать внимания на жжение в желудке.

Спенсер проехал через Ливан и взял вправо, свернув на тихую улицу. В «Красных листьях» он бывал дважды. Оба раза чтобы привезти сбежавших из дому беременных девочек. Во всем их районе это было единственное такое место. Неудивительно, что Кристина полюбила «Красные листья».

Он вышел из машины, прошел мимо доски с названием заведения, которая была прибита к столбу, вцементированному рядом с подъездной дорожкой, и постучал в дверь. Открыла женщина. Она переадресовала его к другой женщине, а та к другой. Владелицы «Красных листьев» сегодня не было — так его проинформировали, — но, может быть, кто-нибудь другой окажется ему полезен?

Когда выяснилось, кто он такой, то его окружили воспитатели и девочки, как прихожане — пастора. Они закудахтали вокруг него, тут же сунули ему в руки чашку чая и все время прерывали его рассказ восклицаниями о том, как это невероятно, как в это невозможно поверить, как это могло случиться, потому что такого рода вещи никогда здесь не случались! Спенсеру хотелось им сказать, что такого рода вещи случаются везде.

Ему хотелось рассказать им, как много значили для Кристины «Красные листья», но он не нашел нужных слов. Заплаканные женщины сами рассказали о том, как много значила для них Кристина Ким.

«В принципе, — подумал Спенсер, — если бы никого не нашлось, тело Кристины можно было вполне отдать им. Они бы устроили ей достойные похороны».

Спенсер объяснил, что преступление скорее всего совершено на почве страсти, что та девушка, которую подозревают в убийстве, очень неуравновешенная, что уже несколько лет она терзаема ревностью и поэтому вполне могла на этой почве временно потерять рассудок. Одна из женщин заметила, что поскольку Кристина была очень красивая, то, наверное, для ревности причин было предостаточно. Спенсер нехотя с ней согласился. Потом разговор плавно перешел на обсуждение Кристины живой, и ему полегчало.

Он спросил, придут ли они завтра на похороны. Потом поинтересовался, дошло ли до них известие о том, что их заведению пожертвованы деньги.

Вперед выступила помощница владелицы приюта.

— Конечно, нам все известно, — сказала она. — Кристина была замечательная и добрая. Правда? Подумать только, она вспомнила о нас и завещала нам свои деньги! И так много.

Она рассказала Спенсеру, что после того, как местная газета в воскресенье написала, что все состояние Кристины перейдет к «Красным листьям», было очень много откликов. И каких! К сегодняшнему дню уже получено пятьсот конвертов с чеками. Одна из воспитательниц принесла три корзинки для почты, чтобы показать Спенсеру. На него это произвело большое впечатление. Кристина все же оставила след на земле. Ее доброе деяние породило другие добрые деяния. На самом деле это было доброе деяние Альберта — нет, Натана, — что породило другие, но Спенсер отказывал этому негодяю даже в малейшей признательности.

Спенсер посидел некоторое время, вежливо кивая, слушая их славную милую болтовню. В кресле было удобно, в комнате тепло и необычно приятно. Из окна на него падали последние лучи заходящего солнца. Спенсера потянуло в сон. Он и на самом деле закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, все его нутро болело и стонало: «Домой! А где он, мой дом? Да где бы ни был этот мой дом, одно я знаю точно — это не Хановер».

Распрощавшись с ними и выйдя к машине, Спенсер вдруг осознал, что первый раз в жизни пил чай. Так уж случилось, но до сегодняшнего дня он ни разу не пробовал чая.

В ресторане Спенсер угостил себя дорогим ужином. Он знал, что это его последний вечер в Хановере.

Обстоятельства, заставившие его уйти с работы, которая была для него единственной отрадой в жизни, Спенсера пока не трогали. Даст ли шеф хорошую рекомендацию или ему придется ходить в охранниках до конца жизни?

Вот с Уиллом получилось плохо. За эти годы они сдружились. Спенсер сожалел, что не смог уйти как-то иначе. Не так грубо. Приветливее. Может быть, надо было поступить по-людски — устроить проводы и прочее?

Он подумал о том, что, может быть, стоит возвратиться в управление и попрощаться, хотя бы со своим верным напарником, да и с остальными, а заодно отдать полицейское имущество, которое осталось у него в машине, но вспомнил, что там, где-то совсем рядом, в камере томится Конни Тобиас, и отказался от этой мысли.

С Конни Спенсеру не то что встречаться, даже близко находиться сейчас не хотелось. Потому что как только он закрывал глаза, то видел Кристину. Вот она, обнаженная, не очень твердо ступает по перилам моста, и вдруг к ней устремляется фигура, приглядевшись к которой можно узнать Конни. Она в модной куртке и вязаной шапочке. Вот она выбрасывает вперед руки и с силой толкает Кристину. Та падает…

Интересно, какое объяснение придумала для себя Кристина, если смогла в течение двенадцати месяцев жить, постоянно общаясь с человеком, который хотел — она это точно знала — ее убить?

«Слишком долго жила Кристина рядом со своей смертью. Слишком долго», — подумал Спенсер, пытаясь вызвать аппетит к тушеной утке, которую он заказал. Он много пил. Он сидел за столом один, и, когда его бокал оказывался пустым, он делал знак официанту принести другой. Спенсер сидел тихо, никого не беспокоя, сидел и просто пил, чтобы залить свою боль, пил, чтобы забыться. Кдвум часам ночи он принял виски достаточно, чтобы забыть очень многое, может быть даже большую часть того, что помнил.

Кроме, пожалуй, одного — того, что рассказала ему Кэтрин Морган Синклер. Такое он забыть не мог.

Глава 8

ОДНАЖДЫ В ГРИНВИЧЕ, ШТАТ КОННЕКТИКУТ

Воспоминания о рассказе Кэтрин Синклер давили на переполненную виски душу Спенсера.

Он вошел и увидел ее. Она тихо сидела в инвалидном кресле у окна в белой раме.

Наверное, раньше она была красивой и стильной женщиной. Даже теперь можно было разглядеть — если, конечно, очень стараться — слабый намек на прошлое. Волосы Кэтрин были распущены. Он представил, как они выглядели, когда имели цвет и по ним регулярно проходилась расческа и, конечно же, шампунь с кондиционером каждый день. Эти волосы (не эти, конечно, а совсем другие), наверное, завивались, а может быть, свободно лежали светлыми локонами на плечах. Кэтрин Морган Синклер. В самом звучании этого имени чувствовалось очарование, оно имело какой-то романтический ореол. И не важно, где Кэтрин находится теперь, как она выглядит, как одета или как говорит. Единственное, что имеет значение, так это ее имя. Оно говорит все.

«Я Кэтрин Морган Синклер, — говорит оно. — И я когда-то жила».

Это было чудо, что Спенсер ее нашел. В воскресенье утром он потратил два с половиной часа, обзванивая все больницы штата Коннектикут, пока не отыскал Кэтрин Синклер в Норуолкской государственной больнице. Директор разговаривал со Спенсером очень неохотно, сказал, что Кэтрин очень слаба, и был категорически против того, чтобы разрешить Спенсеру увидеться с ней, — не важно, полицейский он или не полицейский. Спенсеру пришлось пригрозить, что Кэтрин вызовут повесткой; только тогда его впустили.

Он шел на встречу с ней, просто не зная, чего ожидать.

— Мне сейчас намного лучше, — сказала Кэтрин. — Я могу выписаться в любое время, но здесь так хорошо, и они так хорошо обо мне заботятся.

Узнав о приезде Спенсера, она немедленно согласилась с ним увидеться, не зная, кто он и с какими вестями пришел, и теперь сидела молча, с прямой спиной в кресле на колесиках. Время от времени она поворачивала лицо к окну, туда, где, как она, видимо, знала, находились парк, луг и озеро.

Кэтрин была слепа. Она сидела тихо, сзади инвалидного кресла была прикреплена белая трость. Спенсер предположил, что эта белая трость была излишней. Ее прикрепили, наверное, сестры. А сделали они это потому, что она попросила. Но было видно, что Кэтрин Синклер уже очень давно не поднималась со своего инвалидного кресла. Весь ее облик свидетельствовал о давней и полной атрофии мышц и кожи.

Спенсер откашлялся.

— Не беспокойтесь, детектив О'Мэлли, — тихо произнесла Кэтрин ровным голосом. — Я знаю, что вы пришли сообщить мне о ее смерти. Так ведь?

Спенсер кивнул, а затем, осознав, что она его не видит, подал голос:

— Да.

Кэтрин конвульсивно передернулась, справляясь с судорогой. Это началось с век и прошло весь путь вниз через рот, шею, руки, ноги и закончилось ступнями. Затем Кэтрин затихла снова.

Она смотрела в пространство, куда-то слева от головы Спенсера, а он уставился на плед, покрывающий ее колени. Смотреть на нее было невыносимо трудно.

Наконец Кэтрин попросила Спенсера подать ей воды.

Сделав глоток, она прошептала:

— Моя деточка. Деточка. — Спенсер потянулся и коснулся ее руки, но она остановила его: — Нет-нет, детектив. Пожалуйста, не надо. С вашими утешениями мне будет еще труднее. Я скоро буду в порядке. Только дайте мне пару минут.

Он дал ей две минуты, а затем пять.

— Вы знали мою дочь, детектив О'Мэлли?

Он кивнул, а потом опомнился:

— Да, миссис Синклер. Знал. Не очень хорошо, к сожалению.

— Она была все такая же красивая?

— Очень красивая.

Кэтрин улыбнулась:

— Да. Это был исключительный ребенок. У меня просто разрывалось сердце, когда я смотрела на нее. Просто не могла поверить, что это моя дочь, такая красавица. Или вы считаете, что каждая мать думает так о своем ребенке?

Мать самого Спенсера тоже думала, что ее дети самые красивые.

— Кристина была хороша собой совершенно объективно, — сказал он.

Она кивнула:

— Да. Вы знаете, я счастлива, что теперь не могу видеть. Я видела ее, и этого достаточно. Мертвой я видеть ее не хочу. — Ее глаза наполнились слезами.

Спенсер отвернулся.

— Как она умерла, детектив? Это была автомобильная катастрофа? Она замерзла? Была убита?

Спенсер хотел сказать, что верны все три ее версии.

— Она замерзла, — ответил он. — Но откуда вы знаете?

— Снег. Она любила снег, — судорожно проговорила Кэтрин. — Во время снегопада она обычно выбегала на улицу в одной пижаме. И падала на спину в снег. «Вставай немедленно! — кричала я на нее. — Ты когда-нибудь вот так замерзнешь».

Спенсер поежился.

— Это вообще чудо, что Кристина выжила, — продолжала Кэтрин Синклер. — Ведь у нее был врожденный диабет. У Кристины и ее брата-близнеца. Они родились раньше срока на восемь недель.

Затем Кэтрин добавила, что мальчика спасти не удалось, он родился слишком слабым.

Кристина тоже первые три месяца провела в больнице, отчаянно боролась за жизнь и победила. Кэтрин похоронила своего младенца сына, а затем каждый день приходила в Гринвичскую мемориальную больницу и сидела у инкубатора, где содержалось ее дитя. При рождении Кристина весила один килограмм двести граммов, но крепко вцепилась в жизнь и не выпускала ее из своих ручонок.

— Если бы вы знали, детектив О'Мэлли, — вздохнула Кэтрин Синклер. Ее глаза были застланы туманом, а пальцы неистово теребили поношенный хлопчатобумажный плед, лежащий на коленях. — Я следила за каждым ее вдохом, думая, что он будет последним. Я прислушивалась к ней, наблюдала, как она хватает ротиком воздух, как эти вдохи и выдохи становятся все короче и короче, а перерывы между ними все длиннее и длиннее, и мне казалось, что я, наверное, сойду с ума. Вот еще один вдох… Но она все же выкарабкалась. Мы забрали ее домой как раз в день ее рождения, когда ей исполнилось четыре месяца. Она весила тогда уже три шестьсот. — Кэтрин улыбнулась. — И она выросла такая хорошенькая. Ведь правда? — Внезапно Кэтрин Синклер перестала улыбаться, перестала теребить плед и повернулась к окну. — Она выросла такая хорошенькая. Такая аккуратная. И не была диабетиком. Прошло, как будто и не бывало. Она была здоровой, как и любой ребенок в ее возрасте. Даже не болела ветрянкой и другими детскими болезнями, редко простужалась, никогда не болела гриппом. Нельзя было даже поверить, что при рождении она была на волосок от смерти.

— Нет, конечно, — согласился Спенсер. — Она была немного похожа на вас, — добавил он, пытаясь — но, со всей очевидностью, напрасно — как-то утешить бедную женщину.

— За первые семь лет жизни, — продолжала Кэтрин после некоторой паузы, — наш единственный ребенок был избалован так, что вы не можете себе вообразить.

— Я могу вообразить, миссис Синклер, — отозвался Спенсер.

— У нее были две гувернантки. В четыре года она начала заниматься на фортепиано (у нее был свой большой рояль фирмы «Стенвей»), а в пять — балетом и гимнастикой. В семь она захотела учиться играть на скрипке, так что мы с мужем купили ей лучший инструмент, который можно было достать. Она училась верховой езде, у нее была своя лошадь в конюшне, которую мы построили позади нашего имения. Мой муж был очень преуспевающим бизнесменом, и я тоже, когда выходила замуж, была с деньгами. Моя мать была очень богата.

— Я это знаю, — сказал Спенсер.

— Все в ней души не чаяли. Я все время кружила над ней, где-то сзади в пространстве, она мне была постоянно нужна, мне то и дело хотелось ее видеть. Я подходила к ней, когда она, например, играла Моцарта, и начинала покрывать ее лицо поцелуями. Она увертывалась от них, тут же стирала их следы, а я не обращала на это никакого внимания. Она была моим единственным ненаглядным ребенком — вы можете вообразить, как я ее любила?

Такой достаток, такое богатство, такую материнскую опеку Спенсеру вообразить было, конечно, трудно. «Вот черт», — выругался он про себя и мотнул головой.

— Когда Кристине исполнилось семь, мы с мужем поняли, что портим ее. И что пора остановиться. Она начинает тяготиться нашим вниманием, замыкается в себе, пытается быть независимой. Ей нужны были брат или сестра. Но самим иметь детей для нас возможности практически уже не было. Можно было, конечно, попробовать, но риск был огромный — и для меня, и для будущего ребенка.

— Да, миссис Синклер, я понимаю.

— Мы взяли ребенка из приюта в Техасе. Это было трудное решение. Чтобы найти подходящего мальчика, нам пришлось доехать до Остина.

Спенсеру оставалось только кивать.

— Это был прекрасный маленький мальчик, темный, худенький, хорошо себя вел, он даже был немножко похож на нашу Кристину. Ему очень нужны были дом и семья, и все нам так чудесно подходило. Мы дали ему и дом, и семью. Сестры в приюте сказали, что он был найден три года назад ночью на развилке местного шоссе. В приюте он не говорил. В первый год ни слова. То есть он начал говорить за два года до того, как мы его усыновили. У него не было имени, он не знал своих родителей, не знал даты своего рождения. Сестры звали его Билли. Мы дали ему другое имя — Натан. Так звали нашего умершего мальчика. Дату рождения мы ему установили на день раньше Кристины. Решив, что раз мальчик, пусть будет старше, хотя бы на день. Да и наш умерший мальчик был старшим из близнецов. Он родился на десять минут раньше Кристины.

Кэтрин, должно быть, почувствовала какую-то реакцию Спенсера.

— Да, я знаю. Есть такой старый предрассудок, суеверие. Что не следует называть живого ребенка именем умершего, — так говорили мне друзья. «Ну почему? — отвечала я. — Евреи, например, на это внимания не обращают. А чем мы хуже евреев?» В общем, я настояла, чтобы его назвали Натаном. Люди мы были верующие, но не суеверные. Каждое воскресенье ходили в церковь, произносили молитву за ужином. В старые бабушкины сказки мы не верили.

— Пожалуй, я тоже, — согласился Спенсер.

— О, но нам бы следовало, — горько усмехнулась Кэтрин. — Мы усыновили его, мы дали ему нашу фамилию, мы дали ему все, что дали Кристине. Да нет же, мы дали ему больше. Он был такой маленький, и нам было его так жалко. И он всего хотел.

— Не сомневаюсь, — отозвался Спенсер.

— Кристина же, в общем-то, ничего не хотела. Как я говорила, она была у нас независимая. Она считала, что папа и мама ограничивают ее свободу, постоянно ее опекают. Впрочем, мы так и делали. Но Натан — совсем другое дело. Он жадно впитывал все, упивался нашей любовью и очень к нам привязался. Он не любил никуда ходить без нас или оставаться дома на ночь, когда нас не было. Он был ласковый мальчик. Красивый.

Дети адаптировались друг к другу мгновенно. Кристина вела себя поначалу агрессивно, и я всегда выступала на стороне Натана: «Кристина, перестань дразнить своего брата. Кристина, перестань дурачиться. Кристина, оставь его в покое. Кристина, веди себя прилично. Кристина, Кристина, Кристина…» — Кэтрин произносила имя дочери так, как будто ее ласкала.

— Я смотрела на них, любовалась ими и радовалась. Они играли, дрались, смотрели телевизор, бегали по двору. Кристина научила Натана плавать — он не умел. Она научила его бояться.

— Бояться чего?

— Всего. Если было какое-то качество, которое бы описывало его целиком, так это бесстрашие. Натан не боялся ничего. Не в пример Кристине, у которой было огромное количество детских страхов. Темноты она боялась в особенности. Натан научил ее задерживать дыхание под водой так долго, что вызывали спасателей. Натан был мальчик, настоящий мальчик. Он лазал по деревьям, перепрыгивал с одного на другое, а однажды, перелезая через забор, сломал себе ногу и не говорил никому целых три дня. Он получал отличные оценки по всем предметам, порой даже не заглядывая в учебник. Он был нашей звездой. Мы не могли поверить, что Господь одарил нас таким мальчиком.

Спенсер успел подумать, что Натан все-таки недостаточно обучил Кристину, потому что она продолжала бояться темноты.

— Кристина не ревновала?

— Вы что, смеетесь? Должно быть, она чувствовала себя очень одинокой первые семь лет жизни. Это мы ревновали их друг к другу. Они были неразлучны. У них была такая связь, которую мы даже не понимали. Это было непостижимо.

В школе они были первыми. Имели безупречные манеры, даже Натан, которого вытащили из какого-то мусорного ящика в Техасе. Прошло три года, затем пять, затем семь. Я возвратилась к своей благотворительной деятельности, муж много работал по части бизнеса, он занимался импортом тканей, мы выезжали, мы принимали гостей, и тогда Кристина играла на рояле, а Натан пел. У него был красивый голос.

Даже теперь, после всего, оглядываясь назад, на те годы, я вижу, что у нас была превосходная жизнь. У нас была жизнь, о которой большинство людей могли только мечтать. Многие наши друзья были уже разведены, некоторые по многу раз, и снова женаты; они сходились, расходились, у них были проблемы с детьми, пасынками, сводными братьями и сестрами, которые принимали наркотики в тринадцать, выходили из этого с ломкой в пятнадцать, их ловили на воровстве, на воровстве у родителей; это были грубые, испорченные, избалованные дети, это были несчастные матери и чего-то ищущие, неугомонные отцы. Мы знали женщин, которые вступали в связь, наверное, почти с каждым, кто приближался к их двери, и их мужей, которые работали дни напролет как проклятые, а ночью отворачивались к стене и засыпали. Кроме, кажется, одного, который застрелил свою жену.

Спенсер вскинул брови.

— Джон и я думали, что нам удалось оградить наших детей от всего этого. Мы думали, что дали им хорошую жизнь.

— Но это так и было.

— Да, мы тоже тогда так думали, — сказала Кэтрин. — Даже сейчас я не могу сказать, в каком месте мы ошиблись. Может быть, мне следовало уделять им больше внимания? Меньше? Уделять больше внимания Кристине? А Натану меньше? Усыновить еще одного ребенка? Что нужно было сделать?

Спенсер не знал, что сказать. Но надо было как-то отреагировать, и он потянулся и погладил руку Кэтрин. Она встрепенулась.

— То, что вы рассказали, миссис Синклер, не оставляет никаких сомнений, что вы действительно дали им отличную жизнь, — проговорил он, а в ответ она издала какой-то скрипучий звук, похожий на всхлипывание.

— Конечно, так оно и было. Мы любили этого мальчика как родного. Вы понимаете?

— Абсолютно — сказал он.

— Мой муж лелеял надежду, что придет время и Натан возьмет в свои руки семейный бизнес. Что есть кому на старости лет передать дело. И в нашем завещании мы разделили состояние между детьми поровну. Они оба имели солидные счета, которыми могли распоряжаться с той поры, когда им исполнится двадцать один год.

Спенсер кивнул, снова с опозданием поняв, что она его не видит.

