Андрей Смирнов

Крах 1941 – репрессии ни при чем! «Обезглавил» ли Сталин Красную Армию?

Введение

Сформировавшееся в начале 1960-х гг. убеждение в том, что одной из важнейших причин разгрома Красной Армии в 1941-м были проведенные в 1937–1938 гг. массовые репрессии ее командного состава, относится к числу тех представлений о ХХ веке нашей истории, которые наиболее укоренены в сознании и масс, и специалистов-историков. Однако тезис этот до сих пор остается бездоказательным. Способ доказательства здесь, собственно, всего один; он очень прост и заключается в последовательном выполнении трех исследовательских операций:

а) изучения уровня боевой выучки армии накануне репрессий;

б) изучения уровня боевой выучки армии после репрессий и

в) сравнения обоих уровней (с последующей формулировкой вывода).

Но эту работу никто из отстаивающих тезис о гибельности репрессий до сих пор не проделал! В лучшем случае сравнение уровня выучки «предрепрессионной» и «послерепрессионной» Красной Армии (т. е. объемистое детальное исследование) подменялось занимающим несколько строк сравнением «дорепрессионного» и «послерепрессионного» процента командиров с полноценным военным образованием и процента лиц высшего командного состава с высшим военным образованием. Но разве этого достаточно для доказательства? Не говоря уже о том,

– что приводившиеся цифры были неверны^1,

– что даже и понижение уровня образования комсостава могло быть следствием не репрессий, а трехкратного численного роста армии с 1937 по 1941 г. (вынуждавшего сокращать сроки подготовки командиров);

– что это вообще лишь два показателя из множества, характеризующих выучку армии.

Процент командиров с тем или иным военным образованием есть показатель достаточно формальный: он не учитывает качества образования. А ведь это последнее в СССР 20—30-х гг. сильно страдало от низкого общеобразовательного уровня курсантов военных школ и слушателей военных академий и от недостаточной требовательности к ним (обусловленной стремлением любой ценой обеспечить армию «пролетарского государства» командными кадрами из рабочих и крестьян)…

Зачастую же обходились даже и без такого сравнения – и ограничивались, например, указанием на истребление в ходе репрессий многих видных военных ученых. Но ведь (как справедливо напомнил М.И. Мельтюхов) «войска обучаются не по трудам отдельных военачальников, пусть даже гениальным, а по воинским уставам и наставлениям, которые никто не отменял»…2 Или же обходились сообщением об истреблении или изгнании из армии того или иного количества лиц высшего и старшего комсостава. Этот последний факт подавался как «обезглавливание армии», т. е. лишение ее подготовленного высшего и старшего командного состава, и подавался обычно вместе с замечанием, что для подготовки высшего командира или работника оперативного штаба требуются многие годы. Но разве подготовка высшего или старшего офицера в армии начинается только после того, как выбудет из строя очередной такой офицер? Разве только после этого в военное училище зачисляется человек, из которого в течение последующих «многих лет» готовят нового командира дивизии или начальника штаба корпуса? Разве в РККА не было полковников (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы должностей комбригов или комдивов), майоров (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы полковничьих должностей) и т. п., разве сразу за комбригами в ней шли зеленые лейтенанты? Конечно, преждевременное занятие командирами очередных должностей может привести к ухудшению качества высшего командного состава – но и такой вывод можно сделать только на основе детального исследования и сравнения уровня подготовленности репрессированных и тех, кто пришел им на смену…

Бездоказательность тезиса о подкашивании РККА репрессиями 1937–1938 гг. (а равно вся беспомощность попыток доказать его без детального сравнения выучки «до-» и «послерепрессионной» Красной Армии) хорошо видна на примере вышедших во второй половине 90-х гг. и являющихся своего рода «классикой жанра» трудов известных военных историков В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова. Автор первого из них^3 не жалеет эмоций по поводу «развала Красной Армии» (с. 63), но вывод, которым он завершает на с. 75 перечисление ряда недостатков в боевой выучке «послерепрессионной» РККА («Вот до какого плачевного состояния Ворошилов со товарищи под «мудрым» руководством Сталина довел Красную Армию и обороноспособность страны с 1937 до весны 1940 года»), выглядит пристегнутым искусственно. Ведь В.А. Анфилов не освещает «дорепрессионное» положение дел в критикуемых им аспектах. А между тем, например, занятия по тактике в военных училищах (до 16 марта 1937 г. – военные школы) вместо поля «велись главным образом в классе, на ящике с песком» не только после (как утверждает Анфилов на с. 69), но и до 1937 г. До сих пор, подытоживал в октябре 1936 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА армейский комиссар 2-го ранга И.Е. Славин, занятия по «практическому обучению тактике» сводились в основном к тренировкам на ящике с песком и к групповым упражнениям в классе, а «занятий в поле было очень мало»4. «Неорганизованное, а порой просто плохое» «управление подвижными соединениями и частями» на маневрах – объясняемое Анфиловым на с. 65 «частой сменой командиров всех степеней в связи с массовыми репрессиями» – также было обычным и до чистки РККА. Приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. прямо констатировал, что «вопросы управления и связи» «внутри мехсоединения» «остаются недоработанными»5. К примеру, штаб 5-го механизированного корпуса на маневрах Московского военного округа в сентябре 1936 г. продемонстрировал (как отметили наблюдатели) «отсутствие гибкости в управлении корпусом и бригадами со стороны штаба корпуса и схематичность приемов управления в различной боевой обстановке» (М.Н. Тухачевский прямо заключил, что «управление плохое») и не смог организовать взаимодействия между своими бригадами (а командиры и штабы бригад – между своими батальонами)6. Мимо цели бьет и ссылка на заключение наркома обороны С.К. Тимошенко, согласно которому к декабрю 1940 г. «оперативная подготовка высшего командного состава» «не достигла требуемой высоты и нуждалась в дальнейшем совершенствовании» (с. 70). Ведь абсолютно то же самое отмечалось и в письме предшественника Тимошенко К.Е. Ворошилова командующим войсками военных округов, армиями, флотами и начальникам военных академий и центральных управлений РККА от 28 декабря 1935 г.: «Оперативная подготовка высшего командования, штабов и служб все еще не достигла уровня, требуемого современными условиями борьбы с вероятными сильными противниками»…7

Ничем не подкреплена и оценка В.А. Анфиловым репрессированных командиров как «наиболее опытных» и «самых талантливых» (с. 59, 117).

Труд О.Ф. Сувенирова^8 (ссылки на него мы будем давать по второму изданию^9, вышедшему уже после смерти Олега Федотовича) построен совсем иначе, но характеристику последствий репрессий и этот исследователь строит в основном на эмоциях, практически не приводя серьезных аргументов. Начинает он (с. 468) со ссылок на мнение зарубежной печати конца 30-х гг. (которая по определению не могла быть детально знакома с армией засекречивавшего все и вся и охваченного шпиономанией тоталитарного государства) и зарубежных историков 60—70-х гг. (которые также не являются здесь авторитетом, так как не имели возможности опереться при написании своих работ на материалы советских архивов). Далее (с. 470–483) приводятся сведения о количестве осужденных по политическим мотивам высших командиров и полковников и делается знакомый уже нам вывод об «обезглавливании армии» (причем на с. 493 автор опять изображает дело так, будто подготовка замены репрессированным началась только по окончании массовых репрессий: «За два с половиной года [1939 – июнь 1941 г. – А.С.] многое можно сделать, но подготовить не только высший, но даже средний качественный командный состав невозможно – ни теоретически, ни практически»)… Но самый поразительный пассаж помещен на с. 492. Дополнив на с. 486–491 сведения о количестве осужденных сведениями о количестве лиц командного и начальствующего состава, уволенных из армии по политическим мотивам, О.Ф. Сувениров отсылает читателя к таблице 15, данные которой, по его словам, «наглядно свидетельствуют», что «ни одна война ни в одной армии не открывала такого количества вакансий (особенно в высшей группе), как устроенная высшим партийно-государственным руководством кровавая «чистка» РККА в 1937–1938 гг.». Однако из таблицы мы видим, что в «дорепрессионном» 1936 г. количество лиц комначсостава сухопутных войск и ВВС РККА (без политсостава), получивших повышение по службе, было больше, чем в году начала массовых репрессий – 1937-м (29 535 против 26 021)! По группе высшего комначсостава в 1936-м было повышено в должности практически столько же лиц, что и в 1937-м (567 против 585), а по группе старшего комначсостава – в 1,2 раза больше (8960 против 7602)! Несколькими строками ниже исследователь и сам признает, что новые вакансии появились «не только в связи со значительными потерями комначсостава в результате массовых арестов и огульного увольнения «по политическим мотивам». Значительно большее количество новых вакансий [выделено мной. – А.С.] возникло вследствие резкого возрастания численности личного состава РККА и, следовательно, формирования новых воинских частей, соединений, объединений и учреждений».

Иными словами, О.Ф. Сувениров противоречит сам себе и в нескольких строчках перечеркивает то, ради чего им были написаны предыдущие двадцать с лишним страниц! Но дальше, на с. 493–494, он как ни в чем не бывало продолжает настаивать, что именно репрессии нанесли по армии, «особенно по ее высшему начсоставу», «страшный полусмертельный удар», что именно из-за репрессий Красная Армия к началу Великой Отечественной отличалась «недостаточной подготовленностью старшего и особенно высшего звена» комсостава. И снова вместо конкретного изучения и сравнения облика «дорепрессионного» и «послерепрессионного» высшего и старшего комсостава идут одни лишь умозрительные рассуждения насчет того, что если «уволить, а то и уничтожить командира полка, дивизии, корпуса можно было в те годы практически одномоментно», то для того, чтобы «подготовить его в соответствии с требованиями современной войны, нужны были даже не одно десятилетие, а полтора-два» (с. 494)…

На с. 495–501 просто перепевается все то, о чем шла речь на с. 470–494 (с добавлением лишь очередной ссылки на мнение иностранцев – на этот раз А. Гитлера и германского военного атташе в СССР Э. Кёстринга. То, что первый отнюдь не сравнивал «до-» и «послерепрессионный» комсостав Красной Армии, а всего лишь отметил невысокий уровень «присланного» к нему советского «генерала», а второй мог составить мнение о советском комсоставе лишь по своим крайне ограниченным московским знакомствам^10, в расчет не принимается…).

Страницы с 501-й по 512-ю отведены под попытку обосновать тезис о «резком снижении» в результате репрессий «интеллектуального потенциала РККА». Вначале идет традиционное перечисление фамилий репрессированных военных ученых – между деятельностью которых и боевой выучкой армии жесткой связи, как мы уже отмечали, нет… Затем приводятся сведения о низком профессиональном уровне «послерепрессионных» преподавателей военных академий и их низкой требовательности к слушателям – однако сравнения их с «предрепрессионными» (без чего приведенные факты еще ни о чем не говорят) не делается. (А между тем о том, что преподаватели академий «ставят повышенные оценки», что «попасть в академию легко, а вот «вылететь» за непригодность крайне трудно», писали и в «дорепрессионном» 1934-м…11) Далее О.Ф. Сувениров сетует, что после репрессий «в академии хлынул поток людей, совершенно не созревших из-за их крайне малого общеобразовательного уровня» (с. 508), – но сравнения этого последнего с уровнем тех, кто учился в академиях до репрессий, опять не проводится! (А между тем, как отмечал в 1932-м возглавлявший тогда советские военно-учебные заведения Б.М. Фельдман, «недостаточный общеобразовательный уровень слушателей» являлся «большим препятствием» в работе академий и в 1924–1932 гг. То же самое констатировал Фельдман и 2 июля 1934 г.: «Основными недостатками при приеме в военные академии в 1933 г. и в Военную академию имени М.В. Фрунзе в 1934 г. явились: недостаточная подготовленность кандидатов по общеобразовательным дисциплинам […]». А К.Е. Ворошилов еще и 9 декабря 1935 г. признавал, что в академии принимают «людей неподготовленных», что эти люди «не успевают переваривать то, что им дают», что «слушатели всех академий воют, что им такими темпами преподают, что они не успевают воспринимать, и поэтому движение вперед идет на холостом ходу»…12)

При этом на с. 511 Сувениров опять противоречит сам себе и опять, по существу, зачеркивает все то, о чем писал на предыдущих (теперь уже сорока с лишним) страницах! Пытаясь обосновать тезис об общем понижении профессионализма советского комсостава в результате репрессий, он цитирует видного военного писателя русского зарубежья полковника А.А. Зайцова, отмечавшего, что «ахиллесова пята Красной Армии – ее командный состав… Он не на высоте тех требований, которые ему предъявит война». Но ведь Зайцов написал это не после 1937-го, а (как подтверждает и сам О.Ф. Сувениров) в «дорепрессионном» 1931-м! При чем же здесь репрессии?

Апелляции к мнению еще одного крупного военного писателя русской эмиграции, полковника Е.Э. Месснера, заявившего в 1938 г., что в результате репрессий «командный состав Красной Армии сполз в своей интеллигентности на уровень средний между европейским и китайским» (с. 512), можно противопоставить ссылку на того же А.А. Зайцова, который о том, что «командный состав Красной Армии резко отличается от офицерского состава других современных армий» своим «очень низким в среднем уровнем специальной и особенно общеобразовательной подготовки», писал еще до репрессий, в 1934-м^13. При этом в отличие от Месснера, не располагавшего каким-либо статистическим материалом об изменении общеобразовательного уровня комсостава РККА в 1937–1938 гг., Зайцов привел вполне конкретные цифровые данные… Конечно, мнение Зайцова тоже не является истиной в последней инстанции, но суть дела остается прежней: нужны не несколько ссылок на утверждения современников и n фактов, отрицательно характеризующих «послерепрессионную Красную Армию, а детальное изучение и сравнение «до-» и «послерепрессионного» состояния этой последней.

Эту же претензию приходится предъявить и в связи с попыткой О.Ф. Сувенирова показать, что репрессии подорвали авторитет и моральный дух комсостава, посеяли в нем боязнь за любую ошибку быть обвиненным во вредительстве и соответственно лишили так нужной командиру инициативы (с. 512–528). Опять приведенные автором факты, относящиеся к 1937–1941 гг., не сравниваются с «дорепрессионным» положением дел, опять априори принимается, что до репрессий все было замечательно и благополучно. (А между тем и здесь нельзя не обратить внимание на то, что А.А. Зайцов, располагавший в отличие от других зарубежных экспертов тех лет достаточным количеством достоверной информации о РККА, аналогичный вывод сделал еще в «дорепрессионном» 1934-м. «Полная зависимость командного состава от органов ком. партии, – писал тогда русский полковник, – подрывает и его престиж и, что особенно плохо, развивает в нем инстинкт приспособляемости и стремления угодить всесильному политическому начальству. Да и как проявить самостоятельность или свободно мыслить в стране, где даже наука введена в жесткое русло «марксистско-ленинского метода» и где инакомыслие равносильно политической неблагонадежности и беспощадно и немедленно карается властью? [В самом деле, тоталитарным Советское государство стало отнюдь не в 1937–1938 гг. – А.С.] […] Ожидать в этих условиях проявления командным составом самостоятельности, гражданского мужества и независимости, конечно, не приходится»14.)

Та же история и с попыткой О.Ф. Сувенирова показать (на с. 528–539), что репрессии привели к упадку дисциплины (уровень которой влияет на ход боевой подготовки и соответственно на уровень боевой выучки. – А.С.). Правда, здесь он впервые приводит по-настоящему серьезный аргумент – утверждение о «страшном падении дисциплины» в результате «разложения армии» репрессиями (с. 528), принадлежащее Г.К. Жукову (который в те годы командовал корпусами, армейской группой и был помощником командующего войсками военного округа и, значит, владел соответствующей информацией в масштабе высших соединений и объединений). Но этот серьезный аргумент оказывается единственным (и соответственно недостаточным). Далее опять приводятся факты, характеризующие почти исключительно «послерепрессионную» армию: степень распространенности в ней пьянства, грубости начальников, дезертирства, чрезвычайных происшествий и др. Что же касается сравнения с «дорепрессионной» РККА, то оно проводится лишь по одному показателю – уровню аварийности в ВВС (с. 534). Однако повышение его в 1937–1938 гг. по сравнению с 1936-м отнюдь не обязательно должно было объясняться (как пишет на с. 533 О.Ф. Сувениров) «ростом грубейших нарушений воинской дисциплины». Уменьшение в 1937–1938 гг. часов налета на одно летное происшествие могло быть вызвано и другими причинами – например, объективной сложностью развернувшегося тогда перехода бомбардировочной авиации с одномоторных бипланов Р-5 на самолеты качественно иного уровня – двухмоторные скоростные бомбардировщики СБ и ДБ-3, – или ухудшением производственного выполнения самолетов, поставляемых промышленностью. А касаясь истории «дорепрессионной» РККА в связи с вопросом о пьянстве военнослужащих, исследователь отнюдь не приводит цифр, которые показывали бы меньшую распространенность этого порока до 1937–1938 гг. Больше того, приведенные им факты, относящиеся к 1934–1936 гг., подтверждают лишь то, что никак не свидетельствует о разложении армии репрессиями – то, что (как вынужден признать и сам Сувениров) «пили в армии и на флоте и раньше» (с. 528)!

Если труды В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова являют собой венец деятельности историков – сторонников тезиса о «подкашивании» Красной Армии репрессиями 1937–1938 гг. в 90-е гг., то итогом развития этого направления в отечественной историографии в первом десятилетии XXI в. стала монография В.С. Мильбаха (посвященная, правда, не всей РККА, а одной из ее крупнейших группировок – Особой Краснознаменной Дальневосточной армии – ОКДВА, – в июне 1938 г. преобразованной в КДФ – Краснознаменный Дальневосточный фронт)15. Каждой своей страницей она убеждает в том, что за девять лет, прошедших с момента появления работы О.Ф. Сувенирова, указанное направление не продвинулось в своих изысканиях ни на миллиметр! Мы опять сталкиваемся с нежеланием применять единственно эффективную в данном случае методику исследования – детально исследовать уровень боевой выучки не только «пост-», но и «предрепрессионной» Красной Армии, сравнить оба уровня и только тогда делать вывод о влиянии репрессий на состояние армии. Уровень боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА автором не исследуется; правда, на с. 22–24 и 25–26 нечто похожее на попытку охарактеризовать мы находим – но это именно «нечто похожее на попытку охарактеризовать»; исследованием (и даже попыткой исследования) это назвать невозможно. Не говоря уже о том, что сведениям о боевой подготовке ОКДВА в «предрепрессионном» 1936 г. уделено в общей сложности всего две с половиной из 215 (не считая приложений) страниц текста, это именно отдельные, надерганные по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька» сведения, отдельные факты, из которых к тому же делаются абсолютно нелогичные выводы. Вначале В.С. Мильбах сообщает о решении командования ОКДВА и ее Приморской группы все-таки провести – невзирая на занятость войск строительством – осенние маневры и усматривает в этом решении свидетельство того, что «в 1936 г. в армии в основном положительно решались задачи по совершенствованию боевой выучки частей и соединений, несмотря на колоссальный груз задач по строительству, расквартированию и обеспечению войск». Но разве решение провести маневры равнозначно успешному выполнению задач «по совершенствованию боевой выучки»? А об итогах маневров нам ничего не сообщается… Затем исследователь упоминает о проведенных в марте 1936 г. штабных и войсковых учениях, их целях и составе участвовавших в них войск и заключает, что командование ОКДВА «уделяло внимание новым формам и методам подготовки войск и штабов». Но ведь методы боевой подготовки – это не самоцель, а лишь средство достижения цели (обеспечения высокой боевой выучки войск)! А об итогах учений опять практически ничего не сообщается (единственный же упомянутый факт – неудача попытки приданных 94-му стрелковому полку танков и батареи пройти с полком через горы и тайгу – на тезис В.С. Мильбаха о хорошей выучке дальневосточников накануне репрессий отнюдь не работает…). Далее цитируется сообщение начальника штаба ОКДВА об успешном проведении конкретного штабного учения и заключается в том, что начштаба «положительно оценил» «проведенные летние учения». Каким образом одно штабное учение превратилось в несколько штабных и войсковых – нам решительно непонятно… И, наконец, следуют иллюстрируемые выдержками из трех документов сообщения о трех ЧП, имевших место в ходе боевой учебы в 1936 г., о росте в этом году числа авиакатастроф и о наличии в тогдашней ОКДВА «фактов неорганизованности и нарушения дисциплины» (один из которых приведен). Но и эти четыре факта и два заключения (второе из которых хоть и верно, но выглядит у автора практически бездоказательным) сами по себе еще ни о чем не говорят и уж однозначно не свидетельствуют в пользу тезиса о высокой боеспособности «предрепрессионной» ОКДВА.

И все! Вместо детального исследования уровня выучки командиров, штабов, одиночного бойца и подразделений и уровня боеготовности войск – менее десятка беспомощно надерганных фактов из жизни армии и примерно столько же бездоказательных выводов. Вместо обращения хотя бы к приказу командующего ОКДВА В.К. Блюхера № 00337 от 14 ноября 1936 г. (в котором прямо указывается, что «ОКДВА к концу 1936 г. неудовлетворительно решила обе задачи: и боевую подготовку и строительство», что комиссия заместителя наркома обороны Я.Б. Гамарника констатировала «совершенно недостаточные успехи боевой подготовки войск армии в 1936 году и понижение боеготовности войсковых частей и соединений армии в результате огромного выделения личного состава на строительство»16) – такой традиционный довод оплакивающих «обезглавленную армию», как указание на факт награждения в январе 1937 г. ряда командиров орденами за успехи в боевой подготовке их частей и соединений. Довод просто смешной: неужели историку начала XXI в. не известно, что ордена в СССР зачастую давали отнюдь не по заслугам, а по разнарядке, в зависимости от личных пристрастий и т. д.? В числе ставших орденоносцами В.С. Мильбахом назван и командир 62-го стрелкового полка полковник И.В. Заикин; о том, насколько «успешно» подготовил он свою часть, свидетельствуют его собственные признания на полковом партсобрании 9 мая 1937 г.: в полку еще не добились «того, чтоб командир был инициативен и умел правильно решать [тактические. – А.С.] задачи», командиры «еще недостаточно научились управлять подразделениями», «огневая подготовка очень недостаточная, т. е. совершенно неудовлетворительная», «причем метод огневой подготовки не позволяет добиться лучших результатов», «огневая подготовка артиллерии тоже неудовлетворительная», «оружие быстро портится, и масса оружия постоянно ремонтируется, т. е. сбережение недостаточное», обучение гранатометанию «организовано очень плохо», физподготовка поставлена слабо, «не умеем даже маскироваться, не только боец, но и не маскируются целые подразделения»…17

Поскольку уровень боевой выучки ОКДВА накануне чистки РККА В.С. Мильбахом не исследован, все его утверждения об ухудшении тех или иных сторон этой выучки в результате репрессий (содержащиеся в главе 8 его труда) остаются голословными. Логические построения – вроде того, что, «учитывая значительные потери в среде тех, кто должен был организовывать разведку […] и непосредственно в среде разведчиков», «можно утверждать, что уровень организации разведки и проведения разведывательных мероприятий к осени 1938 г. значительно снизился» (с. 189–190) или что возросший из-за репрессий некомплект комначсостава, «естественно», «отрицательно сказался» на боеспособности войск (с. 175) – на роль аргументов не тянут. Теоретически все это естественно, но при изучении истории довоенного СССР и его армии теория помогает далеко не всегда: нельзя забывать, что и это государство, и эта армия были «экспериментальными» плодами эксперимента по построению общества, какого еще не знала история. Теоретически офицером артиллерии или инженерных войск в ХХ в. не может стать человек, не окончивший ни одного класса общеобразовательной школы – а среди принятых в 1929 г. в инженерные и артиллерийские школы РККА таких было соответственно 8,3 % и 16,5 % (ведь «в классовом отношении (рабочие, батраки, бедняки)» эта группа лиц для «рабоче-крестьянской» армии «являлась ценной»)…18

В общем, пытаясь обосновать тезис об ухудшении боевой выучки ОКДВА/КДФ в результате массовых репрессий 1937–1938 гг., В.С. Мильбах вместо научных аргументов смог предложить лишь:

– страдающий отсутствием элементарной логики квазианализ нескольких ни к селу ни к городу приведенных фактов;

– абстрактно-логические построения;

– пропагандистские штампы и

– массу других бездоказательных утверждений.

Появление в 2007 г. подобной книги следует расценивать как полный крах того направления в историографии, которое вот уже полвека отстаивает тезис об ухудшении выучки Красной Армии в результате репрессий 1937–1938 гг. Еще можно было понять, когда голословными утверждениями о том, что «чистка разрушила систему обучения солдат и офицеров и командования частями ОКДВА» и способствовала «понижению» «боеготовности и боеспособности войск», бросался предшественник В.С. Мильбаха, польский исследователь Я. Войтковяк^19. Ведь он все-таки ограничивал свою задачу изучением собственно чистки дальневосточного комначсостава. Но когда никаких серьезных научных аргументов еще спустя семь лет не может привести и историк, прямо задавшийся целью выяснить степень влияния репрессий в ОКДВА/КДФ на ее боеспособность; когда, пытаясь доказать свою точку зрения, он доказывает лишь свое нежелание считаться с азами методики исторического исследования и элементарной логикой – это тупик и крах.

Такая оценка тем уместнее, что есть серьезные основания заподозрить историков критикуемого нами направления в сознательном забвении целей исторической науки, в сознательном искажении истины. Так, при чтении книги В.С. Мильбаха складывается стойкое впечатление, что этот вполне компетентный в военных вопросах автор сознательно избегает детального исследования уровня выучки «предрепрессионной» ОКДВА и сравнения его с «послерепрессионным» уровнем, сознательно оперирует малосерьезными косвенными аргументами и не пытается найти прямые (хотя в Российском государственном военном архиве в одних только фондах управления ОКДВА и управления ее Приморской группы на открытом хранении находятся десятки дел объемом в тысячи листов, подробно освещающие боевую подготовку «предрепрессионной» ОКДВА и ее итоги). Складывается впечатление, что исследователь знает: детальное изучение состояния «предрепрессионной» ОКДВА приведет его к совсем другим выводам! Ведь (как показано в ряде наших работ^20) до репрессий Особая Дальневосточная была подготовлена ничуть не лучше, чем КДФ в 1938 г. (когда, как, в общем, убедительно показывает В.С. Мильбах, боевая выучка дальневосточников действительно была весьма низка). А многие из репрессированных высших командиров-дальневосточников – бездоказательно объявляемых Мильбахом «лучшими» «представителями советского народа» (с. 161), носителями ценных «знаний и опыта» (с. 216) – должной боевой выучки и боеготовности своих соединений отнюдь не обеспечили. Фактически к этим выводам неосознанно начал приближаться и сам В.С. Мильбах! В том единственном случае, когда он все же решился всмотреться в документы, подробно и конкретно освещающие уровень боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА – в три относящиеся к весне 1937 г. доклада работников особых отделов, – он не смог не признать, что обрисованные в этих «предрепрессионных» источниках «недостатки в боевой подготовке» были именно теми, которые «проявились» после пика массовых репрессий, в боях у озера Хасан (с. 206)…

Смеем предположить поэтому, что отказ от серьезной аргументации своих утверждений (предполагающей детальное исследование уровня выучки «предрепрессионной» РККА и сравнение его с «послерепрессионным» уровнем) вызван стремлением во что бы то ни стало утвердить истину, заранее полагаемую единственно верной. В самом деле, еще только обозначая цели своего исследования, В.С. Мильбах уже знает, к каким выводам он должен прийти! «Изучение влияния политических репрессий на составляющие боевой способности войск, – пишет он, – позволит лучше понять причины высоких потерь РККА в военных конфликтах 1938–1940 гг.» (с. 3–4). Иными словами, историк заранее принимает, что репрессии оказали влияние на боеспособность РККА, что влияние это было отрицательным, и ставит своей задачей лишь проиллюстрировать это априори объявляемое верным утверждение. О том же говорит и пассаж на с. 171: «Необходимо провести всестороннюю оценку состояния боевой способности войск Дальневосточной армии (фронта) после проведения политической чистки 1937–1938 гг. путем детального анализа влияния политических репрессий на составляющие боевой способности войск ОКДВА (КДФ)». Не логичнее ли поступить наоборот – оценить влияние репрессий на боеспособность путем анализа состояния боеспособности ОКДВА (КДФ) после чистки? Может быть, этот анализ покажет, что никакого влияния репрессии тут вообще не оказали?..

Это, похоже, искреннее убеждение в том, что исследование, затрагивающее тему «Красная Армия и репрессии 1937–1938 гг.», может и должно быть закончено только выводом о «подкашивании» армии репрессиями, убеждение, заставляющее даже таких грамотных исследователей, как О.Ф. Сувениров и В.С. Мильбах, не замечать своего скатывания в откровенный непрофессионализм, является, видимо, результатом многолетней пропаганды тезиса о «подкашивании». Перед нами, видимо, один из тех случаев, когда от постоянного повторения некий тезис начинает восприниматься как непреложная истина, отрицать которую мало-мальски образованный человек просто не может. (Не исключено, конечно, и влияние на выводы исследователей их политических пристрастий или политической конъюнктуры.)

В убеждении, что историки – сторонники тезиса о «подкашивании» армии репрессиями сознательно прибегают к подтасовкам, нас укрепляет и еще одна отечественная работа последних лет, принадлежащая перу В.О. Дайнеса, представителя той же старой школы советских военных историков, что и В.А. Анфилов, и О.Ф. Сувениров. Чтобы убедить читателя в высоком уровне выучки РККА накануне массовых репрессий, этот автор прибегает к выборочному цитированию источника – приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. об итогах 1935/36 учебного года (который он путает к тому же с изданным в тот же день приказом № 0106^21). Выуживая только сообщения об успехах в боевой подготовке, он игнорирует указания на изъяны в боевой выучке (а их в приказе было немало!). А желая обосновать тезис об ухудшении выучки РККА из-за начала массовых репрессий, Дайнес приводит неутешительные признания отчета Ленинградского военного округа об итогах боевой подготовки за 1936/37 учебный год, не сравнивая их с сообщениями источников «предрепрессионного» периода…22

В последнее десятилетие начали появляться и работы, опровергающие или ставящие под сомнение тезис об ухудшении боевой выучки и боеспособности Красной Армии в результате массовых репрессий. Первопроходцем здесь стал Г.И. Герасимов, с цифрами в руках опровергший представления о понижении уровня военного образования комначсостава РККА после 1937–1938 гг. (и выявивший, в частности, что процент окончивших военные академии после чистки

даже вырос)!23 В ряде наших работ^24 показано, что «предрепрессионный» уровень боевой выучки трех самых крупных советских военных округов (Киевского, Белорусского и ОКДВА) был ничуть не выше, чем после пика репрессий (в боях на Хасане и в советско-финляндской войне). К точно такому же выводу – что «истребленные кадры были так же компетентны, или, точнее сказать, малокомпетентны, как и те, кто остался на свободе», – пришли и исследовавшие уровень боевой выучки советского подводного флота до и после 1937–1938 гг. М.Э. Морозов и К.Л. Кулагин^25. (Они, правда, уточняют, что вызванный репрессиями «удар по политико-моральному состоянию армии» «добил систему подготовки кадров, развалил боевую подготовку и дисциплину»26, но это утверждение основывается лишь на флотском материале и вообще требует, на наш взгляд, более солидной аргументации, чем та, которую приводят исследователи.)

Так или иначе, проблему выяснения степени влияния массовых репрессий 1937–1938 гг. на уровень боевой выучки Красной Армии нельзя считать решенной. Работы последнего десятилетия показали незначительность или полное отсутствие такого влияния лишь в общих чертах, не охватив (в силу ограничения задач исследователей теми или иными аспектами проблемы или из-за ограниченного объема публикаций) целого ряда аспектов. Необходимо куда более детальное исследование, которое мы и предлагаем сейчас читателю. В нем мы подробно, при помощи системы четко определенных критериев сравним уровень боевой выучки Красной Армии впериод между началом массовых репрессий и началом Великой Отечественной войны(т. е. во второй половине 1937-го – первой половине (до 22 июня) 1941 г.)суровнем боевой выучки «предрепрессионной» РККА. При этом «предрепрессионным» периодом мы будем считать 1935, 1936 и первую половину 1937 г. (35-й был годом знаменитых Киевских маневров, которые принято оценивать как достижение довоенной Красной Армией вершины своего могущества^27, а действительно массовые репрессии в РККА начались во второй половине июня – начале июля 37-го).

Что же до критериев оценки, то характеристика уровня боевой выучки армии будет складываться у нас из характеристик уровня выучки:

а) командиров и штабов и

б) собственно войск (т. е. одиночного бойца и подразделений – отделений, взводов, рот, батарей, стрелковых батальонов и артиллерийских дивизионов).

Об уровне выучки командиров и штабов стрелковых и танковых соединений (являвшихся фактически общевойсковыми, т. е. объединявшими части нескольких родов войск), стрелковых и танковых частей и составлявших основу этих соединений и частей пехотных и танковых подразделений мы будем судить по степени их умения:

а) принимать оптимальные решения в условиях боя и операции 30—40-х гг. – отличавшихся широким применением автобронетехники, авиации, радиосвязи и, следовательно, динамичностью, напряженностью, быстрыми изменениями обстановки, изобилующих кризисными ситуациями (иными словами, речь идет об умении применять смелый маневр, быстро и адекватно реагировать на частые изменения обстановки, проявлять инициативу – о соответствующем требованиям «войны моторов» уровне оперативно-тактического мышления; в дальнейшем мы будем использовать сокращенную формулировку данного критерия – оперативно-тактическое мышление);

б) организовать взаимодействие в бою (операции) различных родов войск (далее – взаимодействие);

в) организовать все виды обеспечения боевых действий – тыловое, инженерное, разведку (далее – обеспечение боевых действий);

г) осуществлять непрерывное управление войсками в ходе боя (операции) – т. е. владеть командными навыками, техникой штабной работы, умело организовывать связь (далее – управление войсками).

Оценка уровня профессионализма командиров и штабов артиллерии, инженерных войск и войск связи будет складываться из оценок уровня их:

а) тактической выучки и

б) специальной выучки (стрелково-артиллерийской и технической у артиллеристов и технической в инженерных войсках и у связистов).

Оценивая же уровень боевой выучки войск, мы будем рассматривать уровень:

– для пехотинцев – тактической (включая сюда и неразрывно связанные с действиями бойца в бою элементы инженерной), огневой и физической выучки;

– для танкистов – тактической, огневой и технической выучки;

– для артиллеристов, саперов и связистов – специальной выучки.

Поскольку наше исследование является первым опытом детального изучения степени влияния чистки 1937–1938 гг. на уровень выучки Красной Армии, мы позволим себе несколько упростить свою задачу.

Во-первых, для изучения «послерепрессионного» уровня мы воспользуемся в основном опубликованными источниками и фактическим материалом, введенным в научный оборот исследователями. Ведь с учетом того, что «предрепрессионный» период охватывает 2,5 года, а «послерепрессионный» – целых 4, и того, что с 1937 по 1941-й число соединений в Красной Армии увеличилось в 2–3 раза, «поднятие» необходимого нам архивного материала по «послерепрессионному» периоду затянет исследование на долгие годы. В то же время источников и исследований, проливающих свет на боевую выучку Красной Армии в конце 1937 – начале 1941 г., опубликовано уже немало. Образуемая ими выборка фактического материала не только освещает практически все аспекты боевой выучки армии, но и является вполне репрезентативной: опубликованные документы и сведения характеризуют самые разные части и соединения самых разных военных округов, армий и фронтов, а некоторые и Красную Армию в целом. Так, в числе опубликованных источников:

– и приказы наркома обороны, подводящие итоги боевой подготовки за тот или иной год, итоги проверок боевой подготовки частей и соединений ряда военных округов и родов войск и итоги военных конфликтов 1938–1940 гг.;28

– и материалы заседаний Военного совета при наркоме обороны в ноябре 1938 г. и других армейских совещаний на высшем уровне;29

– и приказы высшего, фронтового и армейского командования периода советско-финляндской войны (позволяющие вскрыть плюсы и минусы выучки командиров, штабов и войск);30

– и подготовленные в штабах армий и Генеральном штабе Красной Армии доклады, анализирующие уровень боевой выучки командиров, штабов и войск, участвовавших в боях у озера Хасан и в советско-финляндской войне^31.

Значительный фактический материал, освещающий выучку советских войск, дравшихся на Хасане, Халхин-Голе и в финской кампании, содержат работы П.А. Аптекаря, В.О. Дайнеса, В.Г. Краснова, Б.В. Соколова и других исследователей^32.

Изучение же уровня выучки «предрепрессионной» РККА мы будем основывать на архивных материалах.

Во-вторых, поскольку детальное изучение уровня боевой выучки всей «предрепрессионной» РККА также представляет собой крайне трудоемкую задачу, мы ограничимся привлечением материала по трем самым мощным группировкам этой армии – Киевскому (КВО) и Белорусскому (БВО) военным округам и приравненной к военному округу Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Представление обо всей «предрепрессионной» РККА этот материал даст вполне: ведь в КВО, БВО и ОКДВА дислоцировалось тогда от 43 до 47 % советских стрелковых дивизий и от 50 до 60 % механизированных и тяжелых танковых бригад. В то же время факт участия войск ОКДВА в пограничных конфликтах 1936 – первой половины 1937 г. позволит сделать сравнение с «послерепрессионной» Красной Армией, участвовавшей в целом ряде военных конфликтов, более показательным. Показательность сравнения увеличит и то обстоятельство, что во главе «предрепрессионных» КВО и БВО стояли соответственно И.Э. Якир и И.П. Уборевич, считающиеся, наряду с М.Н. Тухачевским, наиболее выдающимися из репрессированных военачальников, а «предрепрессионную» ОКДВА возглавлял также окружаемый ореолом видного военного деятеля В.К. Блюхер.

Правда, документы, освещающие боевую выучку «предрепрессионных» КВО и БВО, сохранились в сравнительно ограниченном количестве. В тех фондах Российского государственного военного архива (РГВА), где должна была отложиться основная их масса – в фондах управлений КВО и БВО, – имеются лишь комплекты секретных и совершенно секретных приказов по КВО за 1935 и 1936 г., подборка приказов и директив политуправления КВО за те же годы да документы, освещающие подготовку Киевских маневров 1935 г. и ход и итоги Шепетовских маневров 1936-го. При этом приказы по КВО не отличаются пристальным вниманием к вопросам боевой подготовки и ее результатам, а фонд управления БВО документов, освещающих ход боевой подготовки и боевую выучку войск округа, не содержит вообще! Выручают, однако, фонды частей и соединений КВО и БВО, а также фонд Политуправления РККА (ПУ РККА). Имеющиеся в них:

– комплекты приказов по двум из 11 стрелковых корпусов КВО и БВО за 1937 г., по одной из 29 стрелковых дивизий за 1936-й и по одному из соответственно 72 и 90 стрелковых полков за 1935-й и 1937-й, а также

– подборки приказов, политдонесений начальников политотделов соединений и протоколов партийных или комсомольских собраний и конференций по еще примерно полутора десяткам частей и соединений за 1935, 1936 и 1937 годы,

в своей совокупности образуют случайную выборку. Соответственно результаты анализа этой выборки могут быть уверенно экстраполированы на тот или иной округ в целом. Подчеркнем, что источники из этой выборки чрезвычайно информативны и весьма достоверны. Так, в приказах по частям и соединениям подводятся итоги проверок хода боевой подготовки этих частей и соединений их командованием или представителями вышестоящего штаба, а проверки эти проводились предельно тщательно и по методике, которая выдает в проверяющих знатоков боевой подготовки. А поскольку информация об итогах проверок предназначалась не для начальства, а для подчиненных, она в приказах отнюдь не «лакировалась». Направлявшиеся вышестоящим политорганам политдонесения (к сбору материала для которых привлекались командиры и другие специалисты) также содержали информацию о ходе и результатах боевой подготовки, и если и приукрашивали истинное положение дел, то ненамного. Ведь хоть политработники и несли прямую ответственность за боевую подготовку и ее результаты, их статус «надзирающих» за командным и техническим составом ставил их в позицию пусть не стороннего, но все же несколько отстраненного наблюдателя… Ну, а обсуждение проблем боевой подготовки на партийных и комсомольских собраниях и конференциях носило не только исключительно деловой, но и невероятно откровенный характер, и ценность этих источников просто не поддается описанию (то же надо сказать и о различных армейских совещаниях, протоколы отдельных из которых сохранились в фонде ПУ РККА).

Кроме того, в фонде Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) отложилось позволяющее прийти ко вполне определенным выводам количество актов, докладов и других материалов проверок боевой подготовки частей и соединений «предрепрессионных» КВО и БВО работниками центральных управлений РККА – боевой подготовки и Автобронетанкового (материалы этого последнего встречаются и в фонде ПУ РККА). Эти источники отличаются теми же достоинствами, что и материалы «внутриокружных» проверок (см. выше), а материалы проверок состояния войсковых соединений работниками ПУ РККА (небольшое количество которых сохранилось в фонде этого управления) – теми же достоинствами, что и политдонесения. Фонд УБП РККА обеспечивает нас и ценнейшими источниками для изучения таких показательнейших проверок боевой выучки войск «предрепрессионной» РККА, как прошедшие в 1936 г. Белорусские и Полесские маневры и большие тактические учения под Полоцком (это исключительно яркие и содержательные доклады и заметки начальника УБП РККА А.И. Седякина и подробный доклад его заместителя М.Н. Герасимова). Могут помочь и такие сохранившиеся в фонде ПУ РККА источники, как отчеты КВО об итогах боевой подготовки его войск за 1935 и 1936 гг., аналогичный отчет БВО за 1937-й и черновик отчета политуправления БВО за 1935-й. Конечно, составители таких отчетов, стремясь выставить свой округ перед Москвой в лучшем свете, старались преувеличивать свои достижения и замазывать недостатки. Но если в таком отчете все-таки упомянуто о каких-либо изъянах, то можно не сомневаться, что эти последние действительно имели место (причем скорее всего в куда бо́льшем масштабе)… В общем, задача изучения боевой выучки «предрепрессионных» КВО и БВО может считаться вполне обеспеченной источниками.

Тем более это можно сказать о задаче изучения боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА. Фонды управлений этой армии и ее Приморской группы просто изобилуют освещающими эту выучку документами – характеризующими и объединение в целом, и почти каждое из его соединений, вышедшими из-под пера и самих дальневосточников, и московских проверяющих, представленными и отчетами для вышестоящих инстанций, и отчетами «для внутреннего пользования», и приказами, и актами проверок, и аналитическими докладами, и донесениями о боях, и протоколами партконференций, и докладами особистов… Ценным дополнением к ним служат приказы по частям и соединениям и протоколы партсобраний, сохранившиеся в фондах ряда частей и соединений ОКДВА.

Проверить правомочность распространения выводов по трем округам на всю РККАнам позволят стенограммы заседаний Военного совета при наркоме обороны (подводивших итоги учебного года в войсках и отличавшихся сочетанием казенно-оптимистических рапортов о «достижениях» – в которых, однако, тоже прорывался подчас «крик души» – со вполне деловыми выступлениями), аналитические доклады и директивы заместителя наркома обороны М.Н. Тухачевского и начальника 2-го отдела Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. – 2-й отдел Генерального штаба РККА, а с 9 апреля 1936 г. – УБП РККА) А.И. Седякина и посвященные вопросам боевой подготовки приказы, директивы и директивные письма наркома обороны К.Е. Ворошилова и начальника Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. – Генеральный штаб РККА) А.И. Егорова, составлявшиеся специалистами 2-го отдела Штаба РККА/2-го отдела Генштаба РККА/УБП РККА.

Более подробная характеристика конкретных источников (или конкретных видов источников или корпуса источников, позволяющих выяснить тот или иной конкретный вопрос) будет даваться нами в процессе исследования.

И, наконец, упростим свою задачу еще в одном отношении: оставим за рамками исследования ВВС и ограничимся изучением боевой выучки сухопутных войск, а в этих последних не станем рассматривать выучку кавалерии (за исключением входивших в ее состав танковых частей): боевое значение составлявших ядро этого рода войск сабельных подразделений в условиях Европейского театра военных действий – на котором проходила Великая Отечественная война – в 30—40-е гг. было уже невелико.

Прежде чем перейти непосредственно к исследованию, уточним ряд терминологических вопросов. В отличие от многих отечественных историков мы считаем невозможным называть командный и начальствующий состав Красной Армии 30-х – начала 40-х гг. офицерами (офицерством, офицерским составом, офицерским корпусом) и потому, что «офицерским составом» он стал именоваться лишь с июля 1943 г., и потому, что название «офицер» большинству советских командиров тех лет подходило как корове седло^33. С октября 1924 по сентябрь 1935 г. советское «офицерство» именовалось «начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943-го – «командным и начальствующим» (во многих документах и устных выступлениях конца 30-х гг. продолжали употреблять старый термин «начсостав»). К командному составу при этом отнесли командиров подразделений, частей, соединений, а также лиц, занимавших как в частях, так и в учреждениях РККА должности, для исполнения обязанностей которых требовались командный стаж и соответствующая военная подготовка^34. К начальствующему составу с 26 сентября 1935 г. стали относить военно-политический, военно-технический, военно-хозяйственный и административный, военно-медицинский, военно-ветеринарный и военно-юридический состав. Мы будем именовать советское «офицерство» 30-х – начала 40-х гг. – как применительно к периоду с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г., так и применительно к периоду до 26 сентября 1935 г. – комначсоставом (командным и начальствующим составом, командирами и начальниками). Если же речь будет идти только о командном или только о начальствующем (в значении, существовавшем после 26 сентября 1935 г.) составе, мы будем использовать термины «комсостав» (командный состав, командиры) и «начсостав» (начальствующий состав) соответственно. Напомним, что командиры взводов, рот и батарей (а после введения 22 сентября 1935 г. персональных воинских званий – лейтенанты и старшие лейтенанты) относились к среднему комсоставу, командиры батальонов, дивизионов и полков (а затем капитаны, майоры и полковники) – к старшему, а командиры соединений (а затем те, кто имел персональное звание комбрига, комдива, комкора, командарма 2-го или 1-го ранга и Маршала Советского Союза или с мая 1940-го генеральское) – к высшему.

Та категория военнослужащих, которая в дореволюционной России именовалась унтер-офицерами, а с июля 1943 г. именуется в нашей стране сержантами (сержантским составом), в 1924-м – сентябре 1935 г. называлась «младшим начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г. – «младшим командным и начальствующим составом». Мы будем именовать ее (как применительно к периоду до 26 сентября 1935 г., так и применительно к периоду с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г.) младшим комсоставом (младшим командным составом, младшими командирами) и лишь в отдельных случаях – младшим комначсоставом: подавляющее большинство военнослужащих этой категории, оказывающихся в поле нашего зрения, занимало именно командные должности – командира отделения и помощника командира взвода.

И, наконец, напомним про обстоятельство, игнорируемое сейчас практически всеми отечественными исследователями: в конце 1939 г. слово «Рабоче-Крестьянская» из официального наименования Красной Армии исчезло, и с конца 1939-го по март 1946-го (когда было заменено на «Советская» и слово «Красная») эта армия именовалась просто Красной. Соответственно использовать для обозначения Красной Армии этого периода аббревиатуру «РККА» нельзя. (С весны 1940-го вошла в обиход аббревиатура «КА», но сфера ее употребления была весьма ограниченной, и пользоваться ею мы не будем.)

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: Герасимов Г.И. Действительное влияние репрессий 1937–1938 годов на офицерский корпус РККА // Российский исторический журнал. 1999. № 1. С. 46–49.

2 Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 (документы, факты, суждения). М., 2000. С. 367.

3 Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997.

4 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 62. Оп. 3. Д. 74. Л. 234.

5 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

6 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999. С. 344; РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 16.

7 РГВА. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 39.

8 Сувениров О.Ф. Трагедия РККА. 1937–1938. М., 1998.

9 Сувениров О.Ф. 1937. Трагедия Красной Армии. М., 2009.

10 См.: Гиленсен В.М. Фатальная ошибка. Роль немецкой разведки в принятии А. Гитлером решения о нападении на СССР // Военно-исторический журнал. 1998. № 4. С. 30.

11 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1280. Л. 10, 22.

12 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 81. Л. 172; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1321. Л. 111; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 94.

13 Зайцов А. Шестнадцать лет «РККА» // Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции (Российский военный сборник. Вып.16). М., 1999. С. 254.

14 Там же. С. 254–255.

15 Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007.

16 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 836. Л. 204, 207.

17 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 8а. Л. 32 об., 33, 37 об.

18 Там же. Ф. 7. Оп. 14. Д. 3. Л. 30 об., 31.

19 См.: Войтковяк Я. Чистка среди командно-начальствующего и политического состава Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Дальневосточного Краснознаменного фронта. 1937–1938 гг. // Военно-исторический архив. Вып.15. М., 2000. С. 108, 111.

20 См.: Смирнов А.А. К бою – не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года // Родина. 2000. № 9. С. 74–78; Он же. О влиянии чистки Красной Армии в 1937–1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. VI. М., 2009. С. 217–254; Он же. Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007. [Рецензия] // Русский сборник. Т. VI. С. 325–340.

21 См.: Дайнес В. Бронетанковые войска Красной Армии. М., 2009. С. 64 (автор дает ссылку на: РГВА. Ф. 4. Оп. 15. Д. 8. Л. 143). Ср.: РГВА. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 33–36; Д. 427. Л. 113–124).

22 См.: Дайнес В. Указ. соч. С. 64, 66.

23 См.: Герасимов Г.И. Указ. соч. С. 46–49.

24 См.: Смирнов А.А. Большие маневры // Родина. 2000. № 4. С. 86–93; Он же. К бою – не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года // Родина. 2000. № 9. С. 74–78; Он же. «Рассолдаченная» армия: к вопросу о сломе русской военной традиции после 1917 года // Русский сборник. Исследования по истории России XIX – ХХ вв. Т. I. М., 2004. С. 228–236; Он же. Торжество показухи. Киевские и Белорусские маневры 1935–1936 годов // Родина. 2006. № 12. С. 88–96; Он же. О влиянии чистки Красной Армии в 1937–1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. VI. М., 2009. С. 217–254; Он же. Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007. [Рецензия] // Русский сборник. Т. VI. С. 325–340.

25 Морозов М.Э., Кулагин К.Л. Советский подводный флот 1922–1945 гг. О подводных лодках и подводниках. М., 2006. С. 419–420.

26 Там же. С. 423. Ср.: С. 420–422.

27 См.: Анфилов В.А. Вермахт воевал по советским разработкам? // Военно-исторический журнал. 1996. № 1. С. 30.

28 См.: Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). М., 1994.

29 См.: Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. Документы и материалы. М., 2006; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)). М., 1998. С. 117; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993.

30 См.: Тайны и уроки зимней войны. 1939–1940. По документам рассекреченных архивов. СПб., 2000.

31 События у озера Хасан в итоговых документах // На границе тучи ходят хмуро… (К 65-летию событий у озера Хасан). М.; Жуковский, 2005; Тайны и уроки зимней войны. 1939–1940; «Не представляли себе… всех трудностей, связанных с этой войной». Доклад наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова об итогах советско-финляндской войны 1939–1940 гг. // Военно-исторический журнал. 1993. № 5.

32 См.: Аптекарь П. Советско-финские войны. М., 2004; Дайнес В.О. Жуков. М., 2005; Катунцев В., Коц И. Инцидент. Подоплека хасанских событий // Родина. 1991. № 6–7; Краснов В.Г. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. Документы. Мнения. Размышления. М., 2000; Соколов Б. Тайны финской войны. М., 2000 (в этой работе использован материал рукописи П.А. Аптекаря «Советско-финская война 1939–1940 годов»); Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М., 2001.

33 См.: Смирнов А. От ненависти до зависти. Русский офицер в глазах красноармейцев 1930-х // Родина. 2008. № 3. С. 114–118.

34 См.: Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 329.

Глава 1

В НАЧАЛЕ МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ (вторая половина 1937 г.)

Для изучения уровня выучки РККА в этот период мы располагаем прежде всего докладами-самоотчетами командующих войсками военных округов и начальников центральных управлений РККА на заседаниях Военного совета при наркоме обороны (в дальнейшем – Военный совет) 21–27 ноября 1937 г. и отчетами об итогах боевой подготовки в 1937-м БВО, ОКДВА, родов войск ОКДВА и 18-го и 20-го стрелковых корпусов ОКДВА (в дальнейшем – годовые отчеты или отчеты за такой-то год). Напомним, что при анализе таких источников мы будем исходить из того, что все отмеченные в них недостатки существовали в действительности (возможно, даже в бо́льших масштабах), а информация о достижениях требует проверки. Для этой последней можно использовать материалы проверок ряда подразделений, частей и соединений Киевского, Белорусского, Московского (МВО) и Ленинградского (ЛВО) военных округов.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Общей характеристики его уровня во второй половине 37-го обнаруженные нами источники не содержат. В составленном в октябре 1937 г. годовом отчете ОКДВА (за подписью временно исправляющего должность начальника 2-го отдела штаба армии полковника В. Нестерова) утверждалось, что подавляющее большинство командиров-дальневосточников достаточно быстро и правильно разбираются в обстановке и принимают решения, однако в самих решениях «очень часто сквозит схематизм. Воюют по уставам, а не по обстановке [напомним, что в насыщенном разнообразной техникой бою 30-х гг. обстановка менялась так часто, что всех ситуаций не могли предусмотреть никакие уставы. – А.С.]». Столь необходимая в динамично развивающемся бою инициативность у «целого ряда» командиров ОКДВА была согласно отчету «невысока», а командиры отделений сплошь демонстрировали «малоинициативное» поведение. И неудивительно: у комсостава, признавалось в отчете, нет «широкого тактического кругозора, облегчающего понимание сущности современного, сложного, общевойскового боя»1.

А в БВО, согласно его годовому отчету (подписанному новым командующим войсками округа командармом 1-го ранга И.П. Беловым 15 октября 1937 г.), «общим слабым местом» командиров и штабов было и «медленное принятие решений»2. Понятно, что к инициативным действиям такой комсостав способен был мало – и единственные сохранившиеся от второй половины 37-го материалы проверок частей БВО с таким выводом вполне согласуются. Проверив 18–29 августа 1937 г. боевую подготовку частей 37-й стрелковой дивизии и 156-го стрелкового полка 52-й стрелковой, командир 23-го стрелкового корпуса комдив К.П. Подлас, командиры его штаба и представители Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) убедились, что командиры взводов при изменении обстановки теряются и инициативы не проявляют… Обращает на себя внимание и порочность оперативного мышления командующего одной из двух армий, которые действовали на прошедших21—24 сентября 1937 г. в районе Бобруйск – Гомель маневрах БВО. Организуя разгром выдвигавшейся для нанесения контрудара группировки «синих», командарм «красных» не использовал предоставившуюся возможность бить врага по частям, не создал ударный кулак и вводил свои войска в бой по частям. В результате решительного успеха его действия не имели.

У комсостава ЛВО оперативно-тактическое мышление зачастую просто отсутствовало! На сентябрьских окружных маневрах, отмечал 21 ноября 1937 г. на Военном совете командующий войсками округа командарм 2-го ранга П.Е. Дыбенко, выявилось, что «в большинстве случаев отсутствует замысел у командира», что командир «не ставит вопрос, чего он хочет»… Кроме того, указал Дыбенко, «сейчас многий комсостав [так в тексте. – А.С.] иногда не умеет сделать быстро и правильно анализ обстановки»3. А следовательно, даже при наличии стремления принять решение это последнее могло оказаться не только запоздавшим (как в ОКДВА или БВО), но и неверным…

В Сибирском военном округе (СибВО) командиры, точно так же, как и в Ленинградском, подчас вообще не умели принимать решения. «[…] В ряде случаев, – рассказывал на том же совете 22 ноября новый комвойсками СибВО комкор М.А. Антонюк, – хорошие [? – А.С.] командиры действуют только по приказу, часто даже не зная, что и как делать […]»4. А вот в Харьковском округе (ХВО) решения даже на встречный бой – требовавший быстроты и инициативы как никакой другой – большинство командиров принимали быстро и правильно^5. Этому утверждению, сделанному на том же заседании командармом 2-го ранга С.К. Тимошенко, следует, по-видимому, верить: во главе ХВО Семен Константинович оказался лишь в сентябре 37-го, и выдумывать не существовавшие там в действительности успехи ему не было еще никакого смысла. Подобные выдумки в тот момент прибавили бы лавров не ему, а его предшественнику – арестованному 21 августа командарму 2-го ранга И.Н. Дубо́вому…

Командующие войсками Киевского, Московского, Приволжского (ПриВО), Северо-Кавказского (СКВО), Закавказского (ЗакВО), Уральского (УрВО) и Забайкальского (ЗабВО) военных округов интересующий нас сейчас вопрос в своих выступлениях на Военном совете не затрагивали. Но показательно, что, характеризуя три лучших по итогам учебного года стрелковых батальона МВО, их прямые начальники – прямо заинтересованные в показе товара лицом! – хороший уровень тактического мышления комсостава смогли отметить только в одном. Быстрые и тактически грамотные решения комбата и средних командиров, «смелые и инициативные решения» младшего комсостава – все это было тогда (да и то, если мы не имеем дело с приписками) лишь во 2-м батальоне 146-го стрелкового полка 49-й стрелковой дивизии^6. И это среди лучших батальонов…

А в Среднеазиатском военном округе (САВО), если верить тому, что сказал 21 ноября 1937 г. на Военном совете его комвойсками комкор А.Д. Локтионов, значительная часть комсостава – и прежде всего старшего и высшего! – не усвоила требований современной войны даже теоретически. «Отсталость командного состава в области оперативной подготовки налицо», – утверждал Локтионов, имея в виду командиров и штабы дивизий и командиров полков (не проявлявших, в частности, стремления к смелому маневру и энергии при нанесении контрударов). А штабные командиры, указал он далее, не умеют даже «глубоко анализировать обстановку и делать правильные выводы»…7

Просматривающиеся за всем этим – медлительностью, безынициативностью, отсутствием дерзости и решительности в действиях – непонимание «сущности современного, сложного, общевойскового боя» и общая слабая тактическая грамотность проявлялись и в невнимании командиров к наблюдению за стыками с соседними частями или соединениями, отмеченном 27 ноября 1937 г. на Военном совете К.Е. Ворошиловым. Стыки частей и соединений представляют собой слабое звено боевого построения войск: командирам соседних подразделений (или частей) здесь сложнее организовать взаимодействие друг с другом, так как этому могут помешать распоряжения (или отсутствие распоряжений) вышестоящего командования – оно у каждого из них свое. Но, не проявляя инициативы и дерзости, не стремясь выискивать у противника уязвимые места, советские командиры всех уровней неизбежно переставали (а может, и не начинали) ожидать того же и от врага… Нарком говорил под впечатлением от виденных им сентябрьских маневров МВО и БВО, но невниманием к стыкам грешили и в других округах. Ведь его признает даже один из известных нам годовых отчетов войск – отчет 20-го стрелкового корпуса ОКДВА (от 15 октября 1937 г.). Об «охране стыков и флангов [еще одно уязвимое место боевого порядка! – А.С.]», значилось в нем, «продолжают забывать и ждут указаний»…8

Непонимание «сущности современного, сложного, общевойскового боя» проявлялось и в отсутствии у командиров и штабов стремления к взаимодействию с соседями. «Не только дивизия с дивизией, корпус с корпусом, – отмечал К.Е. Ворошилов на том же заседании Военного совета 27 ноября 1937 г., – но даже полки одной и той же дивизии и даже батальоны в одном полку между собой не связаны, в боевой обстановке не только не контактируются [так в документе. – А.С.], а сплошь и рядом не знают, что рядом в соседней части делается»9… Непонимание «сущности современного, сложного, общевойскового боя» проявлялось и в «неумении» штабов полков и дивизий ОКДВА «планировать бой на всю его глубину»10 – фактически нейтрализовывавшее наличие в их распоряжении подвижных сил (танковых подразделений и частей) и дальнобойной артиллерии.