— Натан и Кристина… — Кэтрин тяжело сглотнула, как будто произносить вместе эти два имени доставляло ей физическую боль. — Мало-помалу они начали от нас отдаляться. Натан перестал проявлять желание проводить с нами время. А Кристина никогда этого особенно не хотела. «Ладно, — говорили мы. — Это вполне нормально для подростков. Ведь мы для них уже старики. Что им с нами делать, в самом-то деле?» К тому времени, когда им исполнилось по четырнадцать, они были отдалены от нас как никогда. Мы относили все это к трудностям переходного возраста. Иногда подростки ведут себя именно таким образом. Во всяком случае, их дела в школе не страдали, они по-прежнему успевали по всем предметам и ужинали всегда с нами. Но что-то изменилось. Не знаю. Может быть, это все из-за моей милой девочки, из-за моей доченьки. Мне казалось, что я ее знаю. Она всегда была такая искренняя, открытая девочка, но в последнее время, ну, тогда, в те времена, — быстро поправила себя Кэтрин, — она стала замыкаться в себе и не очень показывать, что у нее на душе. Понимаете? Я еще слышала голос Натана в доме, но Крисси вообще перестала отвечать на вопросы. Обычно, слушая, как они ссорятся, я улыбалась, но теперь там, у них наверху, было тихо. Они были неразговорчивы и в гостиной, например за ужином. Очень вежливые. Слишком вежливые.

Может быть, это был подростковый бунт? Мы с мужем мучились и не находили ответа. Если это бунт, то все не так уж плохо, решили мы. Мы знали, что многие родители получали от своих детей много хуже, чем такой бунт. Когда растешь в достатке и все тебе потворствуют, это должно как-то проявиться. Оно и проявляется.

— Но в чем конкретно? — спросил Спенсер, чувствуя, что не очень желает это знать.

— Действительно, мы пока не видели в чем. Ну вели они себя замкнуто, ну и что в этом такого плохого? Мы ничего не видели — ни муж, ни я. Представляете, я со своим тогда стопроцентным зрением. Ну разве это не ирония, если посмотреть на меня сейчас? — Кэтрин улыбнулась в его направлении.

«Она, должно быть, когда-то была красивая», — подумал Спенсер.

— Я вот вам сейчас рассказываю, но тогда я была очень беспечна. Я занималась благотворительностью, устраивала у себя дважды в неделю малые и большие приемы, мы ездили в Нью-Йорк по делам благотворительности, по другим светским делам; в Нью-Йорке тоже были театры, приемы.

Ей хотелось рассказать ему о своей прошлой жизни как можно больше. Спенсер уже имел достаточное представление о том, какую жизнь они вели в своем особняке в Гринвиче, в штате Коннектикут, но она прерывать свой рассказ и не думала. Ей нужно было выговориться. Она продолжала пространно рассказывать о занятиях Кристины на фортепиано и скрипке, о ее успехах в балете, о деньгах, которые она тратила на балетную обувь и пачки, о том, как Натан создал в школе баскетбольную команду.

— В первый раз я задумалась о том, что что-то не так, когда Кристине исполнилось четырнадцать с половиной лет. И она пришла ко мне… Нет, не она, а ее гувернантка, миссис Питт, пришла ко мне и сказала, что Кристина перестала заниматься музыкой и танцами. Всем сразу. Когда я потребовала объяснений, Кристина сказала, что ей стало скучно. Это было очень странно. Вы должны понять: она играла на фортепиано с четырех лет. И теперь хочет бросить? Таких объяснений я не приняла. Мой муж тоже. Но что мы могли сделать? Она не сказала нам ничего плохого. Мы послали ее к нашему семейному психоаналитику, который сказал, что она очень замкнута. Он воспринял все довольно серьезно, и это нас озаботило. Он сказал, что ее поведение, скорее всего, является реакцией на что-то. Он спрашивал, не умер ли кто недавно в нашей семье. «Нет, — ответили мы. — Никто не умирал, у детей все есть, здесь проблем нет».

Каждое лето они ездили в Нью-Хэмпшир к моей матери, на озеро Уиннипесоки. Она обожала их обоих, была от них без ума, но Кристина всегда была ее любимицей, вне всяких сомнений. Я была у матери единственным ребенком. Мне кажется, она считала Кристину своей второй дочерью. Дети любили туда ездить, она любила их принимать. Но когда Кристине исполнилось четырнадцать с половиной, она тихо и спокойно заявила, что предпочитает туда не ехать. Это было необъяснимо. Не ехать? Но почему? «Бабушка так тебя любит». «О, ты знаешь», — сказала она, а затем, поколебавшись немного, замолкла. Я не могла вытянуть из нее больше ни слова. Но она поехала. На следующий год Кристина снова сказала, что не хочет ехать к бабушке, потому что на лето есть какие-то дела здесь. Я знала, что, если она не приедет, для моей мамы это будет удар. Кристина проводила у нее каждое лето с момента рождения. Когда Кристина не предложила мне никаких конкретных объяснений, почему она не хочет ехать, я стала настаивать. «Это смешно», — сказала я. — Кэтрин сделала паузу. — И она поехала.

— Она поехала — и?.. — спросил Спенсер.

— Нет, они оба поехали. Конечно. Они поехали оба. Я больше об этом не думала, но, когда они вернулись, Кристина была еще более замкнута, чем всегда. Даже моя мама упомянула в телефонном разговоре о настроении Кристины. Мы довольно долго обсуждали это и решили, что всему виной переходный возраст. Половое созревание. У вас есть сестры, детектив?

— Да, у меня три сестры.

— Они проходили через эту подростковую тоску, это смятение?

Он ничего такого не помнил. Для него они всегда были одинаковыми, и к тому же он находился в слишком юном возрасте, чтобы заметить, как они вели себя с другими. Сестры в какой-то мере заменяли в детстве Спенсеру мать. Когда он родился, то Кэтлин, старшему ребенку в семье, было уже двадцать, Морин, четвертой по счету, — четырнадцать, а Сайнид — тринадцать. К тому времени, когда он стал достаточно взрослым, чтобы кое-что понимать, они уже давно не только выросли, но расцвели и вышли замуж. Кэтлин вообще родила Харри за два года до рождения дяди, то есть его, Спенсера. Он доводился Харри дядей. Ему сейчас тридцать два, и он зовет его «мой младший дядя Спенсер».

— Я полагаю, что да, — ответил Спенсер. — Мне кажется, они менялись с возрастом.

— Да, это верно, — резко проговорила Кэтрин. — Я уверена, что ваша мама ни о чем таком не думала.

— Не сомневаюсь, что так оно и было, — сказал Спенсер.

— Вот и я тоже. Кристина и Натан возвратились из Нью-Хэмпшира, начались занятия в школе, все было в порядке. Я продолжала заниматься своими делами. Тогда в Гринвиче перед Благодарением и Рождеством было много благотворительных мероприятий.

— И что потом?

— Потом? Потом ничего. Как-то в октябре восемьдесят восьмого года я занималась в своей большой гостиной чем-то, сидя на новом диване, и тут приходит муж — это было в четверг поздно вечером, он только возвратился с делового ужина, — так вот, он входит в говорит: «Мне нужно поговорить с тобой. Это насчет Кристины».

Я рассеянно поднимаю глаза и говорю: «Конечно. Но в чем дело?» Я как раз не то заклеивала конверты с письмами, не то разбирала почту. Джон сказал, что люди говорят насчет Кристины ужасные вещи, невероятно ужасные, что он так был взбешен сегодня утром, что даже ударил своего брата Джеффа. Джефф, по-видимому, пустил какой-то слух.

Только теперь я внимательно на него посмотрела. Отодвинула в сторону свою почту и посмотрела на Джона. Если он сказал, что ударил своего брата, это должно быть очень серьезно. По-моему, за всю свою жизнь Джон не ударил ни одного человека. Вот так.

Джон сказал, что по нашей Норт-стрит ходят злобные слухи. Люди говорят — это что-то ужасное, — что Кристина беременна.

Я засмеялась. Это была моя первая реакция. Я просто засмеялась. «Не будь смешным, — сказала я. — Я тебя не прерывала, теперь дай мне тоже высказаться. Не будь смешным. У нее никогда не было парня». А он только посмотрел на меня — так тяжело, что мне даже стало страшно. Очень страшно. Я замотала головой и засмеялась снова. «Что на тебя нашло, Джон? — сказала я. — Брось ты все это. О чем ты таком говоришь? — Наверное, я даже вскрикнула в этот момент. — Этого не может быть, и ты это знаешь».

«Позови ее, — сказал он. — Позови ее, пусть она спустится вниз». Было уже поздно, но я ее позвала. Я слышала, как она медленно спускается вниз по лестнице, а затем подошла и встала перед нами в своей белой рубашке и тапочках, такая усталая и красивая. «Крисси, папа чуть не свел твою маму с ума, — сказала я. — Посмотри, как поздно, и мы вынуждены были поднять тебя с постели». Она спросила, в чем дело, и я почувствовала себя лучше, но это длилось не больше минуты, пока я не сказала: «Папа слышал о том, что по городу гуляет какая-то чудовищная ложь, которую я даже не могу тебе сейчас повторить. Папа — твой отец — и я, мы хотим знать…» Я не могла продолжать. В этот момент я вся задрожала. Это все было так абсурдно. Я снова засмеялась, а затем Джон поднялся с дивана и спросил нашу дочь: «Кристина, говорят… Кое-кто сказал мне, что ты беременна. Это правда?» — Кэтрин наклонила голову, как если бы эти прошедшие пять лет и слепота не могли смягчить ее обнаженное унижение, которое она тогда испытала. — И она ответила: «Да».

Я посмотрела на свою дочь, как будто прежде никогда ее не видела. Я смотрела на нее тысячи раз и видела чудесную, нормальную девочку, правильную, в общем, замечательную; и сейчас, может быть, в первый раз за все время я увидела ее такой, какая она есть, — изможденную, бледную, с темными кругами под глазами, с поджатыми губами и ввалившимися щеками, и еще в этой широкой белой рубашке.

Конечно, в городе знали об этом. Надо вам сказать, Гринвич — это провинциальный городок, очень провинциальный. И населяют его мелкие и недалекие люди. Начали, наверное, передавать друг другу этот слух шепотом на вечерниках с коктейлем, на ужинах и во время тенниса.

Спенсер погладил ее руку. Кэтрин не отодвинулась. Ее тело оставалось неподвижным.

— Этот ребенок, который стоял передо мной, — он был моим. Мое дитя. Она была моя, вы понимаете? Как это было возможно, чтобы мое дитя забеременело в пятнадцать? Как мы могли смириться с этим?

«Если бы это было самым худшим во всей этой истории!» — печально подумал Спенсер.

И Кэтрин, возможно, прочитала его мысли, потому что кивнула:

— Да. Забеременела в пятнадцать лет, и от брата.

И мне нужно было это как-то воспринять. Простить себе не могу того, что я сделала тогда. Я подошла к ней и ударила ее по лицу. Сильно. Она упала на пол. Я собиралась ударить снова, но муж удержал меня. Я не могла даже смотреть на Джона. В конечном счете — и очень скоро — я должна была встретиться с Натаном. Как встречаться, когда я даже не могла говорить?..

Она и сейчас, вспоминая об этом, едва шевелила губами.

— Это было страшно, детектив О'Мэлли. Слишком. Натан смотрел на меня бесстыжими глазами, он смотрел на меня так, как если бы не мог понять, из-за чего весь этот переполох, и тогда я поняла, что мой муж может его убить, если только увидит этот его взгляд. Он бы его убил, можете не сомневаться. Я знала, что он чувствует. Я понимала. Я сама тоже хотела убить Натана, видя, как он смотрит на меня своими бессовестными глазами.

Спенсер закрыл лицо. Он был рад, что Кэтрин не может его видеть.

— Я быстро собрала его вещи, очень быстро — может быть, за два часа. Я собрала вещи, посадила его на автобус и отправила в Нью-Хэмпшир к моей матери, пока мы решим, что делать с Кристиной. В то время я насквозь пропиталась лекарствами. Валерьянку приходилось принимать каждые два часа, я была как зомби, но это был единственный способ, чтобы все это выдержать. Лекарства притупляли все мои чувства. Мы думали, что Кристине следует сделать аборт. Вы, наверное, не поверите, но она решительно отказалась. Отказалась! И вы знаете почему? Она подняла на меня глаза и произнесла эти слова. Худшие пять слов, какие я когда-либо слышала в жизни. Кристина сказала: «Но мама, я люблю его».

Спенсер громко шмыгнул носом и встряхнул головой. Кэтрин слепо искала своей рукой его руку. Он дал ей свою ладонь, и она взяла ее и сжала. Слезы текли по ее щекам.

— «Но, мама, я люблю его», — прошептала Кэтрин. — Вы можете себе вообразить что-нибудь худшее?

— Нет, — честно признался Спенсер.

— Вы же понимаете, мы не могли потащить ее в клинику против воли. Я даже сказала Кристине, что могу сама сделать ей эту операцию. Я это умею. Но она не захотела. Она хотела — вы можете в это поверить? — сохранить ребенка. — Кэтрин тихо засмеялась. — Я гордилась своей дочерью как самым большим своим жизненным достижением, но Синклеры теперь должны гордиться другой традицией: их дочери становятся беременными от своих братьев еще до окончания школы.

— А как случилось, что Кристина вышла замуж за Говарда Кима?

— Ну, как вы понимаете, слухи расползлись по всему Гринвичу. Это был уже не город, а одна огромная брешущая собака: «Гав-гав-гав». Нужно было что-то решать, что-то делать. И как можно скорее. Все мои друзья, довольно быстро ставшие бывшими, — они, конечно, знали, что Кристина беременна, но не знали от кого. Они полагали, что этот кто-то учится с ней в школе. Если бы они докопались до правды… — Кэтрин тяжело сглотнула. — Вы знакомы с Говардом Кимом? Он очень приличный человек.

— Да, — согласился Спенсер. — Это верно.

— Он занимался гимнастикой тай-цзи-цюань [43]. Он был в хорошей форме, и умственно, и физически. Это был серьезный и ответственный человек. Вот почему мой муж доверился ему и поехал в Гонконг. Говард давно мечтал переехать в Америку. Наконец у него появился шанс. Так что видите, — Кэтрин попыталась снова улыбнуться, — все оказались в выигрыше.

Спенсер не произнес ни слова.

— Как он сейчас? — спросила она.

— В полном порядке. Вполне преуспевает.

— Хорошо-хорошо, — проговорила она без эмоций. — Я за него рада. Она умерла, еще будучи замужем за ним?

Спенсер покачал головой.

— Нет, — быстро произнес он, вспомнив, что она не видит. — Они развелись в ноябре.

— В этом ноябре? То есть после этого она сразу…

— Да.

— А какого числа она умерла?

' — Двадцать четвертого ноября, — сказал Спенсер и увидел, что мать передернулась.

— Через два дня после дня рождения, — сказала она, и ее голос сорвался.

— Да.

— Она… — Ее голос сорвался снова. Она прошептала: — Она умерла хорошей смертью, детектив?

«Нет, она умерла насильственной смертью, — хотелось ему сказать. — Она боролась за каждый последний вздох, чтобы с трудом, с болью, но вдохнуть этот холодный, ледяной воздух, но, понимаете, плечо у нее было поранено и рука не действовала, а ребра не могли выдержать давления — ведь какая-то сволочь поставила ей на грудь свои колени, а ее горло, оно было такое слабое, вот жизнь в конце концов и вылетела оттуда. Вот так это случилось, вот так погибла ваша дочь. Она сопротивлялась, отчаянно сопротивлялась, но…»

— Да, — произнес он громко, но больше ничего не смог добавить.

Кэтрин смотрела в пространство.

— Я все время почему-то боялась, что она умрет молодой, — прошептала она. — И не знаю почему. Она была так полна жизнью, даже слишком. Я боялась, что ничего не останется на потом.

— А что, этот брак с Говардом прекратил сплетни? — спросил Спенсер после непродолжительного молчания.

— О, знаете… — отмахнулась Кэтрин. — Скоро это уже не имело значения. В последующие месяцы у сына одной из моих приятельниц началась ломка, когда он перестал принимать наркотики, другой попал в больницу с передозировкой, еще пару ребят арестовали на скоростном шоссе за управление машиной в пьяном виде. Жизнь продолжалась. Но это была жизнь других людей.

Мы же как будто застыли, потеряли чувство времени, существовали, но в подвешенном состоянии, как в невесомости, — в нашем доме, без Кристины, без Натана и, по существу, друг без друга тоже. Муж обвинял во всем меня. Я тоже винила себя. Я приняла слишком большую дозу снотворного и несколько месяцев провела в больнице. Думаю, для Джона это был удар сильнее, чем для меня, если это, конечно, возможно. Он ведь считал Натана своим сыном, возлагал на него большие надежды. Понимаете?

Спенсер ничего не ответил, весь потерявшись в своих мыслях.

— То, что ее выдали замуж за Говарда, — продолжила Кэтрин, — это было очень правильно. Даже если бы она согласилась сделать аборт, детектив. Подумаешь, большое дело! Это ведь как убить детеныша дьявола. Но этим бы вопрос не решался. Дьявол все равно оставался. Он что, должен был продолжать жить в нашем доме?

— Конечно, нет. Конечно.

— А если бы мы его куда-нибудь отослали, то как бы это можно было объяснить?

— Но, миссис Синклер, вы же все-таки его отослали. Как вы это объяснили?

— Его сестра вышла замуж, и он хочет жить рядом с ней. Мы послали его в Нью-Йорк, чтобы он там заканчивал школу. Вот как мы это объяснили.

— А-а-а.

— Это был действительно самый верный ход из всех возможных.

— Конечно.

После этого Кэтрин надолго замолкла, только теребила свой старый хлопчатобумажный плед.

— Где он теперь? — спросил наконец Спенсер. — Натан. Что с ним стало?

— Не знаю. После того как моя мать узнала, почему Натан был отправлен к ней…

— А как она это узнала? — прервал ее Спенсер.

— Верите или нет, но Натан сказал ей сам. — Слабая улыбка коснулась губ Кэтрин. — Он был абсолютно бесстрашный. Он сказал ей это потому, как рассказывала мать, что хотел показать, как ужасно мы обошлись с Кристиной. Он хотел ее этим шокировать. Наглец. — Кэтрин фыркнула, но ее невидящие глаза выдали совсем другое, непонятное чувство, которое ею сейчас владело. Позор? Вину?

— Моя мать выгнала его из дому прямо среди зимы. Ему было шестнадцать, она вынула из ящика своего ночного столика пистолет, моя семидесятивосьмилетняя мать — когда она родила меня, ей было сорок четыре, — и сказала ему, что или он уберется отсюда, или она его пристрелит. Он убрался. С тех пор никто больше ничего о нем не слышал.

— А Кристина что-нибудь о нем слышала?

— Нет, не думаю. Ему было на всех нас наплевать. Кроме того, мой муж запретил ей любую связь с ним. Счет Натана в банке был аннулирован, Джон ликвидировал также и счет Кристины. Вместо этого он перевел деньги Говарду с поручением выдавать ей ежемесячно на жизнь, на обучение в колледже и все прочее. Но Джон оговорил, что, если только хотя бы один раз появится намек на присутствие Натана, Кристина не получит из этих денег ни пенни.

Спенсер вслух предположил, что, если Кристина действительно любила Натана, она бы все равно что-нибудь придумала, чтобы с ним видеться.

Кэтрин усмехнулась:

— Любила его! Она его не любила. Что может знать о любви шестнадцатилетняя девушка? Деньги для нее были важнее. Она не стала бы рисковать ими, даже ради него.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно.

— А откуда у вас такая уверенность? — спросил он.

Спенсер заметил, что Кэтрин уже устала.

— Потому… — Она сокрушенно вздохнула, потрогала свой плед и затем продолжила: — Джон кое-что придумал. Он нанял частного детектива, чтобы найти Натана, но тот исчез, как будто сквозь землю провалился. Никто не мог его отыскать. Мы решили, что он уехал за границу или сменил фамилию. Или и то и другое.

— Или умер, — произнес Спенсер с надеждой.

— Умер. — Она фыркнула. — Это было бы большое счастье, детектив. А, кроме того, дьявол, который в него вселился, бессмертен. Ничего нельзя было изменить. Ничего. А мужа моего случившееся сильно подкосило. Вы знаете, он вдруг начал постоянно исчезать, на неделю, а то и больше, возвращался жутко худой и больной. Джон говорил, что пытается его разыскать. Я думаю, поскольку он тогда не убил Натана — а ему следовало пристрелить его прямо на месте, — Джон просто не мог больше жить, не мог существовать в ладу с самим собой.

Спенсер это понимал.

— Я же все время то ложилась в больницу, то выписывалась. Так продолжалось все время с тех пор, как Кристина уехала от нас. Я уже так и не поправилась. Понимаете? Мой диабет обострился и, в конце концов, разрушил у меня все — зрение, руки. Вот посмотрите, — Кэтрин показала Спенсеру правую руку. Вены на ней были сине-черными, вздувшимися и скрученными и все испещрены точечками уколов. — Мне делают уколы морфия, чтобы уменьшить боль. Я думаю, что больше уже не покину это место. Почему? А зачем мне уезжать отсюда? Даже без денег моей матери я могу себе позволить оставаться здесь сколько захочу.

— Деньги вашей матери?

— Да, моей матери. Она была так рассержена за Кристину, что вычеркнула нас из своего завещания. Должна вам сказать, я была потрясена. У моей матери были сестры, тетки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы. И еще у нее была я. Никто не получил ни пенни. Должна вам сказать, мы все были сильно огорчены.

— А вы знаете, кто получил ее деньги?