Все перечисленные выше изъяны оперативно-тактического мышления комсостава РККА во второй половине 1937 г. можно свести к четырем главным:

– непониманию особенностей современной «войны моторов» (а то и вообще основ тактики и оперативного искусства);

– неумению быстро принимать решения;

– стремлению принимать решения, руководствуясь не сложившейся обстановкой, а типовой схемой, шаблоном, и

– безынициативности.

Но появились ли эти изъяны только после начала массовых репрессий? На нежелание командиров дивизий и полков прибегать к смелому маневру (т. е. использовать возможности, предоставляемые новыми, подвижными родами войск) в конце 1937-го жаловался только комвойсками САВО – а весной «дорепрессионного» 1935-го оно было распространено и среди командиров соединений БВО – округа, где, как подчеркнул 11 сентября 1936 г. К.Е. Ворошилов, служили командиры «наиболее квалифицированные, более подготовленные в РККА»!11 У проверенных 17 марта 1935 г. на тактическом учении под Лепелем командира 27-й стрелковой дивизии К.П. Подласа и командиров его 79-го и 80-го стрелковых полков стремление «к выполнению поставленной задачи смелым маневром» имелось – но односторонняя военная игра, проведенная в 20-х числах марта в Бобруйске с командирами соединений, дислоцировавшихся на юге Белоруссии (5-го стрелкового корпуса, 4-й и 8-й стрелковых и 4-й кавалерийской дивизий и 3-й и 4-й механизированых бригад), показала совсем иное. Задачи, стоявшие перед участниками игры, были очень похожи на те, что встали перед их коллегами в июне 1941-го (кстати, один из игравших – командир 4-й мехбригады Д.Г. Павлов – войну встретил тоже в Белоруссии, на посту командующего Западным фронтом). Будучи поставлены «в условия скупой информации об общей обстановке, перерыва в связи и высокой активности противника, при запаздывании в развертывании значительной части» своих войск, «при угрозе […] охвата на одном из флангов», играющие должны были «проявить находчивость, быстроту как в оценке обстановки, так и в принятии решений, смелость, гибкость в маневре». Однако вместо «смелости и гибкости» руководивший игрой начальник 2-го отдела Штаба РККА А.И. Седякин увидел «недостаточную оригинальность и смелость в тактическом маневре»12.

Еще в конце 1935-го такими же были и командиры полков ЛВО, «сплошь и рядом» не использовавшие (как признал 8 декабря 1935 г. на Военном совете комвойсками ЛВО Б.М. Шапошников) «те возможности, которые имеются в войсковых частях в смысле подвижности, гибкости, маневренности»13. В единственной стрелковой дивизии, от которой сохранились документы, содержащие разбор «предрепрессионных» тактических летучек со старшим комсоставом (40-й из состава ОКДВА), один из трех командиров стрелковых полков не стремился к охвату противника и в январе 1936-го. А в БВО в том году «крайне осторожными» оказались решения и начальников штабов полков первой же дивизии, проверенной на этот предмет специалистами УБП РККА (43-й стрелковой)14, и командира одной из двух мехбригад, действовавших на больших тактических учениях под Полоцком 2–4 октября 1936 г. (16-й). Вместо того чтобы стремиться выйти «противнику» во фланг и тыл, полковник С.Н. Амосов (известный, кстати, военный теоретик, автор работ по вопросам боевого применения танковых войск!) действовал нерешительно… Не слишком ли часто встречается нам в 36-м это явление? Впрочем, что задаваться этим вопросом, если, согласно директивному письму начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова командующим войсками военных округов от 27 июня 1937 г., «навыки к принятию и проведению смелых решений» у комсостава «предрепрессионной» Красной Армии не вырабатывались еще и весной 37-го!15

Отмеченное осенью 1937-го в ОКДВА неумение штабов дивизий и полков планировать бой на всю его глубину – также говорящее о непонимании возможностей, предоставляемых новыми родами войск, – в передовом (!) БВО встречалось и в марте 1935-го. Его тогда демонстрировали даже такие сторонники смелого маневра, как упомянутые выше комдив-27 и комполка-79 и -80. В погоне за быстротой оформления боевого приказа они ничтоже сумняшеся принимали решения, охватывавшие… лишь ближайшую задачу дивизии или полка. Выполнив ее, но не имея представления о дальнейшей задаче, их подчиненные не могли проявить инициативу и развить успех…

Невнимание к охране флангов и стыков – особо гибельное в динамичном, маневренном бою 30-х гг. – в 20-м стрелковом корпусе ОКДВА осенью 37-го также не начали, а лишь «продолжали» допускать!

Выказанное в сентябре 1937-го на маневрах БВО командармом «красных» неумение создать ударный кулак и бить противника по частям, свидетельствующее о непонимании уже основных принципов военного искусства, было признано типичным для высшего комсостава РККА еще директивой наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год». Вместо того чтобы концентрировать силы на направлении главного удара, указывалось в ней, командиры оперативного звена проявляют «стремление быть везде «сильным» (распыляя в итоге свои усилия)16.

Точно так же еще до чистки РККА обычным было отмеченное К.Е. Ворошиловым на сентябрьских маневрах 1937-го нежелание командиров подразделений, частей и соединений взаимодействовать друг с другом. «Как правило, связь взаимодействия (связь между соединениями) в процессе боя и особенно операции отсутствует […] это нетерпимое положение часто никого не трогает, к этому относятся как к чему-то обычному […]», – все это мы можем прочесть в той же директиве № 22500сс от 10 ноября 1936 г.17.

«Медленное принятие» командирами решений в БВО – как следует из годового отчета этого округа от 15 октября 1937 г. – не стало его «слабым местом» именно в 37-м, а лишь «продолжало» таковым «оставаться»! И действительно, оно было характерно для БВО и в марте 1935-го (когда «медлительны» в принятии решения там оказались оба проверенных А.И. Седякиным на военной игре командира стрелковых дивизий – и комдив-4 Г.С. Иссерсон, и комдив-8 В.Я. Колпакчи), и еще в первой половине 1937-го (в 23-м стрелковом корпусе, единственном в БВО, по которому сохранилась документация за этот период, это фиксировалось тогда то и дело: тут и «вялое» и «неуверенное» принятие решений средними командирами 109-го стрелкового полка в январе, и недостаточная «подвижность», выказанная в мае при решении тактических задач комсоставом 111-го и 156-го стрелковых полков, и «медленное принятие решений» старшим и высшим комсоставом всех частей корпуса на сборе 1–3 июня…)18.

Осенью 1937-го на медленное принятие командирами решений жаловались только в БВО и (как можно понять из ноябрьского выступления П.Е. Дыбенко) в ЛВО, а весной, до начала чистки РККА, этот порок был распространен и в ОКДВА: «медлительность» своего комсостава, его неумение «решать тактические задачи накоротке», «принимать соответствующие меры в быстро меняющихся обстановках [так в документе. – А.С.]» признавали тогда командование и 40-й стрелковой дивизии, и 59-й, и 62-го стрелкового полка 21-й… Еще 10–13 июня 1937 г., на учениях в ходе сбора приписного состава, «быстро ориентироваться в обстановке» не умел и комсостав 6-й стрелковой дивизии МВО…19

Неумение принимать решения по обстановке, стремление действовать по шаблону – характерные осенью 1937-го для комсостава ОКДВА – отмечалось в этой армии и летом – осенью 1935-го (когда командиры частей и подразделений ее Приморской группы терялись, сталкиваясь с изменениями обстановки при перемещении боя в глубину обороны противника) и в 1936-м (когда командиры – участники мартовских маневров в Приморье принимали «мало» «самостоятельных, волевых решений, особенно в кризисных моментах боя»20, а комбаты 1-й особой и младшие и средние командиры 66-й стрелковой дивизии не меняли направления атаки даже тогда, когда их подразделения натыкались на изрыгающий огонь дзот или попадали под фланговый огонь «целых групп» станковых пулеметов). Командир 9-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии лейтенант Кузин, попытавшийся 5 июля 1937 г. выбить японцев с захваченной ими высоты Винокурка (близ озера Ханка), тоже гнал роту вперед, невзирая на огонь с флангов (который в конце концов все равно вынудил атакующих залечь, а потом и отойти в исходное положение)… В БВО замешательство комсостава при изменении обстановки отмечалось во всех частях и соединениях, о боевой подготовке которых сохранились хоть какие-то сведения, не только во второй половине 1937-го, но и в первой, а также и в 1936-м. Так, в докладах специалистов УБП РККА мы читаем о «шаблоне и схематичности» в действиях проверенного в марте 1936 г. комсостава 129-го стрелкового полка 43-й стрелковой дивизии и о «недостаточно быстром реагировании на действия противника» со стороны командиров подразделений проинспектированных в июле 2-й стрелковой дивизии и 243-го стрелкового полка 81-й. Того, что в 37-й стрелковой часть младших командиров при усложнении обстановки действует «неуверенно», не смогли не признать даже составители годового отчета этой дивизии (от 1 октября 1936 г.), а ознакомившийся вслед за тем с 37-й комкор-23 К.П. Подлас увидел, что как младший, так и средний комсостав и атаку организует «без учета обстановки и местности», по раз навсегда заученному шаблону. А еще в первых числах июня 1937 г. Подласу довелось убедиться, что «при неожиданностях» в 23-м стрелковом корпусе теряется и высший, и старший комсостав…21

«Отсутствие замысла» в решениях, принимавшихся осенью 1937 г. комсоставом ЛВО, непонимание им, чего он, собственно, хочет добиться, – это тоже свидетельство неумения действовать по обстановке, стремления во всех случаях принимать одни и те же, шаблонные решения (даже если они не отвечают обстановке настолько, что вызывают впечатление отсутствия у командира замысла вообще). Но о том, что в решениях его комсостава «по преимуществу все-таки существует какой-то шаблон», командующий войсками ЛВО Б.М. Шапошников сообщал еще 8 декабря 1935-го!22

Больше того, до чистки РККА схематизм отличал комсостав не одних ЛВО и СибВО, а всей Красной Армии! Все ознакомившиеся с ней японские офицеры, подчеркивал 9 декабря 1935 г. замнаркома обороны Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский, отмечают «неспособность» советских командиров «своевременно принять решение при быстрой перемене обстановки»23. Пронаблюдав в конце августа 1936 г. за Полесскими маневрами КВО, начальник УБП РККА командарм 2-го ранга А.И. Седякин заключил, что «оригинальных решений было немного»; «схему и шаблон» комсоставу этого считавшегося передовым округа прививали еще и в первой половине 1937-го…24 А в МВО «схематичностью приемов управления в различной боевой обстановке»25 еще и в сентябре 1936-го отличались даже командир и штаб 5-го механизированного корпуса – соединения, подвижность которого должна была особенно часто сталкивать его с изменениями обстановки!

Что до встречавшейся в ОКДВА осенью 1937-го безынициативности комсостава, то командующий этой армией Маршал Советского Союза В.К. Блюхер еще и 10 декабря 1935 г. признал на Военном совете, что его «войска не проявляют нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов» даже во встречном бою^26. Безынициативность командиров подразделений ОКДВА проверяющие из штаба армии постоянно отмечали и в 1936-м, а командиры и штабы частей и соединений – еще и весной 1937-го…

И снова: если в конце 1937-го по поводу безынициативности своих командиров сокрушалось лишь командование ОКДВА, то и в «предрепрессионный» период, по крайней мере на уровне подразделений, этим пороком страдал комсостав всей Красной Армии! В 1935-м отсутствие у командиров подразделений «инициативности, самостоятельности» М.Н. Тухачевский постоянно фиксировал и в КВО, и в МВО, и в ЛВО; «недостаточное» проявление этими звеньями комсостава «инициативы, решительности» осенью того года было налицо и в единственной освещаемой с этой стороны источниками стрелковой дивизии БВО (43-й). С этим постоянно сталкивались тогда и знакомившиеся с РККА японские офицеры, «очень резко» критиковавшие советский комсостав «за отсутствие самодеятельности»…27 То, что младшие и средние командиры РККА не отличаются «самодеятельностью» и не способны к «самостоятельному движению вперед», Тухачевский дал понять и в своей директиве от 29 июня 1936 г. (а то, что советский младший командир «не решается проявить инициативу» – и в докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА»)28. А в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. констатировалось, что «навыков к принятию и проведению» «инициативных решений» у комсостава РККА не вырабатывали и зимой– весной 1937-го…29

Взаимодействие. С умением организовать взаимодействие различных родов войск дела повсюду обстояли примерно одинаково. Заявив, что их комсостав справляется с этой задачей «удовлетворительно» («особенно в начальный» период боя), составители годового отчета ОКДВА тут же поправились: взаимодействие «более или менее удовлетворительно [выделено мной. – А.С.] организуется» только «на глубину ближайших задач батальонов и, реже, полков», а на последующие периоды боя либо планируется плохо, либо вообще не планируется. Кроме того, командиры стрелковых частей часто теряют связь с поддерживающей их артиллерией, так как не тянут за собой, наступая, присланные артиллеристами ОСП – отделения связи с пехотой (читай: не придают значения взаимодействию с артиллерией. – А.С.). Словом, «искусство организации общевойскового [выделено мной. – А.С.] боя у значительного числа командиров еще невысокое» (в отдельных танковых батальонах стрелковых дивизий, уточнял начальник автобронетанковых войск ОКДВА комбриг М.Д. Соломатин, задачи «по организации техники взаимодействия» с другими родами войск вообще «остались невыполненными»)30.

Примерно та же картина была и в БВО. «Основы организации взаимодействия в начале боя комсостав усвоил, – указывалось в годовом отчете этого округа, – но при развитии боя в глубину, как правило, все рвется, пехота вынуждена вести бой только своими средствами или временно его прекращать для восстановления нарушенной связи с взаимодействующими с ней средствами усиления». Танковые батальоны стрелковых дивизий с пехотой взаимодействуют удовлетворительно, но с артиллерией взаимодействие не отработали^31. С этой оценкой согласуются и свидетельства других источников. «По линии батальона, полка недостаточная увязка, недостаточное взаимодействие с артиллерией», – отчитывался 3 августа 1937 г. на совещании политработников РККА военком 16-го стрелкового корпуса дивизионный комиссар Р.Л. Балыченко^32 (а ведь практическое взаимодействие родов войск тогда осуществлялось как раз на батальонном уровне!). В проверенных 21 августа представителями УБП РККА на двустороннем тактическом учении 110-м и 111-м стрелковых полках 37-й стрелковой дивизии взаимодействие с танками и инженерными частями на батальонном уровне было просто слабым.

Сказанное в предыдущем абзаце относится к командирам тактического звена, но сентябрьские маневры БВО показали, что взаимодействие родов войск в этом округе не умеют толком организовать и на оперативном уровне. К примеру, рассказывал 21 ноября 1937 г. на Военном совете комвойсками БВО командарм 1-го ранга И.П. Белов, организуя удар по кавалерийской группировке «синих», командование армии «красных» поставило задачи своим механизированному и кавалерийскому корпусам и авиабригаде «без конкретной увязки их действий между собой» (почему удар и провалился)33.

Соответствующее место из доклада, сделанного на следующий день командующим войсками УрВО комкором Г.П. Софроновым, словно списано из отчета БВО: «На месте расчеты на наступление командный состав делает, и с взаимодействием дело обстоит благополучно […] Другая картина получается, когда начинается движение. Как только часть начинает двигаться, и особенно назад – при отступлении, сразу теряются и расчеты, и управление, и взаимодействие»…34

В ХВО, сообщил на том же заседании С.К. Тимошенко, взаимодействие стрелкового батальона с танками и артиллерией не отработано (иными словами, практического взаимодействия родов войск в этом округе добиться не могли). Впрочем, практики в организации взаимодействия там не имели и командиры полков и дивизий…

Примерно то же самое доложили на ноябрьском Военном совете и почти все командующие войсками других округов – как вновь назначенные, так и находившиеся в должности уже несколько лет. Взаимодействие пехоты и танков, признал комвойсками ЗабВО командарм 2-го ранга М.Д. Великанов, все еще является слабым местом: пехотные командиры не знают «простейших условных знаков», позволяющих им ставить в бою задачи приданным им танкам. Практически одинаковы сообщения П.Е. Дыбенко (в ЛВО организовать взаимодействие родов войск комсостав умеет плохо), М.А. Антонюка (в СибВО это взаимодействие осуществляется «на низком уровне»), комкора С.Е. Грибова (в СКВО командиры дивизий и полков отработали его «слабо», а комсостав в целом – «очень слабо») и командарма 2-го ранга И.Ф. Федько (в КВО взаимодействие родов войск из-за изъянов в подготовке командиров и штабов отработано «слабо»)…35 Оценку Федько подтверждают сообщение выступившего на том же совете командира 45-го механизированного корпуса КВО комдива Ф.И. Голикова (о том, что танкисты корпуса «вовсе» не отработали взаимодействие ни с пехотой, ни с артиллерией, ни с кавалерией, ни с авиацией)36, а также случайная выборка сохранившихся от второй половины 37-го материалов проверок частей и соединений КВО. «В подготовке взвода слабо отработана […] организация взаимодействия со средствами усиления […]», – отметил, проверив между 8 и 12 августа 1937 г. боевую подготовку своих мелких подразделений, командир 45-й стрелковой дивизии полковник Ф.Н. Ремезов, а комиссия временно исправляющего должность начальника 1-го отдела Автобронетанкового управления РККА (АБТУ РККА) полковника Л.А. Книжникова, проверявшая 19–21 августа боевую подготовку 22-й механизированной бригады, обнаружила «недостаточное знание техники взаимодействия танков с артиллерией»37.

Из заключительного выступления К.Е. Ворошилова можно понять, что, по крайней мере, взаимодействие пехоты с сопровождающей ее артиллерией отсутствовало и в МВО. «Все это действует не так, как нужно, независимо друг от друга», – сетовал нарком, делясь впечатлениями от сентябрьских маневров Московского и Белорусского округов^38.

На совете прозвучали и более общие оценки. Так, из доклада начальника АБТУ РККА комдива Г.Г. Бокиса явствовало, что плохое умение командиров-танкистов организовать взаимодействие с пехотой и артиллерией было тогда характерно для всей РККА («На месте, – заявил 22 ноября Бокис, – мы хорошо взаимодействуем, но как только обстановка меняется, как только входим в бой, это взаимодействие нарушается^39). А из выступления комвойсками БВО И.П. Белова можно заключить, что комсостав Красной Армии вообще не придавал значения взаимодействию различных родов войск! «Принято всеми считать, – говорил 21 ноября Иван Панфилович, – что, раз часть подошла к рубежу, с которого можно броситься в атаку или пойти в наступление, значит, вопрос дня решен, все немедленно вперед. Считается плохим командиром тот, который немного замешкался. Все забывают, что в любых условиях бой должен быть организован [и в том числе налажено взаимодействие родов войск. – А.С.]». На сентябрьских маневрах БВО Белов стал свидетелем, как комбат, подгоняемый командиром полка (которого, в свою очередь, торопил комдив!), бросил батальон в атаку, так и не дождавшись подхода роты тяжелого оружия (т. е. батальонных 45-мм пушек и 82-мм минометов) и поддерживающей артиллерии – т. е. без артиллерийской поддержки, на убой… Правда, Белов считал, что причиной подобного положения был недостаток у комсостава чисто технических навыков, а именно умения рассчитать время, потребное нижестоящему командиру для полноценной организации боя^40. Но если советские командиры так долго не могли овладеть этим достаточно простым умением, значит, они не особенно к этому и стремились – не считая, видимо, ту же поддержку пехоты артиллерией чем-то достаточно важным…

И только комвойсками САВО А.Д. Локтионов заявил, что взаимодействие родов войск у него организуется «правильно» и в целом отработано «удовлетворительно»41.

Итак, по меньшей мере в 10 из 13 советских военных округов (сведений по ПриВО и ЗакВО нет) – иначе говоря, в Красной Армии в целом – взаимодействие различных родов войск во второй половине 1937 г. организовывать умели плохо. Но ведь не лучше – если не хуже! – обстояло дело и в «дорепрессионном» 1935-м. Как явствовало из выступления А.И. Егорова на Военном совете при наркоме обороны 8 декабря 1935 г., на оперативном уровнев РККА тогда все еще не достигли «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач, в различных условиях операции». На тактическом уровне, указывалось в докладе начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.», «непрерывность» «взаимодействия родов войск в подвижных формах боя» тоже «еще далека от действительного совершенства». В самом деле, основным звеном, в котором организовывалось практическое взаимодействие родов войск в бою, были стрелковые батальоны. А они, писал в тот же день, 1 декабря 1935 г., К.Е. Ворошилову М.Н. Тухачевский, «все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности» (т. е. на практике)…42

Не лучше, чем после начала чистки РККА, обстояло здесь дело и в 1936-м. На оперативном уровне, констатировалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., «взаимодействие основных родов войск» «находится еще не на должной высоте», «во многих случаях отсутствует» даже… «план действий, увязанный по рубежам и по времени»! А из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» вытекает, что организовывать взаимодействие родов войск советский комсостав толком не умел тогда и на тактическом уровне. Если, отмечал замнаркома, учение заранее не отрепетировано или проходит на незнакомой местности (т. е. в условиях, какие будут на войне!), «вождение стрелкового батальона во взаимодействии с другими родами войск» «резко ухудшается и зачастую выглядит неграмотным»43.

Не лучшую, чем после начала чистки РККА, картину являет здесь и первая половина 1937-го. Как отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «полноценное решение» задачи организации взаимодействия родов войск в тот период не всегда достигалосьдаже на командирских занятиях! А на практике, в реальном бою, оно вообще не могло быть достигнуто: «взаимодействие штабов стрелковых батальонов [т. е. главных организаторов взаимодействия родов войск. – А.С.] со штабами артдивизионов», указывалось в письме далее, «не отработано»…44

Отмеченное в ноябре 1937-го Г.Г. Бокисом слабое умение советских командиров-танкистов организовывать взаимодействие с другими родами войск также фиксировалось еще и до начала массовых репрессий. «[…] Из года в год, – писал в своем докладе «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» А.И. Седякин, – наблюдаются недостаточные навыки командиров мехчастей и соединений» «поддерживать взаимодействие внутри мехсоединений и с другими родами войск»45. А в «дорепрессионном» же 1936-м непонимание необходимости взаимодействия родов войск принимало у носителей черных бархатных петлиц и совсем уж крайние формы. Командиры механизированных бригад и корпусов, констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, бросают свои танки на противотанковую оборону без поддержки пехоты и (комкоры – «зачастую», а комбриги – всегда) артиллерии…46

То, что начало массовых репрессий ситуацию здесь отнюдь не ухудшило, хорошо прослеживается не только на примере РККА в целом, но и на примере трех самых крупных военных округов. Так, в КВО – где в конце 1937-го взаимодействие родов войск из-за изъянов в выучке командиров и штабов организовывалось «слабо» – М.Н. Тухачевский еще и в 1935-м не встретил, по его словам, «ни одного командира батальона», который бы грамотно, на местности, организовывал такое взаимодействие^47. На разрекламированных Киевских маневрах в сентябре 1935 г. «некоторые» (как выразился К.Е. Ворошилов) общевойсковые начальники в процессе боя «забывали» ставить задачи артиллерии, танковая группа дальнего действия для наступавшей следом за ней пехоты просто «исчезла», а начальнику артиллерии КВО Н.М. Боброву пришлось заключить, что «со штабами и командирами танк[овых] подразделений необходимо теперь же основательно поставить изучение основ [sic! – А.С.] взаимодействия с артиллерией»48. Явно то же самое было в округе командарма 1-го ранга И.Э. Якира и в 1936-м:

– когда даже в нещадно приукрашивавшем действительность годовом отчете КВО от 4 октября 1936 г. появились фразы о «недостаточно твердом еще усвоении» указаний Тухачевского по «вопросам организации и ведения боя батальоном» (на уровне которого, повторяем, и осуществлялось практическое взаимодействие родов войск) и о том, что у командиров танковых частей «остаются» «не совсем доработанными» «вопросы взаимодействия» со стрелковыми частями;

– когда в протоколе прошедшего 22 декабря 1936 г. партсобрания штаба 15-го стрелкового корпуса – единственного из стрелковых корпусов КВО, от которого за этот год сохранилась хоть какая-то документация, – мы находим признание начальника штаба (полковника П.И. Ляпина) в слабой организации взаимодействия «всех родов войск»;

– когда на Полесских маневрах командиры и штабы организовали взаимодействие пехоты с танками так, что А.И. Седякин счел его «неудовлетворительным», и

– когда даже в обеих элитных, «ударных» дивизиях КВО – 24-й стрелковой Самаро-Ульяновской Краснознаменной Железной и 44-й стрелковой Киевской Краснознаменной – взаимодействие пехоты с танками даже в конце августа (т. е. в период, когда заканчивается сколачивание не только подразделений, но и частей!) Седякиным также было оценено на «неуд»49.

Ну а ситуацию, сложившуюся тут перед самым началом чистки РККА, предельно ясно характеризует приказ сменившего арестованного И.Э. Якира И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г.: комсостав КВО «не умеет конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки», «штабы всех родов войск» «слабо подготовлены для выполнения задач» по «организации взаимодействия родов войск». Никакой разницы с тем, что отмечалось здесь после начала массовых репрессий! (Конечно, новое начальство склонно чернить результаты работы своих предшественников, но материалы проверок боевой подготовки, проводившихся в последние «якировские» месяцы, подтверждают объективность оценок приказа № 0100.)

Ситуация, характерная осенью 1937-го для БВО – исчезновение взаимодействия родов войск вскоре после начала боя, при перемещении его в глубину обороны противника, – в 27-й стрелковой дивизии этого округа фиксировалась на тактических учениях еще в марте 1935-го, в 37-й – еще в октябре 1936-го, а в 52-й – еще и в феврале 1937-го. Из контекста годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. также явствует, что этот обусловленный слабой подготовленностью командиров порок для войск округа был характерен еще и до начала чистки комсостава. Ведь, затронув вопрос о взаимодействии танков и артиллерии при прорыве заранее подготовленной обороны, составители отчета не постеснялись указать, что «в связи с обновлением штабов» (т. е. из-за репрессий. – А.С.) эта проблема опять перешла в разряд нерешенных^50. Но в данном случае (как, кстати, и во всех остальных, даже в тех, когда речь идет об откровенных провалах) на обновление комсостава они ссылаться не стали. Значит, репрессии здесь были ни при чем…

В 16-м и 23-м стрелковых корпусах БВО после начала чистки РККА фиксировалась слабая организация взаимодействия с другими родами войск на ключевом, батальонном уровне – но в 1935-м она была характерна вообще для всего округа! «В 1935 году, – прямо значилось в приказе командующего войсками БВО командарма 1-го ранга И.П. Уборевича № 04 от 12 января 1936 г., – наиболее слабым звеном в подготовке комсостава оказался командир батальона и его штаб, особенно в деле взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в масштабе роты и батальона»…51 То же и в 1936-м: этот порок отмечался тогда в обеих стрелковых дивизиях БВО, организация взаимодействия родов войск в которых освещена источниками (2-й и 37-й)…

Ну, а в ОКДВА, где осенью 1937-го взаимодействие родов войск организовывалось (и то с грехом пополам) только на глубину ближайшей задачи? То, что после выполнения ближайшей задачи взаимодействие родов войск исчезало и в 1935-м, признал даже годовой отчет Приморской группы ОКДВА от 11 октября 1935 г., вообще-то склонный замазывать свои недостатки! (А в Примгруппу входило тогда 8 из 10 стрелковых дивизий В.К. Блюхера). Абсолютно то же самое, что отчет ОКДВА за 1937 г., констатирует и доклад штаба ОКДВА об итогах боевой подготовки за декабрь 1936 – апрель 1937 гг. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.): когда бой перемещается в глубину обороны «противника», взаимодействие родов войск – из-за неподготовленности командиров – «резко теряет свою четкость и своевременность по времени и пространству», а на ключевом, батальонном уровне исчезает совсем!52

Осенью 1937 г. в танковых батальонах стрелковых дивизий ОКДВА, в которые входило более половины танков этой армии, задачи по «организации техники взаимодействия» с другими родами войск были, как мы видели, не выполнены. Но «случаи плохой организации взаимодействия танков с артиллерией и боевой авиацией» в армии Блюхера – как признал даже годовой отчет ее автобронетанковых войск от 19 октября 1935 г. – были «весьма часты» и в 1935-м!53 В годовом отчете ОКДВА от 30 сентября 1936 г., также часто привиравшем в свою пользу, тоже не смогли не признать, что «осуществление взаимодействия по конкретным задачам боя с другими родами войск» «до сих пор» является «слабым местом» их командиров-танкистов. А согласно годовому отчету автобронетанковых войск ОКДВА, к «согласовыванию действий с другими родами войск» «слабо подготовлены» были и штабы танковых батальонов…54 «Очень слабые успехи», которых добились в организации взаимодействия с другими родами войск командиры-танкисты, отмечались и в приказе В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года^55, закончившегося еще до начала массовых репрессий…

То, что неумение комсостава РККА организовать взаимодействие родов войск было порождено отнюдь не началом чистки армии, хорошо видно на примере и еще двух из тех округов, где осенью 37-го жаловались на это неумение – СКВО и МВО. В первом из них неспособность штабов стрелковых дивизий наладить взаимодействие пехоты и танков и неумение командиров-танкистов поддерживать связь (и, значит, взаимодействие) с пехотой проявлялось еще в сентябре 1935-го, на больших тактических учениях в районе Краснодар – Новороссийск. То же и в сентябре 1936-го: побывав на маневрах СКВО в районе Крымской, А.И. Седякин констатировал, что в тех же самых дивизиях (22-й и 74-й) не только по-прежнему не отработана организация взаимодействия пехоты с танками, но и часто нарушается даже взаимодействие пехоты с артиллерией…56 В МВО и в «дорепрессионном» сентябре 1935-го, на учениях 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом, в одной из двух стрелковых дивизий (14-й) «реального взаимодействия» родов войск, по свидетельству М.Н. Тухачевского, «нигде» организовано не было, а в другой (17-й) ее командир Г.И. Бондарь с самого начала бросал пехоту в атаку без поддержки как танков, так даже и артиллерии!57 В сентябре 1936-го на окружном учении МВО 5-й механизированный корпус на глазах того же Тухачевского тоже прорывал оборонительные полосы «противника» без поддержки не только авиации, но даже и артиллерии…

Что же до высвеченного выступлением И.П. Белова непонимания важности взаимодействия родов войск, то пренебрежение необходимостью тщательно организовывать взаимодействие родов войскстарший и высший комсостав РККА опять-таки явно проявлял и до начала ее чистки. Ведь указанная задача стояла перед всеми командирами, начиная с ротного, и если осенью 1937 г. новые командиры батальонов, полков и дивизий не желали с ней считаться, значит, они не привыкли с ней считаться и до чистки РККА – когда командовали соответственно ротами, батальонами и полками….

Обеспечение боевых действий. «Служба боевого обеспечения, особенно разведки [выделено мной. – А.С.], – констатировалось в приказе наркома обороны № 0109 от 14 декабря 1937 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1937 год и задачах на 1938 год», – во всех родах войск организуется и проводится неудовлетворительно»58. Правда, выступая 27 ноября 1937 г. на Военном совете, К.Е. Ворошилов заявил, что, благодаря улучшению работы штабов разведка в войсках в 1937-м «работала значительно четче, постояннее и увереннее», чем в 1936-м^59. А в годовом отчете ОКДВА утверждалось, что с организацией разведки (включая поддержание связи с ней) штабы к осени 37-го справлялись «удовлетворительно»60 (за этой оценкой, правда, скрывались и отсутствие должных энергии и искусства при организации доразведки в ходе боя, и непродуманная организация ночной разведки, и то, что командирская разведка в ОКДВА организовывалась редко).

Однако все другие имеющиеся в нашем распоряжении источники подтверждают справедливость оценки, данной составителями приказа № 0109. «На сегодняшний день войска, штабы и н[ачальствующий] с[остав] округа в разведывательном отношении не подготовлены, и это, видимо, общее явление по всей РККА», – сообщал 14 августа 1937 г. Ворошилову Военный совет ЛВО^61. «Слабую отработанность» «вопросов разведки» в своем округе констатировал 21 ноября на Военном совете командующий войсками КВО И.Ф. Федько; вслед за ним о «плохом» умении штабов организовать разведку перед боем и полном неумении делать это в ходе боя доложил и комвойсками САВО А.Д. Локтионов; то, что штабы неудовлетворительно организуют разведку, можно понять и из прозвучавшего на следующий день выступления комвойсками ПриВО комкора М.Г. Ефремова; то, что «вопросы разведки» продолжают «оставаться узким местом», отмечалось и в годовом отчете БВО^62 (из четырех стрелковых полков 23-го стрелкового корпуса БВО, проверенных между 18 и 29 августа 1937 г. комкором-23 К.П. Подласом и представителями УБП РККА, в трех – 109-м и 110-м полках 37-й стрелковой дивизии и в 156-м полку 52-й – разведку высылали с большим опозданием…). А в МВО – как вытекало из выступления командующего его войсками Маршала Советского Союза С.М. Буденного на Военном совете 21 ноября 1937 г. – командиры и штабы вообще не понимали значения разведки, организуя ее словно лишь для отбытия номера: «Разведку организуют, высылают, а как только она ушла, о ней и забыли. Никто ею не интересуется, никто от нее ничего не требует. Организовали, послали разведку, она может ходить до конца маневров или учений, ничего не сообщить, и никто не спросит, почему она не сообщает». («И сами разведывательные органы, – добавлял Семен Михайлович, – как и отдельные разведчики, подготовлены слабо»63.) Судя по письму лейтенанта М.О. Деды из 223-го стрелкового полка 75-й стрелковой дивизии ХВО К.Е. Ворошилову от 8 декабря 1937 г., «не со всей серьезностью» подходили тогда к разведке и в Харьковском округе. К примеру, писал Деда, Полевой устав РККА 1936 г. «говорит о том, что б[атальо]н ведет разведку группой отборных бойцов. Но надо Вам сказать, что это на практике не бывает. К[оманди]р б[атальо]на в разведку просто назначает взвод, какой понравится»64.

Да и заявивший о прогрессе в организации разведки Ворошилов тут же предостерег командиров-танкистов от… наступления без организованной «по-настоящему» разведки – фактически признав этим, что носители черных бархатных петлиц вообще не понимали, зачем нужна разведка! То же самое фактически признал и выступивший на том же Военном совете 22 ноября начальник АБТУ РККА Г.Г. Бокис. Командиры-танкисты, констатировал он, не научились еще вести разведку непрерывно (иными словами, после завязки боя ее просто переставали организовывать!). Больше того, они не научились вести наблюдение из танка: даже с учетом того, подчеркивал Бокис, что имеющиеся танковые средства наблюдения малоудовлетворительны, наблюдают плохо^65 (читай: не придают этому значения!)…

Сообщения с мест подтверждают правоту начальника АБТУ РККА. У танкистов, указывалось в годовом отчете БВО, плохо и с управлением разведорганами, и с организацией непрерывной разведки. Самое слабое место в тактической подготовке, подчеркнул 23 ноября на Военном совете командир 45-го мехкорпуса КВО комдив Ф.И. Голиков, – это организация разведки в ходе начатых действий. Проверявшая 19–21 августа 1937 г. боевую подготовку 22-й мехбригады того же КВО комиссия полковника Л.А. Книжникова констатировала «неудовлетворительное качество наблюдения» из танка^66. А командиры-танкисты ОКДВА, как признал годовой отчет этой армии, вообще проявляли «неуменье организовать» разведку (а не только «использовать» ее «до конца»)!67

С безграмотностью в организации разведки вполне закономерно сочеталась и безграмотность в организации походного и сторожевого охранения. «Я должен сказать, – писал 8 декабря 1937 г. К.Е. Ворошилову лейтенант М.О. Деда из 75-й стрелковой дивизии ХВО, – что большинство к[омандно]го состава, включая и высший состав, не умеют практически организовать сторожевое» охранение; «недостаточное внимание» уделяют они и походному охранению^68. По-видимому, ту же безграмотность комсостава имели в виду и комвойсками ЗабВО М.Д. Великанов (отмечавший 22 ноября на Военном совете, что в тактической подготовке его пехоты «особенно» слабым местом является «служба сторожевого охранения»), и командир 45-го мехкорпуса КВО Ф.И. Голиков (заявивший там же 23 ноября, что одно из «самых слабых мест» в тактической подготовке его войск – это «охранение всех видов»)69. Мы не видим причин, по которым такие зияющие провалы имели бы тогда место лишь в трех округах…

Заключение приказа наркома обороны № 0109 от 14 декабря 1937 г. о неудовлетворительности организации боевого обеспечения должно относиться и к тыловому обеспечению боевых действий. Это подтверждается и всеми другими имеющимися в нашем распоряжении и затрагивающими этот вопрос источниками. Вопросам организации службы тыла, признавались составители годового отчета ОКДВА, «по-прежнему» уделяется мало внимания; практической сноровки по управлению тылом у комсостава недостаточно^70. Вопросы организации тыла, доложил 21 ноября на Военном совете комвойсками КВО И.Ф. Федько, «остались слабо отработанными»; о том же поведал там 23 ноября и командир 45-го мехкорпуса Ф.И. Голиков: «Опытное тыловое учение вскрыло всю слабость подготовки командного состава, штабов и частей в области работы тыла». «Говорить, что вопрос полностью отработан, не приходится», – признал 21 ноября и П.Е. Дыбенко: примерно на 70 % учений частей его ЛВО в управлении реальным тылом командиры не практиковались. С Дыбенко солидаризовался и комвойсками САВО А.Д. Локтионов (он, правда, обрушился здесь больше на старший и высший комсостав, указав, в частности, что 5-й отдел штаба округа «недостаточно умело способен обеспечить материальное планирование современных операций»). Ну, а комвойсками МВО С.М. Буденный без обиняков заявил в тот же день, что «строевые командиры по вопросам тыловой службы совершенно не подготовлены», что «тыл остается темным местом и на сегодняшний день у наших командиров всех рангов»71.

Явно не лучше обстояли дела и в ХВО, в выступлении комвойсками которого вопросы управления тылом не затрагивались. Вновь обратимся к письму лейтенанта Деды от 8 декабря 1937 г.: «Большой недостаток в подготовке войск – это питание боеприпасами. Этим видом подготовки совершенно не занимались, как в полку, [так и. – А.С.] в б[атальо]не, р[о]те, взводе и в отделении»…72 Письмо было посвящено вопросам боевой подготовки вообще – и тем не менее этот первый же обнаруженный нами документ, освещающий выучку комсостава конкретной части Харьковского округа, содержит информацию о неумении управлять тылом! Трудно поэтому предположить, что в подобном прорыве из всего округа оказался один лишь 223-й стрелковый полк…

Итак, после начала массовых репрессий, во второй половине 1937-го, разведка в РККА «во всех родах войск организовывалась и проводилась неудовлетворительно». Но ведь точно такой же «общий для всех начальников и штабов и чрезвычайно опасный прорыв – слабость разведки» – констатировался и в докладе начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…»!73 То же было и в 1936-м. «Разведка и обеспечение является наиболее слабым звеном во всех видах боевой подготовки», – значилось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…». «Разведка остается слабым местом подготовки большинства частей и соединений», – вторил ей приказ наркома № 00105 от 3 ноября 1936 г. «Об итогах боевой подготовки за 1936 год и задачах на 1937 год»74. «По вопросу разведки прямо уже становится совестным говорить, стыдно, приходится краснеть перед народным комиссаром, перед правительством, когда опять увидят в нашем документе, что этот вопрос по-прежнему слаб», – возмущался 25 ноября 1937 г., на заседании комиссии по выработке проекта приказа об итогах боевой подготовки за 37-й, замнаркома обороны Маршал Советского Союза А.И. Егоров…75

Отмеченное в ноябре 1937 г. К.Е. Ворошиловым нежелание командиров-танкистов организовать «по-настоящему» разведку перед наступлением тоже было обычным еще и в 36-м. В докладе от 7 октября этого года «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевскому пришлось отметить, что штабисты танковых батальонов даже не пытаются наблюдать за реакцией «противника» на действия разведывательных танков! А А.И. Седякину в сентябре 1936 г. на знаменитых Белорусских маневрах довелось увидеть, что 5-я и 21-я механизированные бригады БВО наступают, прямо по Ворошилову, – невзирая на «недееспособность» разведки, «вслепую»76. Штаб и комбаты 15-й мехбригады КВО на прошедших в том же месяце Шепетовских маневрах иногда вообще не организовывали разведку перед атакой; точно так же – совсем без разведки – атаковали и 8-й механизированный полк 8-й кавалерийской дивизии ОКДВА на мартовских маневрах в Приморье, и 18-я механизированная, и 1-я тяжелая танковая бригады БВО на Полоцких учениях в октябре…

То, что умение командиров и штабов организовать разведку в «предрепрессионный» период было столь же слабым, что и после начала чистки РККА, хорошо видно и на примере трех самых крупных военных округов – КВО, БВО и ОКДВА. В случае с БВО это признали, как мы видели, уже составители отчета этого округа за 1937 год, отметившие, что «вопросы разведки» в БВО не стали, а продолжают «оставаться узким местом». В конце августа 1937-го в 109-м и 110-м стрелковых полках 37-й стрелковой дивизии БВО разведку высылали с опозданием, но то, что «организация и ведение разведки во всех видах боя» там были «недостаточно отработаны» и в 1936-м, признал даже годовой отчет дивизии от 1 октября 1936 г.77. А во второй половине октября комкор-23 К.П. Подлас увидел, что после завязки боя в 109-м и 110-м полках разведку вообще не организуют! «Неудовлетворительное качество наблюдения из танка», зафиксированное в августе 1937-го в 22-й мехбригаде КВО и в сформированных одновременно с ней 15-й и 17-й, отмечалось еще в сентябре 1936-го на Шепетовских маневрах. «Посредники при танковых частях, – указывал тогда сам И.Э. Якир, – жаловались, что молодой танковый командир очень плохо наблюдает из танка»…78

«Неуменье организовать» и «до конца» «использовать» разведку, типичное осенью 1937-го для командиров-танкистов ОКДВА, было характерно для них и до чистки РККА. Тогда даже годовой отчет автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г. признал, что у комсостава «нет нужного внимания беспрерывному ведению боевой разведки», что «в разгаре боя о ней обычно забывают», а годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936-го – что «организация и ведение разведки» является у командиров-танкистов «слабым местом». Приказ В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года отмечал, что организацию разведки и наблюдения комсостав танковых войск ОКДВА «очень слабо» отработал и в первой половине 37-го…79

У командиров и штабов танковых войск БВО – как значится в годовом отчете этого округа от 15 октября 1937 г. – неумение организовать «непрерывное ведение разведки и управление разведорганами» также «осталось» в наследство от предыдущего периода.

Документы БВО и ОКДВА свидетельствуют, как видим, и о том, что отмеченное в ноябре 1937 г. Г.Г. Бокисом неумение советских командиров-танкистов добиться непрерывности ведения разведки также было характерно для них и до чистки РККА.

Зафиксированная в первые месяцы после начала чистки «неудовлетворительная» организация тылового обеспечения войск также не была следствием репрессий. При планировании операций, отмечалось еще в докладе А.И. Седякина «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», вопросы организации снабжения войск затрагиваются лишь «поверхностно» (из-за чего, в частности, такой козырь РККА тех лет, как мехкорпуса, в ходе военных игр на третий день операции «оставался без горючего». – А.С.). То же было в 35-м и на тактическом уровне: «важнейшие решения командования», указывал Седякин, «особенно в кризисные этапы боя, органически с устройством тыла очень редко связываются», «в динамике боя управление тылом легко нарушается и прекращается». «Тыл, – констатировалось в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г., – остается наиболее слабым местом в боевой подготовке РККА». При этом на оперативном уровне (как отмечала директива наркома № 22500сс от 10 ноября 1936 г.) вообще «отсутствовало» «планирование тылом [так в документе. – А.С.]», важнейшие оперативные решения принимались без учета возможностей снабжения войск… А согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., советские штабы были «слабо подготовлены по вопросам тыла» и непосредственно перед началом чистки РККА^80.

О том же свидетельствуют и документы крупнейших военных округов – ОКДВА и КВО. Собственно, уже сам отчет ОКДВА за 1937 г. отмечает, что мало внимания организации тыла у них уделяют «по-прежнему». И действительно, неумение командиров и штабов организовать снабжение войск вынуждены были признавать даже «предрепрессионные» годовые отчеты дальневосточников! Так, в отчете Приморской группы ОКДВА от 11 октября 1935 г. значится, что, принимая решение, командиры «забывают» отдать соответствующие распоряжения тыловым органам (как видим, «недостаточностью» практической сноровки по управлению тылом они тоже стали отличаться отнюдь не после репрессий!). В отчете ОКДВА от 21 октября 1935 г. – что штабы «не научились управлять тылом» «даже при действиях на открытой и среднепересеченной местности». В ее же отчете от 30 сентября 1936 г. – что штабы дивизий и корпусов в ходе боя или операции или вообще забывают о вопросах тыла (именно так было, например, на мартовских маневрах в Приморье. – А.С.), или сводят управление им к выдаче одних лишь общих указаний, что штабы стрелковых полков и батальонов «редко учитывают» необходимость организовывать тыловое обеспечение войск не только в ходе боя, но и при его планировании! В отчете автобронетанковых войск ОКДВА за 1936 г. – что «во всех группах» комсостава «положенные им тыловые вопросы» «слабо отработаны»…81 А в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. (он предназначался не для Москвы, а для делегатов армейской партконференции) значилось, что штабы частей и соединений «научились удовлетворительно управлять» только «тылами, действующими не в полном составе и не в подвижных формах боя»82. Иными словами, в реальной боевой обстановке конца 30-х гг. – когда тылы должны были действовать в полном составе, а бои должны были оказываться, как правило, маневренными и динамичными – тыловое обеспечение «предрепрессионные» дальневосточные штабы организовать тоже не смогли бы!

В КВО осенью 1937-го вопросы организации тыла были отработаны слабо, но то, что «во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию» и что вопросы тылового обеспечения вообще требуют «дальнейшего углубления и серьезной работы», – это вынуждены были признать и составители очковтирательского годового отчета округа от 4 октября 1936 г.83. «Слабость подготовки командного состава, штабов и частей в области работы тыла», обнаруженная после начала чистки РККА в 45-м мехкорпусе, тоже явно была вызвана не арестами, а тем, что на тактических занятиях, проводившихся танкистами КВО в первой половине 1937-го, работа тылов не учитывалась…

Управление войсками. Достигнутую во второй половине 37-го степень умения организовать непрерывное управление войсками в ходе боевых действий в общих чертах охарактеризовал приказ наркома обороны № 0109 от 14 декабря 1937 г.: «Управление войсками, служба штабов […] не достигли уровня, требуемого условиями современного общевойскового боя»84. Все другие имеющиеся в нашем распоряжении источники подтверждают эту оценку и позволяют ее конкретизировать. В частности, они практически в один голос свидетельствуют о беспомощности в управлении, проявлявшейся командирами и штабами стрелковых подразделений – командирами стрелковых отделений, взводов, рот и батальонов и штабами батальонов. Так, в годовом отчете БВО от 15 октября 1937 г. прямо указывалось, что «управление боевыми порядками взвода и роты по-прежнему остается на низком уровне»85. Что конкретно означал этот «низкий уровень» – это хорошо видно из результатов проверки четырех стрелковых полков 23-го стрелкового корпуса БВО (109-го, 110-го и 111-го – 37-й стрелковой дивизии и 156-го – 52-й), осуществленной 18–29 августа 1937 г. командованием корпуса и УБП РККА. «Управление отделением не отработано, – подытоживал приказ комкора-23 № 042 от 2 сентября 1937 г. – Большинство командиров отделений не знает уставных команд, забывают ставить задачи наблюдателю, автоматчикам, снайперам и гранатометчику.

Хуже всех с подготовкой отделения в 156 и 111 с[трелковых] п[олках].

В подготовке взвода во всех частях не отработано взаимодействие между огнем, движением и [с. – А.С.] соседом [все это организует именно командир. – А.С.]. […] Командиры взводов необходимых навыков в управлении в условиях различной обстановки не имеют – теряются, не проявляют инициативы».

Качественного управления – судя по проведенному 21 августа двустороннему тактическому учению 110-го и 111-го полков – в 23-м корпусе не могли обеспечить и командиры рот и батальонов: они пытались управлять действовавшими на достаточно широком фронте подразделениями в одиночку, «перебегая в бою от одной роты к другой [или от одного взвода к другому. – А.С.]»86.

А на сентябрьских маневрах БВО стал виден «низкий уровень управления боевыми порядками» не только взвода и роты, но и отделения и батальона. «Движение подразделений и огонь пулеметных подразделений – они между собой не согласованы, как правило, – излагал, выступая 27 ноября 1937 г. на Военном совете, свои впечатления от маневров БВО и МВО К.Е. Ворошилов, – взаимодействие стрелковых подразделений» с сопровождающей их артиллерией тоже «отсутствует»87. Но ведь согласовывать продвижение пехотных подразделений с огнем «сопровождающей» артиллерии – это задача и командира батальона с его штабом… А низкий уровень управления отделением подтверждают впечатления, вынесенные из тех же маневров командующим войсками МВО С.М. Буденным. «Боевые порядки отделения, взвода и роты не отработаны, – констатировал он на том же совете 21 ноября. – […] Наступают […] без увязки движения с огнем». И причиной тому – командиры: «Сплошь и рядом приходилось наблюдать, что командир отделения командует так: «Отделение, за мной, вперед, бегом». И все побежали. Представьте себе – в бою, ведь в таком случае командира убьют и все отделение перебьют. Разве под таким огнем можно так двигаться? Это вместо того, чтобы скомандовать: «Отделение, перебежка на такой-то рубеж, видишь, там кустик или овраг». И перебегают сперва стрелки по одному, под прикрытием пулемета, или, наоборот, пулеметчики под прикрытием стрелков». «Я не говорю, что это только в Московском округе, – подчеркивал Семен Михайлович. – Я был и на маневрах других округов и видел то же самое»88.

Как видно из высказываний Буденного и Ворошилова, управлять отделением, взводом, ротой и батальоном командиры не умели тогда и в МВО. А судя по выступлению на Военном совете комвойсками ХВО С.К. Тимошенко, доложившего 22 ноября о «недостаточном взаимодействии огня и движения в процессе наступления»89, и в Харьковском округе.

«Управление отделением в бою еще невысокое», – признавалось и в годовом отчете ОКДВА. При отмеченных в том же документе «непрочной связи» между командиром и нижестоящими подразделениями, «плохой мобильности органов управления» подразделениями (скорее всего батальонных штабов. – А.С.) и «неудовлетворительной» подготовленности ротных ячеек управления («командир роты, как правило, управляет голосом»)90 в Особой Дальневосточной никак не могли хорошо управлять и командиры взводов, рот и батальонов. И только комвойсками САВО А.Д. Локтионов заявил 21 ноября на Военном совете, что управление боем в масштабе стрелковой роты отработано у него «удовлетворительно»…91

Картину общего слабого умения командиров стрелковых подразделений управлять этими последними дополняет выступление замнаркома обороны А.И. Егорова на заседании комиссии Военного совета при наркоме обороны 25 ноября 1937 г., в котором Александр Ильич подчеркнул, что командиры подразделений в РККА не умеют управлять огнем своего отделения, взвода, роты или батальона: «Даже на тактических обычных учениях, где, казалось бы, тактика во всех элементах представлена, в отношении огня ничего нет. Кто как ставит прицел, ставит ли прицел вообще – этого никто не знает. Командир отделения за этим не следит. У командира взвода только одно на языке: «Первое отделение вперед, за мной», дает свисток и т. д.»; о массировании огня нет и речи…92

Есть серьезные основания полагать, что управление хромало тогда и у командиров танковых подразделений (взводов и рот). Ведь в обоих обнаруженных нами документах, характеризующих степень умения командиров-танкистов пользоваться таким важнейшим средством управления, как радиосвязь, это умение оценивается невысоко. Для комсостава танковых войск характерно «отставание в вопросах радиоподготовки», признавал годовой отчет ОКДВА. А командир танковой роты из 18-й механизированной бригады старший лейтенант Булыгин, выступая 18 или 19 октября 1937 г. на активе БВО, указал, что командиры-танкисты недостаточно используют радиосвязь. Из этого же выступления явствует, что, критикуя своих танкистов за то, что «они являются топографически немощными» и «не в достаточной степени овладели картой», комвойсками БВО И.П. Белов имел в виду именно командиров экипажей и подразделений…93

Непосредственные причины этого слабого управления подразделениями видны уже из предыдущего изложения; это – тактическая неграмотность комсостава и плохое владение им техникой управления и организации связи. Так, именно узкий тактический кругозор вынуждал командиров взводов 23-го корпуса теряться (т. е. выпускать из рук управление) при изменениях обстановки; именно элементарное незнание тактики побуждало отделенных командиров подставлять на сентябрьских маневрах бойцов под огонь «противника» и указывать на августовских учениях в 23-м корпусе пулеметчикам места не на флангах, а в центре боевого порядка (так, что, двинувшись вперед, стрелки закрывали оставшимся поддерживать их пулеметчикам сектор обстрела…). Именно плохое владение техникой управления и организации связи побуждало командиров взводов, рот и батальонов игнорировать общепринятый способ управления этими войсковыми единицами – с использованием взводных и ротных ячеек управления (т. е. наблюдателей и связных), батальонных штабов и технических видов связи – и управлять в одиночку, «голосом», «перебегая от одной роты к другой» (многого, естественно, при этом не успевая, а главное, то и дело теряя контроль над общей обстановкой). Правда, в ОКДВА – как дают понять годовые отчеты этой армии и ее 20-го стрелкового корпуса – их к этому вынуждала плохая подготовленность их ячеек управления. Но так как обучение этих последних лежало на самих командирах, неподготовленность ячеек управления свидетельствует прежде всего о непонимании командирами их значения – т. е. все о том же плохом знакомстве с техникой управления и организации связи. В случае с 23-м стрелковым корпусом БВО это непонимание устанавливается однозначно. «Командиры взводов, – отмечалось в приказе комкора-23 № 042 от 2 сентября 1937 г., – как правило, управляют боем непосредственно, ячейки управления не организуют, а при наличии последних их для управления не используют»; командиры рот тоже не желают управлять боем с «подготовленного» (т. е. с располагающего техническими средствами связи, связными и наблюдателями. – А.С.) командного пункта (КП); штабы батальонов для управления войсками также используются слабо…94 Из формулировки приказа командира 45-й стрелковой дивизии КВО № 0122 от 25 августа 1937 г. об итогах проведенной 8—12 августа проверки боевой подготовки («В подготовке взвода слабо отработана организация управления (к[оманди]р взвода сам бегает с флажками»95) можно заключить, что и здесь в неэффективности управления был виноват сам комсостав: ведь «отрабатывать «организацию управления» должен был именно он. Так же, по всей видимости, обстояли дела и в ЛВО: признав 21 ноября на Военном совете, что командиры его округа не всегда умеют правильно использовать свой штаб^96, П.Е. Дыбенко наверняка имел в виду и комбатов…

По меньшей мере во многих случаях плохое владение командирами подразделений техникой управления означало и слабое владение командным языком. О незнании «отделкомами» 23-го стрелкового корпуса БВО уставных команд уже говорилось; в 20-м стрелковом корпусе ОКДВА этот пороком страдали, по-видимому, не только младшие, но и средние командиры – стоявшие на взводах и ротах. «На учениях в поле, – указывалось в годовом отчете корпуса без уточнения, о какой категории комсостава идет речь, – и на службе часто допускается выражение «Давай!» вместо уставных команд, отдача распоряжений производится неконкретно, по форме и тону не в духе требований уставов, что приводит часто к попыткам неисполнения и пререкания»97. В Приволжском округе слабое владение командирами взводов и рот командным языком было общим явлением. «[…] Средний начальствующий состав при постановке задач не очень отчетливо это делал, – сетовал 22 ноября 1937 г. на Военном совете комвойсками ПриВО М.Г. Ефремов (по привычке называя комсостав начсоставом), – не отчеканивал, когда давались распоряжения, была неуверенность»…98 А командующий войсками СКВО С.Е. Грибов заявил, что на «управлении в динамике боя» сказывалось и «слабое знание» командирами (по-видимому, прежде всего подразделений. – А.С.) основ топографии…99

Штабы стрелковых батальонов РККА во второй половине 1937 г. тоже умели управлять исключительно плохо (а не просто «не достигли уровня, требуемого условиями современного общевойскового боя»). Ведь такими они были тогда даже в передовом БВО. «Слабый участок – в подготовке планового тактического звена, в штабном звене, слаба организация управления, неумение использовать всех средств [так в документе. – А.С.] технической связи», – отмечал 3 августа 1937 г. на совещании политработников РККА военком 16-го стрелкового корпуса БВО Р.Л. Балыченко^100 (под «плановым тактическим звеном» и структурами, располагающими «всеми средствами технической связи», можно понимать только штабы, а на июльских тактических учениях, итоги которых и подводил военком, из штабов были задействованы только полковые и батальонные). А батальонные штабы 109-го, 110-го, 111-го и 156-го стрелковых полков 23-го стрелкового корпуса БВО корпусное командование и представители УБП РККА в конце августа прямо признали подготовленными слабо… Характеристика, данная штабам в годовом отчете ОКДВА («штабы малоподвижны и в управлении негибки»), явно относится и к батальонным: ведь ниже в этом документе отмечается «плохая мобильность органов управления» стрелковыми подразделениями (т. е. и штабов батальонов)101.

Что же касается общевойсковых частей и соединений – стрелковых полков, дивизий и корпусов, – то комвойсками СКВО С.Е. Грибов, выступая 22 ноября на Военном совете, прямо указал на «слабое» умение своих командиров полков и дивизий управлять войсками^102. Фактически о том же было сказано и в годовом отчете ОКДВА, констатировавшем «отсутствие у командиров высококачественных навыков и сноровок в области управления войсками в условиях быстро меняющейся обстановки и в условиях значительного насыщения действующих войск техническими средствами борьбы» (словом, в условиях современной войны. – А.С.) и пояснившем, что удовлетворительно его командиры управляют лишь в таком бою, где техника применяется ограниченно. В насыщенном же техникой, настоящем общевойсковом бою они «допускают целый ряд грубых промахов и просчетов»103. Управление в бою не только пехотой, но и разнообразной техникой – это прерогатива не только комбатов, но и командиров стрелковых частей и соединений… По меньшей мере командиров полков имел в виду и комвойсками УрВО Г.П. Софронов, заявивший 22 ноября на Военном совете, что в динамике боя, «как только часть начинает двигаться», комсостав у него теряет управление войсками…104

На освещаемом нашими источниками двустороннем тактическом учении 21 августа 1937 г. полное неумение управлять проявили и командиры 110-го и 111-го стрелковых полков 37-й стрелковой дивизии БВО, бросившие подготовленные для них КП, где имелись все средства связи, и управлявшие посредством беготни от подразделения к подразделению (а также слабо использовавшие для организации управления свой штаб). Приведенное выше свидетельство П.Е. Дыбенко, согласно которому правильно использовать свой штаб командиры не всегда умели тогда и в ЛВО, тоже наверняка относилось и к командирам частей (а может быть, и соединений)…

Эти свидетельства по пяти военным округам, почерпнутые нами из различных источников, но во многом совпадающие и в целом рисующие одинаковую картину откровенно слабого (а не просто «не достигшего уровня, требуемого условиями современного общевойскового боя») умения командиров стрелковых частей и соединений управлять своими войсками, позволяют утверждать, что та же картина была тогда и во всей РККА.

Впрочем, главная нагрузка при обеспечении непрерывного управления частью или соединением в бою ложится уже не на командира, а на штаб. А штабы частей и соединений тоже были подготовлены слабо. Неудовлетворительную подготовленность своих войсковых штабов (или, что то же самое, слабую их сколоченность) отметили больше половины выступивших 21–22 ноября 1937 г. на Военном совете командующих войсками военных округов – комвойсками МВО («наши штабы […] не могут еще четко и планомерно организовать наступательный или оборонительный бои»), КВО, СКВО («в округе только штаб 9-го стрелкового корпуса подготовлен удовлетворительно»), ЗакВО, САВО («на осенних учениях штабы провалились, управление хромало»), УрВО и СибВО^105. Из годовых отчетов БВО и ОКДВА явствует, что к управлению войсками в современном, динамично развивающемся бою войсковые штабы были слабо подготовлены и в этих округах: в первом они «несвоевременно» доводили командирское решение до войск (т. е. медленно готовили боевые документы), а во втором были «малоподвижны и в управлении не гибки»106. (Пропустив 21 августа 1937 г. через тактическое учение 110-й и 111-й стрелковые полки 37-й стрелковой дивизии БВО, работники УБП РККА прямо указали на слабую подготовленность их штабов.)

Непосредственной причиной плохой выучки штабов стрелковых частей и соединений было плохое владение техникой штабной службы – и прежде всего техникой организации связи с войсками и техникой передачи им распоряжений. «Вместо живого общения и помощи войскам постоянные телеграфные разговоры и длинные, всегда запаздывающие и потому никому не нужные документы все еще остаются излюбленными, а часто и единственными формами управления», – указывалось в директиве начальника Генерального штаба РККА командарма 1-го ранга Б.М. Шапошникова от 23 августа 1937 г. А в результате «особенно слабо с организацией руководства войсками в ходе боя»107 (этим, напомним, важнейшим из требований, предъявлявшихся современным – общевойсковым и динамично развивающимся – боем)… «Малоподвижность» и «негибкость» в управлении войсками, характерные тогда для войсковых штабов ОКДВА, закономерно сочетались с неумением их «быстро и безболезненно» переходить с одного вида связи на другой (а также с «неаккуратностью» и «нечеткостью» составлявшейся ими боевой документации и вообще с низкой штабной культурой – проявлявшейся, например, и в том, что абсолютно все они демонстрировали тогда «некультурную, небрежную работу на карте»)108. Наконец, начальники штабов и их оперативных отделов зачастую вообще не занимались организацией связи в бою! Так, на сентябрьских маневрах МВО начальник штаба 3-го стрелкового корпуса «ни разу не поставил по организации связи определенной задачи перед начальником связи и поэтому во время маневров оказался без связи». Другие – как, например, начштаба 4-й стрелковой дивизии на маневрах БВО – «забывали» утвердить план организации связи, т. е. «продумать организацию связи на всю глубину боя»…109

О неудовлетворительности выучки штабов танковых частей и соединений – определявшей слабость управления этими последними – можно судить уже по прямым указаниям годовых отчетов БВО и ОКДВА и докладов, сделанных на ноябрьском Военном совете командующими войсками ЛВО и ЗабВО и командиром 45-го мехкорпуса КВО. Согласно им неудовлетворительно подготовленными (или, что то же самое, плохо сколоченными) в ЛВО тогда был штаб 7-го механизированного корпуса (на сентябрьских окружных маневрах ни командир этого соединения комдив М.Е. Букштынович, ни его штаб «не справились с управлением корпусом», «управление ими в решающий момент было сорвано»), в ЗабВО – штабы и 11-го механизированного корпуса, и мехбригад, в БВО – штабы мехбригад, а в ОКДВА и в 45-м мехкорпусе КВО – штабы и мехбригад, и танковых батальонов^110. Иными словами, мы располагаем прямыми признаниями слабости штабов половины всех мехкорпусов и половины всех мехбригад, имевшихся во второй половине 1937 г. в Красной Армии. Более высокая оценка обнаружена лишь в одном случае: проверив 19–21 августа 1937 г. боевую подготовку 22-й мехбригады КВО, комиссия полковника Л.А. Книжникова отметила, что «функциональная подготовка командиров штабов вполне удовлетворительна»…111 Кроме того, можно полагать, что те командующие войсками округов, которые на ноябрьском Военном совете упоминали лишь о неудовлетворительности выучки их войсковых штабов вообще, имели в виду и штабы танковых соединений. Наконец, мы располагаем хотя и довольно расплывчатым, но зато относящимся к танковым штабам РККА в целом признанием начальника АБТУ РККА Г.Г. Бокиса от 22 ноября 1937 г., согласно которому эти штабы «еще по-настоящему не усвоили вопросов организации управления войсками»112.

Однако о том, что «управление войсками является слабой стороной всей» Красной Армии, высокопоставленный политработник РККА А.Л. Шифрес говорил еще 24 сентября 1935 г. (на разборе больших тактических учений СКВО)!113 К такому же выводу приводят и директивное письмо К.Е. Ворошилова об итогах оперативной подготовки командиров и штабов в 1935-м (от 28 декабря 1935 г.), и доклад А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…». Организация «непрерывного управления» в ходе операции, значилось в первом из этих документов, «в ряде округов и флотов» еще «не получила надлежащего изучения и усвоения». (К числу этих округов относились и самые важные и крупные, располагавшие таким мощным оперативным инструментом, как танковые соединения. Ведь, согласно выступлению начальника Генерального штаба РККА А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря 1935 г., в 35-м так и не удалось отработать на практике организацию связи (а значит, и непрерывного управления) в подвижных армейских группах, костяк которых должны были составлять танковые соединения…) А доклад Седякина констатировал нерешенность проблемы непрерывного управления войсками и на тактическом уровне: «непрерывность управления» «в подвижных [т. е. обычных для современной войны. – А.С.] формах боя» в РККА «еще далека от действительного совершенства». (А.И. Егоров, использовавший материалы седякинского доклада в своем – все-таки в какой-то степени «парадном» – выступлении на Военном совете, смягчил этот вывод при помощи замечательно удобного выражения «в основном» и заявил, что «начсостав и штабы овладели в основном приемами глубокого и непрерывного управления войсками в бою»)…114

Те же самые проблемы оставались в РККА и в 1936-м. «Органы управления, – значилось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», – еще не научились правильно организовывать управление в подвижных фазах операции»; «в динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушается […]». А в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» констатировалось «систематическое недовыполнение требований по изжитию слабых мест в управлении боем»115.

Для первой половины 1937 г. сведениями о качестве управления войсками в оперативном звене мы не располагаем, но в тактическом звене оно по-прежнему было невысоко. «Командир, – значилось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., – нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке»; штабы полков и батальонов «как органы управления боем не сколачивались»….116

Как видим, «уровня, требуемого условиями современного общевойскового боя», управление войсками в РККА не достигало и в «предрепрессионный» период. Проверим этот вывод, сравнивая уже не общие оценки, а те, что относятся к командирам и штабам того или иного конкретного звена.

25 ноября 1937 г. А.И. Егорову пришлось отметить, что командиры стрелковых подразделений в Красной Армии не умели управлять огнем своих отделений, взводов, рот и батальонов. Но то, что во взводе и стрелковой роте «не отработано управление огнем», что в роте и батальоне «управление огнем в условиях подвижного боя и взаимодействия разных видов огневых средств» «находится не на должной высоте», он констатировал еще 8 декабря 1935 г., выступая на Военном совете при наркоме обороны!117 Из 45 освещаемых нашими источниками тактических учений, прошедших в «предрепрессионном» же 1936 г. в частях трех самых крупных военных округов – КВО, БВО и ОКДВА, неумение комсостава управлять огнем было отмечено на 30, а хорошим или хотя бы удовлетворительным было признано лишь в трех случаях (в остальных 13 проверяющие его не охарактеризовали). На то, что в КВО такая картина была тогда нормой, указывает даже годовой отчет этого округа от 4 октября 1936 г., признавший при всей своей «отлакированности», что у командиров стрелковых подразделений «нет еще достаточно прочных навыков в сознательном управлении огнем на боевых стрельбах (стрелковая разведка, оценка и выбор целей, распределение огня, постановка огневых задач)»118. По крайней мере, для командиров рот и батальонов это было тогда нормой и в ОКДВА: согласно годовому отчету самой же этой армии от 30 сентября 1936 г. комроты и комбаты «не научились применять массированный огонь станк[овых] пулеметов в момент огневой подготовки атаки и для поддержки самой атаки»119. А ведь мощь пехотного огня тогда определял именно пулеметный…

Мы видели далее, что в конце августа 1937 г. в 109-м, 110-м и 111-м стрелковых полках 37-й стрелковой дивизии БВО командиры отделений не ставили задач своим снайперам, автоматчикам (бойцам, вооруженным автоматической винтовкой АВС-36), гранатометчикам (бойцам, имевшим ружейные гранатометы, т. е. винтовки с надетой на ствол мортиркой для стрельбы 40,6-мм ружейными гранатами Дьяконова) и пулеметчикам – а последних еще и располагали не на флангах, а в центре боевого порядка (из-за чего, поднявшись в атаку, стрелки закрывали пулеметчикам секторы обстрела). Но до начала чистки РККА подобные промахи в этих частях совершали даже командиры взводов, рот и батальонов! Так, в октябре 1936-го командиры стрелковых рот в 110-м полку точно так же не ставили никаких задач своим пулеметным взводам, а в 109-м и 111-м переставали ставить их сразу же после завязки боя. Судя по годовому отчету 37-й дивизии от 1 октября 1936 г., признавшему неумение комбатов использовать свои пулеметные роты, так же поступали тогда и командиры батальонов. А размещать пулеметы внутри боевого порядка стрелков в 110-м полку в октябре 1936-го считали возможным и командиры пулеметных (!) взводов… В 111-м (другие тогда не проверялись) управление огнем было «слабым местом» командиров отделений, взводов и рот еще и в мае 1937-го^120. Значительная часть их не только плохо умела находить цели и указывать их бойцам или подразделениям, но и (в точности, как и в августе!) не знала команд, применяемых для управления огнем!

Неумение командиров стрелковых подразделений управлять боевыми порядками (и в том числе «взаимодействием огня и движения»), увиденное Ворошиловым и Буденным на сентябрьских маневрах 1937 г. в МВО и БВО, А.И. Седякин характеризовал как типичное для всей РККА (и особенно для МВО!) еще в своем докладе от 1 декабря 1935-го. Характерным оно было тогда и для БВО. На первом из двух тактических учений 1935 г. в этом округе, подробно освещаемых сохранившимися источниками, – учении 27-й стрелковой дивизии под Лепелем 17 марта 1935 г. все управление «взаимодействием огня и движения» (предполагающим чередование бросков и перебежек с залеганием, окапыванием и подготовкой следующего броска огнем) сводилось к «громкому «Вперед», повторяемому всеми от командира батальона до командира отделения». «Недоработанность» «взаимодействия огня и движения» зафиксировали и на втором учении, прошедшем в середине сентября в 43-й стрелковой дивизии под Идрицей…121 То же и в 1936-м: даже на разрекламированных Белорусских маневрах на глазах начальника УБП РККА комсостав 2-й стрелковой дивизии «управлял» атакующими подразделениями так, что вместо «взаимодействия огня и движения» они демонстрировали все то же «огульное, мало осознаваемое по тактическому своему смыслу движение вперед». Судя по указанию А.И. Седякина на то, что «подготовка дивизий и бригад» в БВО отличалась в то время «большой равномерностью», не лучше было и в других соединениях…122 То, что эта проблема возникла отнюдь не в результате начавшихся репрессий, видно даже из годового отчета БВО от 15 октября 1937 г., в котором, как мы видели, значится, что «управление боевыми порядками взвода и роты» «по-прежнему остается [выделено мной. – А.С.] на низком уровне».

Это видно и на примере четырех стрелковых полков лучше других освещаемого источниками 23-го стрелкового корпуса, в которых в августе 1937-го было зафиксировано неумение командиров взводов организовать «взаимодействие огня и движения». То, что в 109-м и 111-м полках «движение пехоты не всегда обеспечено огнем» и что в этом «виноваты к[оманди]ры», комкор-23 К.П. Подлас лицезрел еще на учениях, устроенных им этим частям в октябре 1936-го! То же самое увидел он, и пропустив в мае 1937-го (т. е. опять-таки до чистки РККА) через тактические учения 111-й и 156-й полки: управление накапливанием сил на исходном рубеже и «взаимодействием огня и движения» является «слабым местом» командиров подразделений (причем опять-таки всех, а не одних лишь взводов)…123

Общий «невысокий» уровень «управления отделением в бою», зафиксированный осенью 1937-го в ОКДВА, до начала массовых репрессий был характерен для всей Красной Армии! Младший командир, прямо указывал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, «слабо руководит в бою своей частью» (этой «частью» чаще всего было отделение). «Тактическая подготовка младшего командира, – читаем мы в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., – страдает теми же недочетами, что и подготовка среднего и старшего командира» (а этот последний, отмечалось чуть выше, «нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке»)…124 Что же касается самой ОКДВА, то в обоих ее соединениях, для которых этот вопрос освещается источниками (21-я и 26-я стрелковые дивизии), отделения слабо управлялись и в 1935-м (когда в 21-й «отделкомы» демонстрировали проверяющим незнание… необходимости «взаимодействия огня и движения», а в 26-й – неумение и управлять огнем, и отдавать приказания), и в «дорепрессионном» же марте 1937-го (когда военком 63-го стрелкового полка 21-й дивизии докладывал, что младшие командиры «до сих пор не научились управлять своим подразделением»125).

Мы видели, что плохое умение управлять войсками, свойственное командирам подразделений во второй половине 1937 г., упиралось в их тактическую неграмотность. Но те же отделенные командиры 21-й стрелковой дивизии образца 1935 г., не ведавшие, что атаку надо подготавливать и поддерживать огнем, тоже не знали уставных правил боя мелких подразделений! Младший комсостав пехоты ОКДВА – тот, что осенью 1937-го показывал «невысокое» искусство «управления отделением в бою», – начштаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков аттестовал В.К. Блюхеру как «тактически слабый» еще в марте того же года, до чистки РККА…126 Тактическая неграмотность командиров отделений БВО и МВО – та, что на сентябрьских маневрах 1937-го побуждала их атаковать без поддержки пулеметным огнем, – была реальностью и в конце 1935-го (советский командир отделения, напоминал в ноябре того года работник 2-го отдела Генштаба РККА И.П. Хориков, «не отличается большой тактической грамотностью»), и весной 1936-го (общая подготовленность «большинства младших и средних командиров» пехоты РККА, заключала директива наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., «слабая»)…127

Второй из непосредственных причин характерного для второй половины 1937 г. неумения командиров подразделений управлять войсками мы признали слабое владение техникой управления и организации связи. Но ведь незнание уставных команд, выказанное отделенными командирами 109-го, 111-го и 156-го стрелковых полков на учениях в августе 1937-го, в 109-м проверяющие отмечали и в январе, а в 111-м и 156-м – и в мае того же года, до начала массовых репрессий! В августе 1937-го командиры взводов и рот в этих же и в 110-м полку не уделяли внимания организации ячеек управления и управляли, «перебегая в бою» от одного своего отделения (или взвода) к другому, – но во 2-й стрелковой дивизии того же БВО та же картина была и в июле 1936-го… В 45-й стрелковой дивизии КВО в августе 1937-го взводные тоже «сами бегали с флажками» – но в «дорепрессионном» мае 1936-го там должны были делать это и командиры рот (тоже не сколотившие себе ячейки управления)… В ОКДВА ротные осенью 1937-го тоже, «как правило, управляли» одним «голосом» – но известно, что в 34-й стрелковой дивизии этой армии необходимость иметь в ротах и взводах ячейки управления средний комсостав «нетвердо»128 понимал и осенью 1935-го, в 12-й стрелковой – и осенью 1935-го, и весной 1936-го, в 1-й особой стрелковой – и в апреле 1936-го, в 21-й и 40-й стрелковых – еще и в апреле 1937-го, а в 69-й стрелковой командиры взводов и рот «заменяли» ячейки управления «беготней от подразделения к подразделению»129 или собственным голосом и в октябре 1936-го, и в апреле 1937-го…

Управлением посредством «беготни» в четырех полках 23-го стрелкового корпуса в августе 1937-го занимались и командиры батальонов, не использовавшие, таким образом, свой штаб. Но то же самое показало и батальонное тактическое учение, проведенное (в 286-м стрелковом полку 96-й стрелковой дивизии) при инспектировании в апреле 1935-го 2-м отделом Штаба РККА Украинского военного округа (УВО, который 17 мая 1935 г. разделили на КВО и ХВО). Часть комбатов 77-го стрелкового полка 26-й стрелковой и одного из полков 105-й стрелковой дивизии ОКДВА поступала так и в марте 1936-го, когда эти части были выведены на маневры в Приморье. Судя по докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» (в котором пришлось отметить, что «иногда» «комбат совсем игнорирует своего начальника штаба»130), такое «управление» батальоном было обычным для Красной Армии и осенью 1936-го…

«Непрочная» связь между командиром и нижестоящими подразделениями, характерная осенью 1937-го для той же ОКДВА, тоже не могла быть следствием начавшихся репрессий. Отсутствие у командиров-дальневосточников «необходимых знаний и практических навыков по использованию различных средств связи» фиксировалось опять-таки еще до начала чистки РККА – в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.131.

Характерное осенью 1937-го для командиров-танкистов БВО и ОКДВА слабое владение или недостаточное использование радиосвязи – без которой невозможно эффективное управление танковыми подразделениями, – также отмечалось у них и в 1935-м (когда как минимум в двух из трех мехбригад БВО – в 4-й и 5-й – радиоделом комсостав владел слабо или недостаточно, в 5 из 13 проверенных на этот счет танковых частей ОКДВА – на «неуд», а в остальных 8 – лишь удовлетворительно) и в 1936-м (когда апрельская проверка отделом связи БВО командиров танковых подразделений показала, что радиостанцию они «в основной массе еще не освоили», и когда годовой отчет ОКДВА от 30 сентября и тот признал, что на рации его командиры-танкисты работать умеют «слабо»)132. Больше того, в «предрепрессионном» 1936-м с управлением при помощи радиосвязи у командиров-танкистов плохо было во всей Красной Армии! «Комбаты, комроты и комвзводы», указывал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, «постоянно снимают наушники (радио) в боевой обстановке»…133

Слабое владение комсостава командным языком, осенью 1937-го отмечавшееся в ПриВО и 20-м стрелковом корпусе ОКДВА, еще в последние «предрепрессионные» месяцы было характерно для всей РККА (командный язык, отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., у комсостава «нечеток»134)…

«Слабое знание» комсоставом основ топографии, на которое осенью 1937-го жаловался комвойсками СКВО, еще летом 1936-го отмечалось даже в элитной, «ударной» 2-й стрелковой Белорусской Краснознаменной дивизии имени М.В. Фрунзе и в Приморской группе ОКДВА («наши кадры», подчеркивал в том году В.К. Блюхер, «особые»135, но командиры, назначенные «таежными штурманами», которые поведут дивизии Примгруппы через девственные леса, не умели даже идти по азимуту…). А перед самым началом массовых репрессий – вообще во всей РККА («Топографическая подготовка комсостава», указывалось все в том же письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «еще слабая»136). Мы видели, что осенью 1937-го комвойсками БВО критиковал своих командиров-танкистов за «топографическую немощь». Но в трех из четырех танковых соединений БВО, по которым сохранилась информация об уровне выучки комсостава в этом году (в 3-й, 4-й и 18-й мехбригадах), на слабое знание комсоставом топографии жаловались и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го!

Установленная нами для второй половины 1937-го слабая подготовленность штабов стрелковых батальонов вообще представляла собой одну из самых тяжелых проблем «предрепрессионной» РККА. С батальонными штабами, подытоживал, выступая 9 декабря 1935 г. на Военном совете М.Н. Тухачевский, «обстоит плохо, о чем говорили почти все»137. При нынешней «слабой подготовке» большинства батальонных штабов, отмечалось в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., батальоны «с их штабами» летом могут «по-прежнему» оказаться «слабейшим звеном в системе боевой подготовки армии»138. Штабы батальонов, констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «как органы управления боем не сколачивались» и в начале 37-го…139

То же и в тех округах, по которым мы судили о дееспособности штабов стрелковых батальонов РККА во второй половине 1937 г., – БВО и ОКДВА. То, что в БВО «слабы командиры батальонов, и особенно штабы батальонов», А.И. Седякин констатировал еще в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…»140. В «предрепрессионном» же 1936-м из десяти известных нам случаев, когда при проверках частей и соединений БВО оценивались штабы стрелковых батальонов, четкое управление было отмечено лишь в одном… То, что в ОКДВА подготовленность штабов стрелковых батальонов находилась «на очень низком уровне»141, признал еще годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г., не брезговавший в попытках приукрасить действительность и откровенной ложью! В отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. неудовлетворительность управления стрелковыми батальонами тоже была отнесена на счет именно их штабов. Теми же, что и после начала чистки РККА, были и причины плохого управления с их стороны (малая подвижность и «негибкость» в управлении, т. е. прежде всего неумелое использование различных средств связи). То, что в Приморской группе ОКДВА (объединявшей тогда 10 из 14 стрелковых дивизий Блюхера) батальонные штабы вечно отстают в бою от своих батальонов и теряют управление при каждом перемещении на новый КП, командующий группой И.Ф. Федько констатировал еще 15 мая 1936 г. То же самое значилось и в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.: «Использование штабами всех видов средств связи еще недостаточно. Средства связи в различных условиях обстановки используются недостаточно полно, грамотно и активно»…142

То, что в слабой выучке штабов стрелковых батальонов было виновато отнюдь не начало массовых репрессий, хорошо видно и на примерах конкретных соединений и частей. «Слабая организация управления», отличавшая батальонные штабы 16-го стрелкового корпуса БВО в июле 1937-го, была характерна для них и в июле 1936-го, когда из четырех проверенных УБП РККА батальонов 2-й и 81-й стрелковых дивизий ее зафиксировали в трех… Батальонные штабы 23-го стрелкового корпуса БВО слабой подготовленностью тоже отличались не только в июле 1937-го, но и до начала чистки РККА. Даже в годовом отчете 37-й дивизии этого корпуса от 1 октября 1936 г. признавалось, что «штаб батальона пока является слабым звеном в общей системе подготовки штабов»; проверенными в том же месяце батальонными штабами 109-го и 111-го стрелковых полков – в точности, как и их коллегами из 16-го корпуса в июле 1937-го! – «не полностью использовались все средства связи»…143

Что же касается слабых навыков управления войсками, которые демонстрировали во второй половине 1937-го командиры общевойсковых частей и соединений ОКДВА и СКВО, то, по крайней мере на уровне частей (по соединениям информации нет), это было характерно для РККА и перед началом массовых репрессий. Напомним один из выводов директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.: «Командир нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке…» В случае же с ОКДВА нехватка у командиров частей и соединений навыков управления войсками еще до чистки РККА видна и из отчета штаба этой армии от 18 мая 1937 г., где, как мы помним, отмечалось, что у командиров-дальневосточников «нет необходимых знаний и практических навыков по использованию различных средств связи на различных этапах боя».

Мы видели, что на тактических учениях в августе 1937-го командиры 110-го и 111-го стрелковых полков 37-й стрелковой дивизии БВО не использовали, управляя боем, не только штабы, но даже и оснащенный средствами связи КП – и лично бегали от батальона к батальону. Но в 110-м комполка точно так же управлял боем и в октябре 1936-го – когда использовал своих штабистов в качестве… ординарцев!

Слабая подготовленность штабов общевойсковых частей и соединений, отмечавшаяся в конце 1937-го в большинстве военных округов РККА, также была характерна для Красной Армии и до ее чистки. «Войсковые штабы, – писал 1 декабря 1935 г. наркому обороны М.Н. Тухачевский, – все еще слабы, отставая от развития событий в бою. Кадры штабных командиров слабы по своей подготовке». «Мне кажется, – добавил он, выступая 9 декабря на Военном совете, – что когда хвалят штабы дивизий и полков, то поступают слишком оптимистически. То, что мне приходилось видеть, не так уж хорошо»144. В докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» Тухачевскому также пришлось подчеркнуть, что «общевойсковым штабам – и в первую очередь штабам стр[елковых] дивизий – необходимо резко поднять качество управления в бою». Тезис о том, что управление стрелковыми соединениями «все еще находится на неудовлетворительном уровне», он проиллюстрировал именно примерами непрофессионализма штабистов^145.

То же и в последние перед началом массовых репрессий месяцы. Штабы полков, констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «как органы управления боем не сколачивались»146. А слабая подготовленность тогдашних штабов стрелковых соединений устанавливается по слабой подготовленности их в трех важнейших стратегических группировках РККА – КВО, БВО и ОКДВА. «Подготовленность войсковых штабов по управлению боем в сложных условиях обстановки и местности», указывалось в материалах к отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., «продолжает оставаться» в числе «отстающих звеньев» боевой подготовки («в обстановке значительного насыщения войск техническими средствами, – добавлял подводивший итоги зимнего периода обучения 1936/37 учебного года приказ В.К. Блюхера, – штабы со своей задачей справляются плохо»). «Штабы всех родов войск, – констатировалось в (вполне, напоминаем, объективном) приказе нового комвойсками КВО№ 0100 от 22 июня 1937 г., – на сегодня не являются мобильными и подвижными органами управления и слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем». Ну, а то, что не лучше обстояли дела и в БВО, следует из формулировки годового отчета этого округа от 15 октября 1937 г., согласно которой «общим слабым местом» войсковых штабов «продолжает оставаться» [выделено мной. – А.С.] «несвоевременное доведение» командирских решений «до войск» (т. е. одна из главных задач штабов. – А.С.)…147

Как видим, слабой подготовленностью штабов общевойсковых частей и соединений еще до чистки РККА отличались и те конкретные округа, где на нее жаловались в конце 1937-го. В добавление к сказанному выше о КВО укажем:

– что слабую или просто неудовлетворительную работу показали и все штабы стрелковых соединений (6-го и 8-го стрелковых корпусов и 44-й и 51-й стрелковых дивизий) и один из четырех штабов стрелковых частей (153-го стрелкового полка 51-й дивизии; остальные три получили «удовлетворительно»), проверенных там 2-м отделом Штаба РККА весной 1935-го;

– что в конце 1935 г. начальник штаба 15-го стрелкового корпуса «сделал вывод, что с таким штабом воевать нельзя», и

– что согласно даже «отлакированному» годовому отчету КВО от 4 октября 1936 г. штабы стрелковых полков там плохо организовывали связь (т. е. обрекали себя на потерю управления войсками), а стрелковые дивизии на марше управлялись «неплохо», но в бою «несколько слабее» (т. е. плоховато!) и осенью 1936-го…148

В добавление к сказанному выше о БВО укажем:

– что «с обеспечением задуманного командиром маневра, а также – с контролем за действиями войск» (словом, с управлением боем. – А.С.) «не справлялись» и все штабы стрелковых частей и соединений (27-й стрелковой дивизии и ее 79-го и 80-го стрелковых полков), проверенные там 2-м отделом Штаба РККА весной 1935-го, и

– что согласно сводке политуправления БВО от 1 октября 1935 г. «недостаточную организованность и четкость в деле управления войсками» войсковые штабы там показывали и на сентябрьских маневрах 1935-го…149

В дополнение к сказанному выше об ОКДВА (где осенью 1937-го войсковые штабы были «малоподвижны и в управлении не гибки») укажем:

– что штабы стрелковых дивизий – по признанию даже годовых отчетов ОКДВА от 21 октября и 18-го стрелкового корпуса от 10 октября 1935 г.! – «не справлялись» там с управлением в типичной для Дальневосточного театра горно-лесистой местности, «отставали от обстановки и запаздывали с передачей распоряжений», «не вполне» владели «формами гибкого и непрерывного управления, особенно в напряженной и быстро изменяющейся обстановке» и осенью 1935-го^150;

– что плохо организовывали связь (а значит, были «малоподвижны и в управлении не гибки». – А.С.) и все штабы стрелковых полков (35-й, 40-й и 69-й стрелковых дивизий), проверенные там командованием дивизий или армии летом – осенью 1936-го;

– что штабы большинства стрелковых корпусов (20-го, 26-го и 43-го), а также обеих стрелковых дивизий (34-й и 35-й), по которым нашлась соответствующая информация, были там не сколочены (а значит, «малоподвижны и в управлении не гибки». – А.С.) и осенью 1936-го…

В еще одном округе, где осенью 1937-го были слабы штабы частей и соединений, – СКВО, слабые навыки практической работы в сложных формах боя штабисты (как признал 9 декабря 1935 г. на Военном совете сам комвойсками этого округа Н.Д. Каширин) выказывали и в сентябре 1935-го, на больших тактических учениях в районе Краснодар – Новороссийск. Штабы стрелковых частей СКВО то же самое показали и в сентябре 1936-го на окружных маневрах в районе Крымской. Пронаблюдав там работу штабов полков 74-й стрелковой дивизии и 66-го стрелкового полка 22-й стрелковой, комдив М.А. Рейтер из УБП РККА констатировал, что они «еще не подготовлены к управлению сложными скоротечными боями»…151

Непосредственные причины слабой подготовленности штабов общевойсковых частей и соединений второй половины 1937 г. – слабое владение техникой штабной службы и организации связи – для РККА также были характерны еще и в «предрепрессионный» период. О том, что советским штабистам не хватает конкретных практических навыков осуществления своих функций, а штабам в целом – сколоченности, напоминалось, в частности, в письме начальника политуправления ОКДВА Л.Н. Аронштама К.Е. Ворошилову от 4 февраля 1935 г. «Кто и кому передает предварительные распоряжения, кто наносит обстановку на карту, кто в это время готовит посыльных, кто готовит связистов к выходу для проведения новых линий связи, кто одновременно готовит указания по тылу и целый ряд других одновременно подготавливаемых данных по организации боя» – все это, подчеркивал Аронштам, до сих пор неясно^152. М.Н. Тухачевскому о том, что «надо выработать практического штабного работника», пришлось напоминать еще и 9 декабря 1935 г. на Военном совете. «Штабной командир, – указал маршал, – если дело пахнет боем, должен сразу забеспокоиться, проверить, действуют ли телефоны, работает ли радио, подготовлены ли ординарцы, имеется ли нужное количество посыльных, находятся ли войска там, где он считает, что они должны быть, или не находятся, что делают соседи и пр. Казалось бы, наши командиры имеют боевой опыт, но почему-то все эти моменты забываются в поле. Получается, положим, приказ, а штаб сталкивается с тем, что не развернута радиостанция, не так проложены кабели, нет посыльного и пр.»153. Из доклада того же Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» видно, что нерациональная организация работы с документами и невнимание к работе связи для штабов советских стрелковых полков, дивизий и корпусов была характерна и в 36-м. А согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. штабы полков не были сколочены (а значит, не отработали как следует технику штабной службы и организации связи) еще и перед самым началом массовых репрессий. С большой долей уверенности можно сказать, что техникой штабной службы и организации связи толком не овладело тогда и большинство штабов стрелковых дивизий: в обоих, о которых мы обнаружили подробную информацию за первую половину 1937-го, – штадиве-6 (МВО) и штадиве-21 (ОКДВА), – дело обстояло именно так. При этом комдив-21 комбриг И.В. Боряев, выслушав 19 февраля 1937 г. на партсобрании управления и штаба дивизии, что в штадиве:

– не добиваются «постоянного знания обстановки и сведений о противнике»;

– не проявляют «достаточной сообразительности в использовании средств связи для передачи распоряжений»;

– плохо отрабатывают документы – выходящие с опозданием, отличающиеся многословием и вообще не блещущие качеством;

– «забывают» информировать об обстановке не только вышестоящий штаб и соседей, но и соседние отделы своего штаба;

– что «на сегодняшний день штаб полностью не сколочен»,

счел все-таки необходимым заявить, что штадив-21 «по своей работе и культурности, несомненно, стоит выше штабов наших частей и многих других», которые он, Боряев, знает!154

Из-за несовершенства техники штабной службы, констатировалось в директиве начальника Генштаба РККА от 23 августа 1937 г., «особенно плохо с организацией руководства войсками в ходе боя». Но точно так же было и в 1935-м (вспомним заключение М.Н. Тухачевского о том, что войсковые штабы «отстают от развития событий в бою»), и в 1936-м («благодаря несовершенству штабной работы, – отмечалось в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. «Об итогах боевой подготовки за 1936 год…», – все еще много времени теряется на передачу приказов и донесений»155)…

Из конкретных округов, к технике штабной службы в частях и соединениях которых во второй половине 1937-го предъявлялись конкретные претензии, нам известна лишь ОКДВА – где, как мы видели, штабы с трудом переходили в ходе боя с одного вида связи на другой, «нечетко» и «неаккуратно» составляли документы и демонстрировали «некультурную» и «небрежную» работу на карте. Но ведь то же самое отмечалось там и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го! Еще раз напомним один из выводов отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.: «Использование штабами всех [выделено мной. – А.С.] средств связи еще недостаточно. Средства связи в различных условиях обстановки [а изменение этой последней как раз и вынуждало переходить с одного вида связи на другой. – А.С.] используются недостаточно полно, грамотно и активно…» Во всех штабах стрелковых частей и соединений ОКДВА, по которым за первую половину 1937-го сохранились соответствующие сведения (штадивах-21, -35 и -105 и штабах полков 35-й и 105-й стрелковых дивизий), невысоким было и качество штабной документации. Что же до качества работы на карте, то характерно, на наш взгляд, что в «дорепрессионном» 1936-м в той единственной стрелковой дивизии ОКДВА, которая освещена источниками с этой стороны (40-й), начальники штабов всех (!)стрелковых полков не знали условных обозначений, используемых при нанесении обстановки на карту…

Вывод, сделанный в ноябре 1937-го Г.Г. Бокисом о том, что штабы танковых частей и соединений «еще по-настоящему не усвоили вопросов организации управления войсками», А.И. Седякиным был сделан еще до начала массовых репрессий, в декабре 1935-го! Правда, отмечая в своем докладе «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», что «из года в год наблюдаются недостаточные навыки командиров мехчастей и соединений» «организовать бесперебойное управление, особенно на форсированном марше и в сложном бою», он упоминал только командиров, но явно имел в виду и штабы. Ведь в следующей же строчке он писал о «недостаточных навыках командиров мехчастей и соединений» «наладить боевое и материальное обеспечение действий мехвойск»156, а этим должны были заниматься именно штабы… Вывод Бокиса мог быть сделан и в октябре «дорепрессионного» же 1936-го. Штабы мехбригад и мехкорпусов, отмечал тогда в своем докладе «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, зачастую не имеют связи с подчиненными и вышестоящими штабами и плохо информированы о ходе боя. Но ведь, не имея связи и информации об обстановке, невозможно эффективно управлять войсками…

То, что танковые штабы слабо управляли войсками и до начала чистки РККА, видно и на примерах тех конкретных округов и соединений, где на эти штабы жаловались осенью 37-го. Командир и штаб 7-го механизированного корпуса ЛВО «не справились с управлением» соединением не только на сентябрьских маневрах 1937-го, но и на маневрах ЛВО 18–26 сентября 1935 г. в районе Дно – Порхов – Псков, когда «недостаточные навыки» организации «бесперебойного управления, особенно на форсированном марше и в сложном бою», привели к тому, что бой корпуса «протекал стихийно»…157

«Нечеткая сколоченность штабов мехбригад», отличавшая осенью 37-го БВО, тоже не была результатом начала чистки РККА: в годовом отчете этого округа от 15 октября 1937 г. прямо указано, что она «осталась» в наследство от предшествующего периода^158. Это подтверждается и тем, что единственный из «предрепрессионных» штабов мехбригад БВО, выучка которого освещена источниками, – штаб 4-й механизированной бригады – был слабо подготовлен и весной 1935-го (когда тратил на составление и передачу приказов и донесений в 3–5 раз больше времени, чем положено), и весной 1937-го (когда в бригаде все вообще штабы «не умели организовать и обеспечить проведение в жизнь решения командира»)…159

В 45-м механизированном корпусе КВО осенью 37-го не были сколочены (и, значит, не могли эффективно управлять войсками) штабы батальонов и бригад, но «предрепрессионной» осенью 1936-го неспособность обеспечить эффективное управление была характерна для всех танковых штабов И.Э. Якира! Ведь то, что «общий уровень подготовки комсостава и штабов специальных родов войск [т. е. автобронетанковых войск и ВВС. – А.С.] все еще не вполне соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляют бурно растущие воздушный флот и мотомехвойска», признавалось даже в безумно приукрашивавшем действительность годовом отчете КВО от 4 октября 1936 г.!160

В ОКДВА – где осенью 37-го штабы танковых батальонов были плохо и сколочены и подготовлены вообще, – эти штабы были не в состоянии управлять подразделениями и осенью 1935-го (когда они не могли обеспечить надежную связь с ротами и недостаточно быстро передавали распоряжения), и осенью 1936-го (когда даже согласно годовому отчету самих автобронетанковых войск ОКДВА к управлению боем батальона были «подготовлены слабо», а согласно отчету ОКДВА от 30 сентября в большинстве своем вообще были подготовлены «неудовлетворительно»161), и весной 1937-го (когда комсостав этих штабов был слабо подготовлен по радиосвязи – этому основному средству управления танкового штаба). Штабы обеих мехбригад ОКДВА – осенью 37-го также слабо подготовленные и слабо сколоченные – должны были быть такими еще и весной: ведь радиосвязью тогда плохо владели и их работники. Результаты работы штаба 23-й мехбригады летом 1936 г. даже годовой отчет автобронетанковых войск ОКДВА признал «неудовлетворительными»162.

Б. Артиллерийские

Стрелково-артиллерийская выучка. Судя по ноябрьским выступлениям командующих войсками КВО, ЛВО и ЗабВО и подготовленной «за начальника артиллерии» ОКДВА майором Н.С. Касаткиным «Справке-докладе по боевой подготовке артиллерии ОКДВА в 1937 г.», советские командиры-артиллеристы умели тогда решать лишь простые огневые задачи, т. е. поражать лишь те цели, которые находились на знакомой местности, были отчетливо наблюдаемы и поражение которых не было затруднено никакими другими факторами. В ОКДВА стрельбу по ненаблюдаемым целям слабо отработала даже корпусная артиллерия, которая должна была сталкиваться с ними особенно часто! Для решения сложных огневых задач командирам не хватало знания теории стрельбы, позволявшего использовать необходимый при стрельбе по ненаблюдаемой цели аналитический метод подготовки данных и творчески применять правила стрельбы. Вместо теории в их багаже были лишь механически зазубренные применительно к типовым случаям правила стрельбы («крупнейшим» из недостатков советской артиллерии, отмечал 22 ноября 1937 г. на Военном совете начальник артиллерии РККА комкор Н.Н. Воронов, является «шаблон и стремление к нему»163)… А командиры орудий полковой артиллерии ОКДВА к концу 37-го не умели даже корректировать стрельбу прямой наводкой!

Однако умение решать лишь простые и типовые огневые задачи советских командиров-артиллеристов отличало и в «предрепрессионный» период. Знание комсоставом артиллерии теории стрельбы, отмечал, выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, А.И. Егоров, все еще «недостаточно для обоснования правил стрельбы» (а значит, и для умения применять эти правила в сложных случаях. – А.С.)…164 А прошедшие в сентябре – октябре 1936-го Всеармейские стрелково-артиллерийские состязания командиров батарей наземной и зенитной артиллерии выявили, что математическая подготовка комбатров полковой и дивизионной артиллерии (т. е. большинства советских командиров батарей) не позволяет им свободно справляться с аналитическим методом подготовки данных для стрельбы, а значит, и с решением сложных огневых задач (тем более что часть комбатров еще и с трудом ориентировалась в незнакомой местности!).

Артиллерию, подчеркивал 21 ноября 1937 г. на Военном совете комвойсками КВО И.Ф. Федько, надо научить «готовить артданные в ночных условиях»; кроме того, напоминал он, «мы приучили артиллерию стрелять по прекрасно видимым мишеням, чего в боевой обстановке не будет»…165 Но готовить данные для стрельбы по плохо или вовсе не видимым целям комсостав артиллерии Киевского округа не умел и в 1935—1936-м. Ведь в 1935-м – как признавалось даже в отчете КВО за этот год – он все еще не ликвидировал свою «математическую [а значит, и теоретическую. – А.С.] малограмотность». А в докладе политуправления КВО от 5 мая 1936 г. прямо отмечалось, что «стрельбы при сложных условиях дают в большинстве своем неудовлетворительные результаты»…166

То же и с другим округом, где после начала массовых репрессий отмечали неумение командиров-артиллеристов решать сложные огневые задачи, – ОКДВА. На не дававшую проводить стрельбы в сложных условиях «недостаточную теоретическую подготовленность старшего н[ач]состава и [недостаточную же. – А.С.] математическую грамотность остального н[ач]состава» начальник артиллерии этой армии В.Н. Козловский жаловался еще 14 октября 1935 г; то же самое отмечалось и в докладе помощника начальника 2-го отдела штаба ОКДВА майора В. Нестерова от 8 ноября 1936 г. «О боевой подготовке артиллерии ОКДВА в 1936 году»: комсостав «плохо знает теорию стрельбы – это основной тормоз в стр[елково-]артиллерийской подготовке к[ом]с[остава] артиллерии»…167 Ну, а в «Материалах по боевой подготовке артиллерии», подготовленных в штабе ОКДВА (или в аппарате ее начарта) в апреле 1937-го, и в приказе В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года мы вообще читаем почти те же самые фразы, что и в составленной уже после начала чистки РККА «Справке-докладе» Н.С. Касаткина: стрелково-артиллерийская выучка командиров-артиллеристов «чрезвычайно элементарна»; аналитическими методами подготовки исходных данных овладело только «незначительное количество командиров»; комсостав справляется лишь с теми стрелковыми упражнениями, которые проводятся в простых условиях – и «теряется в сложных»…168

Что же до констатировавшегося в октябре 37-го неумения командиров орудий полковой артиллерии ОКДВА корректировать даже стрельбу прямой наводкой, то слабая подготовленность младшего комсостава полковой артиллерии отмечалась там (в «Материалах по боевой подготовке артиллерии») еще и в «дорепрессионном» апреле.

Тактическая выучка. Представление об уровне, достигнутом здесьво второй половине 1937 г., можно, думается, получить по признаниям годового отчета БВО: «Командный состав артиллерии в тактическом отношении подготовлен недостаточно. Взаимодействие артиллерии с другими родами войск отработано слабо.

Недоработана техника и практика сосредоточения массового огня.

На низком уровне разведка ненаблюдаемых целей, плохо с артиллерийским наблюдением и разведкой»169.

В самом деле, о том, что взаимодействие артиллерии с пехотой и танками не отработано, на ноябрьском Военном совете говорили командующие войсками и КВО («Это является самым слабым вопросом»), и ЛВО («Взаимодействия с пехотой, танками […] как правило, нет»), и ЗабВО («Слабой областью […] является огневое сопровождение танков в рамках дивизии – корпуса»); фактически признал это и начальник артиллерии РККА Н.Н. Воронов. А К.Е. Ворошилов прямо заявил, что «плохое взаимодействие артиллерии не только по вине общевойсковых начальников, но и по вине артиллерийских начальников» отличает всю РККА, что «взаимодействие артиллерии с пехотой и другими родами войск остается слабым» во всей РККА^170.

Только в годовом отчете ОКДВА утверждалось, что взаимодействие с пехотой артиллерия отработала удовлетворительно, а с танками хоть и одним из двух методов, но тоже удовлетворительно. Однако приписать своим командирам-артиллеристам хотя бы удовлетворительное в целом умение массировать огонь артиллерии не решились и составители этого отчета: удовлетворительно, признавалось в нем, умеют планировать только огонь дивизиона, а огонь артиллерийской группы – уже хуже. Подобное положение дел в двух крупнейших округах – БВО (считавшемся, напомним, передовым) и ОКДВА – позволяет заключить, что слабое в целом умение массировать артогонь было характерно тогда для комсостава артиллерии всей РККА.

Ну, а то, что для него было характерно и невнимание к организации разведки и наблюдения, – это признал тогда и начальник артиллерии РККА Н.Н. Воронов. «Не умеем организовать разведку и использовать своевременно данные этой разведки», – отмечал он 22 ноября 1937 г. на Военном совете и приводил примеры полной тактической беспомощности, проявленной на осенних опытных учениях в двух округах командирами из частей артиллерии большой мощности. Не сумев организовать разведку целей, они развертывали свои 203-мм гаубицы «как-нибудь», так и не зная, где расположены долговременные укрепления, которые им предстоит обстреливать! Естественно, «пришлось потом […] менять огневые позиции»… «Очень плохо обстоит у нас дело», продолжал Воронов, и «с артиллерийским наблюдением. Артиллеристы [из дальнейшего изложения видно, что начарт имел в виду и командный состав. – А.С.] до сих пор наблюдать не умеют, они научились наблюдать лишь за разрывами». «А ведь опыт войны показывает, что хорошее артиллерийское наблюдение способно вскрывать намерения противника в тактическом и оперативном масштабе [а значит, и помочь организовать срыв этих намерений при помощи артиллерийских средств. – А.С.]»171.

Из того же выступления Н.Н. Воронова видно, что комсостав артиллерии РККА «очень плохо» усвоил и организацию оборудования и маскировки огневых позиций – особенно для 45-мм противотанковых пушек. «[…] Опыт белорусских и московских маневров показывает, что мы эти орудия очень неумело применяем в обстановке, близкой к боевой. Если мы эти орудия в первые дни войны будем применять так открыто, то они будут быстро подавляться противником»172.

Таким образом, тактическая слабость комсостава советской артиллерии во второй половине 1937 г. определялась слабым его умением:

– организовать взаимодействие с другими родами войск;

– массировать огонь артиллерии;

– организовать артиллерийскую разведку и вести наблюдение и

– организовать оборудование и маскировку огневых позиций.

Но слабое умение командиров-артиллеристов наладить взаимодействие с пехотой и танками было характерно для РККА и в «предрепрессионный» период. Так, в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г. выражалось опасение, что артиллерийские дивизионы с их штабами «по-прежнему [выделено мной. – А.С.] окажутся летом слабейшим звеном в системе боевой подготовки армии»173. А ведь практическое взаимодействие с другими родами войск в артиллерии осуществлялось именно на уровне дивизиона! О том, что «слабой стороной подготовки арт[иллерийских] дивизионов следует признать совершенно недостаточную тактическую их работу совместно с пехотой», М.Н. Тухачевский докладывал К.Е. Ворошилову и 7 октября 1936 г.174. Да и из тезиса, озвученного 27 ноября 1937 г. самим Ворошиловым («Взаимодействие артиллерии с пехотой и другими родами войск остается [выделено мной. – А.С.] слабым […]»), следует, что организовать такое взаимодействие советские артиллеристы плохо умели и до начала чистки РККА…

Это хорошо видно и на примерах конкретных военных округов, чье командование жаловалось на эту проблему осенью 37-го. Так, в КВО организация взаимодействия артиллерии с другими родами войск «слабым вопросом» была и в 1936-м. Ведь даже в безумно «отлакированном» годовом отчете этого округа от 4 октября 1936 г. признавалось, что командир артдивизиона (т. е. практический организатор этого взаимодействия. – А.С.) «еще не может быть признан хорошо подготовленным» и что «тактическое применение батальонных и полковых орудий» (предназначавшихся для действий в постоянном и непосредственном контакте с пехотой!) отработано «слабо»175. Как заключал весьма объективный приказ нового комвойсками округа И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г., «главнейших вопросов взаимодействия» с другими родами войск «комсостав всех степеней» артиллерии КВО «не отработал» и к началу чистки РККА^176.

В одной из двух артиллерийских частей БВО, о чьей выучке в 1936 г. сохранились более или менее подробные сведения – в 37-м артиллерийском полку 37-й стрелковой дивизии, – организация взаимодействия с пехотой еще в октябре была слабой однозначно (инспектировавшие отметили тогда, что проверенный ими штаб дивизиона даже перед боем организует такое взаимодействие лишь «удовлетворительно», а в процессе боя – «несколько хуже» и что полк «не всегда» обеспечивает огнем «движение пехоты»177). А в другой части – 33-м артполку 33-й стрелковой дивизии – такая организация была слабой более чем вероятно: ведь практические организаторы взаимодействия – штабы дивизионов – еще к июлю 1936-го были там вообще не сколочены…

Даже если считать сообщение отчета ОКДВА за 1937 г. об удовлетворительной отработке взаимодействия артиллерии с пехотой и танками приукрашивающим действительность, то и тогда реальная картина окажется не хуже той, что была в армии Блюхера в «предрепрессионный» период. Ведь в октябре 1935 г. начарт ОКДВА В.Н. Козловский прямо признавал, что его артиллеристы не обеспечили «должной спайки в совместной работе артиллерии и танков» и что у них «отстает» «организация и осуществление поддержки контрударов (т. е. организация взаимодействия и с пехотой. – А.С.»)178. Удовлетворительно взаимодействовать с пехотой и танками артиллеристы Блюхера не могли и в первой половине 1937-го: в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. констатировалась неудовлетворительность выучки штабов артдивизионов, а действия орудий сопровождения танков и пехоты признавались наиболее слабым местом взаимодействия родов войск…

Слабым умением массировать огонь комсостав советской артиллерии тоже отличался и в 1935—1936-м. Выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, А.И. Егоров указал, что в артиллерийских дивизионах и группах «не отработано управление огнем» (а, как напоминал в своем приказе № 03 от 6 января 1935 г. И.П. Уборевич, «управление огнем див[изио]на – группы есть основа управления огнем массированной артиллерии»)179. «Артиллерия дивизии, – констатировалось в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», – теоретически управление массовым огнем […] отработала, однако практически [выделено мной. – А.С.] этот важный вопрос во всех частях [выделено мной. – А.С.] еще не разрешен и не закреплен»…180

В отдельно взятом БВО «техника и практика сосредоточения массового огня» тоже должна была быть «недоработана» не только осенью 37-го, но и в 1935—1936-м. Ведь в 35-м управление огнем артдивизиона и артгруппы в этом округе было отработано (и то если верить частично заинтересованной инстанции – отчету политуправления БВО от 21 октября 1935 г.) только удовлетворительно. Явно не улучшилось положение и в 1936-м: ведь все тогдашние штабы артдивизионов БВО, о которых нам что-то известно, были подготовлены либо только удовлетворительно (в проверенном в октябре дивизионе 37-го артполка 37-й стрелковой дивизии), либо на «неуд» (проверенные в июле штабы дивизионов 33-го артполка 33-й стрелковой дивизии были вообще не сколочены).

Умение массировать артогонь отнюдь не ухудшилось с началом чистки РККА и в ОКДВА, даже еслисообщение отчета последней за 1937 г. об удовлетворительном планировании огня дивизиона и преувеличено. Оно не могло удаться и в первой половине 37-го: ведь согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. и штабы артдивизионов, и штабы артполков и артгрупп, и 11 из 13 штабов начальников артиллерии стрелковых дивизий – словом, все основные звенья, планирующие сосредоточение артогня, в армии Блюхера тогда были подготовлены неудовлетворительно!

Нежелание или неумение командиров-артиллеристов организовать артиллерийскую разведку инспектор артиллерии РККА Н.М. Роговский констатировал и в декабре 1935-го. При этом, по В.Н. Козловскому, в ОКДВА «слабым местом штабов артиллерии» разведка была тогда «из-за малого тактического кругозора штабных командиров, зачастую не знавших, где и что надо искать»…181 В единственном сохранившемся от «предрепрессионных» лет источнике, всесторонне освещающем выучку артиллерийской части БВО – акте инспекторского смотра боевой подготовки 37-го артполка 37-й стрелковой дивизии в октябре 1936 г., – мы сразу же натыкаемся на слова: «Недостаточное внимание уделено арт[иллерийской] разведке как на марше, так и во время боя»…182 В артиллерии КВО, как подытоживалось в приказе нового комвойсками этого округа № 0100 от 22 июня 1937 г., «вопросы организации и ведения разведки в процессе боя всеми средствами в условиях незнакомой местности» были «не отработаны» и к началу чистки РККА…183

Из фразы, произнесенной в ноябре 1937-го Н.Н. Вороновым («Артиллеристы до сих пор [выделено мной. – А.С.] наблюдать не умеют» […]»), явствует, что с наблюдением у комсостава артиллерии РККА дело не ладилось тоже еще до начала массовых репрессий.

Ну, а что касается неумелого выбора и маскировки огневых позиций, то случайно ли, что в том единственном случае, когда наши источники освещают и эту сторону выучки комсостава «предрепрессионной» артиллерии РККА, этот комсостав опять-таки оказался не лучше, чем комсостав образца осени 1937-го? Инспектирование 37-го артполка 37-й стрелковой дивизии БВО в октябре 1936 г. выявило, что развертывание батарей «происходит шаблонно, без учета обстановки и местности»…184

Техническая выучка. Согласно отчету ОКДВА за 1937 г. материальную часть орудий ее командиры-артиллеристы усвоили (и то «в целом») лишь удовлетворительно, а боеприпасы изучили даже несколько хуже, чем удовлетворительно. Знание своей техники комсоставом артиллерии БВО, констатировалось в годовом отчете этого округа от 15 октября 1937 г., «еще во многих случаях неудовлетворительно»185. Во 2-м дивизионе 19-го артиллерийского полка 19-й стрелковой дивизии МВО – признанном той осенью лучшим в своем округе – в сентябре 1937 г. и то имел место случай вывода из строя 122-мм гаубицы «вследствие плохого знания комсоставом материальной части артиллерии»…186

Но если осенью 1937-го знание комсоставом артиллерии БВО своей техники было неудовлетворительным «во многих случаях», то в «предрепрессионном» 1936-м – во всех! Во всех стрелковых дивизиях, в которых отдел артиллерии БВО проверял в том году состояние материальной части артиллерии (а таких было 7 из имевшихся 12), командиры-артиллеристы либо не выдержали прямой проверки знания мат-

части, либо не умели проводить техосмотр орудий и приборов (что также указывает на плохое знание техники).