— Конечно, я знаю, детектив, кому она завещала все свои деньги, — сказала Кэтрин. — Меня тогда чуть кондрашка не хватила. Что я хочу знать, так это кто получит эти деньги сейчас? Могу я воспользоваться хотя бы их частью?

Спенсер покачал головой и произнес:

— Незадолго до смерти Кристина оформила завещание. О вас там ничего не говорится. — Спенсер вгляделся в лицо слепой женщины. — Миссис Синклер, вы и ваш муж… Вы же отказались от Кристины. Это так?

— Мы были так рассержены! — прошептала Кэтрин. — Мы были в бешенстве. Вы вообще-то представляете, что тогда с нами творилось? Мы просто места себе не находили. Ведь это же было предательство и с ее стороны. Настоящее предательство.

— Но то решение, которое вы с мужем приняли, носит, так сказать, взаимный характер. Понимаете? — тихо сказал ей Спенсер. — Поскольку вы от нее отказались официально, поэтому и не можете сейчас воспользоваться ее деньгами.

Кэтрин вздохнула и неуверенно пожала плечами:

— А кто мог тогда подумать, что у нее будут какие-то деньги? — Она замолкла на несколько минут и потом вдруг спросила: — Она была убита. Это так, детектив?

Сказать ей всю правду у Спенсера не хватило мужества. Он постарался смягчить удар и произнес с предельной осторожностью:

— Миссис Синклер, не кляните себя, не обвиняйте, — говорил он, поглаживая плед на ее коленях. — Пожалуйста. Вы сделали все, что смогли. Не корите себя. Не надо чувствовать себя виноватой. Откуда вам было знать насчет Натана?

— Я могла это знать. Должна была. Ведь общеизвестно, что дети из сиротского приюта морально ущербные. Я же все это потом вычитала в книгах. Привязанность, которая возникает у них к приемной семье, незначительная и неглубокая, расположение, которое они чувствуют к приемным родителям, быстро улетучивается, их признательность, благодарность равны нулю. У них нет моральных сдерживающих факторов. Вот таким был Натан, но по глупому неведению мы думали, что он другой. Но он другим не был. Он являл собой стереотип.

— Но, миссис Синклер, не все сироты, взятые из приюта, вырастают моральными и социальными уродами.

— Это норма, детектив. Нет, не все. Но исключения только подтверждают правило. Мы, к сожалению, под это исключение не попали. Мы усыновили нормального ребенка. Нам так казалось. Но нужно вспомнить обезьян. Как ведет себя детеныш, которому дают бутылку с молоком, но у которого нет кукольной мамы? Помните знаменитый эксперимент Харлоу с обезьянами, когда он воспитывал их с искусственной мамой и без нее. Так вот, Натан был такой обезьяной, но у него в самом начале не было искусственной мамы, к которой он мог бы привязаться.

Поскольку Спенсер не мог сказать ничего путного или что-то сделать, он просто снова погладил ее колени, укрытые пледом.

Губы Кэтрин скривились, она опять заговорила:

— Вот я вам сейчас что расскажу, детектив О'Мэлли. Когда Натана нашли, перед тем как поместить в приют, при нем был маленький котенок, которого ему разрешили взять с собой. Он жил у него два года. Котенок спал с Натаном, ел из его рук и следовал за ним в приюте повсюду. Казалось бы, сильнее привязанность и придумать трудно. И вот наступил печальный момент — глупое животное сбил грузовик, или автобус, или еще какая-то машина. Натану в это время было уже шесть лет. Когда ему сказали о гибели кота, он немедленно выбросил все вещи, которые имели к нему какое-то отношение: его чашку, маленький ящик, игрушки, еще что-то, попросил, чтобы ему сменили простыни, и больше об этом коте никогда не вспоминал. — Кэтрин подавила всхлип. — Когда я услышала эту историю, мое сердце наполнилось любовью и жалостью к бедному Натану. «Вот он, мальчик, которому так нужна любовь», — думала я. Но, в конце концов, он сыграл со мной злую шутку, не правда ли? А ведь глупого котенка тогда пожалела одна я. И больше никто. И уж определенно не Натан. Он вообще ни к кому не мог быть привязан.

— Может быть, он привязался к Кристине? — осторожно спросил Спенсер.

Кэтрин усмехнулась':

— Не настолько, уверяю вас, не настолько. Он не останавливался ни перед чем. Он разрушал все, к чему прикасался.

— Может быть, он решил рискнуть всем, потому что любил ее?

— Да? Ну так где же он сейчас, если он ее так любил?

— Слава Богу, что его нет, — сказал Спенсер, чувствуя какое-то странное беспокойство. — Хотя бы с этой стороны нет никаких неприятностей.

— Вы думаете, что если бы он ее любил, то тогда все было бы в порядке? — сказала Кэтрин. — Что это бы все оправдало? Все? — Она застонала от отчаяния.

— Забудьте его, миссис Синклер, — произнес Спенсер напряженным голосом. — Натан для нас непостижим, необъясним. Но вы — совсем другое дело. Вы любили своих детей. Пожалуйста, не вините себя ни в чем. Существует очень много родителей, которые относятся к своим детям много хуже, чем вы к своим, и ничего подобного с ними не случалось. Это все несчастное совпадение.

— Я в это не верю, Спенсер. — Кэтрин в первый раз назвала его по имени. — Мы вырастили то, что посадили. Мы скосили то, что взошло. Это не случайность, это не несчастный случай. И я и вы — мы оба это знаем. Я только не знаю, что нужно было сделать, чтобы избежать этого.

— Ничего, — сказал Спенсер. — Это был просто несчастный случай. Катастрофа.

— Это не был несчастный случай. Вот если бы я тогда погибла, это был бы несчастный случай. А так это была жизнь. Моя жизнь. Так, видно, мне на роду написано.

Пришло время уходить. Спенсер встал и, поцеловав Кэтрин в щеку, попрощался:

— До свидания, миссис Синклер.

Она схватила его руку и прижала к себе.

— Спенсер, — прошептала она. Ее тонкая рука потянулась и коснулась его лица. Она коснулась его щек, глаз, губ, его волос ежиком. Своими длинными сухими пальцами она снова и снова прошлась по его глазам. — Спенсер, — повторила она, — обещайте мне кое-что. Обещайте мне, — она сказала это, прежде чем он имел возможность ей ответить, — что вы найдете ее убийцу.

Спенсер отстранился, но Кэтрин придвинула его к себе.

— Я знаю: ее убили. Я знаю: вы бы никогда сюда не приехали, если бы мой ребенок не был убит. Обещайте мне, что не успокоитесь, пока не найдете его, — прошептала она.

Спенсер пытался освободиться, но она крепко держала его руку.

— Пожалуйста, Спенсер, обещайте мне.

— Я обещаю, — выдохнул он, прижав лицо к ее волосам. — Обещаю.

По дороге в Хановер Спенсер перестал себя жалеть, перестал плакаться о своей погибшей жене. Он даже посчитал себя счастливым. По сравнению со слепой женщиной, которая потеряла все, что когда-то любила. По сравнению с ней он был счастливчиком.

Все три часа пути назад в Хановер Спенсер думал: «Господи, ведь я тоже похож на эту Кэтрин, которая сидит у окна в своей маленькой комнате и смотрит в него своими невидящими глазами. Смотрит и мучается вопросом: «Где это моя жизнь дала трещину и что я такого сделала неправильного, что так все случилось?»

Но я не хочу, чтобы у меня все кончалось на этом. Я не хочу заканчивать жизнь вот таким образом. У меня в жизни еще кое-что осталось. И, слава Богу, я пока еще не мертвый и даже не слепой».

Глава 9

«КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ»

Спал Спенсер плохо. Ворочался с боку на бок, часто просыпался. Да и неудивительно это: во-первых, заснул поздно, а во-вторых, уж больно много принял на ночь. Номер в гостинице «Хановер, инн» был очень уютный, но ему все мешало — и простыни чересчур хрустящие, и подушек слишком много, и, на гусином пуху одеяло слишком жаркое.

Он проснулся утром, посмотрел на себя в зеркало и долго не мог понять: то ли похудел за эти сутки, то ли постарел. Пожав плечами, Спенсер привел себя в порядок, надел свой единственный костюм и отправился на похороны девушки, с которой по-настоящему познакомился только после ее смерти.

Утро было безветренное и солнечное, но чертовски морозное. Снег не таял на тротуарах, и от этого они казались серебряными. Говард купил красивый участок на возвышенном месте между высокими соснами, которые величественно колыхались над могилой Кристины. Спенсер вспомнил то место на шоссе у водохранилища, где она чуть не погибла, и удивился похожести этих мест. Какое жуткое совпадение!

Отпевали Кристину в часовне Роллинс, официальной церкви Дартмутского колледжа. Народу пришло много — наверное, больше трехсот человек. В часовне все поместиться не смогли, кому-то пришлось остаться на холоде. Но они стояли терпеливо, чтобы увидеть гроб, — его вначале пронесли мимо них, а после службы гроб вынесли шестеро мужчин, причем четверо из них были: Альберт, Джим, Френки и Говард. Гроб был дубовый, покрытый черным лаком, с резьбой и массивными медными ручками. Чтобы достойно похоронить Кристину, Говард потратил кучу денег. Прощальное слово о Кристине сказал Джим Шоу, сильно изможденный и подавленный. Выглядел он ужасно, но не плакал. И голос не дрожал. Закончив говорить, он прошел вперед и стал в отдалении от Альберта и Френки.

Его место заняла капитан женской баскетбольной команды «Биг Грин». Она подняла высоко руку и так и говорила — с поднятой рукой. А говорила она о том, что большая беда обрушилась на дартмутскии баскетбол, что он уже никогда не будет таким же самым, как при Кристине, о том, что имя Кристины навсегда будет вписано золотыми буквами в историю их команды.

Женщины из «Красных листьев» — а их здесь было много — тоже пытались что-то сказать, но тут же срывались на плач. К алтарю протиснулась Эвелин с младенцами-близнецами на руках. Она поднесла их вплотную к гробу и простонала:

— Крисси, они разрешили мне оставить моих деток. Спасибо тебе, Крисси. Они мне разрешили. — Залившись слезами, она отошла к своему отцу.

Альберт был в темном костюме, темной рубашке и галстуке. Волосы были завязаны сзади блестящей черной лентой. На глазах черные защитные очки. Говорить он не стал. Кому-то, наверное, это могло показаться странными, только не Спенсеру.

Во рту у него пересохло. Он искал предлог, чтобы поговорить с Альбертом.

«Вот передо мной лежит молодая девушка, красавица, безвременно погибшая, а не так далеко отсюда томится под стражей другая молодая девушка, которую ждет суд и, возможно, пожизненное заключение, и их обеих погубил этот негодяй с жестоким сердцем. Он погубил не только их, но и родителей Кристины. Надо что-то делать. А что? Что я могу сделать? Но я должен, потому что обещал Кэтрин Синклер».

На погребальную церемонию на кладбище Пайн-Нолл людей пришло гораздо меньше, примерно полторы сотни человек, в их числе Спенсер, Уилл и шеф местной полиции Галлахер.

Альберт был без куртки, в одном костюме. Он стоял, понурив голову, рядом со священником и что-то держал в руках. Что, Спенсер видеть не мог, потому что стоял за его спиной.

Он стоял и глядел в спину Альберту. Интересно, а Натан Синклер горюет по Кристине? Любил ли он ее так же сильно, и был ли очарован ее длинными темными волосами, ее прекрасными глазами, и трогало ли его ее нежное сердце, которое она принесла ему в жертву? И не только свое сердце, но себя всю и всю свою семью. Она пожертвовала для него всем. А он? Он тоже сохранил коробку спичек, привезенную из Эдинбурга?

Ответа Спенсеру ждать долго не пришлось. Альберт приблизился к гробу, опустился на колени, сгреб в сторону цветы и начал приподнимать крышку.

Священник и Говард Ким бросились его останавливать:

— Что вы делаете? Прекратите сейчас же. Прекратите!

Он стряхнул с себя их руки, его плечи судорожно задергались. Он тихо проговорил:

— Ее пальто, это ее пальто. Я хочу ее накрыть. Это одна из ее самых любимых вещей. Пожалуйста, разрешите мне ее накрыть. Ей так холодно.

Они помогли ему открыть гроб, и Натан Синклер трясущимися руками нежно укрыл Кристину темно-бордовым пальто, а затем прижался губами к ее лбу.

После похорон Спенсер вынес вещи из «Хановер инн», сел в машину и двинулся на Лонг-Айленд. С Натаном Синклером он так и не поговорил.

К нему подходили Уилл и Кен Галлахер, уговаривали, чтобы он не уезжал. Галлахер обещал повышение, Уилл напоминал о былых днях, когда они так славно работали вместе. Спенсер их тепло поблагодарил, но отказался. С Хановером покончено.

А дома пришлось сразу окунуться в заботы. Там было не все в порядке. За несколько дней до его приезда какой-то сумасшедший обстрелял пригородный поезд, на Лонг-Айленд, который был набит людьми, ехавшими с работы. Шестеро человек были убиты, девятнадцать ранены. Брат Спенсера, Патрик, тоже был в этом поезде. Он получил пулю в плечо и две недели пролежал в больнице Стоуни-Брукс. Пройди пуля чуть левее — и все, не было бы Патрика. За ужином в семействе О'Мэлли это обсуждалось потом в течение многих недель. Спенсер не виделся со своими больше пяти лет, и ничего: сел на свое старое место за деревянный обеденный стол, который напоминал ему кафе «Коллиз» в Дартмуте, ему подали еду, и началась беседа, как будто ничего и не происходило, как будто он никуда и не уезжал.

А он сидел и думал, что это как раз то, что надо.

Он бездельничал три месяца. На большее его не хватило, и он устроился на работу — вначале охранником в фирму, а потом телохранителем к одному местному политику из республиканцев. В свободное время вечерами Спенсер посещал местные бары, других развлечений не было. Он быстро устал от такой жизни, подал заявление в окружную полицию Саффолка и был восстановлен в полиции после нескольких месяцев разного рода проверок, психологических тестов и большого количества звонков Кену Галлахеру. К чести бывшего шефа, тот дал ему отличную рекомендацию. Спенсер стал одним из двадцати старших детективов окружного управления. Больше у него уже никогда не будет возможности одному вести серьезное дело, но Спенсер был рад затеряться в этой большой колоде. В следующем году ему пришлось несколько раз ездить в Нью-Хэмпшир по делу об обвинении Констанции Тобиас. К счастью, здание суда находилось не в Хановере, а в Конкорде.

Тревожные сомнения в виновности Конни, которые постоянно мучили Спенсера, развеялись еще до того, как он занял свое место на судейской кафедре. Суд состоялся как раз в годовщину смерти Кристины. Констанцию Тобиас защищали несколько адвокатов, которые, видимо, убедили ее сделать признание в совершении преднамеренного убийства. Адвокатам удалось доказать, что деяние это было совершено в состоянии временного помрачения рассудка, за что ей могли дать от пяти до пятнадцати лет. Если бы она была признана виновной по другой, более жесткой статье, то ей бы полагалось от двадцати пяти лет до пожизненного, а если бы не было принято во внимание вообще никаких смягчающих обстоятельств, то Конни и вовсе грозило пожизненное заключение. Ее адвокаты это прекрасно знали и, конечно, просчитали все варианты. Поэтому, видимо, Конни и согласилась. Придется посидеть, конечно, но если учесть вышесказанное, то можно считать, что она отделалась легким испугом.

Свидетелем обвинения выступал Френки Абсалом. Было видно, что делал он это весьма неохотно. Вначале Конни все отрицала. Этого не было, того не было и прочее и прочее. Но у нее не было главного — алиби. Она не могла заявить, например, что проспала все это время, или была в туалете, или в ванной, или занималась подготовкой к контрольной. У нее не было алиби. И у нее была куча мотивов, подвигавших ее к убийству.

Это подтвердил для большого жюри Натан Синклер, то есть Альберт Мейплтоп.

Джим Шоу вообще поначалу отказывался являться в суд и свидетельствовать для обвинения. Когда он в первый раз не явился по повестке, ему пригрозили судом. Он был вынужден прийти и засвидетельствовать, что Конни действительно не было в ее комнате примерно с двенадцати двадцати до часа тридцати. Под угрозой привлечения к ответственности за сокрытие сведений, за что ему угрожала тюрьма, Джима фактически вынудили признаться, что он знал и об инциденте, случившемся за год до смерти Кристины, когда Конни столкнула ее с моста.

В итоге Конни Тобиас была признана виновной по статье «Преднамеренное убийство, совершенное под влиянием наркотиков, алкоголя или других разрушительных эмоциональных факторов».

Спенсер был рад, что ему не пришлось свидетельствовать. Иначе он был бы вынужден раскрыть подсудимой Констанции Тобиас глаза на то, что преступление, в котором ее обвиняют, было совершено ею ради негодяя, что жизнь свою она погубила из-за мерзавца. Он был готов рассказать суду правду о Натане Синклере. К счастью, этого не потребовалось.

Но радость Спенсера, что процесс этот закончился, в конце концов, именно таким образом, была кратковременной. После оглашения приговора он увидел Натана. Тот стоял недалеко от зала суда и довольно ловко отбивался от вопросов репортеров. И выглядел весьма уверенно — такой самодовольный, в модном костюме, со своим пресловутым хвостиком сзади. «Отвертелся, сволочь», — подумал Спенсер, проходя мимо Натана, за его спиной. Тот как раз в это время выдавал нечто длинное, якобы интеллектуальное о тех опасностях, которые таит в себе чрезмерная эмоциональность. В общем, что-то в этом роде.

— Я все про тебя знаю, Натан Синклер, — безжалостно обжигая правдой, прошептал Спенсер прямо ему в спину и стал спускаться по лестнице.

Большинство репортеров, окруживших Натана, если не все, подняли глаза и внимательно на него посмотрели, а его честные и непроницаемые глазки вдруг забегали. Натан замолчал, а через несколько секунд, избавившись от репортеров, стремглав полетел по лестнице за Спенсером.

— Как вы меня назвали? — спросил он, запыхавшись.

— Ты прекрасно слышал, — ответил Спенсер.

— А мне кажется, я вас не расслышал, — улыбнулся он. — И все же, как вы меня назвали?

Спенсер остановился и посмотрел на Натана. Они были почти одного роста. Нет, Спенсер немного выше, но и немного худее. И они стояли на лестнице одни.

— Теперь я знаю, кто ты. Я говорил с твоей матерью.

— Но это невозможно, — сказал Натан. — Моя мать умерла.

— Нет. Кэтрин Синклер жива, — хмуро возразил Спенсер.

— Она не моя мать.

Спенсер сглотнул и спросил в упор:

— Нет? Не твоя? Зачем ты мне врал, что родом из Клертона, штат Пенсильвания? Просто ткнул пальцем в карту и назвал первое попавшееся место?

Натан промолчал.

— Ты поддерживал контакт со своей матерью? — спросил Спенсер.

— Я же сказал вам: это не моя мать.

— А чья же она тогда?

— Кристины.

— А с матерью Кристины ты связь поддерживал?

— Время от времени, — ответил он уклончиво, шевеля ладонями, засунутыми в карманы пиджака. — Что вам от меня надо, детектив?

— Ничего, Натан. Ничего. Но Констанции Тобиас действительно было кое-что от тебя нужно. Ей, например, была нужна правда. Ты так не думаешь?

— Нет, — твердо произнес он.

— Нет?

— Нет, Разве она еще не достаточно настрадалась?

— Не знаю, — резко бросил Спенсер. — А ты думаешь, достаточно?

— Да. Она настрадалась, и очень.

— Натан, а если я сейчас пойду к репортерам и расскажу им правду?

— Прекрасно, — усмехнулся Натан. — И тем самым вы окончательно погубите Конни, а вместе с ней и Джима, а заодно и то немногое, что осталось от доброго имени семьи Синклер. Но в таком случае лучше мне поговорить с ними.

— И что же ты им скажешь?

— Найду что-нибудь интересное.

— Нет, Натан, ничего интересного, кроме лжи, ты им рассказать не можешь.

— Возможно, детектив. Но зато я не причиню боль девушке, которую приговорили к пяти годам заключения. Так кто же из нас больший негодяй — вы или я?

Спенсер сам себе удивлялся. Такого с ним никогда не было. Он был готов сейчас убить Натана. Обычно бесстрастный, скорее флегматичный, он сжимал кулаки, скрипел зубами, едва сохраняя контроль над собой.

Натан улыбнулся.

— Я не стою того, детектив, — произнес он, глядя на сжатые кулаки Спенсера. — Не стою я того, чтобы из-за меня лишаться работы. Поверьте.

— Ты прав, Натан, — ответил Спенсер. — Ты действительно этого не стоишь.

Конни Тобиас поместили в одну из тюрем среднего режима в Новой Англии, а Спенсер возвратился на Лонг-Айленд и зажил тихой и уютной жизнью. Он изо всех сил стремился забыть Хановер. Было так хорошо снова оказаться среди своих. Скучать ему не приходилось, у него было восемнадцать племянников и племянниц. Время от времени кто-нибудь из них спрашивал: «Дядя Спенсер, как это так, что у тебя до сих пор нет детей?»