«[…] Техническая подготовка н[ач]с[остава] артиллерии – плохая», – прямо писал в докладе «О подготовке артиллерии ОКДВА в 1936 году» майор В. Нестеров из 2-го отдела штаба ОКДВА (как видно из контекста, под «начсоставом» он подразумевал не только технический, но и командный состав). Если даже сообщение отчета ОКДВА за 1937 г. об удовлетворительном «в целом» усвоении комсоставом матчасти орудий и является преувеличением, то и тогда в «предрепрессионном» 36-м дела обстояли не лучше. «Усвоение матчасти, – писал Нестеров, – слабое, знание снарядов и взрывателей [как и после начала чистки РККА! – А.С.] – неудовлетворительное […]»…187 Явно не лучше, чем после начала массовых репрессий, обстояли тут дела и в начале 1937 г. «Техническая подготовка ком[андного] состава и в первую очередь знание своей материальной части, – значилось в «Материалах по боевой подготовке артиллерии», подготовленных штабистами ОКДВА в апреле 37-го, – лучше, чем в прошлом году, но еще слабы»…188

В. Командиры инженерных войск

Сведениями об уровне выучки, достигнутой ими во второй половине 1937 г., мы располагаем лишь отрывочными и лишь по ОКДВА, где была тогда явно неудовлетворительной тактическая выучка комсостава инженерных войск. Ведь даже в годовом отчете этой армии признавалось, что он лишь эпизодически и крайне некачественно ведет инженерную разведку (да и добытые разведданные в своих решениях не учитывает), а саперными подразделениями в бою управляет так, что они быстро отрываются от войск, продвижение которых должны обеспечивать. А у младших командиров там недоставало и специальной выучки: они недостаточно деятельно и недостаточно сноровисто руководили даже такими обычными для инженерных войск работами, как наведение мостов…

Нам не удалось обнаружить какие-либо сведения об уровне выучки комсостава инженерных войск ОКДВА в 1936-м и первой половине 1937-го. Но отчеты за 1935-й – инженерных войск ОКДВА от 8 октября и самой ОКДВА от 21 октября 1935 г. – тоже признавали недостаточность его тактической выучки. В частности, своими подразделениями в бою этот комсостав слабо управлял еще и тогда…

Г. Командиры войск связи

Сведения об уровне их выучки во второй половине 1937-го нами также обнаружены лишь отдельные – и лишь по двум округам. У командиров-связистов ОКДВА тогда явно хромала тактическая выучка: если комсоставу отдельных частей связи годовой отчет этой армии поставил здесь лишь «удовлетворительно», то комсоставу подразделений связи стрелковых частей (носившему скрещенные молнии со звездочкой не на черных, а на малиновых, пехотных петлицах) и артиллерийских частей – и вовсе «неуд». Выучку же младших командиров-связистов – по всей видимости, как тактическую, так и специальную – к октябрю, согласно отчету, удалось дотянуть лишь до удовлетворительного уровня. То, что «оперативно-тактическая подготовка продолжает оставаться слабым звеном в общей подготовке командиров-связистов», признал и годовой отчет БВО…189

Но примерно так же – у командиров отдельных батальонов связи, начальников связи стрелковых полков и командиров рот связи как удовлетворительная, а у всех остальных как неудовлетворительная – тактическая выучка комсостава войск связи ОКДВА оценивалась и в годовом отчете этих войск от 7 октября 1935 г. Прошедшее 14–17 июля 1936 г. учение войск связи Приморской группы ОКДВА показало, что «неуд» по тактике надо ставить и командирам батальонов: они не умели организовывать связь в продолжение всего – перемещавшегося в пространстве – боя. Из отчета войск связи Примгруппы за зимний период обучения 1936/37 учебного года от 24 апреля 1937 г. и отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. видно, что требованиям современной войны с ее быстрыми изменениями обстановки тактическая выучка командиров-связистов Блюхера не отвечала и перед самым началом чистки РККА. Комсостав отдельных батальонов связи «не научился гибко маневрировать связью»190, а средние командиры батальонов связи стрелковых корпусов Примгруппы еще и плохо умели ориентироваться на местности, отрабатывать полевую документацию и работать в ночных условиях. Комсостав рот связи стрелковых полков и взводов связи стрелковых батальонов Примгруппы (в которой служило почти две трети блюхеровских связистов с малиновыми петлицами) точно так же не умел «гибко маневрировать связью» и не имел навыков в организации связи в сложной обстановке; командиры-связисты, служившие в артиллерийских полках Примгруппы, вообще были подготовлены неудовлетворительно… Картина явно не лучшая, чем осенью 37-го!

То, что в БВО тактическая выучка командиров-связистов тоже хромала еще и до чистки РККА, – это видно уже из самой процитированной выше формулировки отчета этого округа за 1937 год…

2. ВОЙСКА

А. Пехотинцы

Тактическая выучка. Наглядную картину тактической выучки бойцов и подразделений пехоты РККА во второй половине 37-го дал в своем выступлении 27 ноября на Военном совете К.Е. Ворошилов. Правда, непосредственно эта характеристика относилась лишь к пехоте БВО и МВО, чьи действия на сентябрьских маневрах 1937 г. нарком наблюдал лично. Однако из контекста явствует, что впечатлениями от маневров МВО и БВО Ворошилов лишь иллюстрировал тезис, сформулированный им перед тем и относящийся ко всей РККА («Как подготовлены наши бойцы? […] Бойцы наши подготовлены слабо […]»). «Наш боец, – уточнял нарком, – не умеет передвигаться [по полю боя. – А.С.]. Он перебежек не умеет делать. Он не бежит, а идет, не ползет, где и ползти, собственно, нельзя будет, а обязательно во весь рост передвигается и не группами, не единицами, а толпой. Огонь и движение никогда не сочетаются. […] Движение подразделений и огонь пулеметных подразделений – они между собой не согласованы, как правило […] Лопата для нашего бойца, к сожалению, до сих пор не является подругой, средством, без которого красноармеец жить не может, средством, которое будет спасать его не только в бою, но и на отдыхе, при привале, бивуаке»191.

Иными словами, ни одиночный боец, ни подразделения советской пехоты осенью 1937 г. фактически были вообще не обучены действиям на поле боя – не умели ни перемещаться по нему, применяясь к местности и силе огня противника, ни подготавливать атаку огнем, ни наступать в уставных боевых порядках, ни окапываться – в общем, являли собой лишь мишени для противника…

Точно такие же впечатления вынес из сентябрьских маневров БВО и МВО и комвойсками МВО С.М. Буденный, присутствовавший и на тех и на других. «Боевые порядки отделения, взвода и роты, – докладывал он 21 ноября 1937 г. на том же Военном совете, – не отработаны. Отсутствует групповая тактика. Наступают табуном или кучей, без увязки движения с огнем. […] Я не говорю, что это только в Московском округе. Я был на маневрах других округов и видел то же самое». «Должен также прямо заявить, – продолжал маршал, – совершенно честно, открыто, что войска пренебрегают полевой фортификацией, не умеют окапываться, не умеют оборудовать пулеметную точку, не умеют построить систему огня. Это я наблюдал у себя в округе и в других округах, где я был»192.

Документы БВО свидетельствуют, что Ворошилов и Буденный ничего не преувеличили. Проверив 18–29 августа 1937 г. боевую подготовку 37-й стрелковой дивизии и 156-го стрелкового полка 52-й стрелковой, командование 23-го стрелкового корпуса и представители УБП РККА выявили то же самое, что и оба маршала – «неудовлетворительную» (за исключением 109-го стрелкового полка 37-й дивизии) выучку как одиночного бойца («под действительным огнем пр[отивни]ка располагается на отчетливо выраженных точках местности, не окапывается, не наблюдает за противником», перебежки совершает медленно), так и отделения (наступавшего, в частности, не группами, а густой цепью)…193 Ту же картину рисует и годовой отчет БВО от 15 октября 1937 г.: «Подготовка одиночного бойца и мелких подразделений не доведена до конца и имеет ряд недочетов, отрицательно повлиявших на сколачивание роты, батальона и полка [т. е. и на правильность боевых порядков. – А.С.]», а именно: «боец не был обучен правильному использованию местности, не получил необходимых навыков в передвижении и перебежках, в маскировке и самоокапывании»194.

Процитированные нами ссылки С.М. Буденного на другие округа (а не только на Белорусский.) подтверждают, что картина, нарисованная им и Ворошиловым, была характерна не только для МВО и БВО, но и для РККА в целом. В пользу такого вывода говорит и то, что эта картина явно наблюдалась тогда и в ОКДВА, и в КВО, и в ЛВО. Годовой отчет ОКДВА прямо признал, что «маскировка и самоокапывание на учениях, как правило, игнорируются», что даже в обороне они «применяются мало и слабо», что «привычных и грамотных навыков» самоокапывания «у бойцов мало», а боевые порядки пехоты отличаются «недостаточной организованностью и дисциплиной». Последнее должно означать, что они быстро расстраивались и превращались в толпу; в годовом отчете 20-го стрелкового корпуса ОКДВА об этом говорилось прямо: «Все еще остается скученность боевых порядков, особенно во время и после атаки»…195 В унисон с ноябрьскими выступлениями Ворошилова и Буденного звучит и единственный обнаруженный нами документ, проливающий свет на выучку тогдашней пехоты КВО, – приказ командира 45-й стрелковой дивизии полковника Ф.Н. Ремезова № 0122 от 25 августа 1937 г. об итогах проверки боевой подготовки ее частей 8—12 августа. Стрелковыми взводами, отмечалось в нем, «плохо используется местность», «плохая маскировка, темп и техника перебежек отработаны слабо», «техника переползания отработана неудовлетворительно»196. В ЛВО, как заявил на ноябрьском Военном совете его комвойсками П.Е. Дыбенко, «первоначальный период подготовки одиночного бойца и сколачивание мелких подразделений были поставлены весьма на низкий уровень». А значит, плохо умеющими действовать на поле боя к концу года должны были оказаться не только боец, отделение и взвод, но и рота, батальон и полк (это фактически подтвердил и сам Дыбенко, заявивший, что в боевой подготовке в 1937 г. его войска так и «не добились положительных результатов»)197.

Но ведь о всех тех изъянах в тактической выучке бойцов и подразделений пехоты, о которых говорили в ноябре 1937-го Ворошилов и Буденный, начальник Генерального штаба РККА А.И. Егоров докладывал еще 8 декабря 1935 г.! В пехоте, отмечал он в тот день на Военном совете, «не всегда удовлетворительно применение к местности боевых порядков», «маскировка и лопата во время наступления нередко применяется слабо». Это значит, что и в «дорепрессионном» 35-м бойцы «пренебрегали полевой фортификацией», «не умели окапываться», шли по полю боя во весь рост там, где следовало ползти, и не чередовали перебежек с залеганием… «Во время наступления, – продолжал Егоров, – иногда отмечается слабая дисциплина боевых порядков, большое сгущение таковых и недостаточное взаимодействие стрелковых подразделений с пулеметными»198. Это значит, что и в 35-м «боевые порядки отделения, взвода и роты» были «не отработаны», что бойцы-пехотинцы и тогда наступали «не группами, не единицами, а толпой», «табуном или кучей» – и «без увязки движения» стрелковых подразделений с «огнем пулеметных»… Правда, по Егорову, такое случалось «иногда» или максимум «нередко», но выше мы видели, что его выступлению было присуще стремление смягчать оценки. Что признанные им изъяны встречались не «иногда», а, как и осенью 37-го, практически всегда – это видно и при рассмотрении ситуации в конкретных военных округах (см. ниже).

«Слабая подготовка одиночного бойца пехоты» констатировалась и в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г. А слабая подготовленность подразделений пехоты – и в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г., в котором отмечалось, что в пехоте «все еще имеет место скученность боевых порядков»199.

Да и вообще, о чем говорить, если уровень тактической выучки пехоты непосредственно перед началом массовых репрессий, весной 37-го, и после их начала, осенью 37-го, руководство РККА характеризовало при помощи почти одних и тех же выражений! Сравним процитированное выше выступление Ворошилова с текстом директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.: «Одиночный боец [в зимний период обучения 1936/37 учебного года отрабатывался прежде всего он. – А.С.] в своей подготовке не имеет твердых навыков в перебежках, переползаниях, в выборе места для стрельбы, наблюдения и проч. Особенно слабы маскировка и самоокапывание»…200

То, что с началом чистки РККА тактическая выучка бойца и подразделений пехоты отнюдь не ухудшилась, хорошо видно и на примере конкретных военных округов, в которых осенью 37-го была зафиксирована слабость этой выучки. Так, безобразная картина, увиденная К.Е. Ворошиловым в сентябре 1937-го на маневрах БВО и МВО, в обоих этих округах была обычной и в 1935-м. Пехота двух из трех проверенных в том году 2-м отделом Штаба РККА стрелковых дивизий БВО – 27-й (в марте) и 43-й (в сентябре) – наступала точно так же, как и та, что участвовала в маневрах 1937 г., не сочетая огонь и движение, не маскируясь, во весь рост, не чередуя перебежек с переползанием и окапыванием (маскировкой пренебрегали и в третьей проверенной дивизии – 29-й). Судя по тому, что в 43-й «сильно отставала одиночная подготовка бойца» и «точно так же требовали большой работы взвод и отделение»201, а в 29-й в том же сентябре 1935-го отделения, взводы и роты были подготовлены лишь удовлетворительно, обычным явлением должен был быть в 35-м в БВО и еще один изъян, замеченный там Ворошиловым и Буденным осенью 37-го, – движение в атаку «не группами, не единицами, а толпой», «табуном или кучей»…

В МВО, где на сентябрьских маневрах 1937-го тоже фиксировались «толпы», «табуны» и «кучи», «сгущение боевых порядков» было характерно и для прошедших в сентябре 1935 г. учений 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом, (которые и вообще показали то же самое, что и маневры-37, – что «отделение, взвод и рота тактически подготовлены слабо»202.

В БВО все то, что видели в сентябре 37-го Ворошилов и Буденный, цвело пышным цветом и в 1936-м – первой половине 1937-го. Из четырех проверенных там в апреле – июле 1936-го УБП РККА стрелковых дивизий – 2-й, 33-й, 48-й и 81-й – в двух (2-й и 33-й) обнаружилось те же нежелание окапываться и неумение маскироваться, во всех четырех – то же неумение наступать, применяясь к местности (сноровисто выполнять и правильно чередовать перебежки и переползание) и в двух (2-й и 81-й) – та же скученность боевых порядков при наступлении. Наблюдая за атакой 2-й стрелковой дивизии на Белорусских маневрах 1936 г., начальник УБП РККА А.И. Седякин увидел абсолютно то же самое, что видели на маневрах БВО 1937 г. Ворошилов и Буденный, – отсутствие «сочетания огня и движения», отсутствие сочетания перебежек с переползанием и движение «густыми толпами» («причина: бойцы одиночные, отделения и взводы недоучены»)203. Поскольку, по впечатлениям Седякина, «подготовка дивизий» в БВО тогда «отличалась большой равномерностью», так же должна была тогда «наступать» и пехота других соединений округа… (На Полоцких учениях в октябре 1936-го подразделения 5-й и 43-й стрелковых дивизий проявляли «стремление» подготовить атаку пулеметным огнем^204 – но вряд ли случайно наблюдавший это написал об одном лишь «стремлении»…)

Указание годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. на то, что боец-пехотинец в том году «не был достаточно обучен правильному использованию местности, не получил необходимых навыков в передвижении и перебежках, в маскировке и самоокапывании», а подготовка мелких подразделений не была доведена до конца, – это указание на состояние выучки пехоты округа накануне чистки РККА: ведь и одиночный боец, и мелкие подразделения отрабатываются в первой половине учебного года! Явно так же были «отработаны» они тогда и в МВО. Разве не показательно, что в единственной стрелковой дивизии этого округа, сведения о тактической выучке одиночного бойца которой перед началом чистки РККА мы обнаружили (6-й), «приемы перебежек, самоокапывания и маскировки» еще между 6 и 20 июня 1937 г. «как следует не знали» даже курсанты полковых школ^205 – будущие младшие командиры?!

Бойцы-пехотинцы 37-й стрелковой дивизии БВО в августе 1937-го, не применявшиеся к местности и не окапывавшиеся, плохо маскировались и на Белорусских маневрах 1936 г. (8 сентября 1936 г. А.И. Седякин видел головы сидящих в окопах бойцов дивизии за километр), а не окапывались и в октябре 1936-го, и в первых числах июня 1937-го (причем «четких и правильных навыков самоокапывания» у них тогда тоже не было…)206. В августе 1937-го пехотинцы 37-й дивизии (за исключением, может быть, 109-го стрелкового полка, выучка одиночного бойца в котором была признана удовлетворительной) медленно совершали перебежки – но в апреле 1935-го эти последние «вяло» выполнялись и в 109-м полку^207. А в 110-м стрелковом технику их выполнения (как можно понять из блокнота наблюдавшего за учением полка комкора-23 К.П. Подласа) не отработали и к октябрю 1936-го (возможно, так же обстояли тогда дела и в 109-м и 111-м, про которые Подлас записал, что в них «не на должной высоте» техника атаки)…208 В августе 1937-го стрелковые отделения 37-й дивизии наступали не группами, а густой цепью, но боевые порядки там были «не на должной высоте» и в октябре 1936-го (в 110-м полку они даже и перед (!) атакой являли собой «линию и кучу»). «Ярко выраженных» (т. е. правильных) боевых порядков в пехоте 37-й дивизии не было еще и перед самым началом массовых репрессий, в первых числах июня 1937-го!209

Что же до ОКДВА, то игнорирование или плохое владение ее пехотинцами искусством маскировки явно было характерно для нее и в 1935-м, когда оно было налицо в двух из трех ее стрелковых дивизий, о тактической выучке пехоты которых сохранились конкретные сведения (в 21-й и 34-й). В 1936-м этот изъян был зафиксирован в 4 из 10 таких дивизий (в 66-й, 69-й, 104-й и 105-й; в первой из них пехотинцы еще и не окапывались). 6 из 10 (1-я Тихоокеанская, 26-я, 32-я, 59-я, 69-я и 92-я) продемонстрировали тогда и еще один порок, свойственный пехоте ОКДВА образца осени 1937-го, – «неотработанность» (т. е. попросту скученность) боевых порядков наступающей пехоты… В первой, «дорепрессионной», половине 1937-го неумение маскироваться отмечалось в 4 из 9 стрелковых дивизий ОКДВА, о тактической выучке пехоты которых в тот период нам что-либо известно конкретно (в 21-й, 40-й, 59-й и 105-й), а слабая сколоченность мелких подразделений пехоты (неизбежно влекущая за собой и «недостаточную организованность» боевых порядков) признавалась командованием «отстающим звеном», одной из «основных недоделок» всей армии^210. Напомним, что в отчете 20-го стрелкового корпуса ОКДВА за 1937 г. про «скученность боевых порядков» писалось, что она «все еще остается», т. е. она была характерна там и до начала чистки РККА…

В августе 1937-го «плохая маскировка» и «слабая отработанность» «темпа и техники перебежек» отмечались в 45-й стрелковой дивизии КВО, но в 1936-м это было свойственно всей пехоте Киевского округа! «[…] Нет достаточной маскировки, подвижности и сноровки, – указывалось в докладе политуправления КВО от 5 мая 1936 г., – перебежки производятся вяло и т. д.». «Вопросы ближнего боя [т. е. «перебежка, переползание, вскакивание, атака, бросок гранаты и удар штыком». – А.С.] находятся еще в стадии освоения», – признали и постоянно стремившиеся замазывать недостатки составители годового отчета КВО от 4 октября 1936 г.211.

«Первоначальный период подготовки одиночного бойца и сколачивание мелких подразделений» – которые в 1936/37 учебном году «были поставлены весьма на низкий уровень» в ЛВО – это опять-таки первая, «дорепрессионная», половина 1937 г.

Огневая выучка. Выступая 21–22 ноября 1937 г. на Военном совете, командующие войсками МВО, КВО и ХВО оценили уровень огневой выучки своей пехоты как «неудовлетворительный» («весьма низкий»); фактически так же поступили и комвойсками СибВО, СКВО и ЗакВО (первый из них указал, что результаты индивидуальных стрельб пехотинцев у него лишь приблизились к удовлетворительным, второй – что его стрелковые части не продвинулись дальше первой задачи курса стрельб, а третий – что выучка его стрелковых войск неудовлетворительна в целом). Из выступлений же командующих войсками ПриВО, САВО, ЛВО и ЗабВО следовало, что их пехота добилась удовлетворительной огневой выучки, а комвойсками БВО доложил даже о «вполне удовлетворительных» результатах^212. Годовой отчет ОКДВА признал огневую выучку своей пехоты «невысокой». Из дальнейшего изложения видно, что составители отчета имели в виду результат, средний между удовлетворительным и неудовлетворительным: если из винтовки почти все дальневосточные стрелковые дивизии стреляли, согласно отчету, на «удовлетворительно», то за стрельбу из станкового пулемета «неуд» получили уже 4 из 13 (34-я, 59-я, 66-я и 69-я), а за стрельбу из ручного пулемета – 11 из 13 (фактически – все 13: 3,1 и 3,2 балла, полученные здесь 32-й и 40-й дивизиями, составители отчета ничтоже сумняшеся объявили удовлетворительными – хотя эти последние начинались только с 3,5…)213. Фактически же огневая выучка пехоты ОКДВА была тогда неудовлетворительной. То, что в 12-й, 26-й, 34-й, 35-й и 39-й дивизиях она являлась именно такой, признали и сами составители отчета; из приводимых ими сведений следует, что в этот список следует включить и 32-ю (получившую по огневой подготовке 3,4 балла), а также 59-ю, 66-ю и 69-ю (которые получили «неуд» за стрельбу и из ручного и из станкового пулемета, т. е. по двум из трех видов стрелкового оружия)214. Таким образом, в 70 % стрелковых дивизий ОКДВА огневая выучка тогда тянула лишь на «неуд»…

В общем, с учетом того, что как минимум в 7 из 13 военных округов (по УрВО сведений нет, а удовлетворительные оценки пяти округов их командованием могли быть и натянуты) дела обстояли неудовлетворительно, уровень огневой выучки, достигнутый во второй половине 37-го пехотой РККА в целом, следует охарактеризовать как приближающийся к неудовлетворительному.

При этом неудовлетворительность огневой выучки означала не только малый процент попаданий, но и общее плохое владение оружием. На сентябрьских маневрах БВО и МВО К.Е. Ворошилов подметил, что винтовка «служит бойцу обузой», что она «сплошь и рядом» «болтается просто не на том месте, где бы ее надлежало иметь», что бойцы «стреляют без прицела, просто стреляют для успокоения и подбадривания»215. Констатировав неудовлетворительность огневой выучки проверенных ими 18–29 августа 1937 г. 110-го, 111-го и 156-го стрелковых полков 23-го стрелкового корпуса БВО, корпусное командование и представители УБП РККА отметили, что боец там не только «огонь ведет зачастую, не устанавливая прицела», не только не подготовлен как самостоятельный стрелок (способный без указаний командира делать поправки на ветер, скорость движения цели и т. п.), но не отработал даже и технику изготовки к стрельбе и производства выстрела…216 В 45-й стрелковой дивизии КВО – как выявил 8—12 августа 1937 г. ее командир – низкие результаты стрельб сочетались не только с отсутствием натренированности «в быстром определении и сноровистом устранении задержек» при стрельбе, но и опять-таки с неумением подготовить оружие к стрельбе…217 Согласно докладу командира 18-го стрелкового корпуса комдива В.К. Васенцовича В.К. Блюхеру от 16 октября 1937 г., приемы изготовки к стрельбе не были отработаны тогда и в 12-й и 69-й стрелковых дивизиях ОКДВА; кроме того, в них не были усвоены элементарные приемы стрельбы из ручного пулемета (бойцы не умели использовать для достижения устойчивости при стрельбе ремень и упор). Комвойсками ЛВО П.Е. Дыбенко на ноябрьском Военном совете тоже признал, что боец у него «не обучен автоматическому выполнению приемов, и у него масса внимания уходит на то, как сделать»; вместо того чтобы «все время следить за противником, за местностью», «он думает», как взяться за винтовку и как ее зарядить…218

Сведения о степени овладения гранатометанием для второй половины 37-го обнаружены лишь по ОКДВА. Согласно годовому отчету этой армии, учебные гранаты ее пехотинцы метали в целом на «удовлетворительно», но вот боевые – на «неуд»: не будучи натренированы заряжать гранату и ставить ее на боевой взвод, бойцы поневоле уделяли этому так много внимания, что уже не обращали внимания на меткость броска…

Но что ухудшилось здесь по сравнению с «предрепрессионным» периодом? Из 7 военных округов, огневая выучка пехоты которых осенью 37-го была неудовлетворительной или приближалась к таковой (МВО, КВО, ХВО, СКВО, СибВО, ЗакВО и ОКДВА), как минимум в 6 (сведений по ХВО у нас нет) точно такая же картина была и осенью 35-го! Огневую выучку пехоты МВО, СКВО и СибВО А.И. Седякин в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» признал находящейся лишь «на элементарном уровне»219; в КВО и ОКДВА она даже по данным, доложенным оттуда в Москву, была лишь удовлетворительной^220, а значит, в реальности тянула лишь на «неуд». Ведь (как было окончательно установлено летом 1937 г.) в КВО на протяжении многих лет практиковалось массовое очковтирательство при организации стрельб и подведении их итогов (именно благодаря ему округ из года в год занимал по огневой подготовке первое место в РККА). Во-первых, стрелку там облегчали поражение цели – демаскировали мишень (выкрашивая ее в черный цвет или насыпая перед ней под предлогом «борьбы за культуру на стрельбище» белый песок), увеличивали против положенного время показа движущейся мишени, уменьшали скорость ее движения, не требовали самостоятельно искать цель (куда стрелять, подсказывали стоявшие рядом командиры) и определять дистанцию до цели (ее сообщали заранее). Во-вторых, на инспекторские стрельбы старались вывести только лучших стрелков, а плохих отправляли на это время в караулы, наряды, на хозяйственные работы и в различные командировки… В-третьих, командование проверяемых частей организовывало фальсификацию пробоин в мишенях, приказывая отметчикам попаданий пробивать в мишенях дырки, имитировавшие пулевые пробоины. Так, в августе 1935 г. начальник команды снайперов 131-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии В.А. Васильковский заявил перед инспекторской поверкой одному из своих комвзводов и двум младшим командирам: «Вы являетесь отметчиками на этой стрельбе, нужно обеспечить не менее 5 баллов», – пояснил, что для этого нужно сделать, и вручил каждому по шилу…221 В-четвертых, в частях «перестреливали» стрельбы, давшие неудовлетворительный результат, оправдывая это тем, что тот или иной плохо стрелявший боец «круглый год в боевой подготовке шел хорошо», а на инспекторской поверке «нервничал, пугаясь начальства, и т. д.»222 (такие случаи действительно бывали, но объяснялись, по всей видимости, не столько волнением поверяемых, сколько тем, что инспектировавшие не делали им послаблений, к которым они привыкли у себя в части). В-пятых, если инспектировавшие были не из Москвы, а из своего округа, они подчас и сами завышали в своих докладах и актах результаты стрельб, чтобы округу было о чем рапортовать в Москву. Так, проводя в 1933 г. инспекторскую поверку 2-й Кавказской стрелковой дивизии, заместитель командующего войсками УВО С.А. Туровский и небезызвестный Д.А. Шмидт, ставший в июле 1936-го одним из первых репрессированных командиров РККА, «лично переправили» оценки, полученные стрелявшими, и вместо 80–87 % выполнения стрелковых задач получилось аж… 147 %!223

Подчеркнем, что эти обвинения в массовом очковтирательстве, выдвинутые уже после ареста И.Э. Якира и ряда других высших командиров КВО, нельзя считать вымышленными с целью посильнее очернить «разоблаченных врагов народа». Ведь против командования того же БВО, комвойсками которого И.П. Уборевич был арестован и осужден одновременно с Якиром, подобных обвинений не выдвигали. В то же время упоминания о случаях фальсификации результатов стрельб постоянно встречаются и в документах КВО времен Якира: в протоколах партсобраний и заседаний парткомиссий, в политдонесениях политработников, в приказах начальников. Так, к февралю 1936 г. осуждению практикуемого в КВО очковтирательства был посвящен уже «целый ряд» приказов Якира и директив начальника политуправления КВО М.П. Амелина…224

«Предрепрессионные» документы ОКДВА тоже много раз фиксировали и демаскировку мишеней, и «чрезмерную опеку бойцов со стороны командного состава»225 при стрельбе, и отказ от проведения стрельб в сложных условиях – на незнакомой местности, на пересеченной местности, при сильном боковом ветре…

«Неуда» заслуживал в 35-м и ЗакВО, хотя его комвойсками М.К. Левандовский и доложил 8 декабря 1935 г. Военному совету, что в 54 % его частей индивидуальная огневая подготовка отличная, в 27 % – хорошая, в 18 % – удовлетворительная и лишь 1 % имеет тут «неуд»226. Ведь 21 ноября 1937 г. преемник Левандовского комкор Н.В. Куйбышев «со всей ответственностью» заявил тому же совету, что в ЗакВО «очковтирательство существовало как система во всех видах подготовки», что на зачетные стрельбы там «отбирались» только «лучшие люди» и что когда осенью 37-го этого сделать не позволили, «части, из года в год показывавшие отличные результаты, дали неудовлетворительные результаты»227. Из всех выступавших на совете 1937 г. об очковтирательстве – причем долго и горячо – говорили только Куйбышев и преемник И.Э. Якира И.Ф. Федько, так что заподозрить Куйбышева в намеренном очернении прошлого нельзя (тем более что его предшественника еще не объявили «врагом народа»).

В ЛВО с осени 35-го огневая выучка пехоты явно не ухудшилась. 8 декабря 1935 г. возглавлявший его Б.М. Шапошников сам заявил на Военном совете, что «сложной огневой подготовкой Ленинградский округ еще не овладел»228; значит, в области огневого дела его пехота и тогда была подготовлена не более чем на выставленное ей после начала чистки РККА «удовлетворительно».

Никак не ухудшилась ситуация и в ПриВО и БВО, даже если допустить, что удовлетворительная и «вполне удовлетворительная» оценки, о которых доложили в ноябре 37-го их новые комвойсками М.Г. Ефремов и И.П. Белов, завышены. В ПриВО ухудшаться было некуда: осенью 1935-го огневая выучка его пехоты находилась «на элементарном уровне»229. А в БВО, даже по официальным данным командования округа, она тянула тогда максимум на «удовлетворительно»230 (а с учетом часто отмечавшихся там послаблений требований к стреляющему была скорее всего неудовлетворительной).

Не выше, чем осенью 37-го, была огневая выучка советской пехоты и в 1936-м. Правда, к концу 37-го ее уровень колебался между удовлетворительным и неудовлетворительным (приближаясь к последнему), уровень же индивидуальной стрелковой выучки, достигнутый пехотой РККА к осени 1936-го, М.Н. Тухачевский оценил (в докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА») как удовлетворительный (а носивший более «парадный» характер приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. – даже как «вполне удовлетворительный»)231. Но оценки 1936-го были явно завышенными – центральные управления РККА не смогли или не захотели вскрыть основную массу случаев очковтирательства в огневой подготовке, практиковавшегося в войсках. В БВО (как показывает случайная выборка, образованная немногими сохранившимися данными) и ОКДВА индивидуальная стрелковая выучка пехоты была к концу 1936-го откровенно неудовлетворительной^232. С учетом повального очковтирательства, которым выделялся в те годы в Красной Армии КВО (в приложении к годовому отчету которого значилось «хорошо»), «неуда» скорее всего заслуживал и он. Во всяком случае, когда спустя год, осенью 37-го, на инспекторских стрельбах от частей КВО «потребовали стрелять без очковтирательства», они «дали неудовлетворительные результаты»…233 Наконец, Тухачевский и приказ № 00105 оценивали лишь индивидуальную стрелковую выучку, а выступавшие на ноябрьском Военном совете 1937 г. говорили скорее всего об огневой выучке пехоты в целом, т. е. учитывали еще и результаты боевых стрельб – тактических учений с боевой стрельбой подразделений. А «каждый из нас знает, – напоминал 21 ноября 1937 г. Военному совету И.Ф. Федько, – что по боевой стрельбе войска всегда дают хорошие и отличные результаты благодаря неправильной организации стрельб» (боевые стрельбы, признавал и А.И. Егоров, проводятся «в большинстве в полигонных условиях, на знакомой местности, в условиях, когда расстояния известны, когда ряд других моментов, сопровождающих стрельбу, начсоставу тоже известен»)234.

Из конкретных военных округов сведениями за 1936 г. мы располагаем только по трем упомянутым выше. Но, как видим, в двух из них (а скорее всего и в третьем) огневая выучка пехоты и тогда была не выше, чем после начала чистки РККА (в БВО вроде бы даже ниже, но утверждение о «вполне удовлетворительной» огневой выучке, достигнутой тамошней пехотой к концу 1937 г., по-видимому, все же ложно. В трех из тех четырех стрелковых частей БВО, о выучке которых во второй половине 37-го нам что-либо известно – в 110-м, 111-м и 156-м стрелковых полках, – огневая еще в августе оценивалась на чистый «неуд»…235).

«Отставание» пехоты в огневой подготовке констатировалось и в последние перед началом чистки РККА месяцы – в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.236. Для уточнения этой оценки мы располагаем сведениями по 5 из 13 военных округов (объединявших бо́льшую часть пехоты Красной Армии).

В КВО – как выявил в июне 1937 г. новый комвойсками И.Ф. Федько – «огневая подготовка во всех родах войск» находилась тогда «на низком уровне»237. То есть на том же самом, что и осенью, когда на инспекторских стрельбах стрелковые части КВО показали «неудовлетворительный результат и как высшую оценку – удовлетворительно»238. Все сохранившиеся документы частей и соединений этого округа полностью подтверждают справедливость июньской оценки Федько.

В БВО «итоги поверки» огневой подготовки за зимний период обучения 1936/37 учебного года у «подавляющего большинства частей» оказались «низкие», а точнее, откровенно неудовлетворительные (из винтовки на «неуд» отстрелялись 64,2 % стрелковых полков, из ручного пулемета – 88,1 %, а из станкового – 92,9 %!239). Ниже этого уровня опускаться было просто некуда – так что, даже если «вполне удовлетворительная» оценка огневой выучки, достигнутой пехотой БВО к концу 1937-го, и натянута, умение этой пехоты стрелять после начала чистки РККА все равно не ухудшилось.

Анализ документов ОКДВА приводит к выводу, что к маю 1937-го огневая выучка пехоты в ней была неудовлетворительной («неуд» тогда надо было ставить как минимум 7 из 13 стрелковых дивизий В.К. Блюхера – 12-й, 21-й, 26-й, 59-й, 66-й, 69-й и 105-й), а к июлю (когда такой оценки заслуживали как минимум 5 дивизий – 12-я, 39-я, 40-я, 69-я и 105-я) – средней между удовлетворительной и неудовлетворительной. То есть примерно такой же, что и осенью, когда она была, по нашей оценке, неудовлетворительной.

Огневую выучку пехоты МВО начало чистки РККА тоже не ухудшило. Ведь 21 ноября 1937 г. С.М. Буденный указал, что у большинства его частей эта выучка «продолжает [выделено мной. – А.С.] оставаться на весьма низком уровне»240.

То же самое было и в ХВО, новый комвойсками которого С.К. Тимошенко отметил 22 ноября 1937 г., что «в огневой подготовке этого года не достигнуто» «никакого улучшения. Проверками установлены неудовлетворительные результаты»241. Об ухудшении комвойсками, как видим, ничего не сказал…

Такая выборка представляется нам достаточно репрезентативной для того, чтобы заключить, что и в последние перед началом массовых репрессий месяцы огневая выучка пехоты РККА была никак не лучше, чем осенью 37-го.

А отсутствие привычки к оружию, должных навыков обращения с ним, когда винтовка «служила бойцу обузой»? Ситуация, которую К.Е. Ворошилов наблюдал в сентябре 1937-го на маневрах БВО и МВО (когда бойцы стреляли «без прицела», только «для успокоения и подбадривания»), в РККА была обычной и осенью «дорепрессионного» 1935-го. «Редкий случай, – отмечалось в составленном в Политуправлении РККА «Обзоре партийно-политической работы на маневрах 1935 г.», – чтобы от бойца требовали […] определять дистанцию до цели, ставить нужный прицел»…242 В августе 1937-го в 110-м, 111-м и 156-м стрелковых полках БВО бойцы на тактических занятиях стреляли без прицела и не отработали технику изготовки к стрельбе и производства выстрела, но в 110-м полку изготавливаться к стрельбе и правильно устанавливать прицел плохо умели и в октябре 1936-го (ручные пулеметчики – и в феврале 1937-го), а в 111-м и 156-м – и в мае 1937-го… В августе 1937-го бойцы этих трех частей не были подготовлены как самостоятельные стрелки, но в 111-м и 156-м полках они не умели самостоятельно искать цели на поле боя и определять на глаз расстояние до них и в «дорепрессионном» мае… В августе 1937-го пехотинцы 45-й стрелковой дивизии КВО не умели быстро находить и устранять возникающие при стрельбе задержки и даже подготовить оружие к стрельбе – но о том, что «стрелковое оружие в частях знают плохо» и что «подготовка оружия к стрельбе низкая», в штабе этой дивизии говорили и на партсобрании 13–14 августа 1936 г.243. Осенью 1937-го бойцы 12-й и 69-й стрелковых дивизий ОКДВА «не довели до автоматизма» приемы изготовки оружия к бою и не владели элементарными приемами стрельбы из ручного пулемета – но осенью 1935-го автоматизма в обращении с оружием, а весной «дорепрессионного» же 1936-го умения изготовиться к стрельбе из ДП и вести ее не было у всей вообще пехоты ОКДВА! А то, что в 69-й дивизии боец «подготовить оружие к бою не умеет», проверяющие констатировали и в октябре 1936-го…244

Осенью 1937-го в ОКДВА на «неуд» метали ручные гранаты – но в тех пяти из 11 тогдашних стрелковых дивизий ОКДВА, по которым есть соответствующие данные, средний балл за владение ручной гранатой был неудовлетворительным (3,2) и тогда^245. То, что «по гранатам всюду плохо», начштаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков констатировал и в октябре 1936-го^246; все известные нам оценки, полученные в том году стрелковыми полками и дивизиями ОКДВА за гранатометание, опять-таки были «неудами»… «Искусством метания ручных гранат в горах и лесу [т. е. там, где дальневосточникам в основном и предстояло воевать! – А.С.] войска» ОКДВА, согласно отчету ее штаба от 18 мая 1937 г., «не овладели» и к началу чистки РККА…247

Физическая подготовка. «Точно так же не овладели войска штыковым боем, вернее, совсем его не знают», – заявил 21 ноября 1937 г. на Военном совете С.М. Буденный^248. То, что эта оценка может быть отнесена к пехоте не только МВО, но и всей тогдашней РККА, подтверждает заявление выступившего там же 23 ноября инспектора физподготовки и спорта РККА дивизионного комиссара А.А. Тарасова об «отсутствии» в Красной Армии рукопашного боя (сводившегося в то время к штыковому)249.

Но из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. видно, что штыковой бой в Красной Армии был «не отработан» и в первой половине года! Оценки тогдашнего состояния физподготовки бойца в двух конкретных округах, по которым они сохранились, словно списаны с ноябрьских выступлений на Военном совете: «подготовка командного и рядового состава по штыковому бою совершенно неудовлетворительная», «практические приемы и сноровки по ведению рукопашного боя и боя в траншеях не прививаются» (отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.); «штыковой бой забыт» (выступление командира 105-й стрелковой дивизии ОКДВА комбрига Ф.К. Доттоля на дивизионной партконференции 25 апреля 1937 г.); «штыковой бой является слабым местом в физической подготовке бойца. Здесь почти ничего не сделано» (приказ командира 23-го стрелкового корпуса БВО комдива К.П. Подласа об итогах проверки 7—13 мая 1937 г. боевой подготовки 111-го и 156-го стрелковых полков)250.

Б. Танкисты

Тактическая выучка. Уровень тактической выучки танковых подразделений (и частей), достигнутыйво второй половине 1937 г., охарактеризовал, выступая 22 ноября на Военном совете, начальник АБТУ РККА Г.Г. Бокис. По его словам, в танковых соединениях были хорошо подготовлены экипажи, взводы и роты, но батальоны оставались еще недостаточно сколоченными. (В БВО согласно годовому отчету этого округа от 15 октября 1937 г. лишь на «удовлетворительно» были сколочены не только танковые батальоны, но и роты.) В танковых же батальонах стрелковых дивизий к тому времени удалось хорошо подготовить только экипажи и взводы; роты же, как дал понять Бокис, были еще недостаточно сколочены (а батальоны, следовательно, не были сколочены вовсе).

Однако утверждения Бокиса о хорошей выучке танковых экипажей ставятся под сомнение имеющимися в нашем распоряжении сведениями о тактической выучке одиночного бойца-танкиста. Их, правда, удалось обнаружить только по танковым частям ЗабВО и по 22-й механизированной бригаде КВО, но в обоих случаях эта выучка оказывалась не более чем посредственной. Обследовав 19–21 августа 1937 г. 22-ю мехбригаду, комиссия полковника Л.А. Книжникова из АБТУ РККА выявила, что механики-водители, отрабатывая задачу по вождению Т-26 «с максимальной скоростью, но не в ущерб наблюдению, стрельбе и маскировке», «недостаточно» учитывают особенности местности (т. е. мешают и наблюдать из танка, и стрелять из него, а также демаскируют машину.)251. А комвойсками ЗабВО М.Д. Великанов, выступая 22 ноября на Военном совете, признал «слабую подготовку» своих механиков-водителей «к вождению танков с закрытыми люками, что ведет к блужданию экипажа на поле боя и к невыдерживанию заданного курса»252. Это уже совсем никуда не годилось: люк механика-водителя на Т-26, БТ-5 и БТ-7 располагался в лобовом листе корпуса и, будучи открыт, делал «мехводителя» (да и весь танк) уязвимым даже для ружейно-пулеметного огня!

Однако в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го в танковых войсках РККА были явно не сколочены не только батальоны, но и роты, и даже взводы! Ведь, согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., боевые стрельбы (это, напомним, тактические учения с боевой стрельбой) в танковых войсках были отработаны только в масштабе экипажа… В ОКДВА, как отмечалось в отчете ее штаба от 18 мая 1937 г., были не сколочены даже и танковые экипажи; судя по двум из четырех его танковых соединений, о тактической выучке которых в тот период хоть что-то известно (3-й и 4-й мехбригадам), плохо сколоченными они были тогда и в БВО. А между прочим, в этих двух округах находилась примерно треть танковых частей Красной Армии!

Что же до обнаружившейся в августе 1937-го слабой тактической выучки механиков-водителей 22-й мехбригады КВО, то она также указывает на плохую сколоченность танковых экипажей. Не случайно и эта последняя и то же, что и в 22-й, неумение «мехводителей» вести Т-26 так, чтобы обеспечить скрытность задуманного командиром танка маневра и хорошие условия для наблюдения и ведения командиром огня, в 3-й мехбригаде БВО в апреле того же года были зафиксированы одновременно… Но если в августе 1937-го в 22-й мехбригаде были плохо сколочены экипажи, значит, они были там плохо сколочены и в первой, «дорепрессионной» половине года – ведь сколачивание экипажа в танковых войсках «являлось основной задачей обучения зимнего периода»!253

Огневая выучка. Случайная выборка, образованная сохранившимися источниками, указывает на то, что огневую выучку советских танкистов во второй половине 1937 г. следует считать неудовлетворительной. В 22-й механизированной бригаде КВО она была такой в конце августа, но допустить возможность ее улучшения к зиме невозможно: отставание было слишком велико. За то ограниченное время, которое отпускает для этого бой, отмечали проверяющие из АБТУ РККА, танкисты 22-й «еще не умеют быстро и сноровисто произвести весь комплекс манипуляций, из которых составляется изготовка орудия, определение исходных данных [для стрельбы. – А.С.] и само производство точного и меткого выстрела»…254 Еще к ноябрю 1937 г. огневая выучка была неудовлетворительной и в 4-й мехбригаде БВО, и у средних командиров-танкистов ОКДВА (т. е. у командиров большей части танков этой армии – Т-26 и БТ-5, огонь из пушки на которых вел именно командир), и в отдельно взятых 23-й мехбригаде и отдельных танковых батальонах 22-й, 66-й и 105-й стрелковых дивизий ОКДВА, и в 45-м механизированном корпусе КВО, и в 7-м мехкорпусе ЛВО – в общем, почти во всех частях и соединениях, по которым нашлись соответствующие сведения… Во 2-й мехбригаде и отдельных танковых батальонах 26-й и 40-й стрелковых дивизий ОКДВА огневую выучку к ноябрю 1937-го оценивали на удовлетворительные 3,5–3,6 балла, но два из четырех танковых батальонов 2-й мехбригады стреляли на «неуд» (3,4 балла)255. Правда, состояние танкового вооружения, проверенное осенью в 7 из 24 линейных танковых частей ОКДВА (в 1—4-м танковых батальонах 2-й мехбригады и отдельных танковых батальонах 40-й, 92-й и 105-й стрелковых дивизий) оказалось хорошим.

И что же? Хотя, говорил 22 ноября 1937 г. Г.Г. Бокис, огневая выучка танкистов и оценивается более низкими баллами, чем к концу 1936-го, на деле она не ухудшилась, так как баллы, полученные в 36-м, были из-за недостаточной требовательности к стреляющим завышены. У нас нет оснований усомниться в справедливости этого утверждения, а кроме того, во многих из перечисленных выше танковых частей огневая выучка оценивалась на «неуд» и до начала чистки РККА! Так, тот факт, что в 4-й мехбригаде БВО «качество подготовки по огневому делу неудовлетворительно», проверяющие фиксировали и в марте 1935-го. Фактически таким же оно было и непосредственно перед началом массовых репрессий, в апреле 1937-го, когда в самой же бригаде признавали, что отработали только первую задачу танкового курса стрельб и что бойцы вообще «слабо знают» и «теорию огневого дела», и матчасть танкового вооружения…256 В 45-м мехкорпусе КВО «огневое дело» точно так же было «не налажено» еще весной 1935-го, а одна из двух его мехбригад (133-я), как отметил в апреле 1937 г. на бригадной партконференции начальник ее политотдела батальонный комиссар Крылов, «плохие показатели» по стрельбе имела и накануне чистки РККА^257.

В ОКДВА танковые части раньше действительно проверяли весьма либерально: в 1935–1936 гг. в большинстве ее упомянутых двумя абзацами выше танковых батальонов (2-й и 23-й мехбригад и 26-й и 40-й стрелковых дивизий; батальон 105-й дивизии тогда еще не существовал, а батальон 22-й до октября 1937 г. дислоцировался в СКВО) огневая подготовка оценивалась на «хорошо» и «отлично»; «тройка» была только у 1-го танкового батальона 2-й мехбригады и только осенью 1935-го (в том, что многие, если не все, из этих «четверок» и «пятерок» следует отнести на счет либерализма проверяющих, с Г.Г. Бокисом были солидарны (см. ниже) и сами дальневосточники). Однако отдельный танковый батальон 66-й стрелковой дивизии «неуд» по огневой подготовке получил и в 1936-м, а 2-й танковый батальон 2-й мехбригады – и в апреле 1937-го. В этом же последнем месяце «неудовлетворительное состояние огневой подготовки»258 в их соединении констатировали и коммунисты 23-й мехбригады (лишний раз подтвердив тем самым поверхностность тогдашних проверок танковых частей командованием ОКДВА). А отдельный танковый батальон 26-й стрелковой дивизии после начала чистки РККА даже улучшил свою огневую выучку: если 26 апреля 1937 г. начальник автобронетанковой службы дивизии майор М.Я. Балалаев оценил ее как слабую, то осенью ее признали удовлетворительной…

Точно так же улучшилось после начала массовых репрессий состояние танкового вооружения 2-й мехбригады. Еще в мае 1937-го оно там было отнюдь не «хорошим», а в лучшем случае удовлетворительным (скорее всего неудовлетворительным: ведь уход за пушками и пулеметами в бригаде был тогда поставлен на «двойку»)…

Техническая выучка. Судя по такой же случайной выборке, с технической выучкой у советских танкистов во второй половине 1937 г. дела обстояли несколько лучше, чем с огневой. Из тех частей и соединений, по которым у нас есть соответствующие сведения, неудовлетворительной она была в большинстве отдельных танковых рот стрелковых дивизий ЗакВО, отдельном танковом батальоне 22-й стрелковой дивизии ОКДВА и 23-й механизированной бригаде той же армии. Проведенное в сентябре 1937 г. инспектирование 1-го, 2-го и 4-го танковых батальонов 23-й мехбригады показало, что если старшие механики-водители водят Т-26 и БТ-5 на 4,03 балла, то более многочисленные младшие, не отработавшие даже технику переключения передач и трогание с места, лишь на 2,2; что матчасть даже и старшие «мехводители» знают лишь на 3,52 балла, а младшие и мотористы – вообще на 1,97; что младшие механики-водители «не имеют понятия» об основах теории вождения («о движении, скорости, энергии, о силе тяги по двигателю, по сцеплению, живой силе и удельном весе»), а мотористы не знают устройства трансмиссии, системы зажигания и электрооборудования танка, «слабо знают мотор, не знают регулировки машины» и даже «сроков смазки»…259 Однако в шести других танковых частях ОКДВА (в отдельных танковых батальонах 26-й, 39-й, 40-й, 66-й, 92-й и 105-й стрелковых дивизий) танки к ноябрю 1937-го водили в среднем на 4,3 балла, а матчасть в них и в 1—4-м танковых батальонах 2-й мехбригады знали тогда в среднем на 4,1 балла^260. Заметим, что вероятность завышения этих оценок очень мала: поскольку арестованного в мае начальника автобронетанковых войск ОКДВА комдива С.И. Деревцова, помимо прочего, обвиняли в замазывании недостатков в боевой подготовке путем поверхностного инспектирования частей, осенние проверки 37-го были «более тщательными», чем раньше (почему и выявили «резкое снижение боевой подготовки во всех частях»261). Другое дело, что в целом в ОКДВА танки тогда водили все-таки не на «хорошо», а на «удовлетворительно». Ведь приведенные выше оценки явно были получены за вождение в несложных условиях: «практическими навыками по преодолению препятствий» – особенно водных преград и болот – танкисты-дальневосточники, согласно отчету ОКДВА за 1937 г., «овладели слабо»262.

В 22-й мехбригаде КВО в августе 1937-го картина приближалась к той, что была в сентябре в дальневосточной 23-й. «Водительский состав, – отметила проверявшая 22-ю комиссия АБТУ РККА, – в массе своей вождение в несложных условиях освоил и водит […] удовлетворительно»263. Для боевой работы такая выучка, конечно же, была неудовлетворительной (кроме того, младшие механики-водители и мотористы на «неуд» знали и материальную часть танка и особенно его мотора). Однако к зиме дела могли улучшиться: ведь умению водить танки в полевых условиях новое командование КВО уделяло особое внимание, и, например, в 45-м механизированном корпусе – если верить заявлению И.Ф. Федько на Военном совете, – к ноябрю уже добились заметных успехов… В САВО, как доложил на том же совете его комвойсками, танки к ноябрю водили удовлетворительно (правда, лишь в равнинных условиях); о «неплохой подготовке водительского состава к совершению длительных маршей»264 (а значит, и к эксплуатации танка вообще) доложил на совете и комвойсками ЗабВО…

Удовлетворительной в целом технической выучке танкистов РККА во второй половине 1937 г. соответствовало и удовлетворительное в целом техническое состояние их боевых машин. Таким оно было даже в 22-й мехбригаде КВО в августе (правда, слабое знание техники большинством «мехводителей» и мотористов привело к тому, что танки бригады не были отрегулированы, – что повышало вероятность поломки или аварии в ближайшем же будущем…). В ОКДВА сентябрьское инспектирование 23-й мехбригады выявило, что «состояние матчасти не обеспечивает полностью боеспособность» соединения: «на машинах большое количество мелких неисправностей». Однако уже к 1 октября процент машин, находящихся на ходу, в 23-й вырос с 80 до 92^265, а в восьми других дальневосточных танковых частях (1-м – 4-м танковых батальонах 2-й мехбригады и отдельных танковых батальонах 26-й, 66-й, 92-й и 105-й стрелковых дивизий) техническое состояние материальной части к ноябрю 37-го оценивалось в среднем на 4,3 балла…266

Но в 23-й мехбригаде ОКДВА танк неудовлетворительно водили и в 1936-м! На прошедшем 19–23 июня 1936 г. опытном учении даже «лучшие мехводители» этого соединения показали настолько «слабую натренированность» в работе в обычных для Дальневосточного театра горно-таежных условиях, что из 13 Т-26 два поломали, два посадили на пни, а еще шесть «отрегулировали» так, что у танков слетели гусеницы. А в октябре «лучшие мастера танковождения» бригады продемонстрировали полковнику М.Л. Лебедю из АБТУ РККА, что сбрасывают гусеницы и при разворотах на каменистом грунте и водят Т-26 на таких оборотах, что перегревают мотор… В учебном же батальоне бригады, где тогда обучались многие из тех младших механиков-водителей, которые ужаснули проверяющих в сентябре, танк водили лишь на 3,2 балла, а матчасть знали лишь на 3,3 и в феврале 1937-го, а «технически неграмотными» проявляли себя и в апреле^267.

Судя по среднему баллу 4,3, полученному осенью 1937 г. за вождение шестью танковыми батальонами ОКДВА, в двух из них – отдельных танковых батальонах 40-й и 66-й стрелковых дивизий – танк водили тогда не менее чем на «удовлетворительно». А это не только не хуже, но даже лучше, чем летом «дорепрессионного» 1936-го! В батальоне 40-й дивизии вождение тогда было освоено не более чем на «удовлетворительно» (на горно-таежном учении 13–15 июля даже лучшие его механики-водители показали «только лишь удовлетворительную подготовленность»), а в батальоне 66-й – на откровенный «неуд»: там «освоили только элементарное вождение», не умели даже разворачивать танк и не знали, на каких режимах надо эксплуатировать мотор…268

Не менее чем удовлетворительной должна была быть осенью 1937-го техническая выучка и в отдельном танковом батальоне 92-й стрелковой дивизии: ведь знание материальной части в этой и еще в девяти частях оценивалось средним баллом 4,1. Но и это лучше, чем до начала чистки РККА: на партконференции 92-й дивизии в конце апреля 1937-го было заявлено, что «с технической подготовкой» в танковом батальоне «плохо»!269 То же и с техническим состоянием его машин. Если осенью 1937-го оно было не менее чем удовлетворительным (средний балл восьми проверенных тогда частей равнялся 4,3), то к 15 мая 1937 г. – когда 30 % его Т-26 и 70 % Т-37 (т. е. до 45 % всех танков) было не на ходу^270 – тянуло лишь на «неуд»…

Отнюдь не деградировало после начала чистки РККА и техническое состояние танков 2-й мехбригады. В 1935–1936 гг. оно (при либеральном подходе проверяющих) оценивалось как «хорошее»; осенью 1937-го, при более придирчивой проверке, оценка все равно оказалась хорошей: ведь из восьми танковых частей, средний балл которых равнялся 4,3, батальоны 2-й мехбригады составляли половину. Не меньше чем «удовлетворительно» получила тогда и еще одна из этих восьми частей – отдельный танковый батальон 26-й стрелковой дивизии. Но осенью «дорепрессионного» 1935-го даже либеральная проверка оценила техническое состояние его танков на то же «удовлетворительно»…

В. Артиллеристы

Сведениями об уровне выучки бойца-артиллериста во второй половине 1937 г. мы располагаем лишь отрывочными. Показательным, однако, представляется тот факт, что в одних только приказах по 45-й стрелковой дивизии КВО за этот период – посвященных, понятно, не одной артиллерии – мы находим целых два упоминания о слабости этой выучки. 13 июля 1937 г. из-за плохой обученности ездовых во время полевых занятий была выведена из строя 122-мм гаубица 45-го артиллерийского полка, а осуществленная 8—12 августа проверка боевой подготовки стрелковых полков показала, что «в тактической подготовке полковой артиллерии не отработана одиночная выучка бойца-артиллериста»271. Эта последняя явно хромала тогда и в полковой артиллерии ОКДВА: годовой отчет этой армии признал, что полковые артиллеристы все еще медленно занимают огневые позиции и наблюдательные пункты. Еще один провал в выучке дальневосточной артиллерии – плохая подготовленность артиллерийских разведчиков – тоже явно был характерен и для КВО (а также для ЛВО). Артиллерийские разведчики, писал в своей «Справке-докладе по боевой подготовке артиллерии ОКДВА в 1937 г.» майор Н.С. Касаткин, «привыкли находить» только «мишени, которые на полигонах ставятся совершенно открыто», а «признаков, по которым можно найти» реальную, замаскированную цель, «зачастую не знают и не изучают»272. Но о том, что артиллерия приучена стрелять только «по прекрасно видимым мишеням», что на стрельбах не проводится «никакой разведки», говорили, выступая 21 ноября на Военном совете, и И.Ф. Федько и П.Е. Дыбенко^273. Значит, артиллерийские разведчики не могли приобрести хорошую выучку и в их округах… А на плохую обученность артиллерийских ездовых пожаловался и комвойсками СКВО…

На том же Военном совете начальник артиллерии РККА Н.Н. Воронов отметил, что во всей Красной Армии плоха выучка артиллерийских наблюдателей…

Сведений о «предрепрессионной» выучке артиллерийских разведчиков и наблюдателей, а также о «предрепрессионной» выучке ездовых 45-го артполка нам найти не удалось, но известно, что в 44-м артполку элитной (!) 44-й стрелковой дивизии того же КВО ездовые плохо держались в седле и плохо управляли лошадьми и летом 1936-го… «Неотработанная» к августу 1937-го в 45-й дивизии одиночная выучка бойца полковой артиллерии должна была быть отработана еще в зимний период обучения, т. е. еще до начала массовых репрессий. Таким образом, хромать ее заставили отнюдь не последние. А медленное развертывание батарей полковой артиллерии на огневых позициях в Приморской группе ОКДВА (в которую входило около двух третей стрелковых полков ОКДВА) отмечалось и в «дорепрессионном» марте 1937-го.