Спенсер старался жить так, как будто никогда не уезжал с Лонг-Айленда, никогда не жил в маленьком городке под названием Хановер и никогда случайно не встречался на заснеженной Норт-Мейн-стрит с милой черноволосой девушкой по имени Кристина Ким, которая сидела на лестнице и надевала черные ботинки. Вначале это было почти легко. Его дни были заняты, и ночи тоже — два миллиона жителей округа Саффолк по сравнению с десятью тысячами в Хановере оставляли мало свободного времени для размышлений о прошлом. Весь его не очень частый досуг, который оставался, проходил в местных барах. Ну, он, конечно, что-то читал и время от времени вместе с братьями ходил в кино.

Все это было так, но не совсем. На душе у Спенсера не было ни спокойствия, ни мира. Прошел год после того, как огласили приговор Конни, а Спенсер в свое свободное время не переставал обдумывать детали дела Кристины. Он обнюхивал и обсасывал каждую крупинку.

Пошел второй год, и детали в памяти Спенсера начали затуманиваться, тускнеть. Он забыл, например, сколько времени пролежала под снегом Кристина. Он забыл про отпечатки коленей на ее груди. Он забыл, как долго Конни отсутствовала в своей комнате. Он начал забывать, как звучит ее писклявый голос и как выглядит Джим Шоу.

Но Натана Синклера Спенсер забыть не мог.

Время от времени перед Спенсером вдруг возникала та сцена. Как будто вспыхивал экран: полдень, лестница в здании суда в Конкорде и голос (он ясно слышал этот голос): «Я не стою того, детектив. Разве я стою того, чтобы из-за меня лишаться работы?» И в нем опять вспыхивало пламя неукрощенного гнева, и опять вскрывалась незаживающая рана и начинала саднить.

И все же Спенсер чего-то не улавливал. Он снова и снова прокручивал в своем мозгу обстоятельства смерти Кристины, до тех пор, пока это не стало у него тиком и начало преследовало всюду, и днем и ночью. Он опять стал плохо спать.

Натан Синклер. Натан Синклер. Спенсеру хотелось сказать ему, как сильно его любила Кристина. Она его любила так, что пожертвовала ради него всем на свете, рискнула потерять все, чтобы только Натан был рядом.

При мысли о Кристине и Натане у Спенсера даже перехватывало дыхание.

Спенсер начал встречаться с девушкой, которая тоже работала в полиции. Она была очень симпатичная, добрая. «Слишком симпатичная для меня», — думал Спенсер. Она отвечала ему взаимностью, была его ровесницей, и он согласился с собой, что пришло, наверное, время начать жить по-людски. Ему жутко надоело жить одному.

Но ему не переставал сниться Хановер. Ему снились сосны, которые, наклонив верхушки, смотрели на Кристину. Они смотрели сейчас на ее могилу, а другие сосны, похожие, смотрели на нее в последние секунды ее жизни; они тоже смотрели на нее. Спенсер видел во сне, как она бежит по извилистой тропинке, что позади библиотеки Фелдберг, бежит, потому что ее кто-то зовет, зовет в лес.

Каждую ночь Спенсер просыпался весь в поту и снова задавал себе один и тот же вопрос: мог ли Натан Синклер убить Кристину?

Потом он вставал, включал свет, открывал ящик ночного столика и вытаскивал много раз сложенный потрепанный лист бумаги, чтобы снова перечитать непостижимые слова: «Она заставляет тебя желать своего собственного крушения».

Затем он бросал это назад в ящик и выключал свет.

Большинство предметов, найденных в банковском сейфе Кристины, вопило о ее любви к Натану, но странно, что она не оставила ему все свое состояние, даже не сказала, что наследует такую большую сумму. Такие деньги означали бы свободу от всего: от Говарда, от Конни и от Джима, свободу от работы ради хлеба насущного. Они могли бы на эти деньги улететь куда угодно. И их бы никто никогда больше не увидел. Почему она ему о них не сказала?

Кристина не только ему ничего не сказала, но на следующий день после автомобильной катастрофы, почти для нее фатальной, побежала в банк, больная, с целью специально сделать так, чтобы он в случае ее смерти не смог получить все деньги. Почему?

Если бы она умерла, не оставив завещания, то все ее имущество и состояние перешло бы к Натану как к ближайшему родственнику. В этом случае Натан мог запросто сбросить с себя шкуру Альберта Мейплтопа: за девять миллионов долларов он мог себе это позволить.

«Она заставляет тебя желать своего собственного крушения».

Кристина напечатала свое завещание, пошла в банк, заверила его и положила в свой сейф. Это было, наверное, уже после того, как она написала Натану эти слова, кажущиеся бессмысленными.

Он должен был получить три миллиона долларов. О чем же она его предупреждала?

Теперь второй вопрос: почему Натан отказался от этих денег? Они, казалось бы, так нужны ему, нищему сироте из Техаса. Так нет же, он отказался от своей доли, как будто это было не баснословное состояние, а пластмассовая погремушка. Он разозлился на нее за то, что она не оставила ему все? Но это же глупость. Его бессмысленный жест для Кристины уже ничего не значил, потому что она была мертва.

Если он ее убил не из-за денег, то из-за чего? А если он ее убил, чтобы завладеть деньгами, то почему он от них отказался?

Однажды ночью Спенсера вдруг осенило: а ведь он вполне мог ее убить. И теоретически, и практически. Как это происходило? А очень просто. Он берет подушку, прячет ее под куртку и никем не замеченный выскальзывает на улицу, а затем ждет за кустами рядом с мостом. Может быть, он за этим ходил к Френки за день до гибели Кристины. Ему не повидаться надо было с приятелем, а пройти через лес. Он уже планировал это убийство, и ему было важно тщательно обдумать все свои действия: как он будет возвращаться назад, куда девать подушку и, может быть даже, как избавиться от куртки. Дождавшись появления Кристины, он убивает ее, быстро возвращается назад кружным путем, а не через мост, который хорошо виден из окон библиотеки Фелдберг, выбрасывает подушку, и перчатки в контейнер для мусора, а может быть, у него с собой был даже мешок для мусора, куда он положил свою куртку, перчатки и подушку, а затем швыряет в контейнер. Избавившись от них таким образом, он возвращается в комнату отдыха, где дремлет этот парень, и делает вид, что все время сидел здесь и смотрел телевизор.

Спенсер громко рассмеялся. Его больное сознание было перевозбуждено. Единственное, чего ему сейчас очень хотелось, так это облегчить боль. Даже крепкая выпивка перед сном не помогала, вернее, помогала, но на очень короткое время.

И он снова возвращался к Натану Синклеру.

Натан ждет ее в лесу, наблюдает, как она заканчивает свой проход по перилам, и затем зовет ее. И… она пошла. Потому что единственное, чего она не боялась, так это его. С ним она не боялась ни ночи, ни темного леса, ничего. И она пошла к нему. Поцеловала ли она его? Улыбнулась? А ее глаза, когда она смотрела на него, — они знали, что это последние минуты ее жизни? Испугалась ли она, почувствовав что-то неладное? Побежала?

Закричала ли она?

Этот ее крик преследовал Спенсера днем и ночью. Она кричала, конечно, но ее никто не услышал. Чтобы заставить замолчать, он швырнул ее беспомощное тело в снег, придавил коленями грудь и набросил на лицо подушку. Она пыталась вывернуться, вырваться из его рук, но разве это было возможно, когда сломаны ребра и сильно ушиблено плечо. Спенсер просыпался среди ночи, и перед ним неизменно возникала сцены борьбы Кристины со смертью, и ему хотелось плакать.

«Она заставляет тебя желать своего собственного крушения».

Это же сущая бессмыслица. Зачем Натану Синклеру нужно было ее убивать? Он был ей нужен, она его любила, пестовала, вытащила из трущоб, из грязи, из уличных банд, заплатила за то, чтобы ему изменили фамилию, сделала так, чтобы он оказался рядом с ней.

Деньги ему, видимо, были не нужны, поскольку он отказался от своей доли, как будто это была монета в четверть доллара и ему лень за ней нагибаться.

Почему он ее убил? Почему это могла сделать Конни, Спенсер понимал. У нее глаза сверкали от ненависти. Ей лгали, и так много и долго, что она не могла больше совладать с собой. В ней все всколыхнулось. В тот первый раз, тогда на мосту, она просто потеряла над собой контроль. Во второй раз она решила довести все до конца. Заранее все основательно продумала, как следует подготовилась. Это Спенсер понять мог.

Но почему Натан?

Потом он вдруг вспомнил свои собственные слова, которые сказал Кристине Ким в то воскресенье, когда они пили горячий шоколад. «Сила, власть и страх» — вот что сказал тогда Спенсер Кристине. Ее задушили, стало быть, восторжествовала грубая сила. Как ни крути, отношения у них были неравноправными: деньгами распоряжалась Кристина, а значит, у нее была вся полнота власти и сила тоже. Возможно, Альберт не хотел больше зависеть от нее. В конце концов, он мог ей надоесть, и в таком случае она могла порвать с ним отношения в любое время. И все. Кто знает, может, Кристина разлюбила Альберта, может быть, именно поэтому она и не завещала ему все свои деньги. В этом последнем поединке с ней Альберту захотелось показать, кто обладает настоящей властью.

Спенсер вспоминал, как Конни повторяла: «Я не делала этого, не делала», — и слова эти отдавались в его голове, как звон церковных колоколов, а то вдруг неожиданно срывались на визг, и это терзало Спенсера.

Хуже того, начала страдать его работа.

В конце концов, однажды после острого приступа этой «болезни», которая длилась все дождливое мартовское воскресенье, Спенсер не выдержал и отослал Конни короткое письмо, в котором сообщил, что собирается приехать к ней. Спустя несколько недель, то есть когда, по его расчетам, она наверняка уже получила его письмо, Спенсер собрался в Нью-Хэмпшир.

Последний раз он видел Конни два года назад, и, надо сказать, она сильно изменилась. Той молоденькой девушки, которая сидела напротив него в студенческом кафе «Коллиз», больше не существовало. Ее лицо вытянулось, щеки ввалились, в уголках рта появились не очень значительные, но все же заметные горестные складки. Исчезла беззаботная улыбка, длинные белокурые волосы поблекли. Она стала худее, бледнее и казалась огрубевшей. Конни было двадцать три года. Еще два с половиной года, и можно ожидать досрочно — условного освобождения. Вроде бы она под него подпадала. Теперь она много курила и по старой привычке нервно теребила волосы.

— Как ты здесь, Конни? — спросил Спенсер, садясь напротив. Они были разделены стеклянной перегородкой, но видеть и слышать друг друга могли без телефона.

— Прекрасно, как видишь. А ты изменился.

Спенсер прошелся рукой по волосам и уточнил:

— Ты имеешь в виду мои волосы? Да, я их теперь коротко не подстригаю.

— Да, вот так вот. Но теперь ты зато не выглядишь таким крутым, как прежде, но все равно очень симпатичный.

— Шутишь, конечно, — улыбнулся Спенсер.

— Нет, правда. Ты выглядишь отлично.

Но Спенсер проехал три сотни миль не для того, чтобы вести подобные разговоры.

— Тебя навещают? — спросил он.

— Конечно. Все время ездят родители. Брат приезжает, примерно пять раз в год, что очень много для него, так как он живет в Лос-Анджелесе, поэтому сам понимаешь. — Она сделала паузу. — Но ты ведь не о них спрашиваешь. Правда?

Спенсер кивнул.

— Мой адвокат приезжает тоже. Не так часто. Если бы были другие обстоятельства и можно было подать апелляцию, тогда бы я виделась с ним много чаще. Теперь же апеллировать не о чем, и поэтому одним визитером у меня меньше. — Она снова сделала паузу. — А это здорово, что ты приехал.

Он махнул рукой и повинился:

— Ничего здорового нет в том, что я так долго не приезжал.

— Но почему ты должен был приезжать? — сказала Конни мягко. — Например, окружной прокурор и его помощники, они же не приезжают.

— Конечно, они не приезжают. Но они… — Спенсер запнулся. Что — они? Они не просыпаются среди ночи в поту?

— Что-то не дает спать, детектив?

— Спенсер. Зови меня Спенсер.

— Хорошо, Спенсер, — сказала Конни. — Зачем ты приехал?

— Я приехал… — Он посмотрел на серую поверхность барьера, разделяющего их. — Хм, ты знаешь, я в последнее время много о тебе думал.

— Думал? — Она улыбнулась. — Хорошо или плохо?

— Не в этом дело. Я вспоминал тебя, какой ты была в Дартмуте. Кстати, ты встречаешься со своими старыми друзьями?

— Ты знаешь, я как раз собиралась задать тебе тот же самый вопрос. Ты с тех пор хоть раз встречался с моими старыми друзьями?

— Нет, не встречался. После суда я даже ни разу не был в Нью-Хэмпшире.

Конни замолчала, видимо не находя нужных слов, чувствовалось, что она хочет что-то сказать, но не может.

Спенсеру хотелось ей помочь, но он тоже не мог найти нужных слов. Годы работы приучили его вести допросы, к диалогам он привычен не был. Годы же сделали его осторожным и замкнутым.

Ему показалось, что они сидели так очень долго, и все это время Спенсер боролся с собой. Наконец он посмотрел на нее и тихо произнес:

— Ты ведь этого не делала? Верно, Констанция?

— Нет, — проронила она, и ее голос осекся. Спенсер кивнул. По какой-то причине он сейчас поверил ей — сразу и безоговорочно.

— А за год до этого ты действительно пыталась ее убить? — В своей привычной шкуре детектива Спенсер чувствовал себя более уверенно.

— Что-то вроде, но не так уж прямо.

— Так почему же тогда ты согласилась на согласованное признание вины [44]?

— Лучше так, чем перспектива получить пожизненное заключение. Ты же понимаешь, пять лет — это все-таки ещё не вся жизнь. — Конни наклонила голову.

— Конни, если ты этого не совершала, тебе следовало вести себя иначе. Ведь суда, по существу, не было. А ты могла бы пройти через суд, защищать себя. Отрицать свою вину. Бывали случаи — и не так уже редко, — когда суд присяжных оправдывал невиновных.

— А иногда совсем наоборот. И ты это знаешь.

— Иногда бывало наоборот, — согласился Спенсер.

— Спенсер, послушай, мне нечего тебе сказать, кроме старого, но ты, наверное, еще с тех пор устал это слушать.

Спенсер, в ушах которого все это старое звучало последние два года день за днем, кивнул.

Конни подалась к нему и, почему-то переходя на шепот, посоветовала:

— Детектив О'Мэлли, поезжай и посмотри, как там Альберт. Узнай, как он сейчас?

Лицо Спенсера отвердело. Не скрывая своего к нему отношения, он сказал:

— Вот уж с кем бы не хотелось встречаться.

— Навести его, детектив. Пожалуйста, выясни, что представляет собой сейчас Альберт Мейплтоп.

Спенсер положил руки на стол ладонями вниз и задал вопрос, что называется, в лоб:

— А ты как думаешь, Конни, что он сейчас собой представляет?

— Не знаю, — ответила она, — Но он так ни разу ко мне и не приехал.

— Ты считаешь, что он должен был приехать?

— Да, я считаю, что должен был. — И она почти начала плакать, но глаза оставались сухими, только губы слегка скривились. — Я тебе сейчас кое-что расскажу, детектив, кое-что, чего я не рассказывала до сих пор никому, даже брату, родителям, Джиму. Понимаешь, никому. — Она сделала паузу. — В ту ночь, когда погибла Крисси, я выбежала на улицу. Фактически я обезумела от ревности и от злости. Только что мы с Кристиной подрались, причем по-крупному. Я искала Альберта, но его нигде не было, не видно было и Кристины. Слишком уж это было странное в кавычках совпадение, но такое случалось уже не раз и не два. Когда куда-то исчезает она, то жди, что одновременно исчезнет и он, и наоборот. И теперь опять все снова.

— Во сколько это было?

— После часа. Может быть, в час десять — час пятнадцать.

Спенсер весь трепетал и поторопил ее:

— Продолжай.

— Ты не сможешь понять, что я тогда чувствовала. В двенадцать сорок пять я позвонила Альберту. Занято. Я звонила снова, и снова, и снова. Занято, занято, занято… Наконец я вышла на улицу, где-то сразу после часа. Ты думаешь, я не стучала в дверь Кристины? Конечно, стучала. Но там отзывался только Аристотель. Затем я рванулась в комнату отдыха. Там сидел Том, но Альберта не было. Я там долго не задержалась, но, судя по всему, больше там никого не было. И в туалете, разумеется, тоже. — Она сделала паузу. — На одном из столов я заметила пивную бутылку, но она могла принадлежать любому, кто заходил сюда в течение вечера.

— Она могла принадлежать любому. Это верно. Но она могла также принадлежать и Альберту.

— Да, но где он-то сам был? В туалете? А сколько требуется мужчине времени для этого? Я снова кинулась наверх, снова позвонила ему, позвонила Френки, позвонила Джиму. Я просто сходила с ума. Передо мной стояла одна и та же картина: он и Кристина вместе. Тогда я надела куртку и выбежала на улицу.

— Значит, перед тем как выбежать на улицу, ты надела куртку? — Спенсер вспомнил о подушке, которую она могла спрятать под курткой, — орудие убийства.

— На улице шел сильный снег. Он прямо залеплял мне лицо.

— А подушка? Где была подушка? Под курткой?

— Подушка? О чем это ты говоришь?

— О подушке. Маленькой такой, тридцать на тридцать сантиметров. Ее как раз хватало, чтобы закрыть лицо Кристины.

— Нет, — вздохнула Конни, — подушки у меня не было. Ну что, продолжать мне или нет?

— Продолжай, пожалуйста, — мягко сказал Спенсер.

— Мы с ней только что подрались.

— Я это знаю. Фрагменты твоей кожи были найдены у нее под ногтями.

— Да, мы подрались. Это было ужасно, я не знаю, что на меня тогда нашло. Она, как обычно, все отрицала. — Конни сделала паузу. Было видно, что ей больно, и она борется с собой. — Ну, не все. Мне кажется, именно в тот раз она хотела сказать мне правду. Да только я не хотела слушать. Вот почему я так тогда расстроилась. Я думала, что действительно хочу узнать от нее правду, но, когда она начала мне ее говорить, я разозлилась, поняв, что мне совсем не хочется слушать эту правду. Я хотела верить Альберту. И, спрашивается, почему я должна была верить ей? Его я любила. А кто была мне она?

— Но ты должна была подозревать, что между ними что-то есть.

— Я не хотела об этом думать, Спенсер, — твердо проговорила Конни. — Был у меня такой метод защиты — не думать об этом.

— Почему?

— Почему? — Вопрос этот, казалось, ее расстроил. — Потому, — Конни горько усмехнулась, — что тогда бы мне пришлось осознать, что Альберт лжет. Тогда бы мне пришлось признаться самой себе, что он лгал мне всегда, а если бы я все это осознала, то мне бы пришлось с ним расстаться, а вот этого я не хотела. Понимаешь?

— Даже если это означало провести всю жизнь среди тотальной, непрерывной лжи?

— Да, — тихо произнесла Конни. — Даже если это было бы так.

Спенсер не нашелся что ответить.

— Как бы то ни было, — продолжила Конни, — после того как мы подрались, я пошла вначале к себе, потом… Ну, я это уже все говорила, повторяться не буду, в общем, найти я его нигде не могла и просто… просто взбесилась. Я выбежала на улицу в надежде, что найду их там.

Сначала я сходила на автостоянку, потом спустилась вниз по лестнице к лодочному причалу, потом обратно наверх по этой же лестнице и только после этого решила посмотреть на мосту. Не увидев никого и там, я начала громко выкрикивать его имя. Я прошла до конца моста и посмотрела направо. — Она сглотнула. — Знаешь, мне показалось, что я что-то увидела. Кого-то. Я не была уверена. Я не знаю, приходилось ли тебе бывать за библиотекой Фелдберг ночью. Там так темно.

Спенсер кивнул. Он знал, как там темно, за библиотекой.

— Мне почудилось какое-то шевеление в лесу. Я еще подумала: неужели они теперь и туда стали забираться? Поколебавшись недолго, я медленно двинулась по тропинке. Собственно, тропинки там уже не было, все замел снег, и шаги мои совсем не были слышны, такая стояла тишина. И вдруг мне стало страшно. Я даже не могу это объяснить. Просто стало страшно. Я почувствовала себя маленькой девочкой, которая вышла на улицу и в темноте заблудилась. Я уже говорила, что было очень тихо — даже шепот различить можно было. И я действительно что-то услышала. Или мне показалось. — Конни кашлянула. — Это было похоже на треск ломающихся веток там, в лесу. И еще я услышала шаги.

Спенсер перестал дышать, ловя каждое ее слово.

— Шаги, говоришь? Но это мог идти кто-то внизу по шоссе.

— Нет, — покачала головой Конни, — я отчетливо слышала хруст веток. И это было так близко. Очень близко. Я даже подумала, что сейчас столкнусь с ними лицом к лицу. Мое сердце так застучало, что я уже перестала что-то слышать. Понимаешь?

Спенсер понимал.

— Я забыла про свой гнев, свою ревность, про все. Я была в ужасе. Но, прислушавшись снова, поняла: движение переместилось много дальше вперед. Как будто кто-то быстро шел через лес по направлению к общежитию.

— Ты только слышала это, а видеть не видела? — спросил Спенсер, сползая в буквальном смысле со стула.

— Нет. Это, конечно, могло быть какое-нибудь животное. Но звук, по-моему, не был похож. Да я и не знаю, какие звуки издают дикие животные. Я только знаю, какие звуки издают люди. И это было похоже на то, как человек спешит, протискиваясь через густые кусты. Шагов я никаких не слышала, только ветки трещали. — Конни сделала паузу. — Этот звук становился все слабее и слабее. И потом совсем затих. Я по-прежнему дрожала от страха. Чего я боялась? По-моему, чего-то вроде… в общем, чего-то очень плохого. Ужасного. Я не могу сейчас объяснить это.

— И не надо, — сказал Спенсер. У него не было сомнений: все, что рассказала Конни Тобиас, было правдой. — И что было потом? Ты развернулась и пошла назад?

— Нет, — ответила она. — Во всяком случае, не сразу. Очень уж было вокруг темно и страшно. Звуков больше никаких слышно не было. Но мне вдруг захотелось убедиться, действительно ли я слышала движение в лесу или это все мне просто, пригрезилось. Ведь такое иногда с людьми случается в темноте, ночью.

Спенсер кивнул.

— Осторожно, стараясь издавать как можно меньше шума, я двинулась по дорожке дальше. Через некоторое время я достигла примерно того места, откуда в первый раз услышала эти звуки. Дорожка здесь начала круто спускаться под гору. Там впереди было темно, но глаза мои уже привыкли, и поэтому тьма там, конечно, была, но не кромешная. Понимаешь? Я могла различать силуэты деревьев, они стояли среди снега черные, как обугленные. Некоторые окна в библиотеке Фелдберг были еще освещены, и этот свет отражался на снежном склоне. То есть кое-что я все же могла видеть. Я сделала еще несколько шагов, затем еще несколько. Было странно, но мной уже овладел какой-то азарт. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Прекрасно понимаю, — сказал Спенсер, сдерживая дыхание.

— Заняло у меня все это вроде бы… не знаю, ну, может быть, пять… шесть минут. Я прошла еще немного, потом остановилась и прислушалась. Еще прошла вперед. Снова прислушалась. Ни звука. Мне только нужно было удостовериться, что я не ослышалась, или что-то в этом роде. — Конни с трудом проглотила комок, стоявший у нее в горле, и перестала смотреть на Спенсера.

Он же, наоборот, не сводил с нее глаз.

— То, что я увидела, было примерно в полутора метрах от меня. Или мне показалось, что я увидела; я не уверена. Это только позднее я смогла осознать, что я увидела, но тогда, в тот момент, я не была уверена ни в чем. Мне показалось, что я увидела… черные ботинки.

Спенсер шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Нет, — прошептал он.

Конни все еще на него не смотрела, но продолжала свой рассказ:

— Я, конечно, сначала их не заметила. Потом увидела, но не могла понять, что это такое. Вроде как два чернильных пятна. Потом они стали похожи на небольшие пенечки, выглядывающие из-под снега, или на крупные обломки веток. Но я снова очень испугалась и остановилась. Меня всю как будто парализовало. Я не могла сделать ни шагу. А уж осознав, в конце концов, что это такое, я просто не могла сдвинуться с места.

Спенсер тяжело дышал, он почти задыхался.

— На садом деле, это заняло, наверное, пару секунд, но мне показалось, что я простояла там целую вечность. Наконец меня как током ударило: «Ботинки!» Я их вдруг очень отчетливо увидела, и в ту же секунду я отскочила назад как ошпаренная, да так, что упала в снег и некоторое время не могла даже подняться. Я поползла в гору, хватаясь руками за снег, упираясь коленями, соскальзывая вниз. Оглянуться сил не было. Мне казалось, что я сплю, и самое главное было теперь очнуться от этого кошмара. Еще никогда в жизни я не была так напугана. Добравшись, наконец, до верха, я долго стояла не двигаясь, а потом со всех ног побежала домой. Детектив, я не просто торопилась, когда шла по мосту, как это рассказывал Френки. Я бежала как угорелая. Слава Богу, дверь осталась незапертая, иначе мне бы ни за что не удалось вставить ключ — так сильно дрожали руки. Потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться. Потом я позвонила Альберту. Занято. Позвонила Френки, Джиму. Там не отвечали. Я снова спустилась в комнату отдыха и на сей раз нашла там Альберта. И почувствовала такое облегчение. Он сказал, что все время находился здесь, и я поверила.

Долгое время Спенсер сидел, не проронив ни слова. Затем тихо произнес:

— Значит, ты… ее видела. Она была уже мертва; и ее потихоньку засыпал снежок.

— Нет, — возразила Конни, — не совсем так. Дальше черных ботинок я не двинулась.

Спенсеру хотелось облить лицо водой. Так вот, значит, почему Конни не стала искать Кристину, когда они возвратились после Дня благодарения! Она знала, что это бесполезно.

— Конни, — спросил он, — почему ты все это держала в себе? Особенно с учетом последующих событий. Если бы ничего так и не было потом обнаружено, тогда я понимаю, можно было бы никому и не говорить, но, поскольку Кристину нашли мертвой, почему ты ничего не сказала?

— А что я могла сказать? И кому?

— Почему ты не сказала ничего Альберту тогда же ночью?

— Я была действительно напугана. Я просто физически заболела и мучилась всю ночь, а утром мы уехали, и я пыталась об этом не думать. Мне начало казаться, что, может быть, я ошиблась.

— Почему ты не сказала ничего Альберту на следующий день утром? Вы бы могли пойти туда вместе и проверить.

Конни понурила голову и снова выдавила из себя:

— Альберту я это сказать не могла. Не знаю. Просто не могла, и все.

— Почему?

— Не знаю.

— Я такой ответ не принимаю.

— Это правда.

— Почему ты не рассказала это своим адвокатам? Почему ты не настаивала на своей невиновности? — Произнося эти слова, Спенсер подумал, что не так уж она и чиста. И мгновенно перестал испытывать жалость к Конни, перестал безоговорочно ей сочувствовать.

— Как я могла доказать свою невиновность? — проговорила Конни. — Обстоятельства были против меня. Я отсутствовала в общежитии больше часа и никаким образом не могла отчитаться за этот период, который как раз приходился на то время, когда она погибла. Кроме того, меня видели, когда я возвращалась с места преступления. Ты что, думаешь, я что-то скрываю?

— Что значит «скрываешь»? Ты скрывала, — заметил Спенсер.

Она кивнула соглашаясь:

— Да, скрывала. Плюс к тому у нее под ногтями нашли частицы кожи с моего лица. Что мне было делать? Оставалось говорить какие-то слова, но кто им поверит, если против меня свидетельствовал Альберт! — Она сокрушенно покачала головой. — Джим свидетельствовал против меня, и ты тоже.

— Я ошибался.

— Но тогда ты так не думал.

— Разве это что-то меняет? К тому же на суде я даже не выступал.

— Но все равно ты не был на моей стороне, я это знаю.

— На твоей стороне? Конни, ты видела мертвого человека, который лежал в снегу, и никому не сказала. Даже Альберту. Уж ему-то ты должна была сказать.

Они помолчали.

— У Альберта были перчатки? — спросил Спенсер.

— Перчатки?

— Да. Кожаные, любого типа. Перчатки.

— Да-да. Я не помню очень хорошо, но у него была пара коричневых кожаных перчаток, которые он носил все время. — Она опустила голову. — Но у него были не только перчатки, — проговорила она тихо, уставившись в крышку стола. — У него также была коричневая кожаная куртка.

— Да?

— Она исчезла.

— И что?

— Исчезло и то и другое. Я пыталась об этом не думать. Мы уже выходили, чтобы ехать домой на День благодарения, и он вдруг надевает свою лыжную куртку. Я спросила, где же кожаная, а он ответил, что не может ее найти. Уже после возвращения я снова спросила, нашел ли он свою куртку, и он сказал, что нет. Мы чуть-чуть поговорили об этом, и он сменил тему. Я никак не могла понять, как это могло случиться, что он потерял отличную кожаную куртку. Это меня расстроило. Понимаешь, эту куртку подарила ему я в прошлом году на Рождество. — Конни смущенно подняла глаза. — Я просто больше об этой куртке не могла думать.

Спенсер кивнул и, не щадя ее, сказал:

— Думаю, тебе не хотелось об этом думать. — Увидев в ее глазах боль, он добавил: — Сейчас-то что переживать? Теперь это не имеет значения. — Но он говорил неправду. Это имело значение, и огромное.

— Ну и что теперь? — спросила Конни, пригладив свои волосы.

— Что теперь? — Спенсера этот вопрос удивил. — Не знаю. Может быть, нужно пригласить адвоката и рассказать ему то, что ты рассказала мне сейчас.

— И что? — Она возбужденно задвигалась. — Что хорошего это мне даст?

— Конни, попроси, чтобы он возбудил ходатайство о передаче дела на доследование.

— И что тогда? Ведь я осуждена по согласованному признанию вины! — пронзительно воскликнула она. — Но я ни в чем не виновата. Ни в чем!

Спенсер мягко откашлялся и посоветовал:

— Конни, я бы на твоем месте с такой категоричностью это не утверждал.

— Я говорю тебе: я ее не убивала.

— Да, ты ее не убивала. Но, — здесь Спенсер сделал паузу, ему было трудно найти верные слова, — ты видела ее, мертвую. — Ему очень хотелось, чтобы его глаза сейчас оставались сухими. — Ты знала, чьи это ботинки. Ты знала, что это она. Понимаю: тебе не хотелось об этом тогда думать, хотя, по правде говоря, мне очень жаль, что тебе не хотелось, но на следующий день ты Кристину так и не увидела. Это, несомненно, указывало на то, что именно ее ты видела накануне ночью в лесу, но ты уехала отдыхать, прихватив ее собаку, потому что знала — не отказывайся, знала, — что все равно псу не с кем здесь оставаться. Ты уехала праздновать Благодарение и оставила ее лежать в снегу целую неделю… — Дальше Спенсер продолжать не мог.

— Я ничего не могла сказать. Все равно уже было поздно.

— Да, было поздно. Но тебе нужно было позвать на помощь немедленно, тогда же, в ту же ночь. Разумеется, и тогда уже помочь ей ничем было нельзя, потому что, когда ты ее увидела, он, а скорее всего, была мертва. А может быть, и нет. Подумай об этом. Живи теперь с этим. Если бы ты немедленно позвонила в «Скорую помощь», в полицию, куда угодно, ты бы сейчас здесь не отсиживала свой срок.

— Прямо тогда, немедленно я позвонить никуда не могла! Понимаешь? — беспомощно проговорила Конни.

— Не совсем. Ты сказала, что была напугана. Ну и что?

— Не только напугана. Я была в шоке. Никогда еще в жизни я не была так напугана.

— Конни, до этой ночи у тебя просто не было возможности себя проверить, — сказал Спенсер. — Это самое главное в жизни — кем мы становимся в критической ситуации. Очень легко жить, когда все хорошо, когда ничего страшного не случается. Очень легко, когда ничем не рискуешь. Но однажды в жизни приходит момент, когда тебя зовут. Да-да, зовут, называют твое имя. И нужно идти. А не бежать в противоположную сторону. — Спенсер замолк. Она смотрела на него, ничего не понимая.

— Так, значит, детектив, ты пришел сюда не для того, чтобы мне помочь? — холодно проговорила она. — В таком случае, зачем же ты приехал?

— Убедиться, что был прав.

— Ты был прав? — переспросила она.

Он медленно кивнул:

— Да, был прав.

Спенсер чувствовал себя так, как будто на него взвалили груз огромной тяжести. Эти люди сплели дьявольскую паутину, а он в нее попал и вот уже больше трех лет не может выпутаться. Он стал ее узником. За эти годы он постарел на сто лет, и не быть ему больше молодым. Никогда. На висках уже появилась седина, а на лице морщины. Это они, эти ребята, заставили его постареть. Но довольно с него. Хватит. Больше он им ничего подобного не позволит. Пришла пора освободиться от этих пут.

— Конни, — произнес он решительно, — я знаю, почему ты ничего не сказала Альберту той ночью, когда возвратилась с моста. Ты не сказала ему потому, что подозревала его в убийстве. И когда он больше ни словом не обмолвился о ней, а шли дни, и он даже не упоминал ее имя, и когда со всей очевидностью стало ясно, что она куда-то исчезла, а он вел себя так, как будто это в порядке вещей, ты уже знала, что это он ее убил. И ты ничего не сказала. На что ты надеялась? Что ее никогда не найдут? И, зная, что убил ее он, ты что, не понимала, что становишься соучастницей преступления, или тебе было все равно?

— Не говори так, — выдохнула Конни. — Не говори так. Перестань!

Но Спенсер заговорил еще громче, чем прежде:

— Ты продолжала молчать, как будто набрала в рот воды. Ты что, надеялась, что твои подозрения ошибочные? Ты что, надеялась, если сядешь вместо него в тюрьму, он останется тебе верен и начнет еще сильнее любить? Хотя куда уж сильнее… А, Конни?

— Он любил меня! — воскликнула Конни.

— О, Конни! — Спенсер чувствовал огромную усталость. — Ради Бога! Он никогда тебя не любил. К твоему сведению, он вообще в своей жизни никого никогда не любил. — Потом Спенсер вспомнил темно-вишневое пальто Кристины. — Пожалуй, разве только ее. Неужели ты этого не видела? Думала, принеся себя в жертву, заставишь его любить, но он забыл тебя сразу же, как только за тобой закрылась дверь тюремной камеры. И теперь ты жаждешь отомстить. Но тебе тогда следовало поступить с ним так, как он того заслуживал, а не обхаживать.

Конни заплакала.

— Не плачь. Чего ты от меня теперь хочешь? У нас с тобой даже нет ни в чем полной уверенности. Перестань плакать.

Конни продолжала плакать, не заботясь о том, чтобы вытереть лицо. Сквозь всхлипы она попросила:

— Найди Альберта. Найди его!..

— Найти его? И что потом?

— Не знаю, — призналась она. — Твое сердце само подскажет, как следует поступить.

— Не впутывай, пожалуйста, сюда мое сердце, — бросил Спенсер, но тут же смягчился: — И что ты советуешь мне сделать, когда я разыщу его? Расцеловать в обе щеки?

— Тогда ты будешь знать, что делать, детектив. Я полагаюсь на тебя, — содрогаясь от рыданий и хлюпая носом, заверила Конни.

— Ты думаешь, Альберт тут же сознается в содеянном? Ты его не знаешь, Конни.

— Знаю. Я его знаю.

Спенсер покачал головой:

— Нет, ты его совсем не знаешь. — И он подумал, не рассказать ли ей о Натане Синклере. Но тут же отказался от этой мысли. Разве она уже не достаточно наказана?

Он решил сменить тему разговора и спросил о Джиме.

— Да, — ответила она. — Каждое воскресенье. Он приезжает сюда каждое воскресенье.

— Ты смеешься, — не поверил Спенсер. — Неужели каждое воскресенье? — На самом деле он удивлен не был. — И чем он сейчас занимается?

— Не очень преуспел. Работает менеджером в банке.

— Он учился в Дартмуте, чтобы стать банковским менеджером?

— Нет, — ответила Конни, — он учился в Дартмуте, чтобы стать юристом, а затем политиком, но он… изменил, решение.

— Изменил решение? Но колледж он окончил?

— Насчет этого он тоже изменил решение, — произнесла Конни с задумчивой нежностью.

— Понятно, — кивнул Спенсер. — Конни, а ты, я вижу, тоже изменила решение насчет Джима?

Она смущенно кивнула в ответ:

— Он приезжает сюда каждое воскресенье. — На этих словах ее голос дрогнул, и Спенсер не был уверен, случилось ли это оттого, что таким оказался Джим, или потому, что совсем другим оказался для нее Натан Синклер.

Ему вдруг захотелось протянуть руку и погладить ее.

— Я сделаю все, что смогу, Конни.

— Я знаю, что сделаешь, Спенсер. Такой ты человек.

— Но ты должна понимать: не для тебя — для Кристины.

«И для себя. И для матери Кристины, которой я обещал», — подумал он и подбадривающе улыбнулся Конни.

— Я понимаю, — проговорила она поспешно.

— И я ничего не обещаю, это ты тоже должна понять.

— Понимаю, понимаю. — Она грустно улыбнулась. — Спасибо.

Спенсер встал:

— Не надо меня благодарить, Конни. — Ему хотелось признаться, что все это необходимо ему. Что он делает это главным образом для себя:

— Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, Конни, — произнес он. — Береги себя.

Так уж получилось, что он влез в трясину, где завязли эти четверо. Думал, что только посмотрит — и назад. Ан нет — он оказался в компании пятым. Покидая некогда любимый Хановер, Спенсер думал, что все остается позади, что все забудется, но ему пришлось все время тащить за собой этот груз. Душа его была как старый, изношенный чемодан, куда небрежно втиснули этот груз, и вот теперь крышка не закрывалась, и груз торчал оттуда, зловеще напоминая о себе.

Все испоганили эти четверо. Все. И его Хановер. И его самого запачкали с ног до головы своими исковерканными жизнями, своими болезненными комплексами.

Спустя три месяца, в июне, Спенсер О'Мэлли разыскал А. Мейплтопа в телефонной книге городка Гринвич, штат Коннектикут.

А. Мейплтоп жил по шоссе Саунд-Бич на берегу пролива Лонг-Айленд примерно в четверти мили от престижного Пойнт-парка. Перед тем как пойти к нему, Спенсер позвонил. Удивительно, но ему показалось, что Натан, услышав его голос, обрадовался.

— Чего вы так долго не объявлялись, детектив? — сказал он, соглашаясь пообедать со Спенсером.

Прежде чем отправиться на встречу, Спенсер все внимательно обдумал и решил взять с собой портативный магнитофон, спрятав его в кармане рубашки. Он также не забыл свой полицейский «магнум». Спенсер вообще никуда не ходил без него, даже когда не работал.

Вечно сидевший без гроша Натан Синклер действительно далеко продвинулся с той поры, когда обитал в приюте города Остин, штат Техас, и с тех юношеских дней, проведенных в Бруклин-Хайтсе. О времени, проведенном под гостеприимной крышей семейства Синклер, упоминать не будем.

Снаружи дом выглядел великолепно. Вероятно, таким же он был и внутри. Трехэтажный коттедж утопал в зелени. Его фасад был украшен небольшими решетчатыми окнами, мансардой на третьем этаже и увитым плющом забором. Ландшафт включал в себя большей частью сахарные клены [45] и дубы, между которыми проглядывал пролив Лонг-Айленд.

Натан встретил его перед домом. Спенсер стоял, любуясь деревьями и вдыхая соленый воздух.

— Я перевез их из Нью-Хэмпшира и Вермонта, — сказал Натан, показывая на сахарные клены. — Здесь, в Коннектикуте, сколько ни старайтесь, вы не найдете таких красивых деревьев с такими огненными листьями осенью.

Они кивнули друг другу с вежливым безразличием. Рукопожатия избежали. Спенсер слышал, как тоненько гудит его магнитофон.

Натан выглядел возмужавшим. Спенсер подозревал, что он вернулся в Гринвич, будучи в душе полностью Синклером, но в обличье А. Мейплтопа. И действительно, его манера вести себя, одеваться, говорить так вежливо и благородно, его уложенные в прическу, аккуратно подстриженные — косички как не бывало, — освеженные туалетной водой волосы — то есть буквально все свидетельствовало о том, что Натан превратился в настоящего Синклера. Его одежда, дом и его речь говорили о многом. Но было видно и главное — на все это требовались большие деньги.

— Ты все еще Мейплтоп, Натан?

— Вряд ли я уже стану кем-нибудь другим. — Он растянул рот в белозубой улыбке. — Ну и куда же мы поедем?

— А разве нам нельзя остаться здесь?

— Нет. К сожалению, сегодня не тот день. Я только недавно уволил повара и горничную. Поэтому я предлагаю отправиться в город, там есть одно хорошее место. Просто очаровательное. Думаю, вам понравится.

Спенсеру было не все равно, куда ехать. Он хотел остаться в доме, чтобы увидеть, как там внутри. Что он ожидал найти в этих залитых солнцем комнатах, среди цветов и редких растений в горшках, среди книжных полок и антикварных безделушек? Неужели квадратную подушку тридцать на тридцать, безмятежно лежащую на диване?

Место, куда привез его Натан, было действительно приятное. Они сели на южной стороне, где ласково пригревало солнце. Столы были покрыты красно-белыми клетчатыми скатертями. Официантка в красно-белом переднике принесла им кофе.

Первые десять минут они лениво перебрасывались малозначащими фразами. Натан, не переставая, курил. Спенсер понял, что все у Натана сейчас показное: и хладнокровие, и самоуверенность, и изящные манеры с претензией на аристократизм. Он нервничает, и его напряженные пальцы непрерывно хватают сигарету за сигаретой.

— Так чем я обязан твоему визиту, Спенсер? — произнес Натан через некоторое время. — Можно я буду звать тебя Спенсер? Ты уже начал писать книгу?

— Я никогда в этом не был силен, — ответил Спенсер.

— А-а-а, — протянул Натан. Его вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Спенсеру хотелось, чтобы Натан хотя бы немного расслабился, но, судя по всему, думать об этом было уже поздно.

— Я ездил повидаться с твоей старой подружкой Констанцией Тобиас. Ты еще помнишь ее?