Что же касается подготовленности артиллерийских подразделений, то в ОКДВА (согласно ее годовому отчету) она оценивалась (для артиллерии полковой, дивизионной и РГК) в 3,8–3,9 балла^274. Об удовлетворительной подготовленности своей артиллерии говорили, выступая в ноябре на Военном совете, и командующие войсками САВО и СибВО; комвойсками ЗабВО и ПриВО заявили, что их артиллерия подготовлена «неплохо» или даже «хорошо» – но С.К. Тимошенко охарактеризовал артиллерию своего ХВО как «слабо подготовленную». Фактически такую же оценку дал своим артиллерийским подразделениям и комвойсками ЛВО П.Е. Дыбенко: «Может ли работать наша артиллерия в полевых условиях? Нет». Из описанной им картины выхолащивания полевой подготовки артиллерии условностями и упрощениями («Выезжает батарея или дивизион на заранее подготовленную позицию, поставлены [хорошо видимые. – А.С.] мишени, никакой разведки, никакого выбора позиции не делается», «дошло дело до того, что [когда. – А.С.] ставят дивизион на позицию, даже упряжки ставят впереди орудий») следует, что хорошей практической выучки его бойцы-артиллеристы приобрести тогда никак не могли. Наконец, командующий войсками МВО С.М. Буденный, заявив о слабой подготовленности подразделений пехоты, прибавил: «Батарею тоже как следует мы еще не готовим»275.

Если же мы учтем еще и сделанное на том же совете заявление начальника артиллерии РККА Н.Н. Воронова о том, что артиллеристы «сильно заражены очковтирательством», что очковтирательство в РККА нужно ликвидировать «в самую первую очередь» у артиллеристов^276, то неизбежно должны будем заключить, что выучка артиллерийских подразделений в РККА во второй половине 1937 г. в целом никак не превышала строго удовлетворительного (точнее, посредственного) уровня – а возможно, была и ниже.

Сведениями о «предрепрессионной» артиллерии шести из восьми перечисленных выше округов мы не располагаем – но по оставшимся двум выводы напрашиваются однозначные. В ОКДВА больше чем на 3,8–3,9 балла выучка артиллерийских подразделений явно не тянула и в 1936-м – когда по огневой подготовке они получили в среднем 3,5 балла, когда тактическая выучка даже не отвлекавшихся на строительные работы подразделений оказалась лишь «посредственной» (в частности, у дивизионов – на 3,5 балла), конная – «плохой», а уход за материальной частью и техническое состояние этой последней – неудовлетворительным^277. Трудно сказать, действительно ли «неплохой» была осенью 1937-го выучка артиллерии ЗабВО, но по сравнению с осенью 1935-го, когда даже адресованный Москве годовой отчет политуправления ЗабВО охарактеризовал ее как лишь удовлетворительную^278, она явно не ухудшилась…

Г. Саперы

Сведениями о выучке бойца инженерных войск во второй половине 1937 г. мы располагаем только по ОКДВА, где эта выучка была откровенно неудовлетворительной. Согласно годовому отчету армии Блюхера, к октябрю в ней не завершили подготовку одиночного бойца даже таких основных в инженерных войсках специальностей, как сапер и понтонер! Кое-где неподготовленными были даже плотники…

Соответственно в ОКДВА не были тогда сколочены и подразделения инженерных войск – ни в тактическом отношении (их тактическая выучка была лишь элементарной, а некоторые не обладали и такой!), ни даже в специальном. Так, технические подразделения в поле, при совместной работе с саперными ротами, демонстрировали исключительно «низкие» результаты, из-за чего не удалось отработать механизацию мостовых работ. Саперные подразделения не отработали постройку оборонительных сооружений тяжелого типа, преодоление заграждений; «наибольшее» же «отставание» имелось «в технике устройства фугасов и минных полей»279 (последние плохо умели тогда оборудовать и саперы СКВО). В общем, инженерные войска ОКДВА осенью 1937-го более или менее успешно могли обеспечить лишь форсирование рек, а больше другим родам войск ни в обороне, ни в наступлении помочь ничем не могли… Точно так же неудовлетворительно (кроме как в 4 стрелковых дивизиях из 14 и в одном стрелковом полку пятой) были подготовлены и саперные подразделения других родов войск этой армии.

В целом же в РККА – если верить заявлению, сделанному 22 ноября 1937 г. на Военном совете начальником Инженерного управления РККА комдивом И.П. Михайлиным, – специальная выучка инженерных войск была тогда удовлетворительной (точно так же оценили здесь свои «инжвойска» командующие войсками СКВО и ЗакВО – единственные, кто еще затронул этот вопрос), а тактическая – неудовлетворительной. «Инженерные части, – значилось и в приказе наркома обороны № 0109 от 14 декабря 1937 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1937 год и задачах на 1938 год», – не достигли необходимой тактической и технической мобильности для своевременного и требуемого обстановкой обеспечения войск, особенно в подвижном бою»280.

Общие оценки выучки бойцов и подразделений инженерных войск РККА в «предрепрессионный» период нами не обнаружены, однако в ОКДВА и СКВО этот уровень был никак не выше, чем осенью 37-го. Годовой отчет «инжвойск» ОКДВА от 8 октября 1935 г. назвал «полевую выучку» своих частей и подразделений «недостаточной»281, но лицо незаинтересованное заменило бы это слово на все то же «элементарная». Если к осени 37-го инженерные войска ОКДВА могли обеспечить хотя бы переправы через водные преграды а из оборонительных сооружений плохо возводили только постройки тяжелого типа, то к осени 35-го они недостаточно освоили и устройство переправ, и саперное дело в целом (т. е. и постройку укреплений), а в Приморской группе так же слабо, как и осенью 37-го, отработали и устройство заграждений. А к осени 1936-го – как явствует из отчета ОКДВА за тот год – снизился даже и этот уровень подготовки по переправочному и саперному делу; в первоначальном варианте отчета прямо констатировалась «неудовлетворительность» «общего состояния подготовки инженерных войск»!282

Выучка же «инжвойск» СКВО явно не превышала удовлетворительного уровня и осенью 1936-го. Правда, побывав тогда на маневрах этого округа в районе Крымской, А.И. Седякин признал подготовленность тамошних саперов «вполне удовлетворительной», но другой наблюдающий из УБП РККА, комдив М.А. Рейтер, отметил, что саперные «подразделения к ближнему бою отработаны слабо»283 (т. е. что их тактическая выучка является не более чем удовлетворительной).

Д. Связисты

Характеризуя 22 ноября 1937 г. на Военном совете выучку бойца-связиста, начальник Управления связи РККА дивинженер А.М. Аксенов заявил, что «связисты как специалисты подготовлены в основном неплохо», но указал, что радисты и телеграфисты все еще допускают искажения при передаче и приеме радио– и телеграмм^284. Другие имеющиеся в нашем распоряжении источники – годовой отчет ОКДВА и документы 45-й стрелковой дивизии КВО – позволяют, пожалуй, уточнить эту оценку. Согласно отчету, и линейщики, и телефонисты, и телеграфисты-морзисты, и радисты в ОКДВА обладали тогда удовлетворительной выучкой, но линейщики плохо маскировали прокладываемые ими линии проволочной связи, а выучка радистов была неравномерной: в подразделениях связи стрелковых и артиллерийских полков они были подготовлены слабее, чем на «удовлетворительно»285. Что может скрываться за этой дипломатичной формулировкой, видно из приказа командира 45-й стрелковой дивизии № 0122 от 25 августа 1937 г. об итогах проверки боевой подготовки ее частей 8—12 августа. Радисты стрелковых полков, значится там, «не обучены работе ключом и приему на слух на действительных радиостанциях»286 (иными словами, к боевой работе не подготовлены). Кроме того, бойцы-связисты ОКДВА не полностью освоили свою технику, в связи с чем имели место ее отказы. С учетом всех этих обстоятельств выучку одиночного бойца-связиста РККА во второй половине 1937 г. следует признать не более чем удовлетворительной.

Выучку частей и подразделений связи годовой отчет ОКДВА представляет в среднем удовлетворительной же (от хорошей в отдельных батальонах связи армейского подчинения до неудовлетворительной в 2 из 14 батальонов связи стрелковых дивизий и в подразделениях связи стрелковых полков 4 из 14 стрелковых дивизий и 18-го корпусного артполка). Сведениями по другим округам и по РККА в целом мы не располагаем.

Однако, согласно приказу наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. и директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «неточностью передач», искажением передаваемой информации работа связистов РККА отличалась и в 1936-м, и в первой половине 1937-го. Материалы проверок частей КВО, БВО и ОКДВА это полностью подтверждают… В ОКДВА выучка рядовых связистов оценивалась как удовлетворительная и в «предрепрессионный» период; еще в это время там отмечалась и слабая подготовленность радистов подразделений связи артиллерийских и стрелковых частей. Линии проволочной связи линейщики, по крайней мере в Приморской группе ОКДВА, плохо маскировали опять-таки еще и в «дорепрессионной» первой половине 1937-го…

Выучка частей связи ОКДВА в целом была удовлетворительной и в 1936 – первой половине 1937-го (причем осенью 1936-го она «едва достигла удовлетворительного уровня»288), а выучка подразделений связи стрелковых и артиллерийских полков в первой половине 1937-го была однозначно неудовлетворительной, т. е., возможно, даже хуже, чем после начала чистки РККА…

* * *

Итак, начало массовых репрессий никак не отразилось на степени выучки командиров, штабов и войск РККА; во второй половине 1937-го она осталась точно такой же, что и в 1935 – первой половине 1937 г. (а именно: такой же неудовлетворительной или близкой к неудовлетворительной). И это при том, что с июня по ноябрь 1937 г. в армии действительно произошло массовое обновление комсостава и массовое же выдвижение его на вышестоящие должности. Так, в КВО на 20 ноября 1937 г. сменилось 90 % командиров и 60 % начальников штабов корпусов, 84 % командиров и 40 % начальников штабов дивизий, 50 % командиров бригад и 37 % командиров полков – а также 75 % командиров штаба округа (в том числе 92 % начальников и 75 % помощников начальников отделов). В БВО, «начиная с командиров корпусов, кончая командирами взводов, все были передвинуты и выдвинуты» – так что уже на сентябрьских маневрах «весь командный состав, за отдельным исключением, был молодой на своих должностях, может быть, не такой молодой по возрастному своему положению, но молодой по занимаемым должностям». В ХВО сменились почти все командиры полков и дивизий, в ПриВО – командир единственного корпуса этого округа, 2 из 5 командиров дивизий и 12 из примерно 20 командиров полков; в СКВО комсостав стал «новым», «начиная от командира роты, батареи, эскадрона»289. В ОКДВА к концу 1937-го сменились все командиры корпусов, две трети командиров дивизий и оба командира мехбригад; состав штабов батальонов и полков уже к середине октября 1937-го обновился «в среднем на 60–80 %», а в Приморской группе к тому времени «с низших должностей» было выдвинуто и «большинство командиров» не только соединений, но и частей…290

В литературе принято подчеркивать то обстоятельство, что многие из не подвергшихся репрессиям командиров оказались деморализованы и стали работать спустя рукава^291. Это явление действительно имело место; на ноябрьском Военном совете о нем говорили комвойсками ХВО С.К. Тимошенко (которому «бросилась в глаза растерянность командного и начальствующего состава, пассивность в работе и стремление застраховать себя от ответственности»), комвойсками ЗабВО М.Д. Великанов («Очистительная работа, проводимая в войсках округа, в начальной своей стадии внесла, конечно, некоторые элементы растерянности, неуверенности, недоверия к начальникам и даже панические настроения и ослабление темпов боевой подготовки»), член Военного совета СКВО корпусной комиссар К.Г. Сидоров («Некоторые руководители дивизий, благодаря тому, что сейчас начинается значительное количество изъятий, опустили руки»)…292 Но, как видим, на уровне выучки РККА не сказалось и это!

Наш вывод о том, что начало массовых репрессий не повлияло на подготовленность РККА, подтверждается и тем обстоятельством, что, по крайней мере, на уровне командования округов жалоб на снижение уровня выучки командиров, штабов и войск из-за обновления комсостава было очень мало. На ноябрьском Военном совете о таком снижении заявили только трое из 12 выступавших там командующих войсками военных округов (причем двое из них говорили лишь о штабах). Да и эти заявления вовсе не так однозначны, как кажется при первом знакомстве с ними.

Правда, комвойсками ЗакВО Н.В. Куйбышев выразился предельно резко: «основная причина» «неудовлетворительного уровня» боевой подготовки округа «заключается в том, что… округ был обескровлен очень сильно»293. Сильное впечатление производит и его сообщение о том, что двумя дивизиями в ЗакВО командуют майоры, а тремя – и вовсе капитаны. Не случайно именно его выступление обильно цитировал такой ярый пропагандист тезиса о подкашивании РККА репрессиями 1937–1938 гг. как В.А. Анфилов^294. Но не логичнее ли приписать неудовлетворительную выучку Закавказского округа другому обстоятельству, о котором чуть ниже упомянул сам Н.В. Куйбышев (но не стал упоминать Анфилов!), – тому, что «в национальных частях [а ЗакВО на две трети состоял из дивизий, укомплектованных представителями этносов Закавказья. – А.С.] уровень подготовки командного состава настолько низок, что приходится для оказания помощи прикомандировывать к ним опытных старших командиров»? «Большой процент командного состава» ЗакВО, отмечал Куйбышев, даже «не владеет русским языком» – и поэтому «не только не читает военной литературы», но и «не может даже самостоятельно работать с обычным уставом»! «Сами посудите: как может расти командир, который не может прочесть устав? У меня имеется большой процент командиров, которые не могут читать книгу [выделено мной. – А.С.]»295. Ни в одном другом округе (даже в Среднеазиатском, который тоже состоял в основном из национальных частей) не было тогда такого большого процента командиров – представителей неславянских этносов СССР…

На то, что одной из причин плохой выучки ЗакВО является «незнание русского языка национальным командным составом» (которое «страшно мешает уровню боевой подготовки»), указал тогда и сам Н.В. Куйбышев^296, но объявить эту причину «основной» (а не последней из четырех) означало подвергнуться обвинениям в «великорусском шовинизме». Поэтому-то, думается, комвойсками ЗакВО и объявил «основной» причиной обновление комсостава…

А кроме того, выступление Н.В. Куйбышева фактически подтверждает то, что мы установили выше, – что никакого реального «ухудшения» выучки армии после начала чистки РККА не произошло. Из него прямо следует, что неудовлетворительной подготовленность командиров, штабов и войск ЗакВО была и тогда, когда дивизиями в нем командовали не капитаны с майорами, а комбриги и комдивы: ведь в качестве «второй» причины такого уровня выучки Николай Владимирович назвал существовавшее в округе «как система» очковтирательство^297. Здесь он снова не стал называть вещи своими именами: очковтирательство могло быть причиной не плохого уровня подготовленности как такового, а того, что этот уровень – отличавший ЗакВО и до начала его чистки – стал виден лишь осенью 1937-го. Как указал Куйбышев далее (и как мы уже отмечали выше), именно отмена всевозможных «дорепрессионных» «послаблений» при стрельбах привела к тому, что осенью 37-го части ЗакВО, «из года в год показывавшие отличные результаты» огневой подготовки, «дали неудовлетворительные результаты»…

Кроме Н.В. Куйбышева, о снижении уровня выучки войск в связи с обновлением комсостава на ноябрьском Военном совете говорил еще командующий войсками МВО С.М. Буденный. Но он, во-первых, считал, что репрессии повлияли здесь лишь на войсковые штабы его округа, которые из-за того, что «почти полностью обновились», оказались не сколочены и поэтому «не могут еще четко и планомерно организовать наступательный или оборонительный бои»298. А во-вторых, нельзя (как это делает А.С. Князьков) полностью доверять сказанному маршалом и заключать, что штабы в МВО «стали [выделено мной. – А.С.] не в состоянии выполнять свои управленческие функции» только после репрессий^299. Первые же попавшиеся нам материалы последних «предрепрессионных» проверок соединений МВО рисуют картину, практически не отличающуюся от той, что нарисовал после начала репрессий С.М. Буденный! Ознакомившись 10–13 июня 1937 г. с 6-й стрелковой дивизией МВО, временно исправляющий должность командира 49-й стрелковой дивизии того же округа полковник П.И. Воробьев отметил, что, хотя и штаб дивизии, и штабы ее полков сколочены, толку от этого мало: «навыков в управлении боем практически [выделено мной. – А.С.]» у них «еще недостаточно». А штабы батальонов (в точности так же, как и после начала репрессий! – А.С.) даже и не сколочены…300 Из директивного письма начальника Генштаба РККА А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. явствует, что перед нами еще не самый худший случай! Весенние проверки войск ряда округов, указывалось (как мы помним) в письме, выявили, что «как органы управления боем» там «не сколачивались» штабы не только батальонов и артдивизионов, но и полков…

На перманентное обновление личного состава штабов батальонов и полков [читай: на вытекающую отсюда их несколоченность. – А.С.] и на обусловленную этим вечным обновлением плохую подготовленность батальонных штабов и всего лишь удовлетворительную – полковых заместитель командующего войсками МВО Б.С. Горбачев жаловался Военному совету при наркоме обороны еще 8 декабря 1935 г.!301 Только причины обновления были тогда другими – перевод комсостава в другие округа, формирование новых частей и соединений…

На заявлении третьего из командующих войсками округов, говоривших на ноябрьском Военном совете о снижении выучки командиров, штабов и войск из-за начала чистки РККА – А.Д. Локтионова – мы остановимся ниже.

На недостаточную «сколоченность новых штабов, особенно бригад» как одно из «самых слабых мест» в состоянии войск на ноябрьском Военном совете указал и новый командир 45-го механизированного корпуса КВО комдив Ф.И. Голиков^302. Однако развивать этот тезис и говорить о неуправляемости своих бригад и их батальонов он не стал! Со своей стороны, отметим, что от сколоченности «дорепрессионных» штабов в 45-м мехкорпусе толку вряд ли было много. Ведь в управлении войсками в обстановке, приближенной к боевой, эти штабы ни в 1936-м, ни в первой половине 1937-го не тренировались: ни корпусных, ни бригадных, ни батальонных двусторонних учений в корпусе в этот период не проводилось, а другие тактические учения – по крайней мере в 133-й механизированной бригаде – «репетировали и проводили по [заранее. – А.С.] разработанной и проигранной схеме»…303

Точно так же не драматизирует ситуацию и отчет ОКДВА за 1937 год. Отметив, что «за последнее время состав штабов батальонов и полков обновлен в среднем на 60–80 %», он указывает лишь, что «во всей остроте встал вопрос об их усиленной доподготовке»304 – но отнюдь не заявляет о том, что штабы стали недееспособными! Это и понятно: хотя штабы и батальонов полков в ОКДВА действительно были недееспособными или малодееспособными, они были такими еще и до начала чистки РККА. Даже годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936 г. признавал, что подготовленность штабов батальонов в этой армии Блюхера находится «на очень низком уровне» и что штабы полков не полностью или совсем не сколочены. Согласно материалам к отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. и самому этому отчету, «навыки организации и управления боем в большинстве штабов» Особой Дальневосточной «стояли невысоко» и весной 1937-го; штабы батальонов там управляли «неудовлетворительно» и тогда…305

Еще одна жалоба на ухудшение выучки войск (а точнее, опять штабов) в связи с репрессиями обнаружена нами в годовом отчете БВО от 15 октября 1937 г. «Взаимодействие танков с артиллерией, – значилось там, – усвоено лишь при прорыве заблаговременно подготовленной к обороне полосы, но, в связи с обновлением штабов, этот вопрос остается актуальным для работы и на следующий год»306. Не показательно ли, что «обновление штабов» сказалось на успехах в решении лишь одной частной задачи? Если бы «обновление штабов» привело к их беспомощности и в других ситуациях, составители отчета явно не стали бы об этом умалчивать: кадровые перестановки были начаты отнюдь не по инициативе округа, и ответственность за их последствия округ нести не мог…

Другим доказательством того, что обновление личного состава штабов танковых частей и соединений БВО летом 1937 г. не сделало эти штабы заметно менее дееспособными, служит тот факт, что на сентябрьских маневрах 1937-го командиры-танкисты БВО действовали явно не хуже, чем на Белорусских маневрах 1936-го (хотя в отличие от этих последних свои действия заранее не репетировали!). То, что комсостав БВО на сентябрьских маневрах 1937-го работал явно не хуже, чем в 1936-м, на ноябрьском Военном совете засвидетельствовал не только комвойсками этого округа И.П. Белов, но и сторонний наблюдатель – начальник Артиллерийского управления РККА командарм 2-го ранга Г.И. Кулик (он, правда, отметил, что организовать общевойсковой бой новые командиры не умеют – но этого, как мы видели, не умели и их предшественники)307. А применительно к танковым штабам такой вывод вытекает и из заявления, сделанного 18 или 19 октября 1937 г. на активе БВО старшим лейтенантом Булыгиным – командиром танковой роты из 18-й механизированной бригады. В отличие от заранее репетировавшихся маневров 1934–1936 гг., указал Булыгин, маневры-37 «дали нам многое и научили решать тактические задачи, дали возможность управлять нашими подразделениями […]»308. Но если на маневрах реально управляли своими войсковыми единицами (и при этом не хуже, чем в 1936-м, когда все было отрепетировано заранее) командиры танковых подразделений, то это должны были делать (и также не хуже, чем в 1936-м) и штабы танковых частей и соединений.

В общем, пока мы можем – и то с оговорками! – указать лишь на один случай ухудшения выучки командиров, штабов или войск из-за начала массовых репрессий. Как заявил на ноябрьском Военном совете новый комвойсками САВО А.Д. Локтионов, «молодой состав» войсковых штабов его округа не обладает навыками и опытом. Поэтому на осенних учениях штабы провалились, управление хромало»309. Да и эта информация требует еще проверки путем сопоставления уровня подготовки указанных штабов после начала чистки РККА и перед таковым. Не исключено, что и в этом случае штабы были плохо подготовлены еще и до начала репрессий.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 245, 248.

2 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

3 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 65.

4 Там же. С. 113.

5 Там же. С. 94.

6 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 114–109, 100—99, 78–77 (листы дела пронумерованы по убывающей).

7 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 80, 82.

8 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 293.

9 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 312.

10 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248.

11 Цит. по: Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М., 2005. С. 92.

12 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 172, 171; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 4.

13 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 72.

14 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 102.

15 Там же. Д. 203. Л. 61.

16 Там же. Д. 202. Л. 12 и об.

17 Там же. Л. 11 и об.

18 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 4; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 10, 56, 72.

19 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 379. Л. 68; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 54. Л. 76; Ф. 1293. Оп. 3. Д. 8а. Л. 33 об.; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 17.

20 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 61 об.

21 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 39, 56, 103; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 63; Д. 12. Л. 48, 57, 66.

22 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 72.

23 Там же. Л. 117.

24 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 67; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

25 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 16.

26 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 166.

27 Там же. Л. 116, 117; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 205.

28 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 90 и об.; Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30.

29 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61.

30 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 244, 245; Д. 1058. Л. 266.

31 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 151, 152.

32 Там же. Ф. 4. Оп. 18. Д. 62. Л. 147.

33 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 42.

34 Там же. С. 108.

35Там же. С. 120–121, 114, 87, 88, 50.

36Там же. С. 221.

37 РГВА. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 34; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 35.

38 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 312.

39 Там же. С. 175.

40 РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 36–37. В тексте этого выступления, опубликованном в сборнике «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы» (С. 43), опущена фраза «Все забывают, что в любых условиях обстановки бой должен быть организован».

41 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 80, 81, 82.

42 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325, 361.

43 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об. – 11 (листы дела пронумерованы по убывающей); Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 32–33.

44 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61, 60.

45 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 378.

46 Там же. Оп. 36. Д. 4227. Л. 37–38.

47 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

48 Там же. Л. 328–329, 331; Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 374.

49 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 70–71, 87; Ф. 40334. Оп. 1. Д. 204. Л. 58; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 68.

50 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

51 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 18 об.

52 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 24 об. – 25.

53 Там же. Д. 574. Л. 103.

54 Там же. Д. 583. Л. 9; Д. 1049. Л. 105.

55 Там же. Д. 614. Л. 87 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

56 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 219. Л. 428; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 64; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 32.

57 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 119.

58 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 332.

59 Там же. С. 313.

60 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 246.

61 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 54.

62 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 55, 81, 103; РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 153.

63 РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 14. В тексте этого выступления, опубликованного в сборнике «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы» (С. 30), во фразе «Разведку организуют, высылают, а как только она ушла, о ней и забыли» опущен союз «и».

64 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 30.

65 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 175, 314.

66 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 35.

67 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 255.

68 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 31 и об.

69 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 120, 220.

70 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 246.

71 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 27, 55, 62, 80, 81, 221.

72 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 30 об.

73 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361.

74 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.; Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

75 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 297.

76 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 58.

77 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 76.

78 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 483.

79 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 104; Ф. 583. Л. 9; Д. 614. Л. 87 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

80 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 357; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 142; Оп. 15а. Д. 422. Л. 35 об.; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12, 11; Д. 203. Л. 60.

81 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 21; Д. 573. Л. 8; Д. 583. Л. 6, 11; Д. 1049. Л. 104.

82 Там же. Д. 584. Л. 27 об.

83 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 67.

84 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 332.

85 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169.

86 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 95.

87 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 311, 312.

88 Там же. С. 29.

89 Там же. С. 94.

90 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 249, 250, 259.

91 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 81.

92 Там же. С. 295–296.

93 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 255; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 133, 132.

94 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 95.

95 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 34.

96 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 65.

97 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 295.

98 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 103.

99 Там же. С. 87.

100 РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 62. Л. 147.

101 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248, 250.

102 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 88.

103 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 245.

104 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 108.

105 Там же. С. 26, 54, 73, 80, 87, 109, 114.

106 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248.

107 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 229. Л. 22.

108 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248.

109 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 181, 240.

110 Там же. С. 61, 122, 220; РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 177; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 255.

111 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 37.

112 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 175.

113 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 223. Л. 223.

114 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 5.

115 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 29.

116 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62, 60.

117 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

118 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 88.

119 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 10.

120 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 54.

121 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 153, 205.

122 Там же. Д. 213. Л. 45, 41.

123 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 48, 66, 106; Д. 26. Л. 54.

124 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 59, 62.

125 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 12. Л. 276.

126 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 15.

127 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 182. Л. 79; Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

128 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 136.

129 Там же. Д. 587. Л. 212.

130 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33.

131 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 24 об.

132 Там же. Д. 574. Л. 316; Д. 583. Л. 9; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 133.

133 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 35.

134 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61.

135 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 406.

136 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62.

137 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120. То, что Тухачевский имел в виду именно батальонные штабы, явствует из контекста.

138 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

139 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

140 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 406.

141 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7.

142 Там же. Д. 584. Л. 26 об. – 27.

143 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 76; Д. 12. Л. 48, 67.

144 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

145 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 49.

146 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

147 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 620. Л. 3, 26; Д. 614. Л. 86 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 86); Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 152.

148 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 196. Л. 100; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 81.

149 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Л. 196. Л. 151; Ф. 9. Оп. 29. Д. 219. Л. 439.

150 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 7, 11; Д. 574. Л. 59.

151 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 34.

152 Там же. Д. 185. Л. 18.

153 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120–121.

154 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 7. Л. 5 об. – 6, 9.

155 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

156 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 378.

157 Там же. Л. 379.

158 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 176–177.

159 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 173; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2344. Л. 47.

160 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 69.

161 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1049. Л. 105; Д. 583. Л. 8.

162 Там же. Д. 1049. Л. 104–105.

163 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 166.

164 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 8.

165 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 53.

166 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 106; Оп. 36. Д. 1854. Л. 202.

167 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 270; Д. 579. Л. 412.

168 Там же. Д. 614. Л. 58, 87 и об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

169 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

170 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 52, 63, 122, 166, 317.

171 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 162, 165.

172 Там же. С. 165.

173 РГВА. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

174 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

175 Там же. Д. 1759. Л. 91, 92.

176 Там же. Д. 2611. Л. 250 (2).

177 Там же. Д. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75.

178 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 271.

179 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1413. Л. 481 об.

180 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 36–37.

181 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 272.

182 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75.

183 Там же. Ф. 9. Оп. 2611. Л. 250 (2).

184 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75.

185 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 255; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

186 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 247. Л. 227.

187 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 413 и об.

188 Там же. Д. 614. Л. 59.

189 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 186.

190 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 37.

191 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 310–311.

192 Там же. С. 29–30.

193 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 95.

194 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169.

195 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 250, 262; Д. 614. Л. 293.

196 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 34, 35.

197 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 61.

198 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

199 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49; Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

200 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

201 Там же. Д. 196. Л. 202.

202 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 220. Л. 262.

203 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 47.

204 Там же. Л. 87.

205 Там же. Д. 246. Л. 38.

206 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 66.

207 Там же. Ф. 3328. Оп. 1. Д. 84. Л. 55.

208 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 100, 106.

209 Там же. Д. 26. Л. 73.

210 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 21; Д. 620. Л. 26; Д. 579. Л. 53; Д. 373. Л. 234.

211 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1854. Л. 205; Д. 1759. Л. 87.

212 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 31, 46, 55, 63, 73, 82, 89, 95, 103, 115, 121.

213 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 251, 306.

214 Там же. С. 308.

215 Там же. С. 311, 315.

216 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 95, 96.

217 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 34.

218 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 67.

219 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 403–418.

220 См.: Там же. Л. 108–109; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 138, 428; Д. 583. Л. 30.

221 Там же. Ф. 1417. Оп. 1. Д. 285. Л. 57–58.

222 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 124.

223 Там же. Л. 126.

224 Там же. Ф. 1417. Оп. 1. Д. 285. Л. 57.

225 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 122.

226 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 67.

227 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 75.

228 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 76.

229 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 414.

230 См.: Там же. Д. 214. Л. 130.

231 Там же. Оп. 36. Д. 4227. Л. 29 (то, что речь идет именно о пехоте, видно из контекста); Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

232 См.: Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 144; Д. 12. Л. 62, 71. 84; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 53; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 211. Л. 356; Д. 575. Л. 30, 37–38, 93, 139, 139а; Д. 582. Л. 8, 19–20, 44, 53, 62; Д. 583. Л. 30; Д. 584. Л. 308–309; Д. 587. Л. 18, 21, 32, 49, 54, 58, 161–162, 164, 187, 188, 211; Д. 1460. Л. 133 об.; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 249; Ф. 34352. Оп. 1. Д. 2. Л. 147.

233 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 55.

234 Там же; РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 6.

235 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 96.

236 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

237 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

238 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 55.

239 Подсчитано по: РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 170–172.

240 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 31.

241 Там же. С. 95.

242 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 220. Л. 79.

243 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 2. Л. 25.

244 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 587. Л. 211.

245 Подсчитано по: Там же. Д. 574. Л. 428.

246 Там же. Д. 587. Л. 207.

247 Там же. Д. 584. Л. 25 об. – 26.

248 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 30.

249 Там же. С. 236.

250 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 58. Л. 19; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 153.

251 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 36.

252 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 122.

253 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 35.

254 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 36.

255 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1058. Л. 262.

256 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 166; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2344. Л. 48.

257 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 17; Ф. 900. Оп. 1. Д. 32. Л. 282 об.

258 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 45. Л. 95.

259 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1058. Л. 132 и об.

260 Подсчитано по: Там же. Л. 262.

261 Там же. Л. 265.

262 Там же. Д. 584. Л. 262.

263 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2233. Л. 36, 37.

264 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 122.

265 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1058. Л. 174 и об., 274.

266 Подсчитано по: Там же. Л. 262.

267 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 223; Д. 582. Л. 39; Д. 241. Л. 76, 161–162.

268 Там же. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 2. Л. 126; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 49.

269 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 56. Л. 23.

270 Там же. Д. 23. Л. 127.

271 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 35.

272 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 194.

273 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 53, 63.

274 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 304.

275 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 14, 29, 63, 83, 96, 115, 122.

276 Там же. С. 166.

277 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 412 об. – 413 об. Перечисленные факты заставляют нас игнорировать – как завышенные – общие оценки командованием ОКДВА выучки своих артиллерийских подразделений в 1935–1936 гг. (от 4,2 до 4,7 балла для артиллерии полковой, дивизионной и РГК в 1935-м и от 4,2 до 4,5 в 1936-м. (Там же. Д. 584. Л. 304)).

278 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 214. Л. 183.

279 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 261.

280 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 332.

281 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 331.

282 Там же. Д. 579. Л. 552.

283 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 29, 34.

284 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 181.

285 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 291 (имеется в виду тот лист под номером 291, который находится в деле между листами 259 и 260), 260.

286 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 35.

287 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 57.

288 Там же. Д. 583. Л. 19.

289 Там же. С. 48, 39, 98, 106, 87.

290 Войтковяк Я. Чистка среди командно-начальствующего и политического состава Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Дальневосточного Краснознаменного фронта. 1937–1938 гг. // Военно-исторический архив. Вып.15. М., 2000. С. 109; РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248; Д. 614. Л. 402.

291 См., напр.: Сувениров О.Ф. Всеармейская трагедия // Военно-исторический журнал. 1989. № 3. С. 44; Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 62; Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 1. Суровые испытания. М., 1998. С. 81.

292 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 93, 119, 92.

293 Там же. С. 73.

294 Анфилов В.А. Крушение похода Гитлера на Москву. 1941. М., 1989. С. 65–66; Он же. Дорога к трагедии сорок первого года. С. 55–56.

295 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 76.

296 Там же.

297 Там же. С. 75.

298 Там же. С. 26.

299 Князьков А.С. Предисловие // Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 7.

300 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 17.

301 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 50.

302 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 220.

303 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 198.

304 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 248.

305 Там же. Д. 583. Л. 7; Д. 620. Л. 3; Д. 584. Л. 27.

306 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

307 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 39, 200.

308 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 132.

309 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 80.

Глава 2

В БОЯХ У ОЗЕРА ХАСАН (июль – август 1938 г.)

В начале этого конфликта, 29–31 июля 1938 г., 75-й пехотный полк 19-й пехотной дивизии Корейской армии японцев при поддержке погранохраны, 25-го горного артиллерийского и 19-го инженерного полков, отбросив советских пограничников и два усиленных батальона 118-го и 119-го стрелковых полков 40-й стрелковой дивизии 1-й (Приморской) армии Дальневосточного Краснознаменного фронта, занял находившиеся на советско-маньчжурской границе, в самой удаленной части Посьетского района, высоты Заозерная, Безымянная и Пулеметная горка, за которыми лежало озеро Хасан. 2–3 августа, поддержанный 25-м горным и Расинским тяжелым артиллерийскими полками, 75-й отбил атаки полностью развернувшейся к тому времени восточнее озера Хасан 40-й стрелковой дивизии и вместе с подошедшим к утру 3 августа 76-м пехотным полком той же 19-й пехотной дивизии продолжал удерживать захваченные высоты. Сосредоточив в районе Хасана объединенные управлением 39-го стрелкового корпуса 32-ю, 39-ю и 40-ю стрелковые дивизии, 2-ю механизированную бригаду, 121-й кавалерийский полк 31-й кавалерийской дивизии, 39-й корпусной артиллерийский полк, дивизион 22-го артполка 22-й стрелковой дивизии, по батарее 187-го и 199-го артполков РГК, саперные батальоны 39-го и 43-го стрелковых корпусов, 32-й инженерный и четыре строительных батальона, 6 августа 1938 г. советское командование начало генеральное наступление на Заозерную и Безымянную, в котором были задействованы также крупные силы авиации. В течение 6–9 августа, несмотря на ввод японцами в бой последних двух полков 19-й дивизии – 73-го и 74-го и части Циньюанского охранного батальона, 32-я, 40-я и 115-й стрелковый полк 39-й дивизии вместе с разведывательным и 2-м и 3-м танковыми батальонами 2-й мехбригады вытеснили противника с части захваченной им территории, а 10–11 августа отбили неоднократные попытки японцев вернуть утраченные позиции. Но полностью высотами Заозерная, Безымянная и Пулеметная горка овладеть так и не удалось, и окончательное очищение японцами советской территории в районе озера Хасан произошло только после прекращения боевых действий, которое было осуществлено 11 августа^1.

Последнее обстоятельство означает, что поставленную им задачу советские войска полностью выполнить не сумели. (Продвижение, которого они добились, выглядит тем более скромным, что повторяемые до сих пор утверждения о проникновении японцев на советскую территорию на глубину до 4 километров являются пропагандистским мифом^2. Фактически противник занимал лишь цепь указанных выше высот вдоль линии границы, и отбросить его требовалось лишь на несколько сот метров.) И это при том, что японцев не поддерживали ни танки, ни авиация – тогда как советская сторона ввела в бой до 250 танков и произвела 387 самолето-вылетов бомбардировщиков СБ и ТБ-3РН, 534 самолето-вылета наносивших бомбоштурмовые удары истребителей И-15 и 82 самолето-вылета легких бомбардировщиков и штурмовиков ССС и Р-Зет, в ходе которых на врага было сброшено почти 209 тонн бомб^3. Советская сторона обладала и превосходством в живой силе. Даже при том, что ее стрелковые дивизии находились в сильном некомплекте, общая численность войск, введенных в бой, доходила до 23 000 человек, тогда как у японцев сражалось не более 15 000 (ведь даже с учетом подтянутой к району боевых действий, но так и не введенной в бой 120-й пехотной бригады 40-й пехотной дивизии численность их войск не превышала 20 000 человек)…4

О явно слабой эффективности действий советских войск говорит и то, что, обладая превосходством в артиллерии и абсолютным превосходством в танках и авиации, они понесли бо́льшие, чем противник, потери. По наиболее полным данным (полученным к июню 2003 г. И.М. Нагаевым), убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести (т. е. теми же погибшими, так как известий о захвате японцами пленных нет) только войска РККА (не считая погранвойск НКВД) потеряли на Хасане как минимум 1106 человек^5; раненых было зарегистрировано 2752 (100 из них, умершие не на этапах санитарной эвакуации, а уже в госпиталях, учтены в числе 1106 погибших, так что общее число военнослужащих РККА, выведенных из строя противником в ходе хасанских боев, составляет, по данным на сегодняшний день, 3758)6. Сведения о потерях японцев менее точны. Согласно японским источникам, на которые ссылаются в отечественной литературе^7, они составили 526 убитых и 913 раненых. Советские штабисты, обобщавшие осенью 1938-го итоги хасанских боев, указали, что, «по официальным данным», японцы потеряли «в боях за Заозерная» (по-видимому, имелись в виду все бои в районе Хасана. – А.С.) 1047 убитых и около 4800 раненых^8. Но если эти «официальные данные» были японскими (а никаких других не стоит и рассматривать: наиболее точной информацией о потерях по определению располагает та сторона, которая их понесла), то как они могли почти сразу по окончании конфликта оказаться в распоряжении советской стороны? Встречающаяся в последнее время в отечественной литературе еще одна версия величины японских потерь (600–650 убитых и 2500 раненых)9 однозначно не заслуживает никакого доверия, так как основана на данных советской стороны – тексте сообщения ТАСС, опубликованного 15 августа 1938 г. в газете «Правда» со ссылкой на «оценку нашего командования»…10 Таким образом, по наиболее достоверным на сегодняшний день данным, соотношение числа военнослужащих, выведенных из строя противником (3758 советских и 1439 японских), составляет 2,6: 1 в пользу японцев.

Для анализа уровня выучки командиров, штабов и войск – участников хасанских боев мы воспользуемся такими опубликованными источниками, как подведший итоги этих боев приказ наркома обороны № 0040 от 4 сентября 1938 г., аналитические материалы, подготовленные после боев штабистами-дальневосточниками и посвященные боевой работе 2-й мехбригады, артиллерии и инженерных войск, организации связи и тыловому обеспечению боевых действий, и, наконец, введенные в научный оборот В. Катунцевым и И. Коцем фрагменты отчетов сотрудников особых отделов и материалов совещаний участников боев.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Не станем придираться к крайне неудачному направлению атаки, избранному советским командованием перед наступлением 2 августа, – в лоб, а не во фланг и тыл. Оно было продиктовано не тактическими, а политическими соображениями – нежеланием обострять конфликт вторжением советских войск на маньчжурскую территорию. Ведь обойти находившиеся на самой линии границы высоты можно было только по ней… Однако и после того, как 5 августа Москва разрешила пересечь границу Маньчжоу-Го, чтобы иметь возможность обойти противника с флангов, «все рода войск, в особенности пехота, обнаружили», как отмечалось потом в приказе наркома обороны № 0040, «неумение маневрировать»11. На «недостаток» в действиях советских войск «маневренности»12 обратили внимание и японцы (вне всякого сомнения, информаторами составителя процитированной нами сводки Военного министерства Франции были именно они). Из письма управляющего французским консульством в Мукдене М. Жермена (безусловно, тоже черпавшего информацию у японцев) послу Франции в Китае от 3 августа 1938 г. видно, что виной тому было именно слабое развитие современного, «маневренного», оперативно-тактического мышления у комсостава РККА. Ведь Жермен сообщал о «недостатке» у советских войск «инициативы и адекватного командования»13. Под «адекватным командованием» здесь явно понималось неумение принимать грамотные решения (о неумении организовать взаимодействие и связь Жермен упомянул особо), а в 30-е гг. ХХ века такие решения предполагали смелое использование маневра; само собой понятно, что овладению «маневренным» оперативно-тактическим мышлением не способствовала и отмеченная французом безынициативность. (Сведения Жермена основывались на впечатлениях японцев от наступления 40-й дивизии 2 августа, но, судя по процитированному выше сообщению приказа № 0040, безынициативность и отсутствие стремления к маневру отличали советских командиров и в боях 6–9 августа – и не только в 40-й дивизии, но и в других «хасанских» соединениях.)

С отсутствием у сражавшегося на Хасане советского комсостава инициативности и стремления к маневру вполне закономерно сочеталась «медлительность в принятии решений»14, отмеченная старшим лейтенантом госбезопасности Дохиным в составленном им по окончании боев докладе «Основные недостатки в действиях наших частей».

Нельзя не упомянуть и о тактически неграмотном использовании танковых частей командирами 32-й и 40-й стрелковых дивизий, бросавшими эти части (отдельные танковые батальоны своих дивизий и приданные 2-й и 3-й танковые батальоны 2-й мехбригады) в атаку на «в целом танконедоступной» местности в полном составе. «Целесообразнее, – указывали потом штабисты, анализировавшие боевую работу мехбригады, – было бы применять танки для атаки лишь отдельными подразделениями до взвода в теснейшем взаимодействии с пехотой, а остальную часть танков использовать» как самоходную артиллерию, которая, укрываясь в складках местности, поддерживала бы пехоту огнем с места. Направление же в атаку целых танковых батальонов привело лишь к лишним потерям, так как, двигаясь по чрезвычайно сложной местности, Т-26, БТ-5 и БТ-7 все равно «не могли одновременно войти на передний край обороны противника для подавления огневых точек»15. (То, что «танковые части были использованы неумело», отметили и составители приказа наркома обороны № 0040^16.)

Но в 40-й стрелковой дивизии безынициативность комсостава была налицо и в июне «дорепрессионного» 1935-го. «Не изжита шаблонность и схематизм в действиях, – отмечал в своем приказе № 062 от 1 июля 1935 г. комдив-40 В.К. Васенцович, – замечается стремление угадать решение руководства, а не принятие своего на основе выводов из обстановки»17. А весной 1935 г. этот изъян был типичен для всей вообще ОКДВА (с 28 июня 1938 г. – Краснознаменный Дальневосточный, а с 23 июля – Дальневосточный Краснознаменный фронт). На весенних учениях, поведал 10 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны (в дальнейшем – Военный совет) командующий ОКДВА Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, мы убедились, что «войска не проявляют нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов» даже во встречном бою. «Прихожу, – рассказывал Василий Константинович, – на один участок, вижу, что обстановка такова, что необходимо немедленно наступление. Спрашиваю командира батальона: «Обстановка ясно диктует необходимость быстрого действия и нападения на противника, почему вы не наступаете?» Он отвечает: «Приказа нет». Подхожу к младшему командиру и спрашиваю: «Вам обстановка ясна?» Он говорит: «Ясна». Он рассказывает: «Наступает противник, человек 300, из этих 300 человек половина перед нами, и эта половина, находящаяся перед нами, обходится с тыла другой частью». […] Я спрашиваю его: «Почему же вы не наступаете?» Он отвечает: «Приказа нет». Тогда я ему говорю: «А что бы вы сделали, как бы вы поступили?» Он говорит: «Я бы пошел в атаку». – «Ну и идите в атаку». Пошли. Но его не поддержало соседнее отделение, его не поддержала соседняя рота. Это очень характерный пример для наших войсковых частей»18.

А в «дорепрессионном» же 1936-м? «Мало проявляется командирами самостоятельных, волевых решений, особенно в кризисных моментах боя», – подчеркивал 29 марта 1936 г. командующий Приморской группой ОКДВА (с 28 июня 1938 г. – 1-я армия Дальневосточного фронта) командарм 2-го ранга И.Ф. Федько, подводя итоги прошедших 11–18 марта маневров, «синей» стороной на которых была как раз «хасанская» 32-я стрелковая дивизия!19 «Умение проявить смелую инициативу» отсутствовало и у всех командиров подразделений, проверенных в ОКДВА в мае – августе 1936 г. (в том числе и у командиров двух батальонов, дравшихся потом на Хасане, – из состава 95-го стрелкового полка 32-й дивизии и 120-го стрелкового – 40-й)20; на безынициативность комсостава командиры дивизий ОКДВА жаловались и весной 1937-го, выступая на проходивших тогда в соединениях партконференциях…

Неумение комсостава ОКДВА маневрировать опять-таки было продемонстрировано еще на мартовских маневрах 1936 г. в Приморье, когда действия войск, по оценке того же И.Ф. Федько, «протекали в большинстве прямолинейно в открытую, без всяких замыслов и попыток обмануть» противника^21. Нежелание командиров подразделений и батальонных и полковых штабов бить врага по частям (а значит, и прибегать к смелому маневру) признали даже безбожно приукрашивавшие действительность составители отчета об итогах боевой подготовки ОКДВА за 1935/36 учебный год (от 30 сентября 1936 г.; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами или отчетами за такой-то год). В 196-м стрелковом полку 66-й стрелковой дивизии непривычка комсостава к маневру доходила тогда до того, что он атаковывал в лоб даже встретившуюся ему в ходе наступления огневую точку – т. е. бросал бойцов прямо на убой! По крайней мере, командирам отделений, взводов и рот в армии В.К. Блюхера умения смело маневрировать недоставало и в последние перед началом чистки РККА месяцы. Ведь, как констатировали соответственно в марте и мае 1937-го начальник штаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков и временно исправляющий должность начальника 2-го отдела этого штаба комдив Б.К. Колчигин, младшие командиры-дальневосточники «тактически слабы», у средних «уровень одиночной подготовки в области тактики» тоже «невысок»22. Эту оценку полностью подтвердили действия командиров двух стрелковых рот 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии, пытавшихся 5–6 июля 1937 г. отбить захваченную японцами высоту Винокурка. Комроты-9 лейтенант Кузин, имея возможность обойти врага с флангов, полностью отказался не только от «смелых попыток охватить фланги и отрезать отход за границу», но и вообще от «какого-либо маневра» – и атаковал высоту в лоб! А комроты-4 лейтенант Немков не проявил никакой инициативы…23

Медлительностьи тяжеловесность маневра в ходе боя внутри оборонительной полосы противника (т. е. нехватку у комсостава умения быстро принимать решения в изменившейся обстановке) признавал и годовой отчет Приморской группы ОКДВА (в которую входили все три дивизии, дравшиеся потом на Хасане) от 11 октября 1935 г. На медленное принятие командирами решений в ОКДВА часто жаловались и «дорепрессионной» же весной 1937-го – в 59-й стрелковой дивизии, в 62-м стрелковом полку 21-й, в той же «хасанской» 40-й («Комбаты, к[ом]роты, – значилось в политдонесении начальника ее политотдела дивизионного комиссара К.Г. Руденко от 10 марта 1937 г., – не научились решать тактические задачи накоротке […]»24)…

Нежелание учитывать в своих решениях особенности местности у дальневосточного комсостава опять-таки встречалось и до чистки РККА. В Приморской группе (т. е. и в «хасанских» дивизиях) ставить войскам непосильные задачи, бросать их в наступление на совершенно неподходящей местности командиры соединений, частей и подразделений считали возможным еще осенью 1935-го. В 32-й дивизии так поступали и на мартовских маневрах 1936-го, а 26 мая 1937 г., на 3-й партконференции ОКДВА, заместитель Блюхера комкор М.В. Сангурский предостерегал от «увлечения широкими замахами при обходах по очень тяжелой местности», на которой отстанет техника, призванная помочь пехоте в бою^25. Иными словами, принятие решений на использование техники без учета особенностей местности командиры-дальневосточники – и прежде всего, как и на Хасане, общевойсковые! – практиковали еще и накануне чистки РККА…

Взаимодействие. Выявившуюся на Хасане степень умения советских общевойсковых и танковых командиров и штабов организовать взаимодействие различных родов войск и советские и японские источники характеризуют одинаково. «Отсутствие взаимного сочетания действий авиации, артиллерии, танков с пехотой» старший лейтенант госбезопасности Дохин выделил как один из «основных недостатков в действиях наших частей»26; о том же – со слов японских информаторов – говорилось и в сводке Военного министерства Франции: «Связь между родами войск была слабым местом». Особенно бросилось японцам в глаза то, что «не были поддержаны» другими родами войск «массированные танковые атаки»: «Советская артиллерия и танки, несмотря на свой перевес, не сумели скоординировать свои действия в ходе танковых атак и обуздать в нужный момент противотанковую технику японцев»27. В результате не подавленные советской артиллерией японские противотанковые пушки подбили и сожгли 93 советских танка^28, т. е. до 40 % введенных в бой. Так, 6 августа 1938 г. из 114 пошедших в атаку машин 2-й мехбригады было сожжено и подбито 49, т. е. 43 %29. (Советские штабисты добавляли к причинам столь высоких потерь еще и отсутствие взаимодействия между танками и пехотой). В неумении «скоординировать действия» был виноват (см. ниже) и комсостав артиллерии, но, как отмечалось в штабном докладе, посвященном анализу действий 2-й мехбригады, командиры-танкисты, «недостаточно отработавшие и усвоившие основы общевойскового боя во взаимодействии со всеми родами войск», тоже оказались не в состоянии «четко и целесообразно поставить задачи по поддержке их огнем артиллерии» (а согласно докладу о действиях артиллерии, вообще «забывали» их ставить)30.

«Пехотные начальники» тоже «не могли поставить конкретных задач» поддерживавшим их танкам. А у составителей доклада о боевой работе артиллерии вырвался прямо крик: «Нужно, наконец, добиться, чтобы пехотный командир умел использовать артиллерию […]». В ряде случаев комсостав пехоты демонстрировал на Хасане «абсолютное непонимание» «техники взаимодействия» с артиллерией, а ставить задачи артиллерии, приданной его подразделениям – по крайней мере, полковым и противотанковым пушкам, – вообще «забывал»…31

Советские командиры вообще, похоже, не придавали особого значения налаживанию взаимодействия с другими родами войск! «Работа в период организации атаки, – значилось в упомянутом выше докладе о действиях 2-й мехбригады, – проходила больше самостоятельно и независимо друг от друга пехотных начальников, артиллеристов и танкистов [так в документе. – А.С.]»32. Организация взаимодействия родов войск не слишком заботила и командиров и начальников штабов 32-й и 40-й дивизий, не торопившихся доводить до командиров приданных им танковых батальонов 2-й мехбригады конкретные задачи, которые тем надо будет решить в наступлении 6 августа. Из-за этого на увязку вопросов взаимодействия с конкретным пехотным командиром на местности (карты здесь недостаточно) у танкистов вместо трех дней оказалось лишь несколько часов… А 1 августа организация взаимодействия родов войск не слишком волновала не только комдива-40 полковника В.К. Базарова, который решил атаковать противника с ходу, уже в 07.00 2 августа, но и начальника штаба Дальневосточного фронта комкора Г.М. Штерна, который утвердил это решение. Из-за этой поспешности часть пехотных и танковых командиров 40-й дивизии опять-таки не успела организовать взаимодействие друг с другом на местности, а артиллерийской подготовки и поддержки атаки, по существу, вообще не было! Из пяти артдивизионов к указанному сроку успел подойти только один, а связь с артиллерией не успели установить не только комбаты, но и командиры стрелковых полков…

Но взаимодействие танков 2-й мехбригады с артиллерией, как признавалось даже в соответствующем годовом отчете Примгруппы ОКДВА, куда входила эта бригада, «слабо» организовывалось и на маневрах Приморской группы в сентябре 1935-го^33. Не умели наладить его в бригаде и в 1936-м, что показали, например, мартовские маневры того года в Приморье… Взаимодействие с пехотой у 2-й мехбригады до репрессий тоже не могло быть лучше, чем на Хасане, – ведь до репрессий оно не отрабатывалось вообще! «Совместных учений мехбригады с пехотой, – отмечали штабисты, анализировавшие осенью 1938-го действия этого соединения на Хасане, – и другими [здесь они ошибались; см. выше. – А.С.] родами войск ранее не практиковалось. Обучение в бригаде строилось больше на самостоятельных действиях бригады в тылу противника и на флангах. Не было ни одного учения штаба бригады совместно с какой-либо стрелковой дивизией […]»34.

В 40-й стрелковой дивизии «абсолютное непонимание» некоторыми пехотными командирами «техники взаимодействия» с артиллерией (да и с танками тоже) опять-таки было налицо и до чистки РККА, в июне «благополучного» 1935-го! «Вопросы взаимодействия, – отмечалось в приказе по дивизии № 062 от 1 июля 1935 г., – недостаточно отработаны [в черновом варианте приказа – «не отработаны». – А.С.]. Часть начсостава […] полагает, что взаимодействие пройдет самотеком […]»35. «Абсолютное» (или близкое к таковому) «непонимание» «техники взаимодействия» с другими родами войск пехотные начальники в 40-й дивизии выказывали и на протяжении всего 1936-го. В январе этого года командир 118-го стрелкового полка Т.В. Лебедев и начальник штаба 119-го стрелкового Ужакин не сумели «увязать» действия пехоты и танков даже при решении тактической летучки, а комсостав учебного батальона 120-го стрелкового полка взаимодействие с танками и артиллерией плохо отработал еще и к октябрю…

В 32-й стрелковой дивизии «недоработанность» умения использовать приданную артиллерию также была обычной и до чистки РККА. В мае 1936-го она была выявлена в первом же проверенном батальоне 32-й (из состава 95-го стрелкового полка; то же самое обнаружили и в батальоне, выбранном для проверки в 40-й дивизии – из состава 120-го полка). 19–23 июня 1936 г. отсутствие натренированности в установлении связи с дивизионной артиллерией выказал комсостав и еще одного батальона 32-й дивизии, участвовавшего в опытном учении. Столь же слабое владение «техникой взаимодействия» обнаружил на этом учении и комсостав того единственного полка 39-й стрелковой дивизии, который дрался потом на Хасане, – 115-го стрелкового (тогда, до 1 июля 1936 г., он назывался еще 1-м Читинским стрелковым, а 39-я дивизия – 1-й Тихоокеанской стрелковой).

Случаи, когда и пехотные и танковые командиры вообще не придавали значения взаимодействию родов войск, в частях и соединениях, дравшихся в 1938-м на Хасане, также были обычными и до чистки РККА. В 40-й дивизии танкисты «не всегда настойчиво стремились к взаимодействию» с другими родами войск и в июне 1935-го, а пехотные командиры – и перед самым началом массовых репрессий. Донесения особистов о действиях комсостава 40-й дивизии на прошедших в марте 1937-го учениях 39-го стрелкового корпуса просто потрясают: «Дивизионную артиллерию пехота считала за обузу [sic! – А.С.]. Забывали ставить задачи артиллерии и не использовали полностью ее огневой мощи», а командир батальона 120-го стрелкового полка Мацул не стал ставить задачу и приданной ему танковой роте…36

В 115-м стрелковом полку 39-й дивизии (тогда еще 1-м Читинском) командир батальона капитан Ли Чун Ван не стал организовывать взаимодействия ни с артиллерией, ни с танками и в июне 1936-го – на упомянутом выше опытном учении. Непонимание самой необходимости взаимодействия родов войскна этом учении проявили и другие комбаты 1-го Читинского, и сам комполка, и командир единственного участвовавшего в этом учении батальона 32-й дивизии. Ведь они «совершенно недостаточно» использовали не только приданную им или поддерживающую их дивизионную, но и свою собственную артиллерию – батальонную и полковую…37

А нежелание считаться со временем, необходимым на организацию взаимодействия родов войск, которое выказали 1 августа 1938 г. полковник Базаров и комкор Штерн, было лишь очередным проявлением порока, о котором говорил 21 ноября 1937 г. на Военном совете командующий войсками БВО командарм 1-го ранга И.П. Белов: «Принято всеми считать, что, раз часть подошла к рубежу, с которого можно броситься в атаку или пойти в наступление, значит, […] все немедленно вперед. Считается плохим командиром тот, который немного замешкался. Все забывают, что в любых условиях обстановки бой должен быть организован»38. Как мы показали в предыдущей главе, уже из контекста выступления Белова видно, что это пренебрежение необходимостью тщательно организовывать взаимодействие родов войск старший и высший комсостав РККА опять-таки явно проявлял и до начала массовых репрессий.