— Конечно, я помню Конни, еще бы, — вяло произнес Натан. — Как она?

— Очень хорошо. У нее все хорошо. Одно ее только удивляет: почему ты не приезжаешь ее навестить?

Натан пожал плечами, но как-то изящно, почти женственно и таким же инфантильным тоном заметил:

— Ну, ты понимаешь, поначалу было довольно трудно. Ведь и для меня тоже это был очень трудный период.

— О, конечно, трудный. Ты работал?

Натан улыбнулся как бы виновато, вроде бы исповедуясь:

— Нет. Женился на богатой. Она купила для нас этот дом.

— А-а-а, — пришла очередь протянуть Спенсеру. — Так, значит, ты женат.

— Да, — торжественно объявил Натан. — Вернее, был женат.

Спенсер не понял и переспросил:

— Был? Натан, но ведь прошло всего два года.

— На самом деле, детектив, прошло уже почти четыре года, — поправил его Натан. Спенсеру показалось, что в его голосе промелькнуло что-то похожее на сарказм.

— И что, ты уже разведен?

— Нет. Я овдовел.

— Овдовел? — Овдовел! Руки Спенсера начали трястись. Он изо всех сил старался не сорваться. — Это правда, Натан?

Тот не ответил, только курил и криво улыбался.

— Очень жаль, что так случилось. А я уже собрался поздравлять тебя, как говорится, с законным браком.

— Это было бы более чем некстати.

— И как умерла твоя жена?

— Она погибла в автомобильной катастрофе. Не справилась с управлением автомобиля, съехала с дороги и перевернулась. Нелепая случайность.

Спенсер сидел и переваривал услышанное. Он надеялся, что ни одно из тех чувств, какие сейчас испытывает, на его лице не отражается. Он надеялся также, что вспотел не настолько, чтобы в нагрудном магнитофоне произошло короткое замыкание.

— Официантка! — позвал Спенсер. — Принесите, пожалуйста, виски.

— У нас есть…

— Прошу вас. Только виски, — прервал ее Спенсер.

Она принесла.

— Разреши мне спросить тебя, — проговорил, наконец, Спенсер. — А обстоятельства ее смерти кто-нибудь расследовал?

— А как же! Страховая компания. — Натан слабо улыбнулся. — Это был самый настоящий несчастный случай, детектив О'Мэлли.

— Да, и на Кристине тоже из одежды ничего не было. А в лесу было так холодно. Она вполне могла тогда замерзнуть.

— О чем ты говоришь? — нахмурился Натан. — Ты же знаешь, что она не замерзла.

— Да, но это тоже вполне можно было выдать за несчастный случай. Наверное, так и планировалось — чтобы Кристина выглядела, как будто замерзла.

Натан прикурил еще одну сигарету и отбросил назад свои холеные волосы.

— Детектив О'Мэлли, — сухо произнес он, — я не говорю, что мне неприятно тебя видеть, но все-таки, зачем ты явился? Конни Тобиас в тюрьме. Чего же еще?

— Да, Конни Тобиас в тюрьме. Это верно, — многозначительно проговорил Спенсер. Если бы не тот факт, что Натан начал уже вторую пачку — а ведь прошло всего тридцать минут, — Спенсер решил бы, что, приехав сюда, напрасно потерял время. Но Натан курил сигареты одну за другой, да так напряженно и механически, что Спенсер почувствовал себя увереннее.

— Натан…

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты звал меня Альберт, — сказал Натан. — То имя пора забыть, я не ношу его уже многие годы.

— Странно. Под этим именем ты фигурируешь в письмах Кристины к бабушке и к тебе, которые, правда, она так и не отправила, а также среди других вещей, которые она оставила вместе с завещанием. Ты продолжаешь быть Натаном для матери Кристины. Разреши мне спросить тебя: а жена — кстати, как ее звали? — знала твое настоящее имя?

— Нет, потому что оно не было настоящим, и вообще, как я уже сказал, многие годы меня зовут Альберт.

— А как звали твою покойную жену?

Натан закурил сигарету и только после этого ответил:

— Элизабет.

— Элизабет. Элизабет… Какое красивое имя! А ее фамилия?

— Умерла она, я думаю, под фамилией Мейплтоп.

— Но какую она носила фамилию до замужества?

— Не могу припомнить, в самом деле, детектив. А почему ты так обеспокоен?

— Я вовсе не этим обеспокоен. Если быть честным, я обеспокоен единственным обстоятельством: тем, что она умерла.

Натан улыбнулся и ернически произнес:

— Ну и что, тебе больше не о чем беспокоиться!

Натан Синклер внешне выглядел совершенно спокойным. Спенсер же был так потрясен, что не хотел брать в руки бокал с бурбоном, потому что боялся, что Натан заметит, как дрожат у него руки: «Ну и куда же заведут меня эти мои эмоции? С такими нервами нужно, наверное, отползти в сторону и тихонько умереть».

Но Спенсер не хотел отползать в сторону. И тем более умирать. Он хотел узнать больше про Элизабет. Натан же не был расположен о ней распространяться, только дал понять, что ужасно тяжело остаться вдовцом в двадцать пять лет. Спенсер внимательно разглядывал Натана, пытаясь за словами увидеть подлинные чувства. Напротив него сидел спокойный, уравновешенный, холеный молодой человек в модной одежде. Правда, непонятно почему непрерывно курящий «Кэмел». Он говорил правильные вещи, но Спенсер знал, что Натан от этой трагической потери не страдает. А у Спенсера в этой области был кое-какой опыт, и он не удержался от того, чтобы не полюбопытствовать:

— Позволь мне задать один вопрос. Не возникало подозрения, что причины смерти кроются в чем-то другом, что смерть наступила не в результате рокового стечения обстоятельств?

— Нет. А почему должно было возникнуть такое подозрение? — вскинулся Натан.

— Не знаю. А что, разве не должно было?

Натан выглядел озадаченным и не смог этого скрыть.

— А кого можно было в чем-то заподозрить?

— Тебя, — резко бросил Спенсер.

Голова Натана дернулась, но он тут же взял себя в руки и широко улыбнулся:

— Нет, детектив. На мой счет не было никаких подозрений. Понимаешь, я находился с ней рядом, в этой же машине.

Спенсер многозначительно кивнул и не пожалел металла в голосе:

— Это не имеет значения, где ты находился, Натан Синклер, но ты сеешь смерть на своем пути. Кристина погибла…

— Ты что, детектив, обвиняешь меня в убийстве Кристины? — засмеялся Натан.

— За два года — хорошо, пусть будет четыре, я согласен, — так вот, это уже вторая смерть, Натан. Не слишком ли много совпадений? — с горечью произнес Спенсер. — Как тебе удалось все устроить с этой твоей женой, расскажи?

— А, вот оно что? Значит, твой визит не ради вежливости? Детектив, я уже тебе сказал, и, кажется, много раз: моя жена была за рулем. Это был несчастный случай…

— Несчастные случаи стали, кажется, твоей специализацией.

— Несчастные случаи вовсе не стали моей специализацией, — возразил Натан, передразнивая Спенсера. — То, что произошло с Кристиной…

— А что случилось на этот раз? Она опять забеременела? Или ты… — Но Спенсер решил воздержаться от прямых обвинений Натана в убийстве.

Просто не было в этом пока никакого толку.

Все равно на этой пленке не запишется ничего путного, никаких откровений и признаний. Он будет все отрицать.

Спенсер успокоился, захотел было еще виски, но заказал черный кофе.

У него у самого погибла жена в автомобильной катастрофе, и он знал, какое это ужасное горе, но Натан вовсе не выглядел скорбящим. Он бы мог сейчас с таким же видом рассуждать о том, что весной фирма «Ред соке» терпит убытки. Натану было все равно. Он смотрел прямо на Спенсера своими наглыми глазами, и они говорили ему: «Я принимаю твой вызов. Ты уже давно пытаешься меня на чем-нибудь подловить, но ни хрена у тебя не получалось и сейчас не получится. Ты приехал сюда снова за этим же. Так вот, я говорю тебе: ты снова уедешь с пустыми руками, как и прежде, и вернешься в свою убогую квартирку, а я буду продолжать жить у шоссе Саунд-Бич в доме, о котором ты можешь только мечтать. Я не позволил тебе даже ступить на порог моего дома, хотя ты очень этого хотел, — я по глазам видел. А знаешь почему? Потому что ты хотел. Но я тебя не впустил».

Спенсер искал в разговоре какую-нибудь щелочку, куда можно было бы сунуть, как в дверной проем, ступню, а потом, может быть, и втиснуться самому.

— Ты ведь специализировался по философии, не так ли? — спросил Спенсер. — Я удивлен, что у тебя совершенно отсутствует чувство вины.

Натан сухо рассмеялся:

— Чувство вины? Это понятие не имеет ничего общего с философией. Оно, скорее, имеет отношение к религии и к чувствам, которые испытывают родители к детям и дети к родителям. А у меня нет ни родителей, ни детей. Философия имеет дело только с рациональным. А вот этого у меня в достатке.

— Но и материнской заботой ты, кажется, тоже обделен не был?

— Чьей? Кэтрин? — Он мягко усмехнулся. — Если ты называешь материнской заботой исполнение благотворительных обязанностей четыре раза в неделю и в остальные три прием гостей, то тогда да, действительно у меня было ее достаточно.

— Она тебя очень любила.

— Это она тебе так сказала? Вряд ли она сама в это верит.

— Она усыновила тебя, привела в свой дом, сделала его твоим, — произнес Спенсер бесстрастным голосом. — Как ты можешь быть таким неблагодарным?

— А за что я, собственно, должен быть благодарен? Я что, просил, чтобы она меня забирала из приюта? Кто сказал, что мне там было плохо? У меня были друзья, у меня были три няньки, которые заботились обо мне, и, поверь, лучше, чем Кэтрин Синклер. Меня перевезли в этот шикарный дом, в эту золотую клетку, где оставили без всякого надзора. Масса развлечений. Что было, то было. Еще больше заботили приемную мамашу мои манеры. Ну, а что помимо этого? Когда я приехал к Синклерам, мне было семь лет. Они, наверное, думали, что я только что родился, но я прожил уже до них какое-то время. Затем внезапно я им не понравился, и они вышвырнули меня вон. Не только меня, но и собственную дочь тоже.

Спенсер был удивлен. Он не ждал от Натана столько эмоций. «Был, правда, один-единственный случай — темно-бордовое пальто».

— Они тебя не вышвырнули вон, — сказал Спенсер.

— А как ты это называешь? Они организовали ее замужество, лишь бы не было скандала. Своего единственного ребенка оставить в доме они не могли. Гордость не позволяла. Это же было так важно — хорошо выглядеть перед соседями. Не дай Бог, о Синклерах пойдут по городу какие-нибудь слухи. Они отказались от нее так же, как вначале отказались от меня. И это был самый тяжелый момент в ее жизни.

— Нет, — саркастически заметил Спенсер, — я бы так не сказал. Дело в том, что ее не лишили возможности прожить на свете еще хоть сколько-нибудь. По-моему, худшим моментом в ее жизни была насильственная смерть в двадцать один год. Вот это по-настоящему худший момент; наверное, хуже не придумаешь. Ты не согласен?

Натан вздрогнул, всего чуть-чуть, но это произвело на Спенсера должное впечатление. Натан вздрогнул. Спенсер даже не ожидал такой реакции.

— Не знаю, — пожал плечами Натан (внешне он оставался абсолютно спокоен), — что на это и ответить. Я скорблю о ее безвременной гибели.

— Конечно. Она же была твоей единственной родственницей. Единственной, кто относился к тебе по-родственному.

Натан усмехнулся:

— Послушай, вот здесь ты ошибаешься, детектив. Ты романтизируешь наши отношения. Я сирота, или ты это забыл? Каждая женщина, какую я когда-либо встречал в жизни, тут же размягчалась при первых звуках этого слова. «Си-ро-та? О! — говорили они, — бедный ребенок, я буду о тебе заботиться, я заменю тебе мамочку, позволь мне любить тебя, как если бы ты был мой ребенок, позволь мне готовить тебе пищу, стелить для тебя постель». Кристина была такой. Конни была такой. Элизабет была такой, да и другие тоже. Каждая струна их женской души трепетала при слове «сирота». Они не хотели ничего другого, только заботиться обо мне. Сделать так, чтобы я стал членом их семьи.

— Видимо, поэтому они так и не поняли, кто ты есть на самом деле. — Спенсер все больше убеждался, что Натан убил Кристину. Этот бесчувственный, безжалостный эгоист, несомненно, был способен лишить жизни молодую женщину, которая его любила, а потом просто взять вытереть руки, умыться и спокойно лечь спать, как будто это пустяк какой-то. И не содрогнуться ни капли. Он убил ее и продолжал жить так, как будто она никогда и не существовала. Подлец отрубил руку, которая его кормила, а затем без тени смущения окончил колледж, который был оплачен ею.

Сейчас он, несомненно, при деньгах. Теперь уже благодаря официальной жене. Живет один и, кажется, этим счастлив, уютно устроившись в той же самой социальной среде, которая его выплюнула, когда он был подростком. Натану Синклеру не нужно было ездить в Эдинбург, чтобы изучать рационалистическую философию. Этот человек, кажется, жил в мире с самим собой и с тем, что совершил, и не было большего страдания для католической души Спенсера, чем видеть это. Конечно, Натану было отчасти жаль, что так получилось. То обстоятельство, что он был вынужден убить Кристину, слегка омрачало его существование. Но ненадолго. Это страшный, опасный человек. Для него совершить убийство ничего не стоит, для него это событие обыкновенного ряда, незначительное, которое легко забывается, — что-то вроде прогулки с Аристотелем.

— Можно подумать, что ты, детектив, знаешь, кто я есть на самом деле, — с невозмутимым видом проговорил Натан.

Сжимая под столом кулаки, Спенсер наклонился к нему:

— Синклеры усыновили тебя. Как ты можешь быть таким бессердечным?

— Кто бессердечный? Они действительно усыновили меня и сменили имя. Они дали мне имя своего умершего сына. Каждый год двадцать первого ноября, невзирая на праздники Благодарения, они тащили меня на семейное кладбище, вынуждая класть цветы на могилу Натана Синклера. Я это делал каждый год, начиная с семилетнего возраста. Я скажу тебе, приятель: это выглядело действительно забавно. — Натан сухо рассмеялся. — В соответствии с эпитафией на могильной плите я давно уже был мертвый.

Спенсер слушал его через силу, но ведь для того он сюда и приехал.

— А у тебя до этого было имя?

— Конечно. Но я его не помнил. Воспитательницы звали меня Билли.

— Билли, Натан, Альберт, — покачал головой Спенсер. — Ты сам хоть знаешь, кто ты?

— Знаю ли я, кто я? — переспросил Натан. — Вот ты утверждаешь, что тебя зовут Спенсер, но я слышал, как твои приятели-легавые звали тебя Трейси, а когда ты представлялся, то назвал себя Спенсером Патриком О'Мэлли. Так кто же ты на самом деле?

— Со мной все ясно. — У Спенсера от бессильного гнева уже началась во всем теле дрожь. — Я Спенсер Патрик О'Мэлли.

— И со мной тоже все ясно: я Альберт Мейплтоп.

— Это Кристина выбрала тебе имя и фамилию?

— Мы это выбрали вместе, — ответил Натан.

— А татуировку на руке вы тоже выбирали вместе? С инициалами. Ты после смерти Кристины пытался удалить ее с помощью хирургов?

— О чем ты говоришь, детектив? Зачем мне это было нужно?

— Скажи мне, Натан-Альберт-Билли, ты любил ее?

— Да, я ее любил, — ответил Натан сразу, не задумываясь.

— И ты ее убил?

Ответ последовал незамедлительно:

— Нет. Я ее не убивал.

Магнитофон продолжать жужжать.

— Ты лжешь?

— Нет, я не лгу.

— Ты лгал всю свою жизнь, всем подряд и обо всем. И теперь ты тоже лжешь?

— Нет, не лгу.

— Понятно.

— У меня есть алиби, детектив. И ты это знаешь.

— Да, алиби. — Спенсер сосредоточенно барабанил пальцами по своему пустому бокалу.

Натан засмеялся.

Затем они замолчали. Натан ел ножку индейки без майонеза, а Спенсер потягивал кофе. Он вспомнил о бабушке и не удержался от вопроса:

— Ты знал, что Луиза Морган составила завещание?

— Конечно, я знал, что она составила завещание. Это такие люди, эти Синклеры и Морганы, они только родились, и у них уже были у всех завещания. — Натан отрезал большой кусок от ножки и продолжил: — Это было еще тогда, когда Кристина жила в Бруклин-Хайтсе. Она рассказала мне, что бабушку взбесило, как ее дочь обошлась с Кристиной — единственной внучкой. Луиза не могла поверить, что они выгнали Кристину, ожидающую ребенка, только потому, чтобы хорошо выглядеть перед соседями. После этого Луиза отвернулась от семьи Синклер точно так же, как они отвернулись от Кристины. Она поклялась, что лишит их всех наследства, включая мать Кристины.

— А Кристина сказала тебе, кому Луиза Морган оставила все свое состояние?

Натан сделал паузу, вздохнул и признался:

— Крисси сказала, что не знает.

Услышав из уст Натана Синклера уменьшительное имя Кристины, Спенсер вздрогнул. В этом было что-то кощунственное.

— Похоже, ты считаешь, что Луиза Морган была права, лишив семью Синклер наследства.

— Абсолютно. Они обошлись с Кристиной ужасно. Мне наплевать на то, что они сделали со мной. Я этого ожидал. Кто я для них? Но она была их принцессой, их светом в окошке. Все, чем жили они оба, Джон и Кэтрин, — все это сконцентрировалось в Кристине.

— Я думал, что Джон тоже связывал с тобой кое-какие надежды.

— Это она вам так сказала? — Он усмехнулся. — Возможно.

— Натан, но разве эта семья погибла не из-за того, что вы с Кристиной повели себя крайне безрассудно?

Он пожал плечами:

— Значит, там не было никакой семьи. — Натан замолчал на секунду и перестал есть. — Когда я был очень маленьким — может быть, мне был год или около того, — что-то случилось с моей матерью. Что, я так и не узнаю, потому что она умерла. Меня хотела забрать сестра матери, но отец не разрешил. Он тут же привел в дом другую женщину. Я ходил в детский сад. И однажды тетка забрала меня оттуда — мы жили тогда в Колорадо — и увезла в Нью-Мексико. Некоторое время мы прожили в Альбукерке, пока нас не нашел отец. Не знаю, что он сделал с моей теткой, помню только, что это было летом и ночью. Мы очень долго ехали автостопом и, наконец, добрались до Техаса. Затем у него что-то случилось на стоянке грузовиков. Думаю, он ввязался в драку, потому что, когда я нашел его, он лежал без движения в задней части площадки. Я сидел подле него всю ночь и, когда понял, что он не встанет, вышел на шоссе и направился искать тётку. — Он сделал паузу. — А ты хочешь, чтобы меня потрясла история, которая случилась с Синклерами.

Спенсер сидел и молча слушал.

Натан взял сандвич и продолжил:

— Я не знал ничьих имен, я не знал даже своего собственного имени, или где живет моя тетка, или где мы жили раньше в Колорадо, я не уверен даже, что это был Колорадо, это вполне мог быть Вайоминг. В любом случае то, что случилось с Синклерами, — это, конечно, плохо, но и не смертельно. Что, в конце концов, произошло такого страшного? Да ничего: должен был появиться на свет ребенок, их внук. Синклеры отказались от него. И чего, спрашивается, добились? И много теперь у них внуков, разрешите спросить?

Спенсер был настолько потрясен рационализмом Натана, что даже не посмел как-то отреагировать. Когда к нему возвратился голос, он сбивчиво произнес:

— Разве ты не понимаешь: они считали тебя своим сыном. Как можно помыслить о внуке от собственных сына и дочери?

Натан пожал плечами и занялся многослойным бутербродом с мясом, помидорами, салатом и майонезом.

— Если уж так случилось, можно было и смириться, — сказал он.

— Ты понимал тогда — а может быть, теперь понимаешь, — что это все из-за тебя? — настаивал Спенсер. — Ты, видимо, думаешь, что живешь в абсолютном вакууме? Что окружающий мир — это не более чем аморальная помойка, где любое действие оправданно. Ты когда-нибудь задумывался о людях, которым причинил боль?

— Я не виноват, что они оказались такими слабаками. Зачем им надо было принимать все так близко к сердцу? У меня и в мыслях не было, что я причиняю им боль.

— Если бы ты не вел себя как идиот, то к совершеннолетию имел бы состояние, исчисляемое миллионами долларов.

— А почему это ты считаешь, что я вел себя как идиот? — неподдельно возмутился Натан. — Откуда мне было знать, что они так тупо среагируют?

— Потому что подобного рода знание присуще каждому нормальному человеку. Именно это отличает его от животного.

— Что я должен был знать? — улыбнулся Натан. — К тому же это еще хуже: знать и все равно продолжать заниматься этим.

— Тебе плевать на весь мир, не так ли? — Спенсер прищурил глаза.

— Я не понимаю, о чем ты ведешь речь.

Спенсеру очень хотелось стукнуть кулаком по столу, но он сдержался и повел себя как на допросе.