Обеспечение боевых действий. Анализируя вскоре после окончания хасанских боев действия противника, советские штабисты прямо заявили об «отсутствии у нас разведки [выделено мной. – А.С.] вообще»39. И действительно, без всякого представления о системе обороны противника было начато не только наступление 40-й дивизии 2 августа (когда разведать хотя бы передний край помешала охарактеризованная выше поспешность В.К. Базарова), но и общее наступление 6 августа – на подготовку которого было три дня! Ни одним из «доступных средств» (аэрофотосъемка, наблюдение, ночные поиски, разведка боем) не были разведаны ни система огня противника, ни система противотанковой обороны (ПТО). Общевойсковые и пехотные командиры просто не организовывали разведку; не на высоте оказались здесь и танковые. Последним, правда, слишком поздно указали участки атаки, так что они успели провести только «ряд рекогносцировок», в ходе которых местность «не была достаточно разведана и оценена, труднодоступные места до переднего края не были всюду обнаружены, и боевые курсы с учетом местности соответственно ничем не обозначены». Но командиры-танкисты не организовывали и «боевую разведку в период атаки», когда первый эшелон атакующих танков, двигаясь в 300–400 метрах перед главными силами, вскрывал бы «систему ПТО, обнаруживал препятствия и этим самым указывал бы направления действий остальным танкам»…40

Пренебрежение разведкой сорвало, в частности, обход правого фланга японцев и удар по их тылам, который должна была нанести танковая рота разведбатальона 2-й мехбригады. 17 из 19 устремившихся вперед БТ-7 и БТ-5 влетели в неразведанное болото между высотами Заозерная и Пулеметная горка – и вместо удара по тылам противника роте пришлось занять круговую оборону… В болоте на подступах к Пулеметной горке застряла и половина машин 2-го танкового батальона той же бригады^41.

Отсутствие данных о противнике было и одной из причин, по которым не удалось наладить взаимодействие пехоты с танками. Ничего не зная о тех участках обороны японцев, которые им предстоит атаковать, пехотные командиры не могли поставить поддерживающим их танковым частям и подразделениям конкретные задачи (вроде: «подавить огневые точки в 50 метрах левее ориентира № 3» и т. п.)…

Но в 40-й стрелковой дивизии комсостав лишь «периодически» организовывал разведку и на тактических учениях в июне 1935-го^42. Атаку без достаточной разведки командир первого же проверенного в дивизии батальона (из состава 120-го стрелкового полка) предпринял и в мае 1936-го, а в 119-м стрелковом полку и командир выбранного для проверки батальона и командир разведроты (!) разведку «слабо» организовывали и в октябре^43. Штабы полков 40-й точно так же, как и на Хасане, – даже не пытаясь вскрыть расположение противника! – вели себя и в августе 1936-го (когда их проверили на выходе в поле со средствами связи). А плохое изучение добытых разведданных – равносильное отказу от проведения разведки вообще! – для штабов 40-й дивизии было характерно и в августе 1936-го, и в «дорепрессионном» же марте 1937-го…

В 32-й стрелковой дивизии разведку плохо организовывали (а после завязки боя иногда и вовсе не организовывали) и на мартовских маневрах 1936-го в Приморье. Без достаточной разведки бросил свой батальон в атаку и первый же комбат, проверенный в 32-й дивизии в мае 1936-го (из 95-го стрелкового полка)…

Заметим здесь, что в реальном бою «плохая организация» разведки и «отсутствие достаточной разведки» почти наверняка превратились бы в такое же, как на Хасане, «отсутствие разведки вообще». Ведь в большинстве случаев, когда войскам «предрепрессионной» ОКДВА приходилось вести реальный бой – в пограничных инцидентах у Хунчуна, Турьего Рога и Винокурки, – именно так и было. Под Хунчуном 25 марта 1936 г. командир отдельного кавалерийского эскадрона 40-й дивизии (прямым назначением которого было, между прочим, именно ведение разведки!) капитан С.А. Бонич бросил эскадрон в атаку на занятую японской ротой высоту у погранзнака № 8 («восьмерку») без всякой разведки. Точно так же была проведена 27 ноября 1936 г., во время инцидента у Турьего Рога, и атака захваченной японцами Павловой сопки, хотя действиями атаковавших стрелковой роты и танков БТ-5 руководил сам командир 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии полковник И.Р. Добыш, а с момента потери сопки прошло уже 16 часов. Поэтому, только добравшись до гребня сопки, наступавшие обнаружили, что противника на ней нет, что он ушел с нее той же предыдущей ночью, когда ее захватил, и что комполка полдня готовился атаковать по пустому месту… «Общее пренебрежение разведкой»44 проявил и лейтенант Немков – командир 4-й стрелковой роты того же 63-го полка, атаковавшей 6 июля 1937 г. занятую и укрепленную японцами высоту Винокурка… В том-то и дело, что и до чистки РККА командиры-дальневосточники настолько не осознавали необходимости разведки на войне, что, оказавшись в напряженной обстановке настоящего боя, забывали о ней совсем!

Ну, а танкисты-дальневосточники? «Разведка пути» в «горно-лесисто-болотистой местности» (из этого набора в районе Хасана не было лишь леса) у них – как признал даже соответствующийгодовой отчет ОКДВА – была «неудовлетворительной» и осенью 1935-го. То, что у танкистов Блюхера «нет нужного внимания беспрерывному ведению боевой разведки», что «в разгаре боя о ней обычно забывают», опять-таки отмечалось еще и тогда и тоже не проверяющими, а в годовом отчете самих автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г. Согласно годовому отчету Особой Дальневосточной от 30 сентября 1936 г., «слабым местом» ее командиров-танкистов «организация и ведение разведки (особенно боевой)» была и в 1936-м. А из приказа В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года мы видим, что организацией какой бы то ни было разведки комсостав дальневосточных танковых частей «очень слабо» владел и перед самым началом чистки РККА…45

Умение командиров и штабов организовать тыловое обеспечение войск получило в составленных после боев аналитических материалах не менее убийственную характеристику, чем умение организовать разведку: «сплошная тыловая неграмотность командного и начальствующего состава», «отмахивание и нежелание решать вопросы тыла со стороны командиров всех степеней и рангов. Показателен в этом отношении горький факт – 40-я с[трелковая] д[ивизия] и все ее части за все время операции не выпустили ни одного приказа по тылу»46.

Но, согласно соответствующему годовому отчету самой же Приморской группы (в которую входили все дравшиеся потом на Хасане соединения), командиры в ней «забывали» отдавать соответствующие распоряжения тыловым органам (и перед боем, и в ходе боя!) и ориентировать тыловиков в обстановке и осенью 1935-го^47. Практически так же вели они здесь себя и в 1936-м, когда у танкистов, по признанию соответствующего годового отчета автобронетанковых войск ОКДВА, «во всех группах к[оманди]ров и во всех звеньях частей и соединений» оказались «слабо отработаны положенные им тыловые вопросы» и когда даже сильно «отлакированный» годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936 г. признал, что штабы полков и стрелковых батальонов «редко учитывают» вопросы тыла, даже если имеют достаточное время на организацию боя, и что штабы дивизий и корпусов по-прежнему «забывают» о тыловом обеспечении (или об отдаче конкретных распоряжений тыловикам) в процессе начавшегося боя или операции^48.

В «хасанской» 32-й дивизии в том «дорепрессионном» году дела обстояли и еще хуже – в точности так же, как потом на Хасане! На мартовских маневрах 1936-го в Приморье штаб 32-й не руководил тылами совершенно – ни в ходе боя, ни перед боем – и даже не знал, где его тылы находятся, а командиры всех рангов (опять-таки как и на Хасане) совершенно не учитывали в своих решениях проблемы тылового обеспечения…

В реальной боевой обстановке штабы частей и соединений ОКДВА не смогли бы организовать тыловое обеспечение своих войск и перед началом чистки РККА. Ведь, согласно докладу штаба ОКДВА об итогах боевой подготовки за декабрь 1936 – апрель 1937 гг. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), они тогда «удовлетворительно» умели управлять только «тылами, действующими не в полном составе и не в подвижных формах боя»49… Единственный обнаруженный нами документ, конкретизирующий этот общий тезис, рисует в точности такую же картину, которая была явлена потом на Хасане. «Мне даже приказами, как нач[альни]ку обоза 1 эшелона, никто не дал указания, куда двигаться и с какой целью, – жаловался 9 мая 1937 г. на проведенном после тактического учения партсобрании тыловик из 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии Баранов, – а как и что кому подвезти – это сам гадай, как делать»…50

Управление войсками. Участвовавшие в хасанских боях общевойсковые и пехотные командиры показали, что совершенно не владеют техникой управления и организации связи. Было продемонстрировано массовое непонимание того элементарного факта, что для облегчения управления войсками в современном бою существуют технические средства связи! И командиры стрелковых батальонов, и командиры стрелковых полков с началом боя покидали свои оснащенные телефонной и радиосвязью КП и «устремлялись» в нижестоящие подразделения, чтобы руководить «личным примером и личным общением»51. В результате управление теряли и они сами (так как находиться во всех своих подразделениях одновременно не могли), и вышестоящие командиры (которые, потеряв с ними связь и не получая от них никакой информации, переставали быть в курсе событий, а следовательно, теряли возможность принимать своевременные и адекватные решения)… Командир 1-го батальона 95-го полка 32-й дивизии в своем непонимании основ управления современным боем пошел еще дальше: он не только игнорировал технические средства связи, но и использовал свой взвод связи в качестве пехотинцев-стрелков, а начальника связи батальона послал командовать стрелковой ротой. «Это показывает, насколько комбату была нужна связь и начальник связи, и [правда, только отчасти. – А.С.] объясняет, почему вопросы взаимодействия с танками и артиллерией, особенно в звене полк и батальон, за эту операцию были не разрешены»…52

Значения для управления войсками технических средств связи не понимал и комдив-40 В.К. Базаров, трижды за время боев без особой нужды переносивший дивизионный КП на новое место до того, как туда будет протянута телефонная связь и развернуты радиостанции. Не понимал, по-видимому, до конца этого значения и начальник штаба фронта Г.М. Штерн: ведь его решение бросить 40-ю в наступление с ходу привело к тому, что в дивизии не успели развернуть все средства связи…

Значения технических средств связи не понимали и работники войсковых штабов. В полковом и батальонном звеньях они (точно так же, как и командиры полков и комбаты) предпочитали управлению при помощи телефона и радио «личное общение». Штабы, похоже, вообще игнорировали в своей работе вопросы связи! Ведь наряду с указаниями на «недостаточное руководство» с их стороны работой начальников связи и игнорирование ими «при расчетах на организацию управления» возможностей средств связи в докладе, анализировавшем организацию и работу связи в хасанских боях, содержится красноречивая фраза: «О связи вспоминают, как правило, только при ее отсутствии»53.

Низкое качество управления, продемонстрированное «хасанскими» штабами, проявилось и в низком качестве оформления штабной документации. «Документы зачастую представлялись […] многословные, нечетко и неряшливо написанные, с исправлениями, на клочках бумаги, без нумеров и дат, с самыми немыслимыми адресами […]»54.

Низкое качество управления, продемонстрированное «хасанскими» пехотными командирами, проявилось и в неумении их обеспечить движение своих подразделений в атаку огнем. Причину того, что советская пехота на Хасане «обнаружила неумение» «сочетать движение и огонь»55, следует видеть прежде всего именно в этом… Пехотный комсостав не сумел добиться и взаимодействия с соседями («не было увязки между подразделениями»56).

«Четкое управление» своими частями и подразделениями не смогли обеспечить на Хасане и танковые командиры и штабы – по крайней мере, во 2-й мехбригаде^57. Задачи подчиненным там ставили нечетко, а в ходе танковой атаки 6 августа управление вообще было потеряно!

Однако потеря управления войсками из-за неумения правильно организовать и использовать связь в «хасанских» дивизиях была обычным делом еще и до чистки РККА.

Штабы 40-й стрелковой дивизии и в июне 1935 г. работали так, что «на учениях управление выпадало из рук» – и в том числе и потому, что «вопросы связи» штабистами были освоены «недостаточно»58. Штаб первого же проверенного на отрядном учении батальона 120-го стрелкового полка не справился с управлением (даже не в бою, а на марше!) и в июле «благополучного» же 1936-го – и тоже из-за того, что не умел пользоваться техническими видами связи. Первые же проверенные в 40-й дивизии штабы показали, что плохо умеют организовать связь (причем не только телефонную или по радио, но и при посредстве делегатов связи и сигнализации флажками), – да и вообще слабо подготовлены к управлению войсками – и в августе 1936-го…

Штаб 32-й стрелковой дивизии «не обеспечивал непрерывности управления», «недостаточно» контролировал средства связи и «подолгу не имел связи с полками» – словом, демонстрировал чуть ли не полный набор своих хасанских огрехов опять-таки еще до чистки РККА, на сентябрьских маневрах 1935-го в Приморье^59. Если даже командиры и штабисты ОКДВА и не бросали в 35-м свои КП и не устремлялись в войска, то свою обязанность информировать вышестоящий штаб об изменениях обстановки они (как признал годовой отчет ОКДВА от 21 октября 1935 г.) игнорировали и тогда. А командиры частей и подразделений 32-й дивизии – и на мартовских маневрах 1936-го. На этих же маневрах в 32-й постоянно отмечалось и еще одно неизбежное последствие игнорирования КП – потеря управления войсками. Впрочем, штабы стрелковых батальонов в Приморской группе ОКДВА (в которую входили и 32-я, и 40-я дивизии) в начале 1936-го теряли управление и при простом переносе КП на новое место…

Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., отсутствие у дальневосточного комсостава «необходимых знаний и практических навыков по использованию различных средств связи», «недостаточное» «использование штабами всех видов средств связи» – и вообще «недостаточно полное, грамотное и активное» использование средств связи было налицо и непосредственно перед началом чистки РККА^60. Больше того, еще тогда, «дорепрессионной» весной 1937-го, в штабе ОКДВА констатировали:

– что «навыки организации и управления боем в большинстве штабов» вообще «стоят невысоко»;

– что «подготовленность войсковых штабов по управлению боем в сложных условиях обстановки и местности» (т. е. в условиях, которые были налицо на Хасане!) вообще является одним из «отстающих звеньев боевой подготовки»;

– что «в обстановке значительного насыщения войск техническими средствами» (т. е. в такой, какая сложилась на Хасане!) «штабы со своей задачей» вообще «справляются плохо»;

– что в батальонном звене (и командиры и штабисты которого на Хасане, как мы видели, не понимали даже, зачем им технические средства связи) управление войсками является прямо «неудовлетворительным» (что штабы батальонов 40-й дивизии «не являлись организующим началом в боевой обстановке, а также органами управления» – это после учений 39-го стрелкового корпуса в марте 1937-го подтверждали со слов своих информаторов-командиров и особисты)…61

В августе 1938-го штабисты-дальневосточники демонстрировали отсутствие культуры составления штабной документации, но в июне «дорепрессионного» 1935-го оперативные дежурные в штабах 40-й дивизии даже не могли запомнить (не то что изложить на бумаге) какие бы то ни было данные об обстановке и путали их, а в марте «дорепрессионного» же 1936-го все три начальника штабов стрелковых полков 40-й дивизии не знали (как показала проведенная командиром дивизии тактическая летучка)… условных знаков, используемых при нанесении обстановки на карту!62

Обеспечить «сочетание огня и движения» пехотные командиры в 32-й и 40-й дивизиях не умели и в 1936-м, когда это вскрывалось там при каждой проверке, для которой избирался один из батальонов, и в начале 1937-го, когда отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. констатировал повсеместную «слабую натренированность» командиров пехотных подразделений в управлении огнем^63. Взаимодействие с соседним подразделением (частью) в 32-й дивизии как минимум четыре из девяти командиров стрелковых батальонов и один из трех командиров стрелковых полков не организовывали и на мартовских маневрах 1936-го в Приморье… Общий низкий профессионализм пехотных командиров в «хасанских» войсках и до чистки РККА доходил до того, что:

– в 40-й дивизии в июне 1935-го двое из девяти пехотных комбатов демонстрировали откровенную «неграмотность» в управлении батальоном;

– в 32-й дивизии на мартовских маневрах 1936 г. комсостав 94-го стрелкового полка подводил свои подразделения на 200–400 метров к переднему краю обороны противника в… колоннах (что столь компактные боевые порядки на такой дистанции быстро растают под огнем, было известно еще со времен франко-прусской и русско-турецкой войн 70-х гг. XIX в., со времен расстрела прусской гвардии под Сен-Прива 18 августа 1870 г. и русской – под Горным Дубняком и Телишем 12 (24) октября 1877 г. – со времен, когда не было еще не только пулеметов, но даже и магазинных винтовок…);

– в 115-м стрелковом полку 39-й дивизии накануне чистки РККА многие командиры (как заявил 26 апреля 1937 г. на дивизионной партконференции командир 39-й комдив Д.С. Фирсов) вообще не знали своих обязанностей в бою;

– а лейтенант Кузин – командир 9-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии, которой довелось 5 июля 1937 г. атаковать занятую японцами высоту Винокурка, – выказал это незнание и в реальном бою: подменял в «особо трудные моменты» пулеметчика, а «управлением ротой пренебрег, в частности, выйдя в исходное положение для атаки, не смог организовать подготовку атаки огнем»64.

Что же до неумения управлять танковыми частями и подразделениями, то подразделения 2-й мехбригады не управлялись в бою не только 6 августа 1938 г., но и в «дорепрессионном» 1936-м. Ведь, согласно отчетам ОКДВА и ее автобронетанковых войск за тот год, штабы танковых батальонов 2-й мехбригады «к управлению самостоятельным боем б[атальо]на и при согласовании действий с другими родами войск» были «подготовлены слабо», а «средний и старший комсостав» всех дальневосточных танковых частей (т. е. и командиры танковых взводов, рот и батальонов.) «слабо» умел работать на радиостанции^65 (без радио, при помощи одних сигнальных флажков, реально можно было управлять только танками, находившимися рядом с командирским, т. е. разве что танковым взводом…)

Б. Артиллерийские

Стрелково-артиллерийская выучка. Из подготовленного осенью 1938-го дальневосточными штабистами доклада о боевой работе артиллерии в хасанских боях можно заключить, что стрелково-артиллерийская выучка командиров батарей (о других командных звеньях сведений приведено не было) оказалась такой же, что и подготовленность батарей в целом – «посредственной». Из сообщения этого документа о том, что «с огневой работой» комбатры справлялись «лучше при ведении огня по наблюдаемым целям, хуже при стрельбе по ненаблюдаемым (налеты)», явствует, что стрельба по ненаблюдаемым целям давалась им явно с трудом. И даже такая элементарная задача, как возобновление огня по ранее пристрелянным целям выполнялась «с большими трениями по времени и качеству» (документация, содержащая данные, полученные пристрелкой, на огневых позициях «[в. – А.С.] большинстве велась небрежно»)!66

Но если в августе 1938-го стрелково-артиллерийская выучка командиров батарей в артиллерии Блюхера оказалась «посредственной», то накануне чистки РККА, весной 1937-го, она была еще хуже! «Большинство комсостава (в том числе и командиров батарей), – значится в приказе В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, – в стрелковом отношении подготовлены слабо»67… На состязании батарей Приморской группы ОКДВА в начале марта 1937-го практически все командиры батарей, выставленных артиллерийскими и стрелковыми частями, дравшимися потом на Хасане, решили стрелково-тактические задачи на «неуд» (только комбатр 199-го артиллерийского полка РГК сумел заработать «тройку»), а в глазомерном определении расстояний хотя бы «приближающиеся к удовлетворительным» результаты смог получить комсостав всего двух из двенадцати состязавшихся «хасанских «батарей – батареи артдивизиона 118-го стрелкового полка 40-й дивизии и батареи все того же 199-го артполка РГК! (Да и в них, возможно, более высокую, чем «неуд», оценку обеспечили не комбатры, а командиры взводов или орудий…)

Плохим умением стрелять по ненаблюдаемым (или плохо наблюдаемым) целям комсостав артиллерии Блюхера также отличался и до чистки РККА. Он не мог хорошо стрелять по этим целям и в 1935-м – когда, по оценке самого же начальника артиллерии ОКДВА В.Н. Козловского, не обладал необходимыми для этого «достаточной теоретической подготовленностью» и достаточной же «математической грамотностью»68… Он не мог хорошо стрелять по ним и в 1936-м, когда, согласно докладу помощника начальника 2-го отдела штаба ОКДВА майора В. Нестерова от 8 ноября 1936 г. «О боевой подготовке артиллерии ОКДВА в 1936 году», по-прежнему «плохо знал теорию стрельбы» (в том же 40-м артполку «хасанской» 40-й дивизии в ноябре 1936-го лишь половина командиров смогла решить хотя бы две из 12 предложенных им задач…)69. А то, что их командиры-артиллеристы «терялись» при стрельбе по плохо наблюдаемым целям и совсем не отработали стрельбу на поражение по ненаблюдаемым целям и накануне чистки РККА – это признавали и «Материалы по боевой подготовке артиллерии», подготовленные тогда в штабе ОКДВА (или в аппарате начарта ОКДВА), и приказ В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения… 70

Что же касается «трений» с возобновлением огня по ранее пристрелянным целям, то если в 1938-м дальневосточные командиры-артиллеристы лишь небрежно оформляли данные пристрелки, то в «дорепрессионном» 1935-м комсостав артиллерии Приморской группы ОКДВА (в которую входили практически все артиллерийские части и подразделения, сражавшиеся потом на Хасане) не мог даже толком провести саму пристрелку, «не умея», по признанию годового отчета Примгруппы от 11 октября 1935 г., «грамотно выбрать цель и метод пристрелки»! «Трения» с возобновлением огня по ранее пристрелянным целям блюхеровские командиры-артиллеристы должны были испытывать и в «дорепрессионном» же 1936-м, когда они (как заключал тот же майор В. Нестеров) обладали «невысокой» техникой стрельбы и плохо (как, кстати, и в 1935-м) умели вести стрельбу на поражение…71

Тактическая выучка. Сведения штабного доклада о боевой работе артиллерии в хасанских боях заставляют признать тактическую выучку участвовавшего в них комсостава артиллерии откровенно слабой (сам доклад говорит лишь о «недостаточности» тактической подготовки артиллерии в целом). Ведь планирование огня оказалось «слабым участком» артиллерийских штабов (которые, кстати, и вообще были «не слажены» и настолько «не подготовлены», что не могли даже составить дельное донесение, не говоря уже о «из рук вон плохом, небрежном, зачастую безграмотном» «оформлении документации»)72. «Недостаточным» (как отмечали уже особисты) оказалось и управление артиллерийским огнем…73 Техника взаимодействия артиллерии с пехотой и танками тоже была «совершенно не отработана» не только пехотными и танковыми, но и артиллерийскими командирами – в чьей среде также встречались «случаи абсолютного непонимания этого вопроса»74. Из доклада «Основные недостатки в действиях наших частей», составленного после хасанских боев старшим лейтенантом госбезопасности Дохиным, можно заключить, что случаев таких было немало: ведь одним из «основных недостатков» там было названо «отсутствие инициативных командиров батарей [выделено мной. – А.С.]» (что взаимодействие с пехотой артиллерия организовывала не только «недостаточно тактически грамотно», но и «мало интенсивно» – это отмечали и составители доклада о боевой работе артиллерии)…75 Впрочем, что говорить о взаимодействии с другими родами войск, если артиллерийскими командирами на Хасане «очень туго воспринимался» даже простой маневр колесами…76

Однако общий уровень тактической выучки комсостава артиллерии Блюхера оценивался как слабый и до начала чистки РККА! В «Материалах по боевой подготовке артиллерии», составленных в штабе ОКДВА (или в аппарате ее начарта) в апреле 1937-го, прямо признавалось, что эту выучку «следует считать неудовлетворительной»…77

Артиллерийские штабы на Хасане оказались «не слажены», но в 40-м артполку «хасанской» 40-й дивизии даже наиболее подготовленный (!) из штабов дивизионов не был сколочен и в октябре «дорепрессионного» 1936-го…

Артиллерийские штабы на Хасане оказались «не подготовлены» – но, по свидетельству отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., все они – и штабы дивизионов, и штабы артполков, и штабы артиллерийских групп, и штабы начальников артиллерии стрелковых дивизий (за исключением 12-й и 34-й) – были «неудовлетворительно» подготовлены и накануне чистки РККА (и не только в «хасанских» войсках, но и во всей ОКДВА)!78

Управление артогнем комсоставом дальневосточной артиллерии было «недостаточно» освоено и до чистки РККА. В 32-м артполку 32-й дивизии, 1-м дивизионе 39-го артполка 39-й дивизии и 187-м артполку РГК (сведения по другим «хасанским» артиллерийским частям не обнаружены) полностью отработать управление огнем хотя бы дивизиона не удалось и в 1936-м… А «неудовлетворительная» подготовленность всех артиллерийских штабов ОКДВА, зафиксированная весной 1937-го, означает, что и планирование артогня, и управление имкомсостав блюхеровской артиллерии «недостаточно» освоил и непосредственно перед началом массовых репрессий.

Что касается плохого умения взаимодействовать с другими родами войск, проявлять при этом инициативу и маневрировать колесами, то, как отмечал в подготовленных им 14 октября 1935 г. материалах к годовому отчету начарт ОКДВА В.Н. Козловский, «должной спайки в совместной работе артиллерии и танков» блюхеровские командиры-артиллеристы не умели обеспечить и в 1935-м^79. В 1938-м они «мало интенсивно и недостаточно тактически грамотно» организовывали и поддержку пехоты – но точно так же они «взаимодействовали» с ней и до чистки РККА… Командиры противотанковых орудий, констатировалось в приказе по «хасанской» 40-й дивизии № 069 от 20 июля 1935 г., «не получили еще должных командирских навыков и сноровок в маневрировании орудием на поле боя, не умеют быстро и правильно реагировать на данные простейшей тактической обстановки, не умеют на основе обстановки принять обоснованного командирского решения [так в документе. – А.С.]»; у командиров орудий полковой артиллерии «боевые навыки применения отдельного орудия» тоже «невысокие»80. (Судя по точно такой же картине, выявленной проверяющими в мае 1935-го в 21-й стрелковой дивизии, так же обстояли тогда дела и во всей Приморской группе ОКДВА, а значит, и в еще одной «хасанской» дивизии – 32-й.) То же зафиксировал и приказ по Примгруппе № 048 от 16 февраля 1937 г.: командиры орудий батальонной, полковой и противотанковой артиллерии «не готовятся» «к самостоятельным действиям», у них «слабы знания вопросов боевого применения отдельного орудия в различных видах пехотного боя». «Не удивляюсь, – заключал командующий Примгруппой, – что вопросы взаимодействия до сих пор остаются слабым местом всех отрядных учений»81…

Указывая в своем приказе № 062 от 1 июля 1935 г., что артиллеристы «не всегда настойчиво стремятся к взаимодействию» с пехотой^82, комдив-40 явно имел в виду и дивизионную артиллерию… В 32-м артполку 32-й дивизии и «хасанских» же 1-м дивизионе 39-го артполка 39-й дивизии и 187-м артполку РГК плохое умение командиров батарей самостоятельно принимать тактически грамотные решения (а значит, и «мало интенсивное и недостаточно тактически грамотное» взаимодействие их с пехотой!) отмечалось и к осени 1936-го. А в 40-м артполку 40-й дивизии даже самый подготовленный из дивизионов с пехотой слабо взаимодействовал и в октябре 1936-го…

В. Командиры инженерных войск

В их выучке обнаружились совершенно непростительные пробелы. Штабы обоих (39-го и 43-го) саперных батальонов, по существу, оказались неспособными выполнять свои функции – «как правило», они «не осуществляли должного руководства ходом оборонительных работ» после овладения частью Заозерной и Безымянной «и даже не вели необходимой документации по выполненным работам». Комсостав саперных подразделений выказал неумение «быстро производить простейшие инженерные расчеты в полевых условиях и особенно […] выразить их графически»83.

Уровень выучки комсостава инженерных войск ОКДВА в 1936 – первой половине 1937 г. обнаруженные нами источники не освещают, известно лишь, что к осени 1935-го штабы частей этих войск недостаточно владели навыками организации специальных инженерных работ в условиях маневренного боя. Однако работы по отрывке на Заозерной и Безымянной окопов, оборудованию пулеметных гнезд и устройству проволочных заграждений к специальным инженерным отнести нельзя, да и бои, в ходе которых они проводились, были отнюдь не маневренными, а позиционными. Поэтому говорить о том, что до чистки РККА командиры и штабы инженерных войск Блюхера были подготовлены не лучше, чем в дни хасанских боев, у нас пока нет оснований.

Об уровне выучки участвовавших в хасанских боях командиров-связистов опубликованные источники сведений не содержат.

2. ВОЙСКА

А. Пехотинцы

Тактическая подготовка. Пехота, констатировалось в приказе наркома обороны № 0040, обнаружила на Хасане «неумение действовать на поле боя, маневрировать, сочетать движение и огонь, применяться к местности, что в данной обстановке, как и вообще в условиях ДВ [Дальнего Востока. – А.С.], изобилующего горами и сопками, является азбукой боевой и тактической выучки войск»84. В период самых ожесточенных боев, вплоть до ночи на 10 августа 1938 г., она пренебрегала и самоокапыванием – да и потом, хоть и «оценила ценность лопаты», «не углубляла и не усовершенствовала окопы, надеясь на сапер»85, и проявила элементарную неграмотность в вопросах маскировки. Куски дерна, которыми кое-как облицевали брустверы окопов, вырезались тут же, перед бруствером, так что окопы все равно оказались демаскированы – участками земли со срезанным дерном…

Однако неумение маневрировать, обусловленное не только отсутствием «маневренного» тактического мышления у комсостава, но и слабой сколоченностью подразделений, пехота «хасанских» дивизий выказывала и накануне чистки РККА. «Маневрирование подразделений в боевых порядках неудовлетворительное», – констатировали в штабе ОКДВА после прошедших в марте 1937-го с участием этих дивизий учений 39-го и 43-го стрелковых корпусов^86. «[…] Маневрирование боевых порядков недостаточно быстрое и несноровистое», – значилось в сводке «Состояние боевой подготовки ОКДВА к 15 июля 1937 г.», основанной на материалах проверок, проводившихся в мае – июне (и еще до 17 мая выявивших, в частности, «слабую подготовку» – т. е. несколоченность, а значит, и неспособность к маневру – стрелковых рот 40-й дивизии)87.

Мы не говорим уже о том, что в октябре «дорепрессионного» 1936-го (из-за отвлечения в летний период обучения большей части подразделений ОКДВА на хозяйственные работы и строительство) две трети стрелковых батальонов 39-й и 40-й дивизий вообще были найдены «сырыми в боевом отношении подразделениями»88 и что такая же картина должна была тогда быть и в 32-й дивизии (в 40-й между 15 июня и 15 июля 1936 г. от боевой учебы было оторвано в среднем 54 % военнослужащих, а в 32-й – 47,4 %89)…

Неумение сочетать движение и огонь (обусловленное, как отмечалось выше, плохой подготовленностью комсостава) в «хасанских» дивизиях было явью и в 1935-м, когда приказ командующего Приморской группой ОКДВА № 0517 от 15 ноября 1935 г. констатировал, что «вопросы взаимодействия пулеметного огня и движения пехоты в условиях гор [т. е. в условиях, которые были на Хасане. – А.С.] и тайги» отработаны даже не «недостаточно», а «особенно недостаточно»!90 Недостаточность подготовки пехотной атаки огнем, как признал даже сильно лакировавший действительность годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936 г., для пехоты Блюхера была характерна и осенью 1936-го…

Неумением применяться к местности пехота 40-й дивизии – и одиночные бойцы (которые не маскировались, залегая после перебежки), и целые подразделения – отличалась и в июне 1935-го. А пехота 32-й – и в марте 1936-го, когда на маневрах в Приморье она «слабо использовала» местность «с целью наиболее укрытого подхода к противнику»91. Из политдонесения начальника политотдела 40-й дивизии дивизионного комиссара К.Г. Руденко от 10 марта 1937 г. явствует, что ни маскироваться, ни применяться к местности ее пехотинцы не умели и накануне чистки РККА.

Что до самоокапывания, то, если в августе 1938 г. пехотинцы 40-й дивизии лишь пренебрегали им, то в «дорепрессионном» марте 1937-го они (как признавалось в том же политдонесении) вообще не были обучены этому искусству – ни «правилам трассировки и устройства окопов», ни их отрывке^92. А под огнем противника, как значится в приказе В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, бойцы неумело окапывались тогда во всей ОКДВА…

Огневая подготовка. Опубликованные источники касаются здесь лишь гранатометания, указывая, что бойцы не могли пользоваться ручными гранатами Ф-1, так как не знали даже того, что перед броском надо выдернуть предохранительную чеку! Причина этого явно крылась в недостаточном отпуске частям боевых гранат для практики. «Мы спрашивали у него [политрука Матвеева. – А.С.], когда же будем боевые гранаты метать, все деревянными да деревянными?» – вспоминал служивший в 1937–1938 гг. в противотанковой батарее 120-го стрелкового полка 40-й дивизии В.С. Шаронов…93

Но точно так же обстояли дела и до чистки РККА! «Гранатометание, – признавались и составители годового отчета ОКДВА от 30 сентября 1936 г., – проводится на учебных гранатах (болванках). Боевое гранатометание проходится только методом показа». В результате при выдвижении 26 ноября 1936 г. 2-й стрелковой и 1-й пулеметной рот 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии в район конфликта у Турьего Рога некоторые из бойцов отказались «взять в руки гранату, так как они ее не знают»94. Таковы оказались последствия того, что «норма отпуска боевых гранат для практики» была «абсолютно недостаточной» и в «дорепрессионном» 1935/36 учебном году. На 1936/37 год норму тоже утвердили такую, что подавляющее большинство бойцов ОКДВА так и не смогло метнуть даже одну боевую гранату!95 При этом с гранатами Ф-1 красноармейцы не могли ознакомиться вообще: эти «лимонки» в «предрепрессионный период» «на практику не отпускались и расходу не подлежали»96. Однако после конфликта у Турьего Рога, в ожидании нового столкновения с японцами, в 63-й полк Ф-1 прислали – и, таким образом, в случае нового инцидента бойцы не смогли бы использовать это оружие точно так же, как и на Хасане! Впрочем, 3-я стрелковая рота 310-го стрелкового полка 104-й стрелковой дивизии ОКДВА еще к 28 января 1937 г. не могла применять никакие ручные гранаты, так как к изучению и применению этого вида оружия вообще еще не приступала…

Физическая подготовка. «Пренебрегаем штыковым боем», – констатировал на состоявшемся сразу после хасанских боев один из участников совещании командного и политического состава Посьетского погранотряда (на котором обсуждались действия не столько погранвойск, сколько войск РККА)97.

Но умение пехотинцев Блюхера работать штыком оценивалось как «неудовлетворительное» и в 1935-м – и не пограничниками, а самим же штабом ОКДВА, в годовом отчете армии от 21 октября 1935 г.! «Слабую выучку всех подразделений по штыковому бою» первые же два проверенных в «хасанских» 32-й и 40-й дивизиях батальона (из состава 95-го и 120-го стрелковых полков) показали и в мае 1936-го. Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., «совершенно неудовлетворительным» умением работать штыком пехота Блюхера отличалась и накануне чистки РККА (при этом в 32-й дивизии, указывалось в отчете, «штыковым боем не занимаются совершенно»)…98

Б. Танкисты

«Экипажи танков и подразделения, – значилось в составленном осенью 1938-го дальневосточными штабистами докладе о действиях в хасанских боях 2-й мехбригады, – не отработали действия танков в ближнем бою […] Танковые экипажи оказались недостаточно подготовленными к вождению в трудных условиях с закрытыми люками» и проявили «недостаточную натренированность» в наблюдении через оптические приборы^99.

Но успешно действовать в ближнем бою танкисты 2-й мехбригады не смогли бы и в начале 1936-го:

– когда даже на шести «лучших машинах», выделенных 1 февраля «лучшей ротой» ее лучшего (2-го) танкового батальона для отражения нападения «японо-маньчжур» у заставы Сиянхэ (в районе Гродеково), оказалось «слабо» подготовлено к бою оружие и

– когда во всей Приморской группе (как выявила инспекция начальника АБТУ РККА командарма 2-го ранга И.А. Халепского и командующего группой И.Ф. Федько) командиры танков, выполнявшие также функции наводчика танковой пушки, не были приучены наблюдать за полем боя, отыскивать цели и маневрировать башней, а в ведении огня практиковались только при движении танка по ровной площадке!100

Грамотно действовать в ближнем бою они не смогли бы и «дорепрессионной» же весной 1937-го:

– когда, согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., во всей армии были не сколочены танковые экипажи;

– когда уровень полевой тактической выучки 2-й мехбригады оценивался в штабе ОКДВА лишь на «тройку» и

– когда осуществленная 9 апреля 1937 г. проверка дравшегося потом на Хасане 2-го танкового батальона 2-й мехбригады показала, что подготовить танковую пушку и пулемет к ведению огня там по-прежнему не умеют и что командиры танков не только не знают, как вводить поправки при прицеливании, но и плохо умеют переносить огонь с одной цели на другую…

Что касается умения вести танк по сложной местности с закрытыми люками, то, если в августе 1938-го механики-водители 2-й мехбригады делали это с трудом, то в июне «дорепрессионного» 1935-го они, по-видимому, вообще не сумели бы повести свои Т-26 и БТ-5 через хасанские болота и сопки – ни с закрытыми люками, ни с открытыми! Ведь, как выяснила тогда проверка, во всей Приморской группе ОКДВА «мехводители» вообще не умели вести танк «в сложных условиях»… Большинство их не умело этого и в 1936-м: ведь ради экономии моторесурсов на учения танковые части выводили тогда лишь примерно с четвертью штатного количества танков, а «мехводители» остальных трех четвертей обучались вождению только «в условиях простейшего, прямолинейного движения»101. То, что во 2-й мехбригаде «еще нет у многих водителей» соответствующей «тренировки», начальник штаба ОКДВА С.Н. Богомягков констатировал и в октябре 1936-го…102

«Слабостью навыков в отыскании целей» (т. е. в наблюдении, причем, возможно, даже через открытые люки) танкисты-дальневосточники также отличались и в 1935-м, когда это признали даже составители отчета ОКДВА за тот год^103, и (как мы видели выше) в начале 1936-го… В отдельном танковом батальоне «хасанской» 40-й стрелковой дивизии командиры танков «оказались неспособными управлять танками при закрытых люках» («теряют управление, теряют связь») и в феврале 1937-го^104.

В. Артиллеристы

«[…] Артиллерия работала посредственно», – докладывал 26 ноября 1938 г. Военному совету при наркоме обороны командовавший советскими войсками на Хасане комкор Г.М. Штерн^105. Это и неудивительно, если учесть степень выучки артиллерийских подразделений. «Подготовленность батарей [как. – А.С.] огневой единицы в целом по всей артиллерии посредственная», – заключили составители доклада о боевой работе артиллерии в хасанских боях^106. О дивизионах, следовательно, и говорить нечего!

Однако посредственной (средний балл по огневой подготовке 3,5) выучка батарей в ОКДВА была и в октябре 1936-го – да и то лишь в тех подразделениях, чьи бойцы занимались боевой подготовкой, а не строительством и хозработами^107. Только на «удовлетворительно» были тогда подготовлены и три учившиеся батареи 40-го артиллерийского полка «хасанской» 40-й дивизии, а из трех учившихся батарей 39-го артполка 39-й дивизии «тройку» на стрельбах поставили лишь двум, третья же заработала «неуд» (артиллерию 32-й дивизии тогда не проверяли). Прочие же батареи дивизионной артиллерии «хасанских» дивизий (по 6 в каждой) и практически все батареи их стрелковых полков «как подготовленные боевые подразделения» в октябре 36-го «фактически не существовали»!108

В лучшем случае посредственной выучка батарей в «хасанских» соединениях была и «дорепрессионной» же весной 1937-го. На мартовских состязаниях в Приморской группе батареи, выставленные всеми двенадцатью артиллерийскими и стрелковыми полками 32-й, 39-й и 40-й стрелковых дивизий, не справились (за исключением батареи 94-го стрелкового полка 32-й дивизии) ни с одной из стрельб, медленно развертывались на огневых позициях, медленно же изготавливались к стрельбе и слабо маскировались. Иными словами, «в целом по всей артиллерии» этих дивизий «подготовленность батарей как огневой единицы» оказалась даже не «посредственной», как на Хасане, а неудовлетворительной! Состязаясь в мае 1937 г. между собой, батареи 40-го артполка получили (по пятибалльной системе) лишь от 3 до 3,7 балла^109. А в 32-м и 39-м артполках к апрелю 1937-го были неудовлетворительно или совсем не обучены рядовые бойцы; следовательно, там еще долго не могли быть хорошо подготовленными и батареи.

Так же посредственно были подготовлены накануне чистки РККА и батареи дравшихся на Хасане артполков РГК – 187-го и 199-го. Ведь те две из них, что были выставлены на упомянутые выше состязания, тоже продемонстрировали плохую маскировку, медленные развертывание и изготовку к стрельбе.

Г. Саперы

Составители отчета о действиях на Хасане инженерных войск лишь вскользь коснулись выучки бойцов и подразделений – отметив неумение их устраивать проволочные заграждения в непосредственной близости от противника и плохое умение возводить полевые сооружения из мешков с землей (местность в районе Хасана была абсолютно безлесной).

Но, по свидетельству годового отчета самих же «инжвойск» ОКДВА от 8 октября 1935 г., «недостаточной полевой выучкой» части этих войск отличались и в 1935-м^110. В частности, 32-й инженерный батальон, ставивший 10–11 августа 1938 г. проволочные заграждения на Заозерной, и 32-я отдельная саперная рота (развернувшаяся потом в отдельный саперный батальон «хасанской» 32-й стрелковой дивизии) службу заграждений слабо отработали еще и тогда, за полтора года до начала чистки РККА… Явно не лучше, чем на Хасане, действовали бы инженерные войска ОКДВА и в 1936-м, когда «общее состояние» их выучки вообще было «неудовлетворительным»!111

Сведения об уровне выучки участвовавших в хасанских боях бойцов и подразделений войск связи в опубликованных источниках отсутствуют.

3. БОЕГОТОВНОСТЬ ВОЙСК

Хасанские события вскрыли также отсутствие в войсках В.К. Блюхера элементарного порядка – приведшее, в свою очередь, к отсутствию должной боеготовности. Войска, констатировал приказ наркома обороны № 0040, «выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными. Неприкосновенный запас оружия и прочего боевого имущества не был заранее расписан и подготовлен для выдачи на руки частям, что вызвало ряд вопиющих безобразий в течение всего периода боевых действий. Начальники управлений фронта и командиры частей не знали, какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются. Во многих случаях целые артбатареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт вовсе без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий»112.

Но ведь в таком же (а то и еще более неприглядном) виде войска Блюхера выходили по боевой тревоге и до чистки РККА!

Так, целый ряд учебных тревог, проведенных между 1 и 5 января 1936 г. в частях Приморской группы ОКДВА, показал, что поднятые подразделения собирались идти в бой с фактически неисправными пулеметами. Взяв эти последние из неприкосновенного запаса (НЗ), с них не сняли защищавшую их при хранении густую смазку, и автоматический огонь пулеметы дать не могли: механизмы утратили подвижность… «У целого ряда пулеметов отсутствовали их неотъемлемые запчасти в виде банок с [охлаждающей. – А.С.] жидкостью и банок со смазкой. […] Танки, как правило, не заводились, элементы у части телефонных аппаратов замораживались»113.

Поднятый между 12 и 17 октября 1936 г. по тревоге батальон 118-го стрелкового полка «хасанской» 40-й дивизии «представился в небоеспособном виде»114, а имущество артиллерийского склада 40-го артполка точно так же, как и в августе 1938-го, оказалось не расписанным заранее по подразделениям. То же самое обнаружили тогда проверяющие и на артскладе текущего довольствия 39-го артполка «хасанской» же 39-й дивизии. А на складах ее 116-го стрелкового полка царил полный беспорядок: пулеметы неприкосновенного запаса хранились вперемешку с пулеметами текущего довольствия, снаряды – вперемешку с упряжью, взрывпакетами и т. п. Случись тревога – и командир полка точно так же, как и в августе 1938-го, не знал бы, «какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются»…

«В небоеспособном виде представились» при учебном подъеме их по тревоге между 19 и 23 октября 1936 г. и подразделения 177-го стрелкового полка 59-й стрелковой дивизии. На оружейном складе 176-го полка той же дивизии все оружие было не пристреляно, а казенная часть пулемета, хранившегося «буквально под носом у начальника склада», оказалась «сплошь окутана паутиной»… Поскольку «все эти безобразия явились «сюрпризом» для помощника командира полка, начальника боепитания и командира полка»115, командир части и здесь не мог знать, «какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются»…

«Боеготовность войск до сих пор на низком уровне, – подводил итоги октябрьских проверок приказ В.К. Блюхера № 00337 от 14 ноября 1936 г. – Сбор войск по тревоге чрезвычайно медленный, готовность к ведению боя неудовлетворительная», а хранение и сбережения вещевого имущества и вооружения «на недопустимо низком уровне»…116

Не прошло и двух недель, как справедливость этих оценок подтвердил конфликт у Турьего Рога. 26 ноября 1936 г. до 30 % бойцов направленного в район конфликта 1-го батальона 175-го стрелкового полка 59-й стрелковой дивизии выступили в поход в рваной обуви, часть бойцов приданной батальону полковой батареи – без перчаток и зимних портянок (хотя все необходимое вещевое имущество в полку имелось)117, а личный состав 1-го дивизиона 8-го конно-артиллерийского полка 8-й кавалерийской дивизии – без полушубков, валенок и запаса продовольствия…

1 января 1937 г. комсостав поднятого по тревоге 1-го батальона 120-го стрелкового полка «хасанской» 40-й дивизии – точно так же, как и полтора года спустя – явился к месту сбора без компасов и карт, а имевшиеся в батальоне автомобили и танкетки Т-27 выйти вообще не смогли, так как оказались без горючего.

2 января 1937 г. «вопиющие безобразия» хасанских дней оказались предвосхищены при подъеме по боевой тревоге подразделений 66-й стрелковой дивизии, предназначенных для поддержки пограничников. В 198-м стрелковом полку часть бойцов вышла не только без подсумков с патронами, но и без винтовок (!), многие – без теплого белья и в рваных валенках (хотя в полку имелись и белье, и исправные валенки), комсостав – без компасов, карт, фонариков… В полку не оказалось осветительных ракет, ручных гранат и положенного боекомплекта станковых и ручных пулеметов, боекомплект полковых пушек не был подготовлен, а часть пулеметов – все из-за той же чрезмерно густой смазки – отказала при автоматической стрельбе… То же самое обнаружили в тот день и в подразделениях 197-го стрелкового полка. Отдельный разведывательный батальон 66-й дивизии выступил в поход вообще безоружным – без винтовок и подсумков для кавалеристов и без снарядов для танков, а отдельный танковый батальон – с не подготовленными к бою снарядами и с не могущими дать автоматический огонь пулеметами…

Прямо-таки репетицией «вопиющих безобразий» 1938 г. стал и подъем 15 января 1937 г. по боевой тревоге части подразделений 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии, вызванный ожиданием повторного вторжения «японо-маньчжур» в районе Турьего Рога. В составлявшей первый эшелон полка 7-й стрелковой роте «уже при посадке в машины вспомнили про пулеметные диски, оставленные в помещении под нарами. Патронташи оказались не на руках у бойцов, а где-то у старшины, и разыскивали их тоже при посадке»118. В третьем эшелоне – 3-м стрелковом батальоне – не оказалось противогазов, годных валенок и полушубков, в роте связи были не заряжены аккумуляторы раций, а агрегат для их зарядки никак не могли завести…

25—28 февраля 1937 г. чисто «хасанскую» картину явили и учебные тревоги, объявленные 62-му стрелковому и 21-му артиллерийскому полкам 21-й дивизии. В первом из них носимый запас патронов не был заранее разложен по подсумкам, ручных гранат на целый батальон нашлось только 40 штук, младшие комвзводы и средние командиры вообще оказались без личного оружия, 7 из 15 ручных пулеметов, проверенных в 7-й и 9-й стрелковых ротах, автоматический огонь дать не смогли, принадлежность к ручным пулеметам не взяли, к станковым она оказалась в неудовлетворительном состоянии, а принадлежности для чистки винтовок у большинства бойцов вообще не оказалось… Комсостав, как и в хасанские дни, вышел без компасов, фонариков, цветных карандашей, линеек, а некоторые – и без карт… В 21-м артполку бойцы выбегали из казарм без оружия и снаряжения и потом бежали за ним обратно в казармы (впрочем, кое-кто даже через 40 минут после объявления тревоги продолжал спать!). И все равно большинство красноармейцев оказалось в поле без вещмешков, многие – и без котелков, большинство командиров – без компасов и карт (а многие – и без полевых сумок, карандашей, измерителей и целлулоидных кругов)… Артиллерийские подразделения никак не могли получить боекомплект, поскольку их командиры, как и в хасанские дни, не знали, где именно на складе хранятся предназначенные для них снаряды…

Отдельный танковый батальон 21-й стрелковой дивизии по боевой тревоге 25 февраля выйти вообще не смог, так как не имел бензина…

Поднятый 24 апреля 1937 г. по боевой тревоге «хасанский» 115-й стрелковый полк 39-й дивизии также оказался «не способен отразить врага на границе»: выступая в поход, забыли взять бензин, консервы, белье и даже большое количество бойцов…119

26 апреля 1937 г. «вопиющие безобразия», подобные хасанским, явил подъем по боевой тревоге 76-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии. Склады опять не знали, каким подразделениям что выдавать, а в результате, например, танкетный взвод разведроты получил лишь по 3–4 пулеметных магазина на каждую Т-27 вместо положенных 48 (впрочем, шесть из десяти танкеток из-за «не устранявшихся с осени» 1936-го неисправностей выступить в поход вообще не смогли…). Подразделения опять выступили «в большинстве небоеспособными» – оставив в казармах часть личного состава, не взяв штыки ко вновь выданным на руки из НЗ винтовкам, без суточного запаса продовольствия, с неисправными походными кухнями…120

Отдельный танковый батальон 35-й стрелковой дивизии, которому учебная боевая тревога была объявлена в ночь на 3 мая 1937 г., не сумел получить положенный боекомплект и должен был выступить без части командиров: из-за того, что оповещение последних о тревоге было организовано плохо, многие не явились совсем, а другие опоздали на два-три часа…

Что до запасных стволов к пулеметам, то, как показали проверки, в некоторых частях 1-й Тихоокеанской (будущей «хасанской» 39-й) стрелковой дивизии они не были закреплены за конкретными пулеметами (а значит, и не подогнаны) и не пристреляны и в апреле 1936-го. В 59-й и 66-й стрелковых дивизиях запасные стволы были не пригнаны (а в большинстве и не пристреляны) и в августе 1936-го; непристрелянными проверяющие нашли их там и в октябре…

Что до винтовок, то в частях 104-й и 105-й стрелковых дивизий они не были пристреляны и в июле 1936-го, в частях «хасанской» 39-й дивизии и на оружейных складах 176-го и 177-го стрелковых полков 59-й дивизии – и в октябре 1936-го, а в 7-й стрелковой роте 63-го стрелкового полка 21-й дивизии (вновь полученные со склада) – и в январе 1937-го…

О том, что в частях армии Блюхера неисправны противогазы (а также нет фляг), заместитель начальника политуправления ОКДВА дивизионный комиссар И.Д. Вайнерос предупреждал опять-таки еще до чистки РККА – в середине мая 1937-го, на 1-й партконференции Приморской группы ОКДВА…

* * *

Как видим, факты не подтверждают общепринятое мнение, согласно которому, «одной из причин неудач советских войск во время боев у озера Хасан была чистка» РККА^121. Да, все командиры частей, сражавшихся на Хасане, «исполняли свои должности менее года, а некоторые буквально несколько недель или дней»122. Но их репрессированные предшественники – и вообще все командиры и штабы ОКДВА «предрепрессионных» лет – совершали точно такие же ошибки, демонстрировали точно такой же непрофессионализм; точно такими же, что и на Хасане, были и изъяны в выучке их войск!

Да, к примеру, полковник Н.Э. Берзарин к началу хасанских боев возглавлял 32-ю стрелковую дивизию всего несколько месяцев. Но чего можно было бы ожидать от него, командуй он, как и до репрессий, полком?

Большей организованности при выступлении в район конфликта? Но при подъеме в декабре 1935 г. по боевой тревоге 77-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии, которым Берзарин командовал в 1935–1937 гг., значительная часть подразделений, как и в хасанские дни, выступила с небоеготовыми пулеметами (там не были пригнаны запасные стволы, а здесь взятые из НЗ, но не очищенные от чрезмерно густой смазки пулеметы вообще не могли дать автоматический огонь…).

Лучшей организации наступления? Но проверка, устроенная командованием Приморской группы ОКДВА в декабре 1935 г., показала, что старший комсостав 77-го полка (к которому относился и командир части) «Инструкцию по глубокому бою» (да, кстати, и действовавший на тот момент Полевой устав) знает поверхностно. Ничего не изменилось здесь и к началу чистки РККА: как признавался 26 апреля 1937 г. на дивпартконференции комдив-26 полковник Н.М. Гловацкий, и организация разведки, и ведение самого наступления в 26-й дивизии (а значит, и в 77-м полку) было отработано слабо…

Лучшей организации тылового обеспечения? Но на мартовских маневрах 1936 г. в Приморье командир «13-го стрелкового полка 5-й стрелковой дивизии» (под этим наименованием был скрыт все тот же 77-й стрелковый) Н.Э. Берзарин совершенно не учитывал, принимая решения, вопросы тылового обеспечения…

Лучшей выучки войск? Но в конце марта 1937 г. боевая подготовка 77-го полка была организована так, что давала «исключительно низкие результаты». Первую задачу курса стрельб бойцы Берзарина выполняли тогда (в зависимости от вида оружия) всего на 1,2–1,5 балла, гранаты метали на 1,3 балла… А штыковому бою в полку учили так, что колка чучел «проводилась в воздух»!123

Да, командовавший на Хасане 119-м стрелковым полком 40-й стрелковой дивизии капитан Кокшаров всего за два с небольшим года до этого был лишь командиром роты. Но чего можно было бы ожидать от него, командуй он, как и до репрессий, ротой? Отсутствовавших на Хасане инициативности и «адекватного командования»? Но, командуя в марте 1936-го во время конфликта у Хунчуна 1-й стрелковой ротой 118-го стрелкового полка той же 40-й дивизии, Кокшаров тоже «недооценил серьезности обстановки», «не проявил необходимой инициативы»124 и действовал отнюдь не адекватно! Выдвигаясь 25 марта с ротой в район конфликта, он, вместо того чтобы принять все меры к оказанию скорейшей помощи взводу и эскадрону, ведущим бой, бросил всю роту на вытаскивание застрявшей в грязи батареи – работу, для которой хватило бы и взвода…

В свою очередь, чего можно было бы ожидать, командуй 119-м полком, как и до репрессий, полковник А.М. Смирнов?

Лучшей организации управления войсками? Да, капитан Кокшаров нерационально управлял полком, игнорируя радиосвязь и «признавая» «только проволоку, причем без каких бы то ни было намеков на» скрытое управление войсками (предусматривавшее кодирование телефонных и телеграфных сообщений)125. Но при А.М. Смирнове, в июне 1935 г., в 119-м полку точно так же «боялись» пользоваться рациями «и не овладели вопросами скрытого управления»…126 На ту же «радиобоязнь» указывает и проявившееся на учениях 39-го стрелкового корпуса 9—12 марта 1937 г. неумение старого командования 119-го полка своевременно установить связь с приданными ему артиллерией и танками.

Умения принимать грамотные решения? Но, решая в январе 1936-го тактическую летучку, комполка-119 А.М. Смирнов действовал настолько суетливо, что забыл поставить задачу одному из трех своих батальонов… С хорошей тактической подготовленностью, с высокой командирской квалификацией не может сочетаться и незнание условных обозначений, применяющихся при нанесении обстановки на карту – выказывавшееся майором А.М. Смирновым в марте 1936-го…127

Лучшей выучки войск? Но 18 мая 1937 г. временно исправляющий должность начальника 2-го отдела штаба ОКДВА комдив Б.К. Колчигин охарактеризовал 119-й полк как «слабый»!128

А чего можно было ожидать, если бы 94-й стрелковый полк 32-й стрелковой дивизии на Хасане возглавлял его «предрепрессионный» командир майор Ф.И. Ким, уволенный в июле 1937-го как «фракционер-корбюровец шанхайской ориентировки»? Мартовские маневры 1936-го, на которых Ким командовал «3-м батальоном 13-го стрелкового полка» (под этим наименованием был скрыт учебный батальон 76-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии), показали, что этот командир-кореец не в состоянии грамотно управлять даже и батальоном, что он вообще не знает азов управления войсками в современном бою! Ведь он не только не умел правильно использовать свой штаб (работая за него сам да еще и неграмотно ставя задачи разведке), не только подменял своих командиров рот (даже не беря их с собой на рекогносцировку), но и – в точности, как и хасанские командиры! – совершенно не заботился о восстановлении отсутствовавшей у него в продолжение большей части маневров связи со штабом полка…

Да, командир 2-й мехбригады полковник А.П. Панфилов, командиры его танковых батальонов и вообще 99 % его комсостава оказались на своих должностях лишь за два дня до начала хасанских боев. Но можно ли (вслед за М.Б. Барятинским и М.В. Коломийцем) списывать на это обстоятельство тот факт, что «из-за неорганизованного движения колонн и спешки маршрут протяженностью в 45 км бригада прошла за 8—11 часов», а «часть подразделений из-за незнания маршрута довольно долго блуждала» по городу Ворошилов^129? Еще и до чистки РККА, 1–4 февраля 1936 г., из-за тех же самых «неорганизованного движения» и «спешки» направленный в район конфликта у Сиянхэ взвод двухбашенных Т-26 из 2-го танкового батальона этой бригады маршрут протяженностью 150 км преодолевал… 56 часов!130 Еще и в марте 1936-го на скорости движения колонн 2-й мехбригады сказывалось то, что командиры батальонов «продолжали оставаться недостаточно требовательными к дисциплине марша»…131 Что же касается блужданий по городу Ворошилов, то умение ориентироваться на местности – и тем более в городе, являющемся, как в данном случае, местом постоянной дислокации соединения! – обязательно и для только что выпущенного из училища лейтенанта…

Можно ли (вслед за И. Желтовым и И. и М. Павловыми) говорить, что «массовые необоснованные репрессии» «отрицательно повлияли на боеготовность войск и работу штабов» 2-й мехбригады на Хасане^132? «Боеготовность» этой бригады и при старом, «дорепрессионом», комсоставе была такой, что:

– в феврале 1936-го среди танков, находившихся с марта 1935-го на консервации (и составлявших 75 % всего танкового парка), не оказалось «такой машины, чтобы она не имела дефектов», а в разведывательном и 4-м танковом батальонах из-за того, что комсостав считал возможным эксплуатировать машины, имеющие дефекты, к 20 февраля было не на ходу соответственно 30 % (6 Т-37 из 20) и 48 % (29 БТ-5 из 60) танков;

– в марте 1936-го внимание комсостава к уходу и сбережению матчасти было «настолько ослаблено, что в дальнейшем такое положение» могло «угрожать резкому снижению боеспособности бригады в целом»;

– в начале 1937-го в бригаде были «неудовлетворительно» поставлены «уход за оружием и его подготовка к стрельбе»;

– а к середине лета 1937-го (когда репрессии еще только начинались) небоеготовыми в бригаде было 40–50 % танков (при допустимых 15 %)…133

Что же до работы штабов, то 3 декабря 1937 г. начальник автобронетанковых войск ОКДВА комбриг М.Д. Соломатин, который не только был новым и соответственно свободным в своих оценках, но и давно служил на Дальнем Востоке и знал поэтому, что говорит, и «предрепрессионный» личный состав танковых штабов ОКДВА охарактеризовал как «отстающее звено в общевойсковой тактике»134 (напомним, что на Хасане частям 2-й мехбригады пришлось участвовать именно в общевойсковом – требующем взаимодействия различных родов войск – бою).

Как видно из изложенного выше, приказ наркома обороны № 0040 от 4 сентября 1938 г. был совершенно прав, когда констатировал, что выучка «войск, штабов и командно-начальствующего состава» Дальневосточного фронта периода хасанских боев находилась «на недопустимо низком уровне»135. Но поскольку она ничем не отличалась от выучки дальневосточных командиров, штабов и войск «предрепрессионного» периода, то находившейся «на недопустимо низком уровне» должна быть названа и эта последняя…

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: Катунцев В., Коц И. Инцидент. Подоплека хасанских событий // Родина. 1991. № 6–7. С. 16.

2 См.: Там же. С. 15, 16.

3 Подсчитано по: История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 1. М., 1960. С. 234, 235; События у озера Хасан в итоговых документах // На границе тучи ходят хмуро… (К 65-летию событий у озера Хасан). М.; Жуковский, 2005. С. 204, 215.

4 См.: Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. М., 1993. С. 71, 72; Кольтюков А.А. Вооруженный конфликт у озера Хасан (вместо предисловия) // На границе тучи ходят хмуро… С. 18.

5 См.: Нагаев И.М. К уточнению потерь советских войск в период боевых действий в районе озера Хасан в 1938 г. // На границе тучи ходят хмуро… С. 130. (Примечания к этой работе, помещенные в указанном сборнике на с. 368–369, ошибочно озаглавлены как примечания к статье В.И. Коротаева «Реакция Запада на военный конфликт у озера Хасан (по документам иностранного происхождения РГВА)»). Нагаев приводит цифру в 1112 человек, но в нее включены и погибшие не от воздействия противника, а в катастрофах и т. п. За вычетом таких лиц, которых пока выявлено 6 (Буриков П.Д. Безвозвратные и санитарные потери советских войск в боях у озера Хасан // На границе тучи ходят хмуро… С. 63), остается 1106 военнослужащих РККА, погибших от воздействия противника.

6 См.: Гриф секретности снят. С. 72; Буриков П.Д. Безвозвратные и санитарные потери советских войск в боях у озера Хасан // На границе тучи ходят хмуро… С. 64; Нагаев И.М. Указ. соч. С. 130.

7 См.: 1939 год. Уроки истории. М., 1990. С. 291; Гриф секретности снят. С. 71; Кольтюков А.А. Указ. соч. С. 21 (во всех этих изданиях приводятся округленные цифры – 500 убитых и 900 раненых); Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши в зеркале эпохи. Мн., 2000. С. 152.

8 См.: События у озера Хасан в итоговых документах. С. 324.

9 См., напр.: Книга Памяти Российской Федерации. 1923–1939 гг. Т. 1. М., 1998. С. 122; Буриков П.Д. Указ. соч. С. 65; Черевко К.Е. Советско-японский конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. // На границе тучи ходят хмуро… С. 179.

10 См.: На границе тучи ходят хмуро… С. 388. Характерно, что если в сообщении ТАСС говорилось о потере японцами «до 600» человек убитыми и «до 2500» ранеными, то «Книга Памяти» и ссылающийся на нее П.Д. Буриков (см. прим. 9 к настоящей главе) пишут уже о 650 (sic! – А.С.) убитых и, без всяких оговорок, о «2500» раненых.

11 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). М., 1994. С. 58.

12 Цит. по: Коротаев В.И. Реакция Запада на военный конфликт у озера Хасан (по документам иностранного происхождения РГВА) // На границе тучи ходят хмуро… С. 107 (примечания к этой работе, помещенные в указанном сборнике на с. 367–368, ошибочно озаглавлены как примечания к статье С.В. Каймаковой «Краеведческая лаборатория: историко-культурное наследие войн»).

13 Цит. по: Там же.

14 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 17.

15 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 217, 215.

16 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 58.

17 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123.

18 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 166–167.

19 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 61 об.

20 Там же. Л. 122 об.

21 Там же. Л. 61 об.

22 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 15, 32 об.

23 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 13. Л. 144, 147.

24 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 379. Л. 68.

25 Там же. Д. 373. Л. 238.

26 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 17.

27 Цит. по: Коротаев В.И. Указ. соч. С. 107.

28 См.: Легкие танки и бронемашины Красной Армии. 1931–1939. Ч. 1. М., 1996. С. 35.

29 См.: События у озера Хасан в итоговых документах. С. 216.

30 Там же. С. 217, 219; Нагаева Е.И. «Бог войны» у озера Хасан (боевая деятельность артиллерии в период боевых действий в районе озера Хасан в 1938 г.) // На границе тучи ходят хмуро… С. 141. (Примечания к этой работе, помещенные в указанном сборнике на с. 369, ошибочно озаглавлены как примечания к статье А.А. Кошкина «На границе тучи ходят хмуро…»)

31 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 218, 202, 198, 199; Нагаева Е.И. Указ. соч. С. 141.

32 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 218.

33 См.: РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 104.

34 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 219.

35 РГВА. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123.

36 Там же. Ф. 9. Оп. 39. Д. 41. Л. 79.

37 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 222.

38 Там же. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 36–37. В тексте этого выступления, опубликованном в сборнике «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы» (М., 2006. С. 43) последняя из процитированных нами фраз опущена.

39 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 325.

40 Там же. С. 218–219.

41 Желтов И., Павлов И., Павлов М. Танки БТ. Ч. 2. Колесно-гусеничный танк БТ-5. М., 1999. С. 41.

42 РГВА. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123.

43 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 2.

44 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 13. Л. 147.

45 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 12; Д. 574. Л. 104; Д. 583. Л. 9; Д. 614. Л. 87 об. (первый из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

46 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 293, 294.

47 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 21.

48 Там же. Д. 1049. Л. 104; Д. 583. Л. 6, 11.

49 Там же. Д. 584. Л. 27 об.

50 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 8а. Л. 36 об.

51 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 227.

52 Там же.

53 Там же.

54 Там же. С. 228.

55 Русский архив. Великая Отечественная. Т.13 (2–1). С. 58.

56 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 16.

57 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 219.

58 РГВА. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123.

59 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 7.

60 Там же. Д. 584. Л. 24 об., 26 об. – 27.

61 Там же. Д. 620. Л. 3, 26; Д. 614. Л. 86 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 86); Д. 709. Л. 412.

62 Там же. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123; Д. 2. Л. 26.

63 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 28 об. – 29.

64 Там же. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 122; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 588. Л. 32; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 52. Л. 12; Ф. 1293. Оп. 3. Д. 13. Л. 147.

65 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1049. Л. 105; Д. 584. Л. 9.

66 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 198.

67 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 87 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

68 Там же. Д. 574. Л. 270.

69 Там же. Д. 579. Л. 412; Ф. 34352. Оп. 1. Д. 2. Л. 216.

70 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Д. 58, 87 и об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

71 Там же. Д. 574. Л. 29; Д. 579. Л. 412.

72 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 198, 202.

73 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 17.

74 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 198.

75 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 17; Нагаева Е.И. Указ. соч. С. 141.

76 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 198.

77 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 57.

78 Там же. Д. 584. Л. 33 об.

79 Там же. Д. 574. Л. 271.

80 Там же. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 138.

81 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 23. Л. 34 и об.

82 Там же. Ф. 34352. оп.1. Д. 1. Л. 123.

83 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 246.

84 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 58.

85 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 245.

86 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 29 об.

87 Там же. Д. 614. Л. 81 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 81); Д. 620. Л. 13.

88 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 1, 17.

89 Там же. Д. 583. Л. 27–28.

90 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 203.

91 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 218. Л. 8.

92 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 379. Л. 67.

93 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 14.

94 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 10; Ф. 1293. Оп. 3. Д. 15. Л. 93.

95 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 587. Л. 188; Д. 584. Л. 251–252.

96 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 126 об.

97 Цит. по: Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 17.

98 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 18; Д. 584. Л. 26; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 122 об.

99 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 220.

100 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 187. Л. 78, 82, 85, 192; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 11. Л. 2 об.

101 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 128; Д. 11. Л. 2 об.

102 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1049. Л. 73.

103 Там же. Д. 574. Л. 105.

104 Там же. Д. 709. Л. 191.

105 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. Документы и материалы. М., 2006. С. 215.

106 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 198.

107 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 412 об., 413.

108 Там же. Д. 582. Л. 1, 3, 11–12.

109 Там же. Д. 34352. Оп. 1. Д. 3. Л. 90.

110 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 331.

111 Там же. Д. 579. Л. 552.

112 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 58.

113 РГВА. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 64 об.

114 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 6.

115 Там же. Л. 25, 27.

116 Там же. Д. 579. Л. 510.

117 Там же. Д. 178. Л. 504.

118 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 15. Л. 23.

119 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 52. Л. 9.

120 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 709. Л. 606.

121 Войтковяк Я. Чистка среди командно-начальствующего и политического состава Особой Краснознаменной Дальневосточной армии и Дальневосточного Краснознаменного фронта. 1937–1938 гг. // Военно-исторический архив. Вып.15. М., 2000. С. 119. См. также: Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 58; Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. От Буденного до Булганина. М., 2006. С. 159; Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007. С. 196, 214–215.

122 Войтковяк Я. Указ. соч. С. 119.

123 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 271. Л. 348–349; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 49. Л. 35.

124 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 96. Л. 4.

125 События у озера Хасан в итоговых документах. С. 227.

126 РГВА. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 123.

127 Там же. Д. 2. Л. 26.

128 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 20 об.

129 Барятинский М., Коломиец М. Легкий танк БТ-7 // Бронеколлекция. 1996. № 5. С. 18; Барятинский М. Советские танки в бою. М., 2007. С. 83.

130 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 187. Л. 77.

131 Там же. Д. 588. Л. 54.

132 Желтов И., Павлов И., Павлов М. Указ. соч. С. 40.

133 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 187. Л. 205; Д. 94. Л. 45, 46; Д. 584. Л. 28; Д. 1058. Л. 268.

134 Там же. Д. 1057. Л. 75.

135 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 57.

Глава 3

ПЕРЕД ОКОНЧАНИЕМ МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ (осень 1938 г.)

Для оценки уровня боевой выучки РККА в этот период проанализируем информацию, доложенную высшими военачальниками на заседаниях Военного совета при наркоме обороны (далее – Военный совет) 21–29 ноября 1938 г. Многие из отчитывавшихся там явно вняли призыву К.Е. Ворошилова быть «абсолютно честными, правдивыми и, безусловно, откровенными в своих выступлениях, чтобы никаких прикрас, никакого замазывания, никаких смазывающих формулировочек и положений в их выступлениях не было»1. Это не только повышает достоверность сказанного самими этими военачальниками, но и помогает выявлять «прикрасы, замазывание и смазывающие формулировочки» в выступлениях тех, кто не смог или не захотел изменить что-либо в своем, подготовленном еще до прибытия в Москву докладе.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Судя по выступлениям на Военном совете, по крайней мере, высшим командирам РККА осенью 1938-го было присуще отсутствие гибкости мышления – неумение действовать по обстановке, тяга к шаблону. Так, начальник Генерального штаба РККА командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников указал 26 ноября, что комсостав оперативного звена «правильно» разрабатывал план операции «в статике», но, «когда операция переходила в динамику» (т. е. когда складывалась новая обстановка. – А.С.), «затруднялся в принятии решений». О том же докладывал (21 ноября) и командующий войсками Белорусского особого военного округа (БОВО; слово «особый» в названия БВО и КВО было включено 26 июля 1938 г.) командарм 2-го ранга М.П. Ковалев: организуя ввод в прорыв эшелона развития успеха, высший комсостав «очень часто» принимает «решения по какой-то установившейся схеме», «эту схему прикладывают к любой обстановке, не считаясь с той обстановкой, которая имеет место в данном случае»…2

Комсостав Ленинградского военного округа (ЛВО) слабо владел даже и теоретическими основами принятия решений: как доложил 21 ноября комвойсками ЛВО комкор М.С. Хозин, он все еще демонстрировал «недостаточно правильное понимание характера современного боя [выделено мной. – А.С.]»3.

А командующий войсками Киевского особого военного округа (КОВО) командарм 2-го ранга С.К. Тимошенко указал на безынициативность младших командиров его пехоты («младшему комсоставу не привиты навыки действовать решительно и самостоятельно»4). Судя по его же указанию на недопустимую «линейность» боевых порядков^5, безынициативностью отличался тогда и средний, и часть старшего комсостава пехоты КОВО – командиры взводов, рот и батальонов. Ведь вытягивание подразделений в линию означало, что ни один из их командиров не решается искать возможности более быстрого продвижения – нащупывать в обороне противника бреши и другие уязвимые места и бросать туда свое подразделение.

Сообщение Б.М. Шапошникова, пожалуй, впервые (требующее проверки заявление А.Д. Локтионова о «провале» «молодого состава» войсковых штабов Среднеазиатского округа на осенних учениях 1937 г. не в счет) сталкивает нас с фактом реального ухудшения подготовленности командных кадров из-за репрессий 1937–1938 гг. Правда, откат здесь произошел лишь на уровень 1935 г. – когда командиры оперативного звена тоже должны были «затрудняться в принятии решений» при изменении обстановки в ходе операции (ведь, как констатировал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.» начальник 2-го отдела Генерального штаба РККА А.И. Седякин, в оперативной подготовке тогда «все строилось на шаблоне или натаскивании в формально сложной обстановке. Внутренние же оперативные трудности (химия, инженерная служба, сообщения пополнения, снабжение) затрагивались поверхностно». А согласно директивному письму наркома обороны от 28 декабря 1935 г., «в ряде округов и флотов» не умели тогда и добиться «правильного учета местности и действий противника»6 – а значит, должны были и «затрудняться в принятии решений» при контрмерах, предпринимаемых противником). Тем не менее в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год» о «затруднениях в принятии решений» в ходе начавшейся операции уже ничего не говорится, т. е. в течение 1936 г. этот недостаток был, по-видимому, изжит. Так что Шапошников был, по всей видимости, прав, указывая, что «недочеты» в оперативной подготовке 1938 г. (в качестве первого из которых он и назвал «затруднение в принятии решений») были обусловлены, помимо организационных неувязок, «обновлением начальствующего состава»…7

Об откате на уровень 1935 г. (когда в оперативной подготовке многое «строилось на шаблоне») свидетельствует, по-видимому, и сообщение М.П. Ковалева о тяге к шаблонным решениям, проявлявшейся в 1938-м высшим комсоставом БОВО. Ведь в конце 1936-го упомянутая выше директива № 22500сс не отмечала и этого изъяна.

Но вот «недостаточно правильное понимание характера современного боя», отмеченное в 1938-м у комсостава ЛВО, этот комсостав демонстрировал отнюдь не только в 35-м, когда, по свидетельству выступивших 8–9 декабря 1935 г. на Военном совете комвойсками ЛВО Б.М. Шапошникова и заместителя наркома обороны Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского, батальонные и полковые штабы в этом округе не усвоили дававшую такое понимание «Инструкцию по глубокому бою», когда комсостав там «сплошь и рядом» не использовал «те возможности, которые имеются в войсковых частях» для достижения присущих современному бою «подвижности, гибкости, маневренности и т. д.» и был способен лишь на «трафаретные решения» (опять-таки непригодные для современного боя с его быстро меняющейся обстановкой), когда командиры стрелковых подразделений ЛВО не проявляли жизненно необходимой в этой быстро меняющейся обстановке инициативы^8. Нет, «недостаточно правильным пониманием характера современного боя» комсостав Ленинградского округа отличался на протяжении всего «предрепрессионного» периода. Ведь, как вытекало из директивы М.Н. Тухачевского от 29 июня 1936 г. и его же доклада от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», в 36-м и «непрочное» усвоение уставных положений о вождении стрелкового батальона во взаимодействии с другими родами войск (т. е. так, как требует современный бой), и неспособность командиров стрелковых подразделений «к самостоятельному движениию вперед» были характерны для всей Красной Армии!9 А на командирских занятиях, проводившихся в Красной Армии зимой и весной 37-го, у комсостава «не вырабатывалось навыков к принятию и проведению смелых и инициативных решений»10 – этототраженный даже в директивном письме начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. факт тоже свидетельствует о неблагополучном положении с усвоением принципов современного боя…

Ну, а отмечавшаяся в 1938-м безынициативность младшего (а также среднего и части старшего) комсостава пехоты КОВО, приводившая, в частности, к линейности боевых порядков, т. е. к фронтальному оттеснению войск противника вместо их расчленения и уничтожения, следствием массовых репрессий не была однозначно. «Я наблюдал, – еще 9 декабря 1935 г. рассказывал Военному совету М.Н. Тухачевский, – три округа – Украинский [еще 17 мая разделенный на Киевский (КВО) и Харьковский (ХВО). – А.С.], Московский, Ленинградский. Как наступают? […] Если спуститься, войти в боевой порядок батальона, роты, взвода и посмотреть, как командиры принимают решения, то, к сожалению, этой инициативности, самостоятельности, вклинивания во фланг и тыл противнику до сих пор у нас нет в той мере, как это нужно. Идет равномерное, уравниваемое движение. Отрывов просто боятся. […] Как обстоит дело в Украинском округе (а это передовой округ)? Мне постоянно приходилось видеть, что командир взвода лежа бездействует. Почему он не наступает за танками, если перед ним путь очищен?»11 То же самое было в КВО и в 36-м: из директивы Тухачевского от 29 июня 1936 г. явствует, что к проявлению инициативы, «к самостоятельному движению вперед» младший и средний комсостав пехоты не был тогда способен во всей РККА, а о том, что младший командир пехоты «не решается проявить инициативу, […] не вклиняется [так в документе. – А.С.] в образовавшуюся в боевом порядке пр[отивни]ка брешь и т. п.», Тухачевский писал и в октябрьском докладе «О боевой подготовке РККА»12. Из двух сохранившихся от первой половины 1937-го документов, освещающих уровень тактического мышления командиров взводов, рот и батальонов КВО, один – приказ по 17-му стрелковому корпусу № 011 от 3 марта 1937 г. об итогах батальонных учений в 71-м и 286-м стрелковых полках (соответственно 24-й и 96-й стрелковых дивизий) – рисует все ту же картину: «Нет стремления найти фланг противника, атаковать во фланг и уничтожить противника, закрыв ему отход»13. (То, что подобная картина была тогда типичной, подтверждает и вполне, как мы помним, объективный приказ нового комвойсками КВО командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г.: командиров, значится в нем, не воспитывают «в духе инициативы, решительности, смелости»; как правило, им прививают все те же «схему и шаблон в действиях»14.) «Тактическая подготовка младшего командира», отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «страдает теми же недочетами, что и подготовка среднего и старшего командира»15; следовательно, безынициативностью перед началом чистки РККА отличался и младший комсостав пехоты КВО…

Взаимодействие. Вопроса об умении командиров и штабов организовать взаимодействие родов войск на совете коснулись лишь трое из 16 командующих войсками военных округов, отдельных армий и отдельных корпусов. У них тут картина была безрадостная. По словам командира дислоцировавшегося в Монголии 57-го особого стрелкового корпуса комдива Н.В. Фекленко, его комсостав «научился грамотно ставить определенные задачи» по взаимодействию и использованию различных родов войск, но в организовывавших реализацию этих задач штабах были «еще слабо отработаны вопросы и организация взаимодействия стрелковых войск» с другими^16. В ЛВО дела обстояли еще хуже: М.С. Хозин отметил не только «недостаточное усвоение» пехотными командирами «организации взаимодействия с [другими. – А.С.] родами войск и сохранения его, особенно в динамике боя», но и «недостаточно правильное понимание» комсоставом «характера современного боя» – «особенно по части тактики взаимодействия родов войск»17. Иными словами, комсостав ЛВО явно не умел даже и «грамотно ставить определенные задачи» по взаимодействию… В Московском же округе (МВО) был полный провал. «Взаимодействие войск в бою, – доложил 21 ноября 1938 г. комвойсками МВО Маршал Советского Союза С.М. Буденный, – оказалось на низком уровне, а вопросы управления этим взаимодействием в ходе боя настолько слабы, что в некоторых случаях мы наблюдали, что рода войск пытались разрешить стоящие перед ними задачи самостоятельно». Так, на осенних маневрах округа общевойсковые начальники лишь «иногда» использовали артиллерию; имелись «случаи, когда артиллерия была заброшена, оперативно ее не использовали»…18

В других округах дела обстояли немногим лучше: в заключительном выступлении К.Е. Ворошилова 29 ноября прозвучало, что «взаимодействие всех родов войск» в РККА «по-настоящему не отработано», что оно просто «плохо»19.

Однако начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин и замнаркома обороны М.Н. Тухачевский практически то же самое констатировали и 1 декабря 1935 г.! «Непрерывность» «взаимодействия родов войск в подвижных формах боя», указывалось в докладе Седякина «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», «еще далеки от действительного совершенства». Командиры стрелковых батальонов, отмечал в датированном тем же числом письме К.Е. Ворошилову Тухачевский, «все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности»20, а ведь практическое взаимодействие родов войск осуществлялось тогда, напомним, именно на батальонном уровне…

«Плохим» (и уж как минимум «по-настоящему не отработанным») взаимодействие родов войск было в Красной Армии и в 1936-м. «Взаимодействие основных родов войск», констатировалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», «находится еще не на должной высоте», причем «во многих случаях отсутствует» даже «план действий, увязанный по рубежам и по времени»!21 На тактическом уровне (как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА») те, кто должен был осуществлятьвзаимодействие родов войск на практике – командиры стрелковых батальонов, не только делали это «зачастую» «неграмотно», но и вообще не особенно стремились организовывать взаимодействие с артиллерией и танками! Согласно тому же докладу точно так же вели себя в 1936-м и командиры и штабы танковых частей и механизированных соединений, бросавшие свои танки в атаку без поддержки и артиллерии (лишь иногда командиры и штабы мехкорпусов использовали артдивизион своей стрелково-пулеметной бригады) и пехоты, и командиры танков непосредственной поддержки пехоты (!), не обращавшие внимания на сигналы целеуказания, подаваемые им пехотинцами…22

«Плохим» (и уж как минимум «по-настоящему не отработанным») взаимодействие родов войск было в Красной Армии и накануне ее чистки, зимой и весной 1937-го. Как следует из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «полноценное решение» этой проблемы в тот период не всегда достигалось даже на командирских занятиях, а на практике не достигалось вообще: ведь взаимодействие непосредственных организаторов взаимодействия родов войск – штабов стрелковых батальонов и артиллерийских дивизионов – было тогда «не отработано»…23

То, что отмечавшееся осенью 1938 г. неумение командиров и штабов организовать взаимодействие родов войск было вызвано отнюдь не репрессиями, видно и на материале конкретныхвоенных округов. Рода войск, жаловался в ноябре 1938-го комвойсками МВО С.М. Буденный, пытаются «разрешить стоящие перед ними задачи самостоятельно», но разве не так же поступало на маневрах МВО в сентябре 1936-го командование 5-го механизированного корпуса – бросившее свои БТ-7 на оборонительную полосу «противника» без артиллерийской и авиационной поддержки? На сентябрьских маневрах 1938-го, негодовал Буденный, общевойсковые начальники лишь «иногда» ставили задачи артиллерии, но разве не так же поступал в сентябре 1935 г. на учениях 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом такой отнюдь не маленький общевойсковой начальник МВО, как командир 17-й стрелковой дивизии Г.И. Бондарь, двинувший дивизию в наступление без артподготовки? «Слабые навыки в использовании артиллерии» были обнаружены и у общевойсковых командиров проверенной 6—20 июня 1937 г. Управлением боевой подготовки РККА (УБП РККА) 6-й стрелковой дивизии МВО^24.

В ЛВО «недостаточное усвоение» пехотными командирами «организации взаимодействия с [другими. – А.С.] родами войск и сохранения его, особенно в динамике боя» и «недостаточно правильное понимание» комсоставом «тактики взаимодействия родов войск» также было налицо не только в ноябре 1938-го, но и в 1935-м, когда, ознакомившись с 56-й стрелковой дивизией ЛВО, М.Н. Тухачевский заключил, что «куча еще недочетов по взаимодействию»25, и когда, как мы видели выше, «Инструкцию по глубокому бою» (предусматривавшему тесное взаимодействия родов войск) в ЛВО не освоили батальонные штабы – эти основные практические организаторы взаимодействия.

Обеспечение боевых действий. Выступления, затрагивавшие вопрос об умении комсостава организовать разведку, вскрыли здесь такие провалы, что можно говорить о непонимании советскими командирами образца осени 1938 г. самого назначения разведки! «Разведка в большинстве случаев ведется только перед фронтом, – доложил, например, 22 ноября командующий войсками Калининского военного округа (КалВО) комдив И.В. Болдин. – Флангов разведчики не ищут»26 (а значит, добавим, и не выполняют задачи разведки – выяснить силы, действия и намерения противника. Ведь этот последний может сосредоточить свои усилия именно на флангах). Но задачи разведчикам ставит вышестоящий командир или начальник штаба… В 57-м отдельном стрелковом корпусе командиры и штабы совершали другую ошибку, не позволявшую разведке выполнить свою задачу: они не добивались непрерывности ведения разведки. Надо ли говорить, что устаревшие сведения о противнике точно так же не позволяют командиру принять соответствующее обстановке решение, как и отсутствие сведений вообще?.. Но больше всего потрясает прозвучавшее 25 ноября 1938 г. заявление командира 5-го механизированного корпуса БОВО комдива М.П. Петрова о том, что «перед боем и в бою надо научить и ввести в практику [выделено мной. – А.С.] танковую разведку»27. Из этого следует, что, по крайней мере, в 5-м мехкорпусе (объединявшем тогда 5-ю и 10-ю механизированные бригады) танковые командиры и штабы разведку вообще не организовывали!

В обоих выступлениях, где характеризовалось умение командиров и штабов организовать тыловое обеспечение боевых действий, оценка этому умению была дана поистине уничтожающая. В МВО, доложил 21 ноября С.М. Буденный, «аппараты управления» рот, батальонов, полков и дивизий «не сумели» «материально обеспечить боевую работу войск». А командующий 1-й отдельной Краснознаменной армией (до 28 июня 1938 г. – Приморская группа ОКДВА, а до 4 сентября 1938 г. – 1-я (Приморская) армия Дальневосточного Краснознаменного фронта) комкор Г.М. Штерн признал 23 ноября, что его командиры «в лучшем случае еле-еле грамотны в вопросах тыла» и «многих вопросов, связанных с работой тыла», вообще не знают…28

Но пренебрежение освещением флангов и непрерывностью ведения разведки, как отмечалось в докладе А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», в Красной Армии было обычным делом и в 35-м. Еще и в 1936-м непрерывности ведения разведки, как признавалось в докладе самого же штаба округа об итогах боевой подготовки в 1935/36 учебном году (от 4 октября 1936 г.; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами или отчетами за такой-то период), не добивались и в передовом КВО. Не добивались ее тогда и в одной из двух проверенных на этот счет стрелковых дивизий (37-й) передового же БВО (в другой – 33-й – разведку вообще не организовывали), а в стрелковых дивизиях БВО, выведенных в октябре 1936-го на большие тактические учения под Полоцком, 5-й и 43-й – игнорировали и ведение разведки на флангах (об этом говорит тот факт, что там не организовывали даже простого наблюдения за флангами). Кстати, 43-я стрелковая в 1938 г. вошла в состав Калининского округа, так что комвойсками КалВО тоже жаловался на то, что было в его войсках и до чистки РККА… То, что забвение принципа непрерывности разведки было порождено отнюдь не чисткой РККА, хорошо видно и из формулировок приказа по КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. («Наиболее слабым местом в подготовке штабов продолжает оставаться [выделено мной. – А.С.] вопрос организации непрерывной разведки») и годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. (в танковых частях и соединениях «осталось» [выделено мной. – А.С.] неумение осуществлять «непрерывное ведение разведки»)29.

Практиковавшееся в 1938-м командирами-танкистами 5-го мехкорпуса полное игнорирование разведки для советских танкистовтакже было обычным и до чистки РККА. Как мы помним из главы 1, в 1936-м без разведки в бой ходили и 8-й механизированный полк 8-й кавалерийской дивизии ОКДВА на мартовских маневрах в Приморье, и 15-я механизированная бригада КВО на сентябрьских Шепетовских маневрах, и 18-я механизированная и 1-я тяжелая танковая бригады БВО на октябрьских Полоцких учениях…

А что изменилось с «предрепрессионных» времен в умении (точнее, неумении) командиров и штабов МВО и ОКДВА наладить тыловое обеспечение войск? Из заявления того же С.М. Буденного на Военном совете 21 ноября 1937 г. («тыл остается темным местом и [выделено мной. – А.С.] на сегодняшний день у наших командиров всех рангов»30) явствует, что «аппараты управления» подразделений, частей и соединений МВО «не умели материально обеспечить боевую работу войск» и до чистки РККА. А в ОКДВА – даже согласно лакировавшим действительность годовым отчетам дальневосточников! – «штабы не научились управлять тылом», а командиры «забывали» отдавать распоряжения по тылу и в 1935-м, штабы соединений в процессе боя, а штабы частей и батальонов и в период организации боя такой забывчивостью страдали и в 1936-м^31. Согласно докладу штаба армии об итогах боевой подготовки за декабрь 1936 – апрель 1937 гг. от 18 мая 1937 г. (в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), штабы дальневосточных частей и соединений умели «удовлетворительно» управлять только «тылами, действующими не в полном составе и не в подвижных формах боя»32 – т. е. в реальной боевой обстановке они и перед самым началом чистки РККА тыловое обеспечение организовать не умели… Разве нельзя сказать об этом «дорепрессионном» комсоставе ОКДВА то же, что Г.М. Штерн сказал о «пострепрессионном» – что он «в лучшем случае еле-еле грамотен в вопросах тыла» и «многих вопросов, связанных с работой тыла» (как, к примеру, организовать тыловое обеспечение войск «в подвижных формах боя».), вообще не знает?

Управление войсками. Целый ряд выступлений указывает на то, что командиры стрелковых подразделений в РККА осенью 1938 г. плохо или вовсе не умели управлять боевыми порядками своих взводов, рот и батальонов и организовывать подготовку и поддержку атаки огнем. Так, в МВО комсостав пехоты только-только начал понимать, как должно быть организовано «взаимодействие боевых порядков»; в КалВО он это, возможно, и понимал, но на практике на «увязку огня с движением» «должного внимания не обращал». Судя по сказанному комвойсками КОВО (где «управление боем взвода, роты и даже батальона» вообще было «слабо») и БОВО (где налицо была «недостаточная отработка взаимодействия огня и движения подразделений во взводе, роте»)33, те же проблемы были и в этих округах. Командир 2-й стрелковой дивизии БОВО комбриг С.И. Еремин – единственный выступивший на совете общевойсковой комдив – отметил, что его «командный состав еще плохо овладел управлением огнем»34. А в Закавказском военном округе (ЗакВО), как заявил 22 ноября его комвойсками комкор И.В. Тюленев, комсостав «иногда» вообще «не знал, что нужно делать в процессе боя, особенно ближнего»!35

Выступление комвойсками КОВО С.К. Тимошенко вскрывает и непосредственную причину «неудовлетворительного управления» стрелковыми подразделениями – плохое владение или даже незнание техники управления, нехватка элементарных командирских навыков. «Командир, – отмечал Семен Константинович, – стремится «управлять ногами» [т. е. отдавать все распоряжения лично, перебегая от одного своего подразделения к другому. – А.С.], быть везде самому, не использует ячейку управления и штаб». «Слаба» и «топографическая подготовка комсостава» (о том, что комсостав «недостаточно точно и правильно ориентируется на местности», что топография у него «является больным вопросом», говорили и комкор-57 Н.В. Фекленко, и заместитель командующего войсками МВО комдив И.Г. Захаркин; в 5-м мехкорпусе БОВО, отмечал его командир М.П. Петров, ведущие танковых колонн «как только сошли с дороги, так и заблудились»)…36

Что же до штабов, обеспечивающих управление частями и соединениями, то все затрагивавшие этот вопрос констатировали одно и то же: «аппараты управления» батальонов, полков и дивизий (т. е. их штабы) не умеют «по-настоящему управлять войсками в бою» (комвойсками МВО С.М. Буденный); на осенних маневрах «штабы работали плохо» (член Военного совета МВО дивизионный комиссар А.И. Запорожец); «мы сейчас таких сколоченных штабов, способных к управлению войсками в бою, не имеем» (комвойсками ЛВО М.С. Хозин); «штабы не являются еще полноценными органами управления» (комкор-57 Н.В. Фекленко); «подготовка штабов стоит на низком уровне» (комвойсками ЗакВО И.В. Тюленев); «штабы руководить как следует боевыми операциями, а стало быть, войной, не смогут» (К.Е. Ворошилов)37.

Ворошилов назвал и непосредственную причину подобной недееспособности войсковых штабов: они «по-прежнему не слажены и плохо натренированы»38. В Среднеазиатском военном округе (САВО) штабы затрачивали на отработку боевых документов так много времени, что командующего войсками округа комкора И.Р. Апанасенко на совете буквально прорвало: «Безбожно забирают время своей документацией, командиру дивизиона и роты время [так в документе; имеется в виду время на организацию боя. – А.С.] не остается, вернее, остается только на то, чтобы заиграть в трубу и идти [в атаку. – А.С.]»39. На неумение штабов составлять документацию иначе, как затрачивая массу времени, жаловался и комвойсками КОВО, а на общую слабую подготовленность штабистов – и командующий 2-й отдельной Краснознаменной армией (сформированной 28 июня 1938 г. из войск Приамурской группы ОКДВА и до 4 сентября 1938 г. именовавшейся 2-й армией Дальневосточного Краснознаменного фронта) комкор И.С. Конев.

Комвойсками ЛВО отметил, что его штабные командиры не только «не имеют навыков в штабной работе», но и не обладают необходимым штабисту тактическим кругозором – что тоже не позволяет им выполнять «свои функциональные обязанности по управлению войсками» в боевой обстановке (о том, что «основа современной операции штабами усвоена поверхностно», заявил и комвойсками КОВО)40.

Однако, согласно докладу А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», организовывать взаимодействие огня и движения командиры стрелковых подразделений Красной Армии не умели и в 35-м. Явно не на высоте находилось у них тогда и управление боевыми порядками. «Во время наступления, – констатировал 8 декабря 1935 г. на Военном совете начальник Генштаба РККА А.И. Егоров, – иногда отмечается слабая дисциплина боевых порядков, большое сгущение таковых»41 (еще раз отметим, что извинительное «иногда» было скорее всего вставлено лишь благодаря стремлению Александра Ильича сглаживать острые углы – стремления, хорошо заметного при сопоставлении его доклада с докладом Седякина…). Та же картина в РККА явно была и в 36-м: подведший итоги учебного года приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. отметил, что «нет иногда должного и непрерывного огневого обеспечения атаки» (а значит, и правильного чередования огня и движения атакующих подразделений.) и что в пехоте «все еще имеет место скученность боевых порядков»42 (сравнение текста приказа с посвященным тем же итогам докладом замнаркома М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» показывает, что слова «иногда» и «имеет место» опять-таки появились лишь в силу желания избежать слишком больших доз критики…). Не лучше, чем в 38-м, обстояли здесь дела и в самый канун чистки РККА, к лету 1937-го. «Командир, – прямо констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., – нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке [т. е. в условиях боя. – А.С.]»…43

То, что до чистки РККА командиры стрелковых подразделений управляли этими последними не лучше, чем в 38-м, видно и на материале конкретных округов и соединений. В МВО в 1938-м комсостав пехоты не умел, как мы видели, организовать «взаимодействие боевых порядков»; формулировка эта не совсем ясная, но если имелось в виду взаимодействие огня и движения боевых порядков, то его, по данным 2-го отдела Генштаба РККА, в МВО плохо умели организовать и в 1935-м. А если С.М. Буденный хотел сказать об управлении собственно движением боевых порядков пехоты, то в первой же проверенной УБП РККА перед самым началом чистки РККА, 6—20 июня 1937 г., стрелковой дивизии МВО (6-й) комсостав выказал «слабые навыки в управлении войсками» вообще^44.

Комсостав пехоты КалВО в 1938-м «не обращал должного внимания» на «увязку огня с движением», но в 43-й стрелковой дивизии этого округа «взаимодействие огня и движения» было «недоработано» и осенью 1935-го («Слаб начсостав в ротном звене», – прокомментировал это место доклада об инспектировании 43-й начальник 2-го отдела Генштаба РККА С.Н. Богомягков). А в 48-й стрелковой – и весной 1936-го (когда первое же проверенное в ней стрелковое отделение атаковало без учета «возможностей и технического оснащения противника», т. е. явно без чередования перебежек с залеганием и подготовкой следующего броска огнем ручного пулемета)45. (В то время обе эти дивизии входили в состав БВО.)

Комсостав пехоты ЗакВО в 1938-м «иногда» вообще не знал своих обязанностей «в процессе боя», но не показательно ли, что «предрепрессионной» весной 1937-го такие командиры (в лице, например, многих командиров 115-го стрелкового полка 39-й стрелковой дивизии) встречались (как мы видели в главе 2) и в ОКДВА, кадры которой были, по выражению ее командующего Маршала Советского Союза В.К. Блюхера, «особыми»?

В Киевском округе «слабость» управления боем стрелковых подразделений тоже была характерной не только для 1938-го, но и для «предрепрессионной» первой половины 1937-го, когда она была отмечена во всех четырех стрелковых дивизиях КВО, по которым сохранилась соответствующая информация. О 100-й дивизии проверявший ее в мае или июне 1937 г. командир 8-го стрелкового корпуса сказал это прямо (налицо «слабость командного состава в управлении подразделениями»), командир батальона, проверенного в марте в 134-м стрелковом полку 45-й дивизии, управлял «вопреки всем уставным требованиям», а на прошедших 19–22 февраля в 71-м и 286-м стрелковых полках (соответственно 24-й и 96-й дивизий) батальонных учениях комроты и комбаты «управление при наступлении» вообще теряли^46…

В Белорусском округе «недостаточная отработка взаимодействия огня и движения подразделений во взводе, роте» была недостаточной и в течение всего «предрепрессионного» периода:

– и в 1935-м – когда она была зафиксирована в двух из трех стрелковых дивизий, проверенных 2-м отделом Штаба/Генерального штаба РККА (в 27-й и 43-й);

– и в 1936-м – когда, по оценке командующего войсками округа командарма 1-го ранга И.П. Уборевича, основная масса командиров его стрелковых взводов «плохо» умела взаимодействовать в атаке с пулеметной ротой^47 и когда в трех из пяти проверенных УБП РККА стрелковых дивизий БВО (во 2-й, 37-й и 81-й) командиры взводов и рот зачастую либо совсем не управляли взаимодействием огня и движения (благо просто не организовывали поддержку атаки огнем), либо управляли этим взаимодействием явно слабо (так как слабо или совсем не управляли огнем своих подразделений);

– и в первой половине 1937-го – когда, согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г., «управление боевыми порядками взвода и роты» «по-прежнему» «оставалось на низком уровне» и когда в обоих стрелковых полках БВО, о тактической выучке тогдашнего комсостава которых сохранились хоть какие-то сведения (в 111-м и 156-м полках 37-й стрелковой дивизии), организация «взаимодействия огня и движения» еще в первой половине мая была «слабым местом»48.

В 1938-м командиры стрелковых подразделений 2-й стрелковой дивизии БОВО «плохо» умели управлять огнем, но тот же изъян был зафиксирован и комиссией УБП РККА, проверявшей 2-ю в июле 1936-го.

Что до техники управления и командирских навыков, то «управление ногами» (а не через ячейку управления или штаб) среди командиров стрелковых подразделений Украинского/Киевского округа обычным делом было и весной 1935-го (когда один из двух комбатов, проверенных в УВО на тактическом учении 2-м отделом Штаба РККА, не подошел в бою к своему штабу ближе чем на сто метров), и в 1936-м (когда в обеих освещаемых источниками с этой стороны стрелковых дивизиях КВО – 44-й и 45-й – командиры подразделений совершенно не заботились о подготовке своих ячеек управления). Точно так же еще и до чистки РККА хромала в УВО/КВО и топографическая подготовка комсостава. Так, к 1936 г. ориентироваться по карте в КВО не умели даже… командиры-разведчики танковых частей! «Вы с этим встретитесь, – подчеркивал 16 января 1936 г. на Первом окружном совещании стахановцев начальник автобронетанковых войск КВО Н.Г. Игнатов, – в целом ряде частей, и в Новоград-Волынске, и в Житомире, и в Проскурове и т. д.»49. В середине июля 1937-го (когда репрессии еще не затронули основную толщу комсостава) «весьма слабая топографическая подготовка» была обнаружена у всех командиров, проверенных на этот счет в 24-й и 96-й стрелковых дивизиях – в обеих дивизиях КВО, о подобных проверках в которых нам что-либо известно из источников!50

Сведениями об уровне топографической грамотности «дорепрессионного» комсостава МВО и тех соединений Забайкальского военного округа (ЗабВО), из которых осенью 1937-го сформировали 57-й особый корпус, мы не располагаем, но более чем вероятно, что и там этот уровень был не выше, чем в 1938-м. Ведь еще перед самым началом чистки РККА, весной 1937-го, он был низким во всей Красной Армии! «Топографическая грамотность комсостава еще слабая», – прямо констатировалось в директивном письме начальника Генштаба РККА А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.51.

Комсостав 5-го мехкорпуса БОВО (т. е. 5-й и 10-й мехбригад) в 1938-м не умел ориентироваться на местности, но в 5-й мехбригаде многие командиры не умели этого и в 1936-м. «[…] Отдельные танки и даже танковые взводы, – отмечал, описывая в своем отчете о Белорусских маневрах атаку 1-й тяжелой танковой и 5-й механизированной бригад 10 сентября 1936 г., штаб БВО, – в силу недостаточного умения ориентироваться на пересеченной местности из танка, отрывались, чем значительно задержали сосредоточение в районах сбора после атаки артиллерии [ «противника». – А.С.]»52. Перед началом чистки РККА, в первой половине 1937-го, неумение командиров-танкистов ориентироваться вообще было характерно для всего Белорусского округа: оно отмечалось тогда в трех из четырех его танковых соединений, по которым сохранилась хоть какая-то информация об уровне выучки комсостава в тот период (в 3-й, 4-й и 18-й мехбригадах).

То же и с выучкой штабов. В ноябре 1938-го К.Е. Ворошилов считал, что «руководить как следует боевыми операциями» штабы не смогут, но смогли бы они это сделать в «дорепрессионном» 1935-м? Согласно письму М.Н. Тухачевского Ворошилову от 1 декабря 1935 г. войсковые штабы в РККА были «слабы, отставая от развития событий в бою», и «кадры штабных командиров» были тогда «слабы по своей подготовке». Высшие штабы – как вытекало из доклада А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря 1935 г. – тоже не могли «руководить как следует боевыми операциями», ибо не умели здесь самого главного – не обладали «практическим умением организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений». (Армейские управления военного времени, прямо указывалось в письме наркома обороны высшим должностным лицам РККА от 28 декабря 1935 г., «по своей подготовленности» «находятся на низком уровне»…53)

А могли ли штабы «руководить как следует боевыми операциями» в «дорепрессионном» же 1936-м? Что касается войсковых, то директива наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г. констатировала слабую подготовку большинства батальонных штабов, а из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» вытекало (как мы видели в главе 1), что неудовлетворительность управления стрелковыми соединениями обусловлена именно плохой подготовленностью штабов этих соединений. Из замечания приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. о «недоработанности» «вопросов управления и связи» в танковых частях и соединениях^54 явствует, что «руководить как следует» боевыми действиями не умели и танковые штабы… Высшие же штабы в 1936-м «руководить как следует боевыми операциями» не могли однозначно: как отмечалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», они не умели тогда организовать не только взаимодействие родов войск и взаимодействие между соединениями вообще, но и просто «правильно организовывать управление в подвижных фазах операции» (и, в частности, «планово и правильно использовать все средства связи»)55.

Войсковые штабы (о высших для этого периода сведений найти не удалось) «руководить как следует боевыми операциями» не смогли бы и перед самым началом чистки РККА – весной 1937-го. Относительно батальонных и полковых в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. прямо отмечалось, что «как органы управления боем» они в РККА тогда «не сколачивались»56, а малая пригодность к такому управлению штабов соединений видна из тогдашнего уровня их подготовленности в трех крупнейших военных округах. В самом деле, к лету 37-го:

– в КВО (как констатировалось в отнюдь не сгущавшем краски приказе нового комвойсками И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г.) абсолютно все войсковые штабы были «слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем»;

– в БВО абсолютно все войсковые штабы (как видно из годового отчета округа от 15 октября 1937 г.) «продолжали» несвоевременно доводить (в конкретизированном, естественно, виде) решение командира до войск (т. е. не выполнять одну из главных своих функций) и не контролировать как следует выполнение приказов старшего начальника (а штабы мехбригад еще и не были достаточно сколочены), и, наконец;

– в ОКДВА (согласно материалам к отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. и приказу В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года) «навыки организации и управления боем в большинстве штабов» «стояли невысоко»; абсолютно все войсковые штабы там «удовлетворительно работали» только «в несложной обстановке», а в условиях «значительного насыщения войск техническими средствами» (т. е. в обстановке, характерной для боевых действий конца 30-х гг.) «со своей задачей справлялись плохо»57.

Ничего не изменилось здесь по сравнению с «предрепрессионным» периодом и в МВО (сведениями о «дорепрессионном» состоянии войсковых штабов в других округах из тех, чьи комвойсками критиковали в ноябре 38-го эти штабы, мы не располагаем). В 38-мштабы батальонов, полков и дивизий МВО не умели «по-настоящему управлять войсками в бою» и «плохо» работали на осенних маневрах – но на таких же маневрах, прошедших в этом округе в 36-м, «работа штабов» была «очень слабой во всех частях» даже в таком элитном соединении, как 5-й механизированный корпус^58. И корпусной и бригадные штабы там именно «не умели по-настоящему управлять войсками в бою»: первый не смог добиться гибкости управления «в различной боевой обстановке», а вторые – организовать взаимодействие между своими батальонами…59 А разве не показательно, что в последние перед началом массовых репрессий дни, 6—20 июня 1937 г., в единственной известной нам с этой стороны дивизии тогдашнего МВО (6-й стрелковой) практических «навыков в управлении боем» не хватало ни дивизионному, ни полковым, ни батальонным (которые даже и не были сколочены) штабам?60

Отмеченные К.Е. Ворошиловым «неслаженность» войсковых штабов РККА образца 1938 г. и «плохая натренированность» их работников были реальностью и в 35-м, когда (как подчеркивал 9 декабря 1935 г. на Военном совете М.Н. Тухачевский) в войсковых штабах толком не знали, «кто и кому передает предварительные распоряжения, кто наносит обстановку на карту, кто в это время готовит посыльных, кто готовит связистов к выходу для проведения новых линий связи, кто одновременно готовит указания по тылу и целый ряд других одновременно подготавливаемых данных по организации боя», когда в РККА еще не был «выработан практический штабной работник»61. Из доклада Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» и приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября того же года явствует, что «несовершенство штабной работы» (т. е. все те же «плохая натренированность» штабистов в практическом осуществлении своих функций и «неслаженность» штабов) отличали Красную Армию и в 36-м^62. Даже в такой важнейшей стратегической группировке РККА, как КВО, согласно годовому отчету этого округа от 4 октября 1936 г., тогда не было «ни одного штаба, где основные работники» «обладали бы в полной мере практикой работы», а «увязка и взаимодействие в работе между главнейшими отделениями штабов» были «недостаточны»!63 Судя по двум из трех крупнейших военных округов, так было и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го (отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. прямо констатировал «отсутствие порядка» в работе своих войсковых штабов^64, а в КВО техника штабной службы была тогда несовершенна во всех трех войсковых штабах, которые освещаются с этой стороны сохранившимися источниками – 72-го стрелкового полка 24-й стрелковой дивизии и 286-го и 287-го стрелковых полков 96-й стрелковой).

Сведениями по САВО мы не располагаем, но во втором из округов, о которых известно, что в ноябре 38-го их штабисты чересчур медленно отрабатывали боевую документацию – Киевском, этот изъян опять-таки был налицо и до чистки РККА. Летом 1935-го им страдали все войсковые штабы КВО, по которым сохранилась информация об этой стороне их выучки (6-го и 15-го стрелковых корпусов, 51-й стрелковой дивизии и ее 153-го стрелкового полка), в августе 1936-го – все дивизионные (штадивы-7, -46 и -60) и полковые штабы, участвовавшие в Полесских маневрах, а в первой половине 1937-го – два из трех войсковых штабов КВО, о выучке которых в тот период сохранилась какая-то информация (72-го и 287-го стрелковых полков). В штабе 7-й стрелковой дивизии на Полесских маневрах срочный (!) приказ на отход писали четыре часа, а на составление и доведение до полков приказа на оборону линии реки Припять ушло… 26 часов!65

Общая слабая выучка, характерная в 1938-м для штабистов 2-й отдельной Краснознаменной армии, также не контрастирует с уровнем выучки «дорепрессионных» штабистов войск Приамурской группы ОКДВА (объединенных в 1938-м во 2-ю армию). В самом деле, еще и в 1936-м:

– подготовленность штабов стрелковых батальонов (как признал даже годовой отчет армии от 30 сентября 1936 г.) была «на очень низком уровне» во всей ОКДВА;66

– в половине линейных танковых частей Приамурской группы (в отдельных танковых батальонах 35-й и 69-й стрелковых дивизий) выучка штабистов выглядела «особенно плохо» даже на фоне общей «слабой» подготовленности штабов дальневосточных танковых частей и даже по оценке годового отчета самих автобронетанковых войск ОКДВА;67

– в одной из четырех стрелковых дивизий группы (35-й) штабисты совершенно не умели взаимодействовать друг с другом и организовывать радиосвязь; в другой дивизии (34-й), а также в одном из двух стрелковых корпусов группы (20-м) войсковые штабы тоже были плохо сколоченными, а штабисты третьей дивизии (69-й) даже не умели выбрать место для КП и организовать перемещение этого последнего.

Еще и в последние перед началом чистки РККА месяцы в войсковых штабах 69-й стрелковой дивизии отсутствовали «штабная четкость и культура», штабы ее стрелковых батальонов были «совершенно не сколочены»68, а дивизионный и полковые штабы 35-й стрелковой (о других приамурских войсковых штабах этого периода соответствующей информации нет) выпускали документацию невысокого качества…

В 1938-м в Киевском округе «основа современной операции штабами» была «усвоена поверхностно», но более чем вероятно, что так же обстояли там дела и в 1936-м. Ведь составители годового отчета КВО от 4 октября 1936 г. прибегли, освещая этот вопрос, к подозрительно расплывчатой формулировке: «общий характер действий современных армий в сложных условиях операции и боя» его штабы представляют себе «в целом довольно [выделено мной. – А.С.] ясно и правильно»69. Что может крыться за такой расплывчатостью, показывает следующий пример: сначала составители бодро заявляют, что штабы их соединений «ОВЛАДЕЛИ УПРАВЛЕНИЕМ В ПОДВИЖНОМ БОЮ И В СЛОЖНЫХ УСЛОВИЯХ», а затем указывают, что:

– штабы дивизий и корпусов недостаточно отработали и мало практиковались в организации управления во встречном бою (т. е. в бою в сложных условиях!);

– штабы «не всегда верно применяют», «в зависимости от обстановки», различные средства связи (что важно как раз «в подвижном бою и в сложных условиях», когда обстановка часто меняется!);

– штабы «не имеют достаточных средств передвижения и управления, которые бы отвечали современному бою», «в силу чего» штабы «часто находились не там, где им надлежало быть по ходу операции» (как же они могут управлять в подвижном бою?), а

– «при встречных и наступательных операциях не единичны случаи, когда штабы таких подвижных [! – А.С.] войск, как конница и мотомехвойска», «просто отставали от своих войск» (вот так они «овладели управлением в подвижном бою»)…70

Иными словами, «общий характер действий современных армий в сложных условиях операции и боя» штабы КВО в 1936-м, вполне возможно, представляли себе отнюдь не «ясно» и не «правильно»… В ЛВО штабистам также не хватало тактического кругозора не только в 1938-м, но еще и в 1935-м, когда, согласно уже не раз цитировавшемуся нами заявлению тогдашнего комвойсками этого округа Б.М. Шапошникова, батальонные и полковые штабы там еще не усвоили «Инструкцию по глубокому бою» (т. е. основы современной для тех лет тактики).

Б. Артиллерийские

Стрелково-артиллерийская выучка. Выступление начальника Генерального штаба РККА Б.М. Шапошникова, отметившего 26 ноября 1938 г., что советская артиллерия «стреляет преимущественно по площадям»71, заставляет нас признать стрелково-артиллерийскую выучку тогдашних советских командиров-артиллеристов не более чем посредственной. Ведь стрельба по площадям означала, что командиры не владеют методами, позволяющими поражать плохо или вовсе не наблюдаемые цели… Наш вывод подтверждает и факт всего лишь «удовлетворительной» (читай: посредственной) стрелково-артиллерийской выучки комсостава артиллерии такой важнейшей стратегической группировки, как Киевский округ, прямо признанный 22 ноября командующим войсками КОВО С.К. Тимошенко. Не лучше стреляли тогда и командиры-артиллеристы Сибирского округа (СибВО), а также комсостав полковой артиллерии Северо-Кавказского округа (СКВО) и командиры артдивизионов МВО: результаты итоговых стрельб (зависящие прежде всего от квалификации командира батареи или дивизиона) оказались там – как и в артиллерии КОВО – лишь «посредственными»…72

Правда, комвойсками САВО И.Р. Апанасенко доложил на совете, что его артиллерия стреляет «неплохо»; если верить двум другим командующим, так же обстояли дела и в артиллерии ЛВО (в различных видах которой от 58 до 70 % итоговых стрельб были, по утверждению М.С. Хозина, выполнены на «хорошо» и «отлично»), и в батареях дивизионной артиллерии МВО (из которых, по С.М. Буденному, хорошие и отличные результаты на итоговых стрельбах показали 63 %)73. Но верить этим оценкам и цифрам нельзя. Напомним прозвучавшее на таком же совете годом ранее заявление начальника артиллерии РККА комкора Н.Н. Воронова, согласно которому советские артиллеристы не просто «сильно заражены очковтирательством», а практикуют его в таких масштабах, что очковтирательство в РККА нужно ликвидировать «в самую первую очередь» у артиллеристов. Поэтому утверждения командующих войсками САВО, ЛВО и МВО не могут служить доказательством хорошей стрелково-артиллерийской выучки комсостава артиллерии этих округов и тем более не могут поколебать наш вывод о посредственности этой выучки в артиллерии тогдашней РККА в целом.

Но на стрельбу по площадям артиллерия РККА явно была обречена и в «предрепрессионный» период. Ведение огня по ненаблюдаемым целям предполагает хорошее знание теории стрельбы, а оно у комсостава советской артиллерии и в 1935-м было, по оценке Генштаба РККА, «недостаточным для обоснования правил стрельбы»74. Неумение применять аналитический метод подготовки данных, используемый при стрельбе по ненаблюдаемым целям, среди командиров-артиллеристов РККА было широко распространено и в 1936-м (когда оно обнаружилось даже у некоторых из тех, кто был отобран для участия во Всеармейских стрелково-артиллерийских состязаниях командиров батарей!), и в первой половине 1937-го, когда даже в таком стратегически важном военном округе, как ОКДВА, аналитическим методом владело лишь «незначительное количество» командиров-артиллеристов (а основная масса по-прежнему «терялась», если плохо наблюдала цель, и «не отработала» «стрельбу на поражение ненаблюдаемых целей») и когда артиллерия была «приучена» стрелять только «по прекрасно видимым мишеням» даже в передовом КВО!75

Соответственно стрелково-артиллерийская выучка комсостава артиллерии Киевского округа была не более чем удовлетворительной не только в 1938-м, но и перед началом чистки РККА. Как, впрочем, и в 35-м (когда даже сильно приукрашивавший действительность годовой отчет КВО от 11 октября 1935 г. признал, что «математическая малограмотность» командиров-артиллеристов, не позволявшая им овладеть теорией стрельбы, а значит, и решать сложные огневые задачи, только уменьшилась, но не исчезла), и в 36-м (когда политуправление КВО в своем докладе от 5 мая 1936 г. не решилось скрыть от Москвы, что артиллерийские «стрельбы при сложных условиях дают в большинстве своем неудовлетворительные результаты», а составители сильнейшим образом «отлакированного» годового отчета от 4 октября 1936 г. – что командир дивизиона в округе «еще не может быть признанным хорошо подготовленным», и когда очковтирательство в артиллерии КВО цвело столь пышным цветом, что уверениям отчета в «хорошем» умении стрелять командиров батарей верить невозможно^76. К примеру, в 60-й стрелковой дивизии был случай, когда командир 1-го дивизиона 60-го артиллерийского полка капитан Ористов заранее сообщил стреляющим командирам батарей координаты их наблюдательного пункта и огневых позиций их батарей. В одной из полковых батарей той же дивизии при стрельбе по танкам командирам орудий засчитывали и те пробоины в мишени, которые были сделаны стрелявшими до них. В 100-й стрелковой дивизии артиллеристам ставили мишени увеличенного размера, а в одной из полковых батарей перед стрельбой подменили самих стрелявших – вместо младших командиров срочной службы поставили на орудия сверхсрочников. А в элитной 44-й стрелковой фальсифицировали отчетность: если артиллерийская стрельба оказывалась удачной, ее оформляли как зачетную, а если стреляли плохо – как учебную…).