— Позволь мне спросить тебя, Натан Синклер, — произнес он, — когда ты остаешься наедине с самим собой, скажи мне, ты не испытываешь к себе отвращения?

Натан вытер рот салфеткой и положил ее на стол.

— Ты зачем сюда явился, детектив? — хрипло проговорил он. — Чтобы обвинять меня? Арестовать меня? Все равно у тебя кишка тонка, а твои словеса — это только сотрясение воздуха. Понял?

— Да, ты прав, арестовать тебя у меня кишка тонка, — отозвался Спенсер с явным сожалением.

— Вот и я так думаю.

Натан поднялся со своего стула и насмешливо поприветствовал салютом Спенсера.

Спенсер сидел не шелохнувшись, боясь совершить какую-нибудь непоправимую глупость. «Если я сейчас сорвусь, я все испорчу…» Подумав об этом, Спенсер даже испугался. Здесь, в ресторане, ни в коем случае нельзя засвечиваться, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из присутствующих что-нибудь запомнил.

— Берегись, Натан Синклер, — только и позволил себе сипло проговорить Спенсер.

Натан инстинктивно подался вперед:

— Нет, это ты берегись, детектив, — прошептал он.

— Ты погубил всю их семью. Ты погубил Конни Тобиас, ей теперь пять лет отбывать за решеткой. И думаешь, что все это просто так? Что все тебе сойдет с рук?

Спенсер следил за выражением лица Натана. Было совершенно очевидно, что он действительно думает, что это все просто так и сойдет.

Натан полез в задний карман брюк за бумажником и извлек пятидесятидолларовую банкноту. Он улыбнулся и небрежно бросил ее на стол.

— Благодарю за приятную встречу, детектив.

Спенсер за свой обед заплатил сам, ругаясь про себя самыми последними словами. Официантке на чай сегодня достался солидный куш.

Домой он не поехал. Не мог. До вечера было еще далеко, и Спенсер медленно двигался по городу, повторяя про себя, как буддистскую мантру: «Я что-то не учел. Я что-то проглядел. А что я не учел? А что я проглядел?»

Он зашел в отдел регистрации рождений, браков и смертей, чтобы узнать дату вступления в брак Натана Синклера и Элизабет… Элизабет Барретт, вот какая у нее была фамилия. Они поженились два года назад, 12 июня 1995 года. Стало быть, Элизабет была июньская невеста. Затем Спенсер поинтересовался датой ее смерти. Это случилось 13 апреля 1996 года. Больше ему здесь ничего узнать не удалось, поэтому он направился в местную библиотеку, нашел подшивку газеты. «Гринвич тайм», отыскал нужный номер и прочитал короткую заметку о смерти Элизабет Барретт Мейплтоп.

Днем, где-то в полдень, на загородной трассе при скорости примерно сорок пять миль в час абсолютно трезвая Элизабет Мейплтоп вдруг потеряла управление и съехала с дороги. Ее пассажир выжил. Сама она, поскольку не была пристегнута ремнем безопасности, ударилась о рулевое колесо, получив при этом множественные повреждения головы, отчего скончалась. В заметке приводились свидетельства ее родственников, которые утверждали, что не могут поверить, чтобы Элизабет не пристегнулась, потому что она, когда сидела за рулем, не трогалась с места, пока не пристегнутся все пассажиры в машине. Это было связано с тем, что несколько лет назад она попала в тяжелую аварию. Мистер Мейплтоп практически не пострадал, за исключением ссадины на носу и легкого растяжения правого плеча в том месте, где впился ремень безопасности, который, очевидно, и спас ему жизнь. Сведений о ее родителях и о ней самой в заметке не содержалось. Говорилось только, что она из Нью-Хэмпшира и что детей у них не было. Фотографий тоже не было.

Спенсер просидел в библиотеке долго. Он размышлял. Где-то здесь, прямо между этих строчек, прямо среди этих слов, скрывается разгадка, но он не знал, где именно. Элизабет умерла, не оставив завещания, а это означало, что все ее деньги, все ее имущество переходят к мужу. Ну разве это не стоило того, чтобы отстегнуть ее ремень безопасности?

Среди бела дня, в воскресенье, Элизабет едет в машине с мужем. Он пристегнут, все честь по чести. Спенсер был уверен, что она тоже была пристегнута. Конечно, Элизабет была пристегнута только до этого так называемого несчастного случая. Затем он отстегнул ремень. Но это же очень просто: сделать своими ловкими, проворными пальцами одно маленькое незаметное движение. А потом, чтобы вынудить ее потерять управление, в его распоряжении был миллион разнообразнейших вариантов. Шоссе, по которому они двигались, было не скоростное. И вообще движения в этот момент на дороге практически не было. Их «ягуар» должен был двигаться со скоростью не больше сорока миль в час. Если бы он шел со скоростью шестьдесят, у Натана не было бы полной уверенности, что ему удастся легко отделаться. В этот весенний ветреный солнечный день они едут по проселочной дороге, и не едут даже, а, можно сказать, еле тащатся, и вдруг происходит невероятное: она неожиданно погибает, а он, представьте себе, нет. Расследование было закрыто, как только страховая компания убедилась, что ремни безопасности были исправны. А они были исправны. Он находился в машине рядом с ней, «скорая помощь» приехала и забрала их обоих, но он после этого благополучно отправился домой, а она почему-то нет. А потом, как водится, он получил все ее деньги.

Спенсер, конечно, не знал, сколько именно денег было у Элизабет Барретт, но он был абсолютно уверен, что у Натана Синклера не было ни пенни.

«В этом-то и заключается вся штука, — подумал Спенсер. — Нищий, без единого пенни, Натан всегда паразитировал за счет женщин, которые его любили».

Элизабет Барретт — почему это имя казалось ему знакомым? В короткой газетной заметке говорилось, что она из Нью-Хэмпшира. Но откуда конкретно?

Он покинул библиотеку и поехал по шоссе номер 1-95 на север, в направлении Нью-Хэмпшира. Спенсер решил не возвращаться домой, пока не выяснит что-нибудь насчет Элизабет Барретт.

Он ехал и рассеянно слушал радио. Исполнялись песни, которые он знал, и Спенсер начал напевать себе под нос сначала «Танцуя во мраке» Брюса Спрингстина, потом «Приходи такая, как ты есть» группы «Нирвана», потом какую-то песенку Элтона Джона.

Когда он въехал в Массачусетс, примерно в сорока милях к югу от Вратлебро, штат Вермонт, то напевал песенку Ким Карнес «Глаза Бетт Дэвис [46]»: «У нее глаза как у Бетт Дэвис… У нее глаза как у Бетт Дэвис…»

И тут в голове Спенсера что-то как будто вспыхнуло, и он крутанул руль так, что чуть не врезался в машину справа. До Ливана, штат Нью-Хэмпшир, отсюда было девяносто миль. Он пролетел их за пятьдесят три минуты. Когда Спенсер выехал на шоссе номер 1-89, было уже темно. До Ливана оставалось всего несколько миль, и Спенсер нарушил все правила движения, какие только возможно, особенно, что касалось скорости. Он дважды проехал на красный свет и проигнорировал все знаки «стоп». Наконец он выехал на кольцевую транспортную развязку с односторонним движением, свернул в сторону Уилера и затем еще раз свернул направо.

Это была дорога в «Красные листья».

Вот оно, это место. Спенсер помнил удивительно солнечную тихую улицу, ухоженную, с чудными уютными домиками. И среди них стоял особняк «Красные листья». Но что это? Двери дома забиты. В окнах нет стекол, только старые деревянные доски с проржавевшими гвоздями чуть прикрывали их. Фасад дома был исписан детской мазней. Асфальт на подъездной дорожке весь потрескался, и между трещинами проросла трава.

Спенсер просидел за рулем очень долго — ему показалось, что прошла целая вечность. Он сидел без движения, уронив голову на руки. А затем выключил зажигание, медленно выбрался из машины и двинулся через улицу к дому, чтобы посмотреть, что осталось от «Красных листьев». Можно было сказать, что не осталось ничего. Вывеска, которая когда-то висела на столбе рядом с домом, была сорвана. Спенсер нашел ее неподалеку, в траве. Он поднял ее. Там значилось:

«КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ», ЗАВЕДЕНИЕ ОСНОВАНО В 1973 ГОДУ. ВЛАДЕЛИЦА — ЭЛИЗАБЕТ (БЕТТИ) БАРРЕТТ

В течение часа Спенсер просидел неподвижно перед домом. Теперь он понял все. Затем он поднялся и уехал.

Он выехал из Ливана и направился по шоссе номер 10 в Хановер. Он собирался заехать в гости к своему старому напарнику Уиллу, чтобы повезти его к Кену Галлахеру. Он собирался выпить с ними и рассказать о том, что ему удалось обнаружить, и посоветоваться.

Но что Уилл? Он ведь только покачает головой. А Галлахер? В лучшем случае вежливо покивает. Потом, когда Спенсер отвернется, они обменяются многозначительными взглядами, крутя пальцами у виска. Они подумают, что он рехнулся. И будут правы.

Не доехав до Хановера, он развернулся и двинулся обратно к шоссе номер 1-89, беря южнее, по направлению к Конкорду. Он решил обратиться в канцелярию окружного прокурора. Спенсер проехал пятнадцать миль, что заняло у него тридцать минут, и передумал. Так он ничего не добьется. По делу Кристины уже есть человек, признанный виновным и отбывающий наказание.

«И, кроме того, что, собственно говоря, я имею? У меня нет никаких вещественных доказательств. Ничего, кроме правды».

Но что будет делать окружной прокурор с этой правдой?

«Вот, значит, какая у вас правда, — скажет Дейв Питерсон. — Вы, значит, обнаружили заколоченный дом с сорванной вывеской и хотите, чтобы я на этом основании арестовал человека? За что? За то, что он не стал заботиться о беременных девочках-подростках?»

«Но-но-но, — отвечу я. — Он женился на ней специально, чтобы завладеть этими деньгами. Разве вы не видите? Он все точно рассчитал, этот мерзавец. Разве вы не видите?»

«Я все вижу, — скажет Питерсон. — А вы можете что-нибудь доказать? Ах да, я совсем забыл: у вас же есть ваша знаменитая интуиция. И что же вы думаете, что на основании ваших догадок его возможно упрятать на всю жизнь за решетку?»

Спенсер простонал и в отчаянии ударил ладонями по рулевому колесу.

Питерсон будет прав. Он скажет: пока негодяй не признается в содеянном, и говорить не о чем. Потом угостит меня виски со льдом и выпроводит.

Спенсер свернул с шоссе и медленно проехал до Враттлеборо. Там он поставил машину в центре на стоянке, вылез и затерялся в толпе. Первым делом он приобрел пару высоких рабочих ботинок. Затем в трех разных магазинах купил три черных тренировочных костюма. Он также обзавелся дорожной сумкой и в небольшом бутике выложил семьдесят баксов за черные кожаные перчатки с прокладкой, предохраняющей от влаги. За все он платил наличными.

Возвратившись в машину, Спенсер бросил вещи на заднее сиденье и поехал на окраину города. В туалете заправочной станции он надел сначала бронежилет, затем два тренировочных костюма, один на другой, а также черные ботинки. Обнаружив, что на рубахе все еще болтается магнитофон, который он так и не удосужился снять, Спенсер отстегнул его, вытянул из кассеты пленку с записью его разговора с Натаном, сжег ее в раковине, а пепел смыл водой.

Он положил магнитофон, соединительные проводки и микрофон в бардачок.

Затем Спенсер надел черные перчатки, вышел и открыл багажник. Он копался в нем некоторое время, пока не отыскал «дешевый ствол» [47], который две или три недели назад конфисковал при облаве на наркоманов. В его полицейском автомобиле на работе набралась уже целая дюжина этого барахла, и у него все не доходили руки его сдать. С собой у него был только один ствол, остальные остались в багажнике его служебной машины. Револьвер был сделан очень плохо, но Спенсер надеялся, что он сработает, и аккуратно положил его в полиэтиленовый пакет и спрятал под сиденье. Затем пристегнул к боку кобуру со своим «Магнумом-357» и направился в Гринвич повидаться с Натаном.

Спенсер собирался поговорить с ним снова, но на этот раз "без магнитофона и без застолья.

В Гринвич он прибыл примерно в 11 вечера. Поставил автомобиль в пригороде на стоянке, рядом со станцией. До дома Натана отсюда было две с половиной мили, и он прошел их пешком.

Он знал, что нужно быть предельно осторожным. Живя один в таком большом доме на отшибе, Натан, наверное, хорошо вооружен. Во всяком случае, к визиту нежелательных гостей он готов. Фасад дома был погружен в темноту. Похоже, что там никого нет. Но Спенсер был уверен: Натан на месте, ему некуда идти.

Между домом Натана и соседними домами шла узкая дорожка, которая, извиваясь между деревьями, вела к берегу. Спенсер заметил ее, когда Натан показывал ему участок.

Теперь он пошел по этой дорожке и обошел дом Натана сзади, где забора не было: эта часть была обращена к проливу Лонг-Айленд. Здесь тоже все окна были темными, кроме двух небольших слева. В них отражались блики работающего телевизора. Окна находились высоко, поэтому заглянуть туда было нельзя. Он тихо поднялся по ступенькам к заднему входу и потянул на себя дверь.

Она оказалась не заперта. Спенсер вошел. Телевизор работал почти на полную громкость. Спенсер быстро двинулся через большую кухню налево и встал в дверном проеме небольшой уютной комнаты — по-видимому, это был его кабинет, — где Натан лежал на диване у окна и смотрел телевизор.

Он увидел Спенсера, но не пошевелился.

— Так-так, — произнес он наконец. — Что-то не припомню, чтобы я тебя приглашал.

Спенсер был настолько напряжен, что не мог говорить.

— Вот что бывает, когда забываешь запереть дверь.

— Да, тебе следовало это сделать, — согласился Спенсер.

Натан медленно поднялся и сел.

— Чем обязан еще одному визиту, Спенсер Патрик О'Мэлли?

— Я ездил в «Красные листья», — сказал Спенсер.

— Неужели? Очень хорошо. И ты приехал сообщить мне это? — Натан потянулся, чтобы включить лампу, но Спенсер его остановил.

— Не двигайся, Натан. Не делай, пожалуйста никаких движений. — Ноги Спенсера были широко расставлены, в руках у него был «магнум».

Натан усмехнулся, но замер на месте.

— Ты собираешься меня задержать, детектив? Неужели ты все же решился меня арестовать?

— Нет, Натан Синклер. Арестовывать тебя я не собираюсь.

Натан беспечно рассмеялся:

— Нет? В таком случае ты меня очень обрадовал. Конечно, нет. У тебя против меня ничего нет. И ты это прекрасно знаешь.

Спенсер кивнул:

— Ты прав, я это знаю.

— А если ты думаешь, что сможешь выбить из меня признание, то горько ошибаешься.

— У меня нет на этот счет никаких иллюзий, Натан. Я знаю тебя слишком хорошо.

— Ты не совсем знаешь меня, Спенсер.

— Наверное, ты и здесь прав, но я стремлюсь к этому. Мне, например, очень хочется знать, во что тебе обошлась эта шикарная жизнь, которую ты сейчас ведешь.

— Ты же только что сказал, что хорошо меня знаешь, значит, на этот вопрос тебе ответить будет очень просто.

— Послушай, скажи лучше мне вот что, — произнес Спенсер, опуская вниз дуло пистолета. — Признайся, что ты убил ее не из-за денег. Скажи мне, что ты очень ее любил. С ума сходил по ней — у меня была возможность видеть это. Ты боялся, что она разлюбила, что она больше тебя не любит ты испугался, что она полюбила другого. Ты испугался, что после Дартмута она уедет куда-нибудь и вы больше не увидитесь. Например, выйдет замуж за Джима Шоу. Скажи мне, — горячо заговорил Спенсер, — что ты убил ее в приступе помешательства, на почве страсти. Но не говори, что ты убил ее из-за денег. Мне будет трудно перенести это. Я уже рехнулся, размышляя о том, ради чего она лишилась своей жизни. Скажи мне, что ты любил ее, что ты ее ненавидел, скажи мне, что твои чувства к ней никогда еще не были такими сильными. Скажи мне, что ты любил ее безумно!

Натан молчал.

— Но все это мои заблуждения, не правда ли? — холодно проговорил Спенсер. — Ты знал, что бабушка оставила Кристине все свое состояние, и именно поэтому ее убил. То, что сама Кристина догадается оставить завещание, тебе в голову, конечно, не приходило. Да если бы даже и приходило что-нибудь подобное, ты отлично знал, что все деньги она тебе ни за что не оставит. А то, что ты задумал, было для тебя очень удобно. Верно? — выдавил Спенсер сквозь стиснутые зубы. Пот заливал ему глаза. — Итак, она умирает, не оставив завещания. В этом случае ты бы немедленно обнародовал свое происхождение, не так ли? Зачем дальше прикидываться Альбертом Мейплтопом, если можно получить девять миллионов долларов? Верно?

— Я понятия не имею, что именно ты имеешь в виду, — с вызовом проговорил Натан.

— Не понимаю, как могла решиться на такое Бетти Барретт? — удивился Спенсер. — Неужели ее настолько ослепила любовь к тебе? Ведь «Красные листья» были смыслом ее жизни. Она продолжала дело, начатое родителями. Как тебе удалось заставить ее закрыть это заведение?

— Я не собирался заставлять ее, — насмешливо проговорил Натан. — Просто мы оба переживали смерть Кристины, оба горевали и, естественно, встречались. Она была очень благодарна, что Конни, Джим и я пожертвовали «Красным листьям» деньги, которые оставила нам Кристина. То, что она влюбилась, для меня самого было неожиданностью. — Он сделал паузу и улыбнулся. — Что же касается второго вопроса, то здесь ты крупно ошибаешься. Она вовсе не была без ума от той жизни, какую вела в «Красных листьях». Чтобы принять решение, ей потребовалось не больше пяти минут. Она всегда мечтала жить рядом с водой.

Спенсер почувствовал, что черная аура Натана захватывает его, давит, душит. Он убрал свой «магнум» в кобуру, держа руку на «дешевом стволе», который был спрятан сзади под тренировочным костюмом. Ему было мучительно сознавать, что жизнь Кристины оборвалась из-за денег. И не ее только жизнь. Он не мог перенести этого.

Натан молчал.

— Наверное, ты так рассуждал: Господь даровал тебе жизнь, а ты не стоишь этой милости. Ты сознавал, что твоя жизнь не стоит и гроша, — так почему жизнь Кристины должна стоить больше? Верно я говорю? Знаешь, а ведь, как это ни ужасно звучит, если бы Кристину убила Конни, было бы много лучше. В конце концов, эту девушку мучила ревность, она была охвачена страстью. Она признала себя виновной. Она сходила по тебе с ума. Она испытывала невероятные мучения от твоей лжи, твоих предательств… и от Кристины. Было бы лучше, если бы Кристина погибла не из-за твоей алчности, а из-за страсти.

— Для кого лучше? — спросил Натан. — И кому сейчас до этого дело? Уж ей-то определенно все равно. Она умерла. Кому лучше, детектив?

Спенсер покачал головой и продолжил:

— Сбылась, значит, твоя мечта. Ты хотел жить у воды в доме, лишенном души, лишенном воспоминаний, совсем один, окруженный цветами, и, наконец, получил все это.

— Как ты можешь заметить, — произнес Натан почти хвастливо, — это не так уж плохо.

Чернота засасывала Спенсера все глубже и глубже.

— «Она заставляет тебя желать своего собственного крушения», — прошептал он. — Я, наконец, понял. Она предупреждала тебя. Она была права. Она предупреждала тебя не быть алчным. У тебя было так много — куда уж больше желать, — у тебя была ее любовь, а после своей смерти она оставила тебе три миллиона, но это показалось для тебя недостаточным. Да, она была права — действительно невероятная алчность.

Натан не отзывался.

— Почему она не оставила тебе всего, Натан? У вас была настоящая любовь, почему она не оставила все тебе?

Натан пожал плечами и медленно проговорил:

— Теперь это вряд ли имеет значение, детектив.

— Она не оставила тебе все потому, что хотела, чтобы ты исправился. Она хотела спасти тебя, чтобы ты, наконец, прозрел; она хотела изменить твое сердце. Чтобы ты превратился в человеческое существо.

— Детектив, она считала меня человеческим существом. Она любила меня, прошу не забывать этого!

Спенсеру было трудно дышать. Его сердце то замирало, то начинало сильно биться, то замирало снова.

— Тогда почему же она не сказала тебе насчет денег? А? Потому что она тебя боялась. Боялась, что из-за них ты убьешь ее. Она тебе не доверяла, и была права.

Лицо Натана, погруженное во мрак, было едва различимо, но Спенсер увидел, что тот усмехнулся:

— Она меня совсем не боялась. Но повторяю: теперь это вряд ли имеет какое-то значение.

Спенсер описал круг рукой, в которой была зажата рукоятка «дешевого ствола».

— Ты никогда от нее не избавишься, она всегда будет рядом. Она сейчас здесь. Разве ты не видишь? Это ее смерть принесла тебе этот дом. Ты думаешь, что счастливо избежал тюрьмы? Нет, голубчик, ты ошибаешься. Ты в тюрьме. Посмотри! Оглянись вокруг!

Свет исходил только от экрана телевизора, но Спенсер с самого начала заметил у дивана небольшой стол. Там, рядом с настольной лампой и телефоном, лежал полуавтоматический пистолет. Спенсер подумал, что это большое везение, что телевизор работал так громко, и Натан не услышал, как он вошел. В противном случае Натан теперь бы уже хоронил его в саду среди цветов.

— Интересно, — произнес Спенсер, чуть опустив дуло револьвера, — как с точки зрения философии можно объяснить тот факт, что ты отнял у человека жизнь и практически ничего не получил взамен? Тебе принадлежала целая вселенная — любовь Кристины, а ты погасил ее смертью. Ты думал, что ее любовь ничего не стоит? Но для нее она значила многое. Маленький пакетик с картонными спичками из Эдинбурга, забавные смеющиеся рожицы, нарисованные на салфетке в пабе, — они стоили многого. Они стоили большие, чем весь этот дом, в котором ты живешь, с участком, выходящим на берег, где вы когда-то, когда были детьми, запускали бумажных змеев.

Глаза Натана заблестели, он резко встал и, уставившись прямо в лицо Спенсеру, прошипел:

— Ну это уже, кажется, переходит все границы. Вот что, дружок, с меня хватит. Убирайся отсюда вон, или я позвоню в полицию.

— Нет нужды, — усмехнулся Спенсер. — Я уже здесь.

Натан сделал движение к телефону, возле которого лежал пистолет.

На затылке у Спенсера поднялись волосы, он крикнул:

— Не двигаться!

— Или что? Я устал от этих твоих игр. — Натан сделал еще шаг.

— Натан, я тебя предупреждаю. Не двигайся. — Спенсер взял револьвер в обе руки и принял стойку для стрельбы.

Натан был теперь всего в нескольких коротких шажках от своего пистолета. При достаточной ловкости, которой Натану не занимать, пистолет через мгновение окажется у него в руке.

— Что ты собираешься делать, Спенсер Патрик О'Мэлли? — выкрикнул Натан с такой злобой, что Спенсера затрясло. — Неужели я стою того, чтобы тебе терять свою работу? А может быть, не только работу?

— Натан, я же сказал тебе, что ты не стоишь ничего, даже пыли с ее черных ботинок.

В следующее мгновение Натан рванулся к пистолету. Спенсер опустил «дешевый ствол» чуть ниже и выстрелил, целясь ему в бедро. Натан упал, выронив пистолет на пол, и отчаянно пытался нащупать его на ковре. Но в темноте не было видно, куда он упал. Только потом Натан обратил внимание на свою ногу и судорожно зажал ладонями рану.

В соревнованиях по стрельбе в темноте у Спенсера всегда были самые высокие показатели.

— Что ты наделал? — выдохнул Натан. — Что ты наделал?

Даже в темноте Спенсер видел кровь, хлынувшую сквозь пальцы Натана. И вот уже она лилась потоком на ковер. В этом не было для Спенсера ничего неожиданного. Он и рассчитывал прострелить ему бедренную артерию.

Прежде чем он истечет кровью, у Натана Синклера в запасе было четыре минуты. Спенсер вдруг подумал: «А Кристина имела в запасе четыре минуты?»

— Что ты наделал? — прошептал Натан. Голос его дрожал от бессильного гнева. Он лежал на полу, прижав ногу руками. А кровь текла ровным густым потоком. Но не красным. В этой комнате сейчас цвета отсутствовали. Яркие перемежающиеся блики от телевизора делали комнату черно-белой. Кровь Натана была черной.

Спенсер опустил револьвер. Он знал, что эта штука ему больше не понадобится. Подойдя поближе к Натану, он сел рядом на корточки, примерно в метре от его головы.

— Я пришел сюда не для того, чтобы арестовать тебя, и не для того, чтобы каким-то образом вырвать у тебя признание. Я пришел тебя казнить. Под этой одеждой у меня бронежилет. Я его надел, потому что знал, с кем имею дело. Слава Богу, он мне не понадобился.

Глаза Натана начали затуманиваться.

— Ты еще слышишь меня, Натан? Надеюсь, ты понимаешь, что умираешь. Кристина Синклер была единственным человеком в мире, кто мог бы оплакать твою смерть. Но она ушла, и теперь ты умираешь тоже, и нет на земле ни единой души, которая скорбела бы по тебе, которая взяла бы твое тело, когда тебя найдут здесь через многие месяцы недовольные ребята из Ю-пи-эс [48] или садовник. Ты будешь лежать здесь в своей собственной засохшей крови, мертвый, и никто не поинтересуется, где ты, не спросит о тебе, никто не будет выкрикивать твое имя, никто не обеспокоится, куда это ты пропал. У тебя не будет рядом маленького мальчика, который бы сидел с тобой до утра, ожидая, когда ты поднимешься, как это было в случае с тобой и твоим отцом.

— И когда тебя найдут, — продолжил он срывающимся голосом (на глазах у него появились слезы), — и коронер прикажет увезти твое тело, ты будешь лежать в морге государственной больницы, пока власти штата не похоронят тебя на кладбище для бедных или кремируют, а прах оставят в печи. Никто не прольет по тебе слезы, потому что ты, кроме горя и смерти, ничего никому в этом мире не принес. А теперь ты покидаешь его и отправляешься в гораздо худшее место. Ты получил именно то, что заслужил. Ты говорил как-то, что Кристина приходит к тебе во сне. Так вот, примерно минуты через две ты умрешь и никогда больше ее не увидишь. Даже там.

Говорить Натан уже не мог, он только смог прошептать:

— А вот это неправда, детектив. Ты… ты проливаешь сейчас по мне слезы.

Спенсер вздрогнул:

— Не по тебе, сволочь. Не по тебе.

Шли секунды.

— Как ты это сделал? — прошептал Спенсер, наклонившись над ним. — Как ты заставил ее — обнаженную, в холод, боящуюся темноты — пойти к тебе в кромешную ночь?

Натан, наконец, отпустил руки, которыми прижимал раненую ногу, и она глухо стукнула по ковру.

— Это все непра… — начал он, а затем вдруг добавил: — Она боялась ночи, но не меня. Со мной она могла пойти куда угодно.

Спенсер не мог говорить. Он чувствовал запах крови и другие сопутствующие смерти запахи, и его замутило.

— Натан, — произнес он наконец, — чего теперь-то скрывать? Наш разговор я на пленку не записываю, да если бы и записывал, тебе-то какая разница. Сейчас-то чего ты боишься?

И Натан ответил:

— Смерти.

— А Кристина, по-твоему, смерти не боялась?

— Да, — ответил он. — Боялась. — И затем добавил очень тихо: — Она не хотела умирать.

Спенсер громко застонал от отчаяния, боли и бессилия.

— Эта смерть тебе наказание за нее, и за ее мать, и за бабушку, и за отца, и за Элизабет Барретт, и Конни Тобиас. И за меня тоже. Господь дал тебе свободу воли, и посмотри, как ты ею распорядился. Ты оставил Кристину одну на снегу… Рядом не было даже священника, который бы благословил ее уходящую душу…

И здесь Натан вдруг прервал его.

— Благослови меня, — хрипло прошептал он.

— А разве Бог может благословить дьявола? — спросил Спенсер. — «Нет», — ответила бы моя святая мама, а у нее одиннадцать детей. Дьявол сам выбрал свою судьбу и должен платить своими мучениями. Я смотрю сейчас и вижу, как приближается бледный конь, и на нем бледный всадник, имя которому — Смерть, и ад следует за ним.

Натан пытался встряхнуть головой, но не смог, а только простонал:

— Я не хочу так, не хочу. — Он конвульсивно дышал.

— «И беззаконник, если обратится от всех грехов своих, какие делал… Все преступления его, какие делал он, не припомнятся ему… Разве Я хочу смерти беззаконника? — говорит Господь Бог», — произнес Спенсер, цитируя Иезекииля.

И услышал хриплый стон Натана, который уже агонизировал:

— Глаза. Ее глаза. Я не могу стереть их из своей памяти. Я не могу закрыть свои глаза, без того чтобы не увидеть ее. А там, в вечном аду, они тоже будут меня преследовать? Господи, помилуй меня. Я не хочу, чтобы там тоже на меня смотрели ее глаза, эти черные озера понимания и боли…

— Уверуй в Бога, и ты будешь спасен, — прошептал, наконец, Спенсер, ослабевший, почти выбившийся из сил.

Нога Натана слегка дернулась и застыла на полу. Из его тела медленно уходила жизнь. Спенсер перекрестился.

— Я заслужил это, — прошептал Натан Синклер, почти беззвучно, — я заслужил это… за нее.

Через пять минут Спенсер покинул дом, тщательно закрыв за собой дверь кухни. Он двинулся по обочине шоссе Саунд-Бич по направлению к перекрестку, а затем свернул налево и прошел еще полторы мили до станции, где на стоянке оставил машину. Примостившись за ней, он снял верхнюю часть своей одежды. Затем он взял «дешевый ствол» и положил его в черный полиэтиленовый пакет. Потом он разрезал ножом на куски одежду, которая была на нем в доме Натана. Он сложил это, а также перчатки и ботинки в черную дорожную сумку и поехал по направлению к Лонг-Айленду. По пути он остановился в Бронксе, в одном из жилых кварталов. Это был мини-городок, состоящий из безликих тридцатиэтажных зданий и пустой автостоянки. Тут Спенсер швырнул пластиковый пакет с пистолетом в один из переполненных контейнеров для мусора рядом с кинотеатром. Дорожную сумку он сжег в другом контейнере на пустой автостоянке. Затем он приехал домой и сделал то, чего был лишен три с половиной года, с момента смерти Кристины Синклер: Спенсер заснул и проспал всю ночь.

Эпилог

Дети сидели на скамейке у замка и отдыхали. Все было как всегда. Когда закончилась возня с бумажным змеем, они вышли и сели на скамейку, обращенную к водам пролива. Прошло несколько минут, и руки девочки перестали дрожать. Она прихорошилась, поправила волосы и коснулась складки на своих джинсах.

— Как это случилось, что ты не умеешь плавать? — спросила она мальчика.

Он пожал плечами и нехотя признался:

— Никогда не учился.

— Почему бы тебе не научиться сейчас?

— Неинтересно.

— Но почему? Плавать — это так здорово.

— А мне не нравится.

— Ты что, боишься воды? — поддразнила она его. Но он не улыбнулся, и улыбка исчезла с ее лица. — Извини, — произнесла она быстро. Ей не нравился его взгляд, такой холодный, как будто мальчик ее ненавидел. — Так почему ты так любишь ходить по этой дурацкой стене? Ведь на той стороне вода, можно упасть.

Он хвастливо засмеялся и заверил:

— Я не упаду.

— Откуда ты знаешь?

— А я очень крепко стою на ногах, — ответил мальчик, — и я ловкий.

— Все равно можешь упасть.

— Не упаду. Вот ты — можешь.

— Поэтому мне не нравится ходить по стене, — призналась она.

— Трусиха!

— И вовсе не трусиха! Просто я… осторожная.

— Вот как? Чего же ты боишься упасть, если такая осторожная? Действуй осторожней, вот и не упадешь, — произнес мальчик, и она вздрогнула: ей не нравилось, когда он начинал так шутить.

— Если я упаду, кто же меня спасет? — вздохнула она.

— Я.

— Ты? Но…

— Я побегу изо всех сил и позову на помощь.

— К тому времени, пока ты приведешь кого-нибудь, я уже утону.

— А я побегу быстро. Я очень быстро бегаю. Очень.

— Ты не умеешь плавать, — повторила она. — Тебе обязательно нужно научиться.

— А если я упаду вниз, кто спасет меня?

— Я, — ответила она без колебаний. — Я прыгну вниз и спасу тебя.

Он засмеялся и тонко подметил:

— Тогда мы погибнем оба.

— Не погибнем, — обиженно проговорила она. — Не только принцы спасают своих принцесс, но и принцессы тоже.

Он покачал головой и иронически повторил сказочный мотив:

— Ага, и после этого мы будем «жить долго и счастливо».

— Да, будем, — искренне прошептала она.

Он внимательно посмотрел на нее и требовательно спросил:

— Обещаешь?

Она истово перекрестилась и горячо сказала:

— Клянусь.

— А вот этого не надо, — быстро сказал он. — Ты сказала «клянусь», и этого достаточно. Тебе не надо было креститься.

Девочка увидела, как он поежился. Она молчала. Иногда она его не понимала. Совсем.

— Можно я задам тебе один вопрос? — тихо попросила девочка.

— Ага.

— Ты помнишь своих родных маму и папу?

Мальчик долго молчал. Потом очень спокойно, без вздохов ответил:

— Нет. Совсем не помню.

— Это так плохо, — сказала девочка, поворачиваясь лицом к проливу. — Это так грустно.

— Вовсе нет. Сама подумай, как я могу тосковать по тому, чего никогда не видел?

Девочка задумалась.

— Это понять, конечно, можно, — проговорила она нерешительно. — Но теперь у тебя они есть. Правда?

— Правда, — ответил он.

— Знаешь, с тех пор как ты появился, — сказала Кристина, — я уже больше не чувствую себя одинокой.

— Я знаю, — улыбнулся он.

— А до тебя я была так одинока, — продолжила она. — Теперь я чувствую, что у меня есть брат, и это на всю жизнь.

— Да, это так, — отозвался он. — Пока живу, я буду тебе братом.

— Спасибо, — проговорила она с чувством. — Я это знала. Мама с папой любят тебя без памяти. Они всегда хотели иметь мальчика.

— В это трудно поверить.

Она с силой бросила камешек в стену напротив.

— Это правда. Они очень хотели сына. Они меня, конечно, любили и все такое, но однажды я подслушала, как они разговаривали ночью, как раз перед тем как ты приехал и стал жить с нами. Папа говорил, если Господь так решил, что у них должен быть только один ребенок, почему он спас меня, а не моего брата-близнеца?

— И что на это сказала твоя мама?

— Она сказала, что счастлива и тем, что дал им Господь, но желала бы иметь еще одного ребенка, и обязательно мальчика.

— Она действительно хорошая, твоя мама.

Кристина улыбнулась и решительно поправила его:

— Да, но она теперь и твоя мама тоже.

— Наверное, это так, — ответил он, улыбаясь, но в голосе чувствовалась какая-то неуверенность. — Наверное.

— А ко мне как ты относишься? — спросила она.

— Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, — быстро ответил он и затем добавил: — Ты единственная, кто мне когда-нибудь по-настоящему нравился.

— Это правда?

— Правда.

— А как насчет мамы и папы?

— Они хорошие. Но они все время заняты. Ведь твоя мама никогда дома не бывает.

Кристина опять улыбнулась, но поправлять его уже не стала. На сей раз она постаралась оправдать мать:

— Ей нравится быть занятой.

— Мы должны держаться друг за друга, — сказал мальчик.

— Я знаю.

Он встал со скамьи и голосом, каким произносят клятвы, сказал:

— В болезни и здоровье, когда хорошо и когда плохо, в богатстве и бедности, до самой смерти, и разлучит нас только смерть.

— Но ведь так говорят, когда женятся? — произнесла девочка после долгой паузы.

— Это не важно, когда так говорят, — ответил мальчик. — Важно, что это говорим мы.

— Хорошо, — сказала Кристина. — До самой смерти. И разлучит нас только смерть. — Она помолчала с минуту и тревожно подняла глаза. — Но… я не хочу умирать.

— А кто хочет? — усмехнулся он. — А мы и не собираемся умирать. Мы же еще совсем молодые. Нам до смерти еще вон как далеко.

— Тогда, может быть, не нужно говорить эту часть клятвы? — спросила она.

Он вздохнул и с укором произнес:

— Горе мне с тобой. Хорошо, эту часть говорить не будем. Давай пошли. Уже поздно.

Дети покинули свое секретное место среди руин замка, обогнули гору и по каменным ступенькам побежали вниз.

В парке, кроме них, никого не было. Только мальчик, балансирующий на стене, что отделяла землю от моря, и девочка, которая, раздвинув руки в стороны, осторожно ступала следом за ним, глядя то себе под ноги, то на него. С деревьев опадали красные листья, а соленый ветер с пролива подхватывал слова девочки и нес их все дальше и дальше.

— Подожди меня… Подожди…

Примечания

1

Белые дубы — деревья со светло-серой или белой корой, произрастающие на востоке США. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Форсития — кустарник из семейства олив с желтыми цветками

3

Корнеллский университет — частный университет в городе Итака, штат Нью-Йорк. Входит в Лигу плюща, объединяющую группу престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

6

Мак — разговорное название компьютера «Макинтош» фирмы «Эппл компьютер».

7

Сат-тест — отборочный тест, проводимый в США централизованно. Его проходят выпускники средних школ, желающие поступить в колледж или университет.

8

«Век невинности» — фильм режиссера Мартина Скорсезе 1992 года с участием Мишель Пфайффер и Дэниела Дей-Льюиса.

9

«Моя левая нога» — фильм ирландского режиссера Дж. Шеридана с участием Дэниела Дей-Льюиса, который получил в 1989 г. Оскара за исполнение главной роли.

10

Официантка шутливо называет его Трейси, по имени Спенсера Трейси, известного американского киноактера.

15

В США двадцать один год — это возраст совершеннолетия.

16

Конкорд — административный центр штата Нью-Хэмпшир.

17

Бюстье — женское нижнее белье типа корсета, плотно облегающее, без рукавов, без бретелек, со вставными пластинками для поддержания формы.

18

Цвета государственного флага США.

19

Программа работа — учеба в университете, график которой позволяет студенту работать на территории университетского городка.

20

«Южный комфорт» — крепкая сладкая настойка; популярна в южных штатах.

21

Пинта — 0,47 литра.

22

«Пепперидж» — известная в США фирма по производству пищевых продуктов.

23

Кейп-Код — песчаный полуостров на юго-востоке штата Массачусетс, модный летний курорт.

24

Бывший Мемориальный госпиталь имени Мэри Хичкок.

25

Текила — мексиканская водка.

28

Глас вопиющего в пустыне (лат.).

30

Коронер — должностное лицо округа, как правило, имеющее медицинское образование, обязанное засвидетельствовать кончину человека, предположительно погибшего насильственной смертью.

31

Соответствует нашему 41-му размеру.

32

«Скрин сейвер» — режим работы компьютера, когда на мониторе появляются мерцающие точки на темном фоне.

33

Бруклин-Хайтс — престижный зеленый микрорайон на западе Бруклина, застроенный кирпичными особняками конца XIX в. Расположен близ пролива Ист-Ривер в районе Бруклинского моста.

34

«Лейзи-бой» можно перевести как «Отдыхай, парень»; товарный знак раскладного кресла одноименной компании.

37

Чили — блюдо из бобов и фасоли с мясным фаршем и перцем

38

Косая — тысяча долларов (жарг.).

39

Права Миранды — права лица, подозреваемого в совершении преступления, которыми оно обладает при задержании и которые должны быть ему разъяснены при аресте до начала допроса.

40

Имеется в виду Кэтрин Хепберн, американская актриса театра и кино, которая была женой Спенсера Трейси и снималась с ним во многих фильмах.

41

«Френки и Джонни» — знаменитая театральная постановка, сентиментальная лирическая комедия; позднее, в 1991 г., по ней был поставлен известный фильм с участием Аль Пачино (Джонни) и Мишель Пфайффер (Френки).

42

Чаппакуддик — остров на юго-востоке штата Массачусетс, место отдыха; приобрел национальную известность в 1969 году, когда с моста в воду упал автомобиль, в котором находились сенатор Эдвард Кеннеди и его секретарша, погибшая в этой катастрофе. Эпизод повлиял на политическую карьеру Э. Кеннеди.

43

Тай-цзи-цюань — китайская система медитационных упражнений, заключающихся в методическом повторении медленных движений.

44

Согласованное признание вины — договоренность между судом и подсудимым о том, что последний признает себя виновным в совершении менее тяжкого преступления и получит минимальное наказание, причем в этом случае суд не будет рассматривать обвинение в более тяжком преступлении.

45

Сахарные клены — род кленов, имеющих сладкий сок, дающих ценную древесину, кленовый сироп и сахар. Осенью они покрыты кроваво-красной листвой.

46

Бетт Дэвис (1908–1989) — великая американская киноактриса

47

«Дешевый ствол» — короткоствольный револьвер 22-го калибра, который без труда приобретается на субботних распродажах в оружейных магазинах и который часто используется преступниками.

48

Ю-пи-эс — Юнайтед Парсел Сервис, частная служба доставки посылок; услуги компании дороже, но качественнее услуг государственной почты.

Content

Паулина Симонс
Красные листья

Пролог

Часть первая Девушка в черных ботинках

Глава 1 ВОСКРЕСЕНЬЕ

Глава 2 ПОНЕДЕЛЬНИК

Глава 3 ВТОРНИК

Часть вторая Спенсер Патрик О'Мэлли

Глава 4 В ЛЕСУ ЗА МОСТОМ

Глава 5 БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ

Глава 6 РАЗДЕЛ НАСЛЕДСТВА

Глава 7 КОНСТАНЦИЯ ТОБИАС

Глава 8 ОДНАЖДЫ В ГРИНВИЧЕ, ШТАТ КОННЕКТИКУТ

Глава 9 «КРАСНЫЕ ЛИСТЬЯ»

Эпилог

Примечания