Точно так же и результаты итоговых стрельб артиллерии Киевского округа были «посредственными» не только в 1938-м, но и в 1936-м. То, что эти стрельбы выполнили на «посредственно» дивизионы и артгруппы, признали даже изо всех сил скрывавшие свои провалы составители отчета КВО за 1936 г., а приведенные ими сведения о хороших в целом результатах батарейных стрельб являются, как мы только что отмечали, явными приписками.

Что же касается посредственной стрелково-артиллерийской выучки, отличавшей в 38-м командиров-артиллеристов СибВО, комсостав полковой артиллерии СКВО и командиров артдивизионов МВО, то в «дорепрессионном» 35-м во всех этих округах огневая подготовка артиллерии (определяемая прежде всего стрелково-артиллерийской выучкой комсостава) находилась, согласно докладу А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», вообще «на элементарном уровне»77. Соответственно и в 36-м – первой половине 37-го она вряд ли смогла подняться выше той же посредственной отметки…

Тактическая выучка. В РККА, указывал 29 ноября 1938 г. К.Е. Ворошилов, «плохо взаимодействие родов войск», но «особенно плохо взаимодействие артиллерии с обслуживаемыми ею другими родами войск», «как сами артиллеристы признают, а неартиллеристы особенно вопиют об этом, она, к сожалению, плохо связана с пехотой, плохо взаимодействует с конницей, с танковыми войсками»78. То же еще 23 ноября признал и начальник артиллерии РККА комкор Н.Н. Воронов: «Взаимодействие артиллерии с наземными войсками и с авиацией неудовлетворительно»79. А ведь это взаимодействие организуют командиры и штабы! С учетом того, что, по Воронову, комсостав артиллерии еще и плохо управлял своими подразделениями (и на марше и в бою), а также плохо организовывал артиллерийскую разведку и наблюдение (не ставя, например, перед наблюдателями конкретных задач), тактическую выучку советских команди-

ров-артиллеристов образца осени 38-го можно с уверенностью охарактеризовать как неудовлетворительную.

Такой оценке, в общем, не противоречат и сведения, сообщенные командующими войсками округов. С.К. Тимошенко охарактеризовал тактическую выучку комсостава артиллерии КОВО как удовлетворительную, но комвойсками СКВО комкор В.Я. Качалов признал, что его дивизионная артиллерия «подготовлена для ведения огня» только «в стабильном положении, маневр колесами отработан слабо» и что «не достигла маневренности» и полковая артиллерия^80 (т. е. признал, что комсостав артиллерии СКВО тактически подготовлен плохо.)…

И снова: «взаимодействие артиллерии с обслуживаемыми ею другими родами войск» было явно плохим и в 36-м. Согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», «слабой стороной подготовки» артдивизионов была тогда «совершенно недостаточная тактическая их работа совместно с пехотой»81, а практическая работа по организации взаимодействия с другими родами войск в артиллерии лежала именно на командире и штабе дивизиона… Из заявления К.Е. Ворошилова на Военном совете 27 ноября 1937 г. о том, что «взаимодействие артиллерии с пехотой и другими родами войск остается [выделено мной. – А.С.] слабым»82, следует, что слабым оно было и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го.

Что касается умения командиров-артиллеристов управлять своими подразделениями, то, согласно упомянутому выше докладу Тухачевского, в дивизионной артиллерии «управление массовым огнем» (т. е. управление подразделениями, огонь которых массировался) и в 36-м было отработано лишь теоретически – а «практически» этот вопрос «во всех частях» был «не разрешен и не закреплен». Явно не лучше обстояли здесь дела и в первой половине 37-го: ведь «подготовка» комсостава артиллерии «по управлению огнем» (как установила в первой половине июня проверка нового комвойсками КВО И.Ф. Федько) была тогда «слаба» даже и в передовом Киевском округе^83.

О положении дел с организацией в «предрепрессионный» период артиллерийской разведки весьма красноречиво, на наш взгляд, свидетельствуют три факта. В 1935-м даже в такой стратегически важной группировке, как ОКДВА, комсостав штабов артиллерии не просто слабо организовывал эту разведку, но и, по словам начальника артиллерии армии В.Н. Козловского, «не знал «зачастую», «где и что искать». В единственном сохранившемся от 1936-го акте инспекторского смотра боевой подготовки артиллерийской части передового (!) БВО (37-го артполка 37-й стрелковой дивизии) мы сразу же натыкаемся на фразу: «Недостаточное внимание уделено артразведке, как на марше, так и во время боя». А еще в одном передовом округе – КВО – «вопросы организации и ведения разведки в процессе боя всеми средствами» были (как установила все та же проверка И.Ф. Федько) «не отработаны» и в самый канун чистки РККА, к июню 1937-го^84…

Уже из сказанного в двух предыдущих абзацах видно, что тактическая выучка комсостава артиллерии Киевского округа была не более чем удовлетворительной, не только в 38-м, но и к моменту начала массовых репрессий (когда, согласно все тому же приказу И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г., этот комсостав «не отработал» еще и «главнейшие вопросы взаимодействия» с другими родами войск, и организацию топографической разведки…85). Никак не более чем удовлетворительной была эта выучка и в 1935–1936 гг. Ведь в 35-м в КВО (как признал даже его отчет за этот год) было лишь удовлетворительно отработано управление огнем артгруппы, а тактические занятия артиллерии отличались низким качеством. А в 36-м – как опять-таки сознались составители соответствующего годового отчета – командиры дивизионов в КВО «не могли быть признаны хорошо подготовленными», начальники штабов артполков «плохо» руководили службой связи, а «тактическое применение батальонных и полковых орудий» было отработано «слабо»…86

Техническая выучка. Признав в своем выступлении 23 ноября 1938 г., что техническая выучка артиллерии РККА «плохая», Н.Н. Воронов признал тем самым, что она плоха и у комсостава. Показательно, что такую же оценку («техническая подготовка слабая») выставил на этот раз своим командирам-артиллеристам и С.К. Тимошенко, настаивавший (см. выше), что в стрелково-артиллерийском и тактическом отношении они все же подготовлены удовлетворительно (т. е. выше, чем в среднем по РККА.)…87

Но о том, что комсостав советской артиллерии «технически подготовлен чрезвычайно слабо», Военный совет слышал (от инспектора артиллерии РККА Н.М. Роговского) и 11 декабря 1935 г.88. Судя по ситуации в двух важнейших военных округах, явно не лучшей была эта подготовленность и в последующие «предрепрессионные» месяцы. Техническая выучка командиров-артиллеристов ОКДВА в ноябре 1936-го была охарактеризована (майором В. Нестеровым из 2-го отдела штаба этой армии) как «плохая», а в апреле 1937-го (в «Материалах по боевой подготовке артиллерии», составленных в том же штабе или в аппарате начальника артиллерии ОКДВА) как «слабая»89. Как было показано нами в главе 1, такой же оценки заслуживали и технические знания, демонстрировавшиеся в 36-м комсоставом артиллерии БВО, а из оговорки годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. (знания в области ухода за матчастью артиллерии у командиров «еще [выделено мной. – А.С.] во многих случаях неудовлетворительны»90) явствует, что та же картина была в этом округе и в последние перед началом чистки РККА месяцы.

В. Командиры войск связи

Частые в то время случаи прекращения работы средств связи в динамике боя начальник Управления связи РККА комбриг И.А. Найденов в своем выступлении 25 ноября 1938 г. объяснил тем, что «начальники частей и подразделений связи сами еще недостаточно хорошо подготовлены в тактико-техническом отношении»91. Из уточнения «сами» следует, что не лучше (а скорее даже хуже) были подготовлены и другие командиры-связисты. Но если уровень их подготовленности был таким, что они не могли обеспечить поддержание бесперебойной связи в процессе боя, то, думается, следует говорить не о «недостаточно хорошей», а о посредственной технической и тактической выучке тогдашних советских командиров-связистов.

Однако в «дорепрессионный период» эта выучка была еще хуже! Даже согласно годовому отчету войск связи ОКДВА от 7 октября 1935 г. (который, понятно, мог и приукрасить положение дел), техническая выучка дальневосточных командиров-связистов была тогда лишь удовлетворительной (читай: посредственной), а по тактике даже и такой оценки заслуживали только командиры батальонов и рот связи и начальники связи стрелковых полков, прочие же были подготовлены неудовлетворительно. В другом крупнейшем военном округе – Киевском, – как признал даже его сильно «отлакированный» годовой отчет от 11 октября 1935 г., была тогда неудовлетворительной тактическая выучка начальников узлов связи. Вне всякого сомнения, и техническая, и тактическая выучка командиров-связистов была тогда не более чем удовлетворительной и в РККА в целом – ведь она не превышала в ней этого уровня еще и в 1936-м. В КВО тогда, согласно даже годовому отчету этого округа от 4 октября 1936 г., до 60 % комначсостава войск связи «требовали серьезной доработки» в технической подготовке; факт слабости технической выучки тогдашнего комсостава войск связи ОКДВА также (хоть и косвенно) признал даже отчет этой армии за 1936 г., деликатно отметивший, что «техническая подготовка» командиров-связистов «упирается в слабость общеобразовательного уровня». А единственный сохранившийся здесь источник по БВО – отчет о поверке комиссией УБП РККА хода боевой подготовки 2-й стрелковой дивизии 3–8 июля 1936 г. констатировал, что «преобладающее большинство» командиров-связистов 2-й дивизии «слабо» знает электротехнику и радиотехнику, у командиров-радистов «нет еще должных навыков, даже в подготовке раций к действию», а командиры-телеграфисты показали «неудовлетворительную» работу на аппаратах Морзе^92.

Что же до тактической выучки, то даже нещадно лгавший отчет КВО за 1936 г. не решился заявить, что вопросы организации связи его командиры-связисты усвоили более чем на «вполне удовлетворительно». В БВО – судя по сохранившимся источникам – тактическая выучка командиров-связистов была тогда такой же неудовлетворительной, что и техническая: проверив 8—23 июня 1936 г. отдельные батальоны связи 16-го стрелкового корпуса и 2-й и 81-й стрелковых дивизий, отдел связи БВО нашел, что в первых двух из них тактико-специальная выучка (т. е. знание тактики войск связи) у комсостава слабая, а в третьем комсостав не отработал положенных специально-тактических задач (т. е. тоже не блещет тактической выучкой). А у командиров-связистов 2-й стрелковой дивизии в начале июля выявили и неграмотность в области общей тактики – комиссия УБП РККА обнаружила там такой «общий пробел в подготовке комсостава», как неумение работать с картой…93 В ОКДВА прошедшее 14–17 июля 1936 г. учение войск связи Приморской группы выявило такие изъяны в тактической выучке комсостава, что ликвидировать их вряд ли удалось и к зиме. Командиры батальонов связи не умели организовывать связь в продолжение всего перемещавшегося в пространстве боя, почти все командиры плохо умели работать с картой и отрабатывать оперативные документы… О комсоставе же подразделений связи стрелковых частей можно судить по тому, что на тактическом учении, прошедшем в первых числах апреля 1936 г. в 1-й особой стрелковой дивизии – единственном, которое имеющиеся источники характеризуют с интересующей нас сейчас стороны, – этот комсостав показал, что не способен организовать связь ни в наступлении, ни во встречном бою, ни даже на марше и не умеет маневрировать средствами связи… То, что «работа всех видов связи» в Красной Армии «тактически недостаточно гибкая», отмечалось и в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г.94.

Как было показано нами в главе 1, тактическая выучка комсостава войск связи РККА (для выводов по технической источников недостаточно) оставалась не более чем удовлетворительной и непосредственно перед началом массовых репрессий.

Выучку командиров инженерных войск выступавшие на совете не освещали.

2. ВОЙСКА

А. Пехотинцы

Тактическая выучка. Выступление К.Е. Ворошилова 29 ноября 1938 г. указывает на безусловно слабую тактическую выучку тогдашнего одиночного бойца-пехотинца: «Войска все еще не научены должным образом владеть лопатой, пользоваться местностью [т. е. применяться к ней. – А.С.], маскироваться. […] Мы не умеем по-прежнему вести ближнего боя». Правда, из дальнейших слов наркома можно заключить, что, по крайней мере, часть этих оценок была навеяна его личными впечатлениями от сентябрьских маневров МВО^95, однако выступления ряда командующих войсками и членов военных советов округов подтверждают, что тактическая выучка одиночного бойца пехоты была тогда слаба во всей Красной Армии. Так, окапываться плохо умели пехотинцы не только МВО, но и КалВО, и ЗакВО (а возможно, и ЛВО, где «работа лопатой» «получила свое место главным образом» только после выхода приказа наркома обороны № 0165 от 27 августа 1938 г.96). Ближний бой был плохо отработан не только в МВО, но и в БОВО (где его подменяла простая беготня толпой – «вали валом, потом разберем»97), и в ЛВО (где рядовой пехотинец еще и не был приучен наблюдать за полем боя); плохая маскировка была характерна и для пехоты БОВО. (Правда, по словам комвойсками этого последнего М.П. Ковалева, общая тактическая выучка бойца-пехотинца была там все же удовлетворительной, но подозрительно, что о неумении маскироваться Ковалев умолчал; об этом изъяне доложил лишь член Военного совета БОВО дивизионный комиссар И.В. Рогов…) В КОВО о слабости выучки бойца пехоты говорило отмеченное С.К. Тимошенко плохое умение действовать в разведке, дозоре, сторожевом и походном охранении – словом, везде, где от бойца требовалось проявлять инициативу и самостоятельность…

Слабой приходится признать и тактическую выучку тогдашних подразделений пехоты РККА. Об этом говорит уже то, что они все еще не умели добиться слаженного «взаимодействия огня и движения» в ходе пехотной атаки. «До сих пор у нас огонь сам по себе, а движение само по себе, причем огонь ведется так, что поражает своих людей»98, – подытожил 29 ноября К.Е. Ворошилов; этот изъян в выучке своей пехоты признал даже комвойсками БОВО М.П. Ковалев, явно не настроенный на то, чтобы быть «абсолютно честным, правдивым и, безусловно, откровенным в своем выступлении»… А в «особом» же Киевском округе подразделения даже не были хоть мало-мальски сколочены: боевые порядки пехоты КОВО образца осени 1938 г. «отличались скученностью»!99

Но о том, что «маскировка и лопата во время наступления нередко применяется слабо», а «применение к местности боевых порядков не всегда удовлетворительно» – обо всем этом начальник Генштаба РККА А.И. Егоров докладывал Военному совету еще 8 декабря 1935 г.!100 Вновь подчеркнем, что оценки этого доклада были явно сглаженными, и слова «нередко» и «не всегда» Александру Ильичу, вероятно, следовало бы опустить… Из 12 стрелковых дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА, сведениями о тактической выучке пехоты которых в 1935 г. мы располагаем (12-й, 21-й, 27-й, 29-й, 34-й, 37-й, 40-й, 43-й, 44-й, 51-й, 96-й и 3-й колхозной), плохая маскировка была прямо зафиксирована в 9, а в 6 проверяющие отметили слабое применение к местности… В «дорепрессионном» же 1936-м из 5 стрелковых дивизий передового БВО, чью тактическую выучку освещают источники (2-й, 33-й, 37-й, 48-й и 81-й), неумение бойцов маскироваться было отмечено в 3, слабые навыки применения к местности – в 4, пренебрежение самоокапыванием – в 3; из 7 таких же дивизий ОКДВА (12-й, 59-й, 66-й, 69-й, 92-й, 104-й и 105-й) – соответственно в 4, 2 и 2 (в действительности, видимо, в бо́льшем числе: судя по признаниям годового отчета самой ОКДВА от 30 сентября 1936 г., в материалах проверок семи дальневосточных дивизий были перечислены не все недостатки этих соединений). В передовом КВО (как доложило 5 мая 1936 г. Москве политуправление самого этого округа) «достаточной маскировки» бойца на поле боя еще весной 36-го не могли добиться нигде…101

Ну а в последние перед началом чистки РККА месяцы с указанными выше навыками у советских бойцов-пехотинцев было не только не лучше, но едва ли даже не хуже, чем в 1938-м! «Особенно слабы маскировка и самоокапывание», – так характеризовало тактическую выучку тогдашней пехоты РККА директивное письмо А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.102. Зимой и весной 37-го, вторит ему отчет БВО за этот год, боец «не получил необходимых навыков» «в маскировке и самоокапывании» (а также и «не был достаточно обучен правильному использованию местности»). «Лопата во всех видах боевой деятельности применяется редко и неумело», – отмечает и приказ по КВО № 0100 от 22 июня 1937 г.103. В приказах по 17-му и 23-му стрелковым корпусам – единственным в КВО и БВО, от которых сохранилась документация за первую половину 1937 г., – мы находим не только полное подтверждение этих оценок (пехоте проверявшейся на этот счет 37-й стрелковой дивизии 23-го корпуса «навыки самоокапывания», как показали проверки, не были «привиты» ни в апреле, ни к 11 июня, «элементы маскировки» – еще и, по крайней мере, в апреле, а в 17-м корпусе лопата и в середине июля применялась именно «редко»), но и указание на то, что в Киевском округе пехотинец не умел тогда применяться к местности точно так же, как и в Белорусском (в проверенных 13–16 июля частях 24-й и 96-й стрелковых дивизий 17-го корпуса бойцы оказались так и не наученными «умело передвигаться при наступлении способами, зависящими от характера местности»)…104 Согласно приказу В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, неумение окапываться под огнем противника было тогда характерно и для пехотинцев ОКДВА, а жалобы командиров на неумение бойцов маскироваться мы находим в документах четырех из 12 тогдашних стрелковых дивизий Блюхера (21-й, 40-й, 59-й и 105-й).

Данных о «дорепрессионном» положении дел с самоокапыванием в ЗакВО, МВО и ЛВО у нас нет, но в двух других конкретных военных округах, чье командование жаловалось в 1938-м на плохое умение своих пехотинцев окапываться и/или маскироваться – Белорусском и Калининском (образованном в 1938-м из части Белорусского), этого умения с «дорепрессионных» времен, как видим, не убавилось. Добавим, что из перечисленных выше в числе 12, по которым есть сведения о тактической выучке их пехоты в 1935 г., четырех дивизий БВО – 27-й, 29-й, 37-й и будущей «калининской» 43-й, – с маскировкой было плохо во всех четырех.

А в отношении умения пехоты вести ближний бой между БОВО образца 1938 г. и «предрепрессионным» БВО сходство вообще абсолютное! Проверенная на этот счет в марте 1935-го 27-я стрелковая дивизия БВО – в точности как и пехота БОВО в 38-м! – вместо ближнего боя продемонстрировала точно такое же простое движение толпой по принципу «вали валом, потом разберем» – «стихийное равномерное лобовое наступление», «стихийное движение, расстреливаемое противником»… На знаменитых Белорусских маневрах 1936 г. точно такое же «огульное, мало осознаваемое по тактическому своему смыслу, движение вперед» показывала и «ударная» (!) 2-я стрелковая дивизия; возможно, так же атаковали там и другие (как отметил наблюдавший за маневрами начальник УБП РККА командарм 2-го ранга А.И. Седякин, подготовка дивизий в БВО отличалась тогда «большой равномерностью»…). Согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г., «необходимых навыков в передвижении и перебежках» (т. е. в важнейших элементах все того же ближнего боя) боец-пехотинец в БВО «не получил» и в первой половине 37-го…105

Сведений о ведении ближнего бой пехотой «предрепрессионных» МВО и ЛВО у нас нет, но можно уверенно сказать, что – как и в случае с маскировкой, самоокапыванием и применением к местности – неумением вести этот бой пехота тогда отличалась во всей РККА. В самом деле, еще в 36-м так было во всех трех крупнейших военных округах. О БВО было сказано выше, а для КВО и ОКДВА это вынуждены были признать даже составители таких очковтирательских документов, как отчеты названных округов за 1936 год! «Вопросы ближнего боя, – скрепя сердце указали авторы «киевского» отчета, – находятся еще в стадии освоения […]». Составители отчета ОКДВА были еще откровеннее: для «тактической подготовки подразделений пехоты» характерны «слабые навыки ближнего боя»…106 То, что советский боец-пехотинец «не имеет твердых навыков в перебежках, переползаниях» и других элементах ближнего боя, отмечалось и в директивном письме начальника Генштаба РККА А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.107. (Как мы видели выше, так было даже в передовом БВО, а в ОКДВА «навыки и практические сноровки в искусстве ближнего боя» у пехоты, по признанию отчета штаба этой армии от 18 мая 1937 г., «отсутствовали» тогда «совершенно»!108)

Что же касается отмеченного в ноябре 1938-го плохого умения бойцов КОВО действовать в разведке, дозоре и охранении, то в «предрепрессионный» период эти пороки тоже были присущи пехоте всей РККА! Напомним оценку приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г.: «Разведка остается [выделено мной. – А.С.] слабым местом подготовки большинства частей и соединений»109. А в последние перед началом чистки РККА месяцы – как значится в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. – советский боец-пехотинец слабо усвоил даже действия в дозоре и охранении; что же говорить о более сложных действиях в разведке?

«Взаимодействие огня и движения» пехотных подразделений в Красной Армии также хромало не только в 38-м, но и в 35-м. «Во время наступления», докладывал 8 декабря 1935 г. Военному совету А.И. Егоров, «иногда отмечается» «недостаточное взаимодействие стрелковых подразделений с пулеметными». Слово «иногда» и здесь явно приукрашивало действительность. Указанное явление встречалось даже на долго репетировавшихся частями передового (!) КВО Киевских маневрах – где станковые пулеметы не раз отставали от своей наступавшей пехоты. Из четырех стрелковых дивизий передового же БВО, тактическую выучку пехоты которых в 1935 г. освещают источники, изъяны во взаимодействии огня и движения отмечались в одной, а в другой (27-й) это взаимодействие отсутствовало в принципе! В Приморской группе ОКДВА (т. е. в главной группировке советских войск на Дальнем Востоке) «вопросы взаимодействия пулеметного огня и движения пехоты в условиях гор и тайги» (т. е. в обычных для тамошнего театра условиях), по оценке приказа командующего группой № 0517 от 15 ноября 1935 г., тоже были тогда «отработаны» «недостаточно»…110

Еще и в 1936-м из 7 стрелковых дивизий ОКДВА, тактическую выучку пехоты которых в том году освещают источники, слабое умение сочетать огонь и движение было отмечено в 3, а в передовом (!) БВО – как видно из процитированных четырьмя абзацами выше впечатлений А.И. Седякина от Белорусских маневров 1936 г. – взаимодействие огня и движения вообще отсутствовало! За первую половину 1937-го из всех войск БВО документация сохранилась только по 23-му стрелковому корпусу, но и в ней мы обнаруживаем констатацию того факта, что сочетать огонь и движение пехота (даже в первых числах июня!) не умеет. То же следует и из отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., указавшего на плохое взаимодействие между стрелками и пулеметчиками (которые должны были подготавливать и прикрывать бросок стрелков вперед) внутри отделения и между отделениями (т. е. и между стрелковыми и пулеметным) во взводе (роты и батальоны тогда еще не сколачивали). Сведений по КВО у нас нет, но и из данных по двум другим крупнейшим округам можно заключить, что разбираемый нами сейчас изъян для советской пехоты был типичен и накануне чистки РККА.

Сказанное в двух предыдущих абзацах избавляет нас от необходимости особо отмечать, что неумение пехоты сочетать огонь и движение не было следствием репрессий и в том конкретном округе, который признался в этом неумении на Военном совете 1938 г. – Белорусском.

Скученность боевых порядков, характерная в 1938-м для пехоты Киевского округа, также отличала эту пехоту и до чистки РККА. То, что «в наступлении зачастую отмечаются случаи слишком большого сгущения боевых порядков», не решился отрицать даже безбожно замазывавший свои недостатки годовой отчет КВО от 11 октября 1935 г. (в самом деле, «скопления значительных пехотных групп, хорошо наблюдаемых обороняющимися за 1 1/2—2 километра», не удалось избежать даже на тщательно репетировавшихся Киевских маневрах 1935 г.!)111. Тактическая подготовка роты, взвода и отделения, докладывал 1 сентября 1936 г. К.Е. Ворошилову А.И. Седякин свои впечатления от Полесских маневров КВО, «за некоторыми исключениями, не на высоте предъявляемых Вами требований». Поскольку то же самое начальник УБП РККА сообщал и после прошедших две недели спустя Белорусских маневров, на которых пехота наступала «толпами из отделений»112, можно заключить, что скучивание при наступлении в КВО имело место и на Полесских маневрах, в августе 1936-го… В одной из двух стрелковых дивизий этого округа, о тактической подготовке пехоты которых за первую половину 1937 г. сохранились подробные сведения (в 96-й), «боевые строи и порядки» командование ее 17-го стрелкового корпуса нашло «неотработанными» еще и 3–4 июня; таким образом, скучивание боевых порядков в КВО было обычным делом и перед самым началом чистки РККА.

Огневая выучка. На Военном совете ее уровень более или менее четко охарактеризовали 8 из 15 командующих войсками военных округов и отдельных армий. Если верить их выступлениям, то в четырех округах – Московском, Белорусском, Калининском и Харьковском – огневая выучка пехоты была тогда неудовлетворительной (в БОВО и ХВО она приближалась к удовлетворительной, но в КалВО бойцы-пехотинцы плохо стреляли из двух видов стрелкового оружия из трех, а в МВО все проинспектированные части и из винтовки, и из ручного, и из станкового пулемета отстрелялись исключительно на «неуд»). Еще в четырех округах – Ленинградском, Киевском, Северо-Кавказском и Среднеазиатском – пехота согласно докладам их командующих вытянула огневую на «удовлетворительно» (для трех последних округов это следует из того, что в СКВО и САВО из винтовки стреляли хорошо, из станкового пулемета – посредственно и из ручного – плохо, а в КОВО соответственно посредственно, посредственно и плохо^113). Но при этом в ЛВО две из шести стрелковых дивизий имели за огневую «неуд», а ручным пулеметом «не овладели» пехотинцы всего округа…114

По-видимому, об удовлетворительности огневой выучки своих пехотинцев хотели сказать и командующие войсками СибВО и ЗакВО, первый из которых сообщил лишь, что из станкового пулемета у него стреляют на «отлично», а из ручного «хуже», а второй – что две из шести его стрелковых дивизий имеют по огневой подготовке уже не «неуд», как в 1937-м, а «удовлетворительно» и что из винтовки «во всех частях округа» 40–60 % бойцов стреляют на «отлично»115. (Если бы при всем том огневая выучка их пехоты в целом тянула на «хорошо», то комкоры С.А. Калинин и И.В. Тюленев, конечно, не преминули бы так прямо и доложить.)

Огневая выучка пехоты 1-й и 2-й отдельных Краснознаменных армий (т. е. бывшей ОКДВА) тоже была тогда максимум удовлетворительной. Ведь стрелковое оружие там, как установили инспектирующие из УБП РККА, не было приведено к точному бою, а в 34-й стрелковой дивизии 2-й армии в августе 1938-го даже среди бойцов, выделенных для отражения предполагавшегося нападения японцев, оказались «не умеющие стрелять из винтовки и даже открыть замок [затвор. – А.С.]»…116

Таким образом, даже если опираться на самоотчеты командующих войсками округов, из которых, конечно, отнюдь не все сумели внять призыву наркома не допускать «никаких прикрас, никакого замазывания, никаких смазывающих формулировочек и положений», – даже и в этом случае огневую выучку советской пехоты образца осени 1938 г. следует охарактеризовать как среднюю между удовлетворительной и неудовлетворительной. Если же учесть старые традиции безбожного многоуровневого очковтирательства в огневой подготовке, то оценкой должен быть «неуд», и только «неуд».

В этом мнении нас укрепляет и явно неудовлетворительное умение тогдашних пехотинцев РККА применять ручные гранаты. Ведь даже в «особом» Белорусском округе младшие командиры и те сплошь и рядом не умели правильно, до конца, ввинтить в гранату запал или забывали выдернуть перед броском предохранительную чеку – из-за чего на одном из тактических учений с боевой стрельбой не разорвалось почти 50 % из более чем 180 брошенных младшими командирами гранат. («Гранатометанием как огневым видом боевой подготовки, – вынужден был констатировать 21 ноября 1938 г. комвойсками БОВО М.П. Ковалев, – мы еще не овладели»117.)

Но что изменилось здесь по сравнению с «предрепрессионным» периодом? Огневая выучка пехоты Киевского округа не более чем удовлетворительной была не только в 1938-м, но и в 1935-м. В самом деле, весной того года из трех стрелковых дивизий, проверенных в УВО/КВО 2-м отделом Штаба РККА, одна (44-я) получила по огневой подготовке «хорошо», а две (51-я и 96-я) – только «удовлетворительно» (при этом в 96-й, как и в КОВО образца 1938 г., плохо владели станковым пулеметом). Из оценок по огневой подготовке, приведенных в годовом отчете КВО от 11 сентября 1935 г., и то следует, что «киевская» пехота заслуживала тогда за огневую максимум «вполне удовлетворительно»118. А поскольку отчет сильно лакировал действительность, а очковтирательство в огневой подготовке в округе И.Э. Якира было развито (см. главу 1) как ни в каком другом, истинной оценкой мог быть даже и «неуд»… Согласно годовому отчету КВО от 4 октября 1936 г., огневая выучка его пехоты тянула на «хорошо», но (не говоря уже о возможности фальсификации цифр в самом отчете) это были результаты инспекторских стрельб, на которых, как мы видели в главе 1, части И.Э. Якира систематически втирали очки. Известно, например, что на инспекторских стрельбах 1-го батальона 132-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии в сентябре 1936 г. командиры рот старшие лейтенанты Мирный и Веретельников и командиры взводов лейтенанты Иванов и Голубик – с ведома комбата капитана К.П. Трощия – осуществляли подмену стреляющих: если боец отстрелялся хорошо, его выводили на линию огня еще раз, в составе другого подразделения. Кроме того, комсостав там организовал и фальсификацию пробоин в мишенях; так же поступили тогда и на инспекторских стрельбах в 1-м батальоне 70-го стрелкового полка 24-й стрелковой дивизии (где для этой цели использовали напильник и свайку), а стрелявших подменили и в 60-й стрелковой… Известные же нам контрольные стрельбы, проводившиеся без предупреждения, стрелковым частям КВО в 1936 г. приносили лишь от от 2 до 3,5 балла^119. Так что огневая выучка пехоты КВО была не более чем удовлетворительной и в 36-м… Ну, а в первой половине 1937-го она однозначно была не на удовлетворительном, а «на низком уровне»! Все сохранившиеся от этого периода документы частей и соединений полностью подтверждают эту оценку приказа нового комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. На «плохую стрельбу», на «низкий уровень огневой подготовки» постоянно жаловались тогда на партсобраниях 2-го батальона 135-й стрелково-пулеметной бригады; о «низких показателях по огневой подготовке» наперебой говорили и на апрельской партконференции 60-й стрелковой дивизии. «Мы имеем результаты стрелковой подготовки тоже неважные […], – отметило в своем отчете за период 20 января – 23 июня 1937 г. бюро ВЛКСМ 131-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии, – стреляем плохо». Одну и ту же картину выявляли и результаты проверок штабом 17-го стрелкового корпуса частей 24-й и 96-й стрелковых дивизий. Так, итоги стрельб, проведенных 28 марта – 5 апреля 1937 г. в 71-м стрелковом полку 24-й дивизии и 287-м стрелковом – 96-й, показали, «что качество огневой подготовки резко снизилось в сравнении с прошлым (1936) годом»; «очень низок» оказался и результат стрельб, проведенных в 96-й дивизии 7—10 июня, а проверка итогов 4-го периода обучения, осуществленная 13–16 июля, выявила, что огневая выучка слаба и в 96-й и в 24-й…120

Огневая выучка пехоты Белорусского округа в 38-м только приближавшаяся к удовлетворительной, также была такой и в 35-м. Даже по данным, доложенным тогда в Москву (в годовом отчете от 21 октября 1935 г.) политуправлением БВО, половина итоговых оценок стрелковых дивизий по огневой подготовке была неудовлетворительными, еще четверть – удовлетворительными и только четверть – хорошими^121. Если же мы учтем широко распространенную в округе И.П. Уборевича практику ослабления требований к стреляющему бойцу, то истинной оценкой огневой выучки пехоты БВО в 1935 г. вообще окажется чистый «неуд». (Если, отмечал в сентябре 1935 г., проверив боевую подготовку 29-й стрелковой дивизии БВО, помощник инспектора пехоты РККА Р.С. Циффер, к части, привыкшей получать за стрельбу «хорошо», «полностью и без всяких послаблений предъявляются все требования, результаты начинают колебаться и, как правило, не поднимаются выше «удовлетворительно»…122») Судя по итогам инспекторских стрельб 2-й и 37-й стрелковых дивизий (по которым только и сохранились сведения и которые выбили лишь от 1,6 до 3,3 балла^123), «неуда» по огневой пехота БВО заслуживала и в 1936-м. А за первую половину 1937-го ей эту оценку фактически и поставили. Результаты итоговых для зимнего периода обучения майских стрельб, указывалось в отчете БВО за 1937 г., у «подавляющего большинства частей низкие»…124 Таким образом, огневая выучка пехоты Белорусского округа после чистки РККА абсолютно не ухудшилась. (Если принять на веру утверждение М.П. Ковалева о том, что осенью 1938-го эта выучка приближалась к удовлетворительной, то получится, что ситуация даже улучшилась; впрочем, Ковалев явно выдавал желаемое за действительное…)

Все сказанное о БВО относится и к Калининскому округу, чьи войска до 1938 г. входили в состав Белорусского.

Огневая выучка пехотинцев-дальневосточников, даже если судить о ней по итоговым оценкам частей и соединений, содержащимся в годовых отчетах ОКДВА от 21 октября 1935 г. и 30 сентября 1936 г.125, была однозначно неудовлетворительной и в 1935-м, и в 1936-м. Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. и отражавшей результаты майских и июньских проверок справке «Состояние боевой подготовки войск ОКДВА к 15 июля 1937 г.», в последние «предрепрессионные» месяцы эта выучка была удовлетворительной, но анализ других документов заставляет признать ее приближающейся к «неуду». Ведь, во-первых, из 13 стрелковых дивизий Блюхера 7 к маю и 5 к июлю заслуживали здесь только «неуда», а во-вторых, многие из тогдашних удовлетворительных баллов были получены лишь благодаря очковтирательству. «Мы привыкли в той или иной степени сделать [так в документе. – А.С.] отступление от уставов, наставлений, у нас вошло в привычку округлить результаты стрельбы, чтобы тем самым повысить общий балл […]», – прямо говорил в конце апреля 1937-го на дивпартконференции командир 32-й стрелковой дивизии полковник Н.В. Смирнов…126 Что же до конкретных фактов, приведенных на Военном совете 1938-го, то, как мы видели в главе 2, не приведенным к точному бою стрелковое оружие было и во многих дальневосточных частях, проверенных в 1936-м. А отсутствие элементарных навыков обращения с оружием, вскрытое в 1938-м в 34-й стрелковой дивизии, у ее бойцов было налицо и в «дорепрессионном» феврале 1937-го – и тоже в подразделении, выделенном для отражения возможного нападения японцев! В этом подразделении – 1-м батальоне 102-го стрелкового полка – не умели тогда набивать патронами ни магазины ручных пулеметов, ни ленты к станковым, а также укладывать эти ленты в патронные коробки…

Огневая выучка пехоты МВО и ХВО также тянула на «неуд» не только в 1938-м, но в «предрепрессионный» период. В МВО в 35-м ее уровень, по оценке начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина, вообще был «элементарным»; «на весьма низком уровне», заявил 21 ноября 1937 г. на Военном совете комвойсками МВО С.М. Буденный, она «продолжала оставаться [выделено мной. – А.С.]» и в 37-м^127. А С.К. Тимошенко, доложив 22 ноября 1937 г. тому же совету о неудовлетворительности огневой выучки пехоты своего ХВО, отметил, что по сравнению с предшествующим (т. е. «дорепрессионным». – А.С.) временем эта выучка не улучшилась, но не упомянул и об ухудшении…

Явно не ухудшилась в результате массовых репрессий и огневая выучка пехоты СКВО, СибВО и ЛВО. В двух первых она еще в 35-м находилась (по оценке того же доклада А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…») «на элементарном уровне». Подняться с него выше чем на удовлетворительный, на котором пехота обоих округов числилась здесь в 38-м, за полтора остававшихся до чистки РККА года было явно нереально (как мы видели, этого не удавалось добиться тогда даже и передовым округам). А в ЛВО – как явствует из доклада его комвойсками П.Е. Дыбенко на Военном совете 21 ноября 1937 г. – пехотинец к лету 37-го слабо отработал элементарные приемы обращения с оружием. В таких условиях огневая выучка «предрепрессионной» пехоты ЛВО никак не могла быть более чем удовлетворительной (т. е. быть выше, чем в 38-м)…

В ЗакВО (как мы видели в главе 1) пехота в «предрепрессионные» годы не имела «неуда» по огневой подготовке только благодаря очковтирательству. В САВО, по крайней мере, из ручного пулемета на «неуд» тоже стреляли не только в 38-м, но и в течение всего «предрепрессионного» периода: задачи по стрельбе из ДП, отмечал в ноябре 37-го на Военном совете комвойсками САВО А.Д. Локтионов, не выполняются «из года в год»…128

Плохое владение ручной гранатой, демонстрировавшееся в 38-м пехотинцами Белорусского округа, явно было характерно для них и в 36-м. Ведь вряд ли случайно те два стрелковых полка БВО, об успехах которых в гранатометании в «предрепрессионный» период сохранились сведения (110-й и 111-й), в октябре 1936 г. имели здесь неудобосказуемые 1,4–1,8 балла…129

Физическая подготовка. Штыковым боем, отмечал 29 ноября К.Е. Ворошилов, в РККА в 1938-м «по-настоящему не занимались»129а. В МВО, подтверждал С.М. Буденный, штыковым боем к осени 1938-го «по-настоящему» «не овладели»130; по-видимому, так же обстояло дело и в ЛВО, где этим боем занялись только осенью…

Однако в первой, «предрепрессионной» половине 1937-го штыковой бой в РККА (как отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня этого года) был вообще «не отработан»!131 По крайней мере, для пехоты ОКДВА (по другим округам сведений за 1935–1936 гг. нет) неумение работать штыком было характерно на протяжении всего «предрепрессионного» периода. В 35-м «неудовлетворительное» владение штыком не решился скрыть от Москвы даже отчет ОКДВА за этот год;132 слабую подготовленность своей пехоты по штыковому бою констатировал и отчет ОКДВА за зимний период обучения 1935/36 учебного года (от 17 мая 1936 г.).

Б. Танкисты

Тактическая выучка. Судя по выступлениям тех, кто хоть как-то затрагивал этот вопрос, в тактическом отношении танковые части и подразделения РККА осенью 1938-го были подготовлены не более чем удовлетворительно. Согласно докладам соответствующих командующих войсками, в ЛВО сколоченность танковых экипажей, взводов и рот была тогда вполне удовлетворительной, а батальонов – удовлетворительной; в СКВО танковые роты и эскадроны были сколочены уже только удовлетворительно, а танковые батальоны и полки – еще «хуже». Примерно так же, по-видимому, обстояли дела и в МВО (где «личный состав» «добился слаженности работы» только «экипажа, взвода и роты»), а в КалВО «кое-как» было отработано только «действие экипажа», а уже «роты не отработаны совершенно»…133

Но ведь в первой, «дорепрессионной» половине 37-го – как явствует из сообщения директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. о неотработанности в танковых войсках РККА боевых стрельб (т. е. тактических учений с боевой стрельбой) даже во взводном масштабе – в Красной Армии не были как следует сколочены даже и танковые взводы! В тех танковых батальонах, которые в 1938 г. передали (вместе со стрелковыми дивизиями, в состав которых они входили) из Белорусского в Калининский округ, роты вряд ли были сколочены и в 36-м. Ведь все четыре танковые роты, переданные в конце 1936 г. отдельными танковыми батальонами стрелковых дивизий БВО в 4-ю механизированную бригаду, «в тактическом отношении» оказались подготовлены «слабо»134. А взяли их из четырех разных батальонов… Сведениями о «дорепрессионном» уровне сколоченности танковых подразделений МВО, ЛВО и СКВО мы не располагаем, но пример передового БВО впечатляет…

Огневая выучка. Даже если допустить, что отчитывавшиеся на совете командующие войсками округов не приукрашивали ситуацию, огневую выучку советских танкистов образца осени 1938 г. в целом все равно придется признать не более чем удовлетворительной. Комвойсками КОВО (как и командир 57-го особого стрелкового корпуса) доложил, что его танковые части стреляют хорошо, но в двух других крупнейших группировках войск РККА – белорусской и дальневосточной – танкисты однозначно стреляли на чистый «неуд». Ведь то, что в БОВО результаты стрельбы из 45-мм танковых пушек (стоявших на подавляющем большинстве танков округа) были «плохими», признал на совете сам комвойсками этого округа М.П. Ковалев, докладу которого вообще-то был присущ откровенно «парадный» тон… А на Дальнем Востоке, доложил участвовавший в инспектировании танковых войск 1-й и 2-й отдельных Краснознаменных армий комбриг С.М. Кривошеин, командиры башен не только «плохо стреляют», но и «зачастую не знают пушек», а первая же проведенная комиссией боевая стрельба «дала неудовлетворительные результаты»135.

Но огневая выучка танкистов Белорусского округа была явно неудовлетворительной и в 1935-м. Иначе почему годовой отчет политуправления БВО от 21 октября 1935 г., прямо-таки трещащий о прекрасном умении командиров управлять танковыми частями и подразделениями и о хорошей выучке механиков-водителей, о каких бы то ни было успехах в огневой подготовке танкистов молчит; больше того, вместо рассказа об успехах начинает жаловаться на отсутствие хорошей методики огневой подготовки и недостаточный отпуск боеприпасов? Наши подозрения подтверждает и сообщение А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря 1935 г.: даже стреляя на знакомой местности и по знакомым мишеням, танкисты Красной Армии в том году не смогли добиться результата выше «вполне удовлетворительно»… «Неуда» огневая выучка танкистов БВО явно заслуживала и накануне чистки РККА: в двух из трех танковых частей/соединений, результаты проверок огневой выучки которых в первой половине 1937 г. нам известны (отдельном танковом батальоне 52-й стрелковой дивизии и 3-й механизированной бригаде), она была именно такой, а в третьей части (учебном батальоне 10-й мехбригады) еле-еле дотягивала до удовлетворительного уровня…

На Дальнем Востоке, согласно годовому отчету самих же автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г., «командир башни, являющийся ответственным хозяином башни как в смысле умелого владения оружием, так и по образцовому уходу за оружием», не был «выработан» и в 35-м^136. Не лучше, чем в 38-м, обстояли здесь дела и в 36-м, когда командиры башен в ОКДВА стреляли только с ровных площадок и только по мишеням, местонахождение которых было заранее известно, и когда они (как признал отчет автобронетанковых войск ОКДВА за 1936 г.) еще не освоили стоявшую на большей части дальневосточных танков 45-мм танковую пушку 20К образца 1932/34 г. Не лучше, чем в 38-м, обстояли здесь дела и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го – когда теорию огневого дела и матчасть танкового вооружения командиры башен знали на «неуд» даже в лучших из дальневосточных танковых частей (во 2-й механизированной бригаде) и когда они неудовлетворительно же (как констатировал отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.) ухаживали за пушками и готовили их к стрельбе…

А в Киевском округе, если, конечно, принять на веру утверждение С.К. Тимошенко о хорошей стрельбе, показанной его танкистами в 38-м, огневая выучка танковых войск после чистки РККА даже улучшилась! Ведь то, что в «дорепрессионном» 36-м эта выучка была просто неудовлетворительной, фактически не решились отрицать даже безбожно лакировавшие действительность составители годового отчета КВО от 4 октября 1936 г. (из пулемета, написали они, танкисты округа стреляют лишь на «удовлетворительно», а из пушки – «слабее», чем из пулемета^137)! Из вполне объективного приказа нового комвойсками И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г. следует, что «на низком уровне» огневая выучка танкистов КВО находилась и в самый канун чистки РККА^138.

Техническая выучка. Об уровне технической выучки своих танкистов также поведало лишь меньшинство выступавших на совете командующих войсками округов. Тем не менее ясно (и весьма показательно!), что в двух из трех крупнейших группировок войск Красной Армии – все в тех же белорусской и дальневосточной – с этой выучкой дела обстояли неудовлетворительно (или практически неудовлетворительно). Ведь, как признался тот же М.П. Ковалев, в танковых войсках БОВО, за исключением участвовавшей в сентябре 1938-го в больших Минских учениях 4-й механизированной бригады, «вождением в полевых условиях овладели недостаточно»139. О том, что стояло за этой формулировкой, можно судить по тому, о чем поведал командир 5-го механизированного корпуса БОВО М.П. Петров: ведя машину по полю боя (а не по танкодрому!), механики-водители быстро сбивались с указанного им боевого курса, так как не умели преодолеть встречавшиеся им естественные препятствия и пытались их объезжать; в итоге танки разбредались кто куда… Кроме того, доложил комвойсками БОВО, «плохо налажена парковая служба и эксплуатация машин, в связи с чем мы имеем частые аварии»140. Ну, а в 1-й и 2-й отдельных Краснознаменных армиях, констатировал на совете проверявший их танковые войска комбриг С.М. Кривошеин, «мехводители водить машины не умеют»…141

Но «недостаточное» овладение «вождением в полевых условиях» в танковых войсках Белорусского округа было налицо и летом и осенью 1936-го, когда в обеих освещаемых с этой стороны источниками механизированных бригадах БВО (5-й и 21-й) «недостаточную техническую грамотность мехводителей по вождению машин в трудных полевых условиях» не смогли изжить, даже специально натаскивая их по 7—20 дней перед Белорусскими маневрами (и разбив только в 5-й мехбригаде девять БТ-5)142. В 21-й мехбригаде маневры все равно «дали скачок аварийности»143, а танки 5-й мехбригады на этих знаменитых маневрах сбивались с боевого курса точно так же, как и в «пострепрессионном» 1938-м, когда бригада находилась уже в составе 5-го мехкорпуса М.П. Петрова!

Во всех танковых соединениях БВО, об уровне тогдашней технической выучки которых сохранилась хоть какая-то информация, «практика вождения машин» в полевых условиях была «недостаточной» и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. Больше того, в числе этих соединений – наряду с 3-й и 10-й механизированными и 1-й тяжелой танковой бригадами – была и не отличавшаяся в 1938-м этим недостатком 4-я мехбригада!

(Как видим, еще и до чистки РККА сбиваться с боевого курса должны были танки и другой мехбригады, входившей в 1938 г. в состав 5-го мехкорпуса БОВО – 10-й.)

На частые аварии командование Белорусского округа также жаловалось и в 1935-м (когда только по данным, доложенным самими частями и соединениями, стремившимися по возможности скрывать ЧП от окружного командования, в аварии и катастрофы в танковых частях и соединениях БВО попало от 5,3 до 9,7 % танков – и все по вине личного состава^144). Эксплуатация и парковая служба, судя по тем двум танковым частям, по которым только и сохранилась интересующая нас информация, в БВО были плохо налажены и в 1936-м. Слабые навыки эксплуатации техники, присущие личному составу одной из этих частей (отдельного танкового батальона 37-й стрелковой дивизии), не решился замолчать даже годовой отчет дивизии от 1 октября 1936 г., а в другой (в одном из танковых батальонов 4-й механизированной бригады) танки эксплуатировали и обслуживали так, что к июлю 1936-го они (как ничтоже сумняшеся признался в марте 1937 г. на активе Наркомата обороны бывший командир этой части майор П.М. Арман) были не на ходу на все 100 %!145 Такая же случайная выборка за первую половину 1937-го (образованная данными по 3-й и 4-й механизированным и 1-й тяжелой танковой бригадам, учебному батальону 10-й мехбригады, отдельному танковому батальону 81-й стрелковой дивизии и 27-му механизированному полку 27-й кавдивизии) свидетельствует, что парковая служба и эксплуатация в танковых войсках БВО были плохо налажены и в последние перед чисткой РККА месяцы: явно хорошей постановка этого дела оказалась тогда лишь в одном соединении, зато неудовлетворительной или «плохой» – в трех частях и соединениях.

В Приморской группе ОКДВА (будущей 1-й отдельной Краснознаменной армии) «мехводители» не умели вести танки по местности, на которой им предстояло воевать (горно-лесисто-болотистой), и в июне 1935-го, и в марте 1936-го. В четырех танковых частях ОКДВА, освещаемых с этой стороны источниками (отдельные танковые батальоны 40-й, 59-й и 66-й стрелковых дивизий и 2-й танковый батальон 23-й мехбригады), такая картина была и осенью 1936-го, а по крайней мере, в трети дальневосточных танковых частей (в батальонах 23-й мехбригады и в отдельных танковых батальонах 35-й [одна из четырех линейных танковых частей Приамурской группы ОКДВА, т. е. будущей 2-й Краснознаменной армии. – А.С.], 59-й, 66-й и 92-й стрелковых дивизий) механики-водители тогда вообще освоили лишь «элементарные вопросы» или «основы» вождения^146, т. е. не умели водить танк точно так же, как и в 1938-м… Из 10 танковых частей и подразделений ОКДВА, по которым нашлась соответствующая информация за первую, «дорепрессионную» половину 1937 г. в 5 (учебный батальон 23-й мехбригады, отдельные танковые батальоны 59-й, 92-й и 105-й стрелковых дивизий и бронетанковая рота отдельного разведбатальона 40-й стрелковой дивизии) танки тоже умели водить плохо.

В. Артиллеристы

Те из выступавших на совете, кто касался вопроса о выучке одиночного бойца-артиллериста и артиллерийских подразделений, говорили почти исключительно о подразделениях. Подготовленность этих последних осенью 1938 г. не могла считаться более чем удовлетворительной уже в силу отмеченной 23 ноября начальником артиллерии РККА Н.Н. Вороновым «недостаточности» «полевой выучки артиллерии»147. Повсеместной была неудовлетворительная маскировка орудий; командующие войсками КОВО и САВО отметили также медленное развертывание артиллерийских подразделений на огневых позициях (читай: слабую полевую выучку расчетов)… А в ЗакВО осенью 1938-го даже не были еще сколочены батареи!

О слабой же подготовке одиночного бойца артиллерии говорит отмеченное военным комиссаром Артиллерийского управления РККА комбригом Г.К. Савченко плохое знание правил чистки орудий.

Мы не располагаем источниками, содержащими итоговую оценку полевой выучки артиллерии РККА (или конкретных военных округов) в «предрепрессионный» период. Но все обнаруженные нами документы, освещающие выучку бойцов и подразделений артиллерии ОКДВА в 1935 г., указывают и на «слабую» маскировку огневых позиций (по сделанному в октябре признанию начарта ОКДВА В.Н. Козловского, самоокапыванием у него «пренебрегали», «как общее явление»148), и на неумение расчетов 45-мм противотанковых пушек быстро и точно поражать быстродвижущиеся цели – в общем, именно на слабую полевую выучку артиллеристов. (По КВО и БВО какой-либо информации о тогдашнем уровне выучки бойцов и подразделений артиллерии обнаружить не удалось.) Явно слаба была полевая выучка артиллерии ОКДВА и в 1936-м. Ведь у большей части батарей дивизионной и полковой артиллерии и взводов батальонной артиллерии, работу которых на тактических учениях в том году освещают источники, эта выучка оказалась именно такой (батареи 76-мм дивизионных и полковых пушек медленно развертывались на огневых позициях и изготавливались к стрельбе, а взводы батальонной артиллерии, т. е. 45-мм противотанковых пушек, еще в мае 36-го были «слабо сколочены не только для стрельбы по быстро двигающимся целям, но и по неподвижным огневым точкам»…149). Несколько лучшей оказалась в 1936-м полевая выучка артиллерии БВО (по КВО сведений опять не нашлось): проверенные летом в 33-й стрелковой дивизии батареи дивизионной артиллерии и расчеты батальонных 45-мм пушек, как правило, «в поле действовали неуверенно», не умели маскировать орудия и быстро маневрировать колесами, но осенью в 5-м артполку 5-й стрелковой дивизии даже инспектора из Артиллерийского управления РККА отметили высокие темпы изготовки к открытию огня, а в 37-м артполку 37-й стрелковой (как признал только что получивший его под свое начало командир 23-го стрелкового корпуса комдив К.П. Подлас) «личный состав для действий в боевой обстановке» был «натренирован»150. Но в среднем полевая выучка охарактеризованных выше артиллерийских подразделений двух округов была в 36-м такой же недостаточной, как и у артиллерийских подразделений РККА в 38-м…

В ОКДВА эта выучка была слаба еще и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го, когда все выведенные в марте на состязания батареи полковой и дивизионной артиллерии Приморской группы (представлявшие все девять ее стрелковых дивизий) медленно развертывались, медленно же изготавливались к стрельбе и слабо маскировались. Столь стабильная слабость полевой выучки артиллерии одного из важнейших военных округов должна указывать на то, что и в целом в «предрепрессионной» РККА эта выучка была по меньшей мере «недостаточной», т. е. не выше, чем в 38-м…

Из сказанного в двух предыдущих абзацах видно, что еще и в «предрепрессионный» период для артиллерии РККА были характерны и другие два недостатка, отмечавшиеся в ней в 1938-м, – неудовлетворительная маскировка орудий и медленное развертывание подразделений на огневых позициях.

Что же касается отмечавшегося в 1938-м плохого знания бойцами-артиллеристами правил чистки орудий, то в «дорепрессионном» 1936-м их плохо знали даже в 44-м артполку элитной 44-й стрелковой дивизии КВО, а в ОКДВА, похоже, повсеместно (в проверенных в том году артполках ее стрелковых дивизий и артдивизионах ее стрелковых полков, составлявших свыше половины общего их количества, уход за орудиями осуществлялся, как правило, на «неудовлетворительно» и «удовлетворительно»).

Г. Саперы

Хоть какие-то сведения об их выучке на совете сообщило только командование МВО и ЛВО, где эта выучка была никак не выше удовлетворительной. Саперные части ЛВО, летом традиционно занимавшиеся строительством приграничных укрепленных районов, не были должным образом подготовлены к сооружению переправ и полевых укреплений, а в МВО саперы не только «посредственно» строили дороги и мосты, но и «посредственно» же освоили свою технику^151.

Сведениями по «предрепрессионным» инженерным войскам МВО и ЛВО мы не располагаем, но в таком важнейшем округе, как ОКДВА, дела и в 35-м обстояли не лучше, чем в ЛВО в 38-м. Саперные части там точно так же много времени отдавали постройке укрепрайонов, точно так же (как признал годовой отчет самих же «инжвойск» ОКДВА от 8 октября 1935 г.) обладали «недостаточной полевой выучкой»152 и точно так же (как доложил уже штаб ОКДВА) недостаточно освоили сооружение переправ. А в «дорепрессионном» же 1936-м, как признал даже отчет ОКДВА за этот год, этот «недостаточный» уровень подготовки по саперному и переправочному делу понизился (из-за продолжавшегося отвлечения инженерных войск на строительство) еще больше…

Д. Связисты

Характеризуя 25 ноября 1938 г. выучку бойца-связиста, начальник Управления связи РККА комбриг И.А. Найденов указал, что «по развертыванию проволочных средств связи и радио и по работе на аппаратуре нормативы в основном выполняются, отстают части 1-й и 2-й армий»153. Однако качество работы радиста, телеграфиста и телефониста определялось не только быстротой подготовки аппаратуры к работе и количеством передаваемых в минуту знаков, но и процентом искажений при передаче – а об этом последнем Найденов ничего не сказал. Предположить, что проблемы искажений не было, мешает признание командующего войсками такого не самого отсталого округа, как Ленинградский, М.С. Хозина, отметившего, что при работе ключом радисты округа дают «очень большой процент искажений»…154 С учетом еще двух фактов – удовлетворительной, по Хозину, выучки частей связи ЛВО и сообщения комвойсками Калининского округа И.В. Болдина о «приличной» специальной и «плохой» тактической выучке его связистов^155 – вряд ли будет ошибкой счесть, что выучка бойцов и подразделений войск связи РККА осенью 1938 г. в целом не превышала строго удовлетворительного уровня.

Но примерно та же картина была в РККА и в «предрепрессионный» период. В подводивших итоги соответственно 1935/36 и зимнего периода обучения 1936/37 учебного года приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. и директивном письме начальника Генштаба РККА от 27 июня 1937 г. невыполнение связистами нормативов по времени развертывания аппаратуры и передачи не отмечалось, но в отличие от выступавшего в 38-м И.А. Найденова признавалось, что работа и радистов, и телеграфистов, и телефонистов отличается «неточностью передач», большим процентом искажений^156. Связисты КалВО в 1938-м обладали «приличной» специальной и «плохой» тактической выучкой, но в 1936-м у связистов БВО (из части войск которого в 38-м создали КалВО) были плохи и та и другая! Во всех трех частях связи БВО (отдельных батальонах связи 16-го стрелкового корпуса и 2-й и 81-й стрелковых дивизий), о тогдашнем уровне выучки которых сохранилась информация, радисты и/или телеграфисты и телефонисты допускали при передаче массу искажений, а в батальоне связи элитной (!) 2-й дивизии (другие на этот счет не проверялись) связисты были плохо подготовлены и в тактическом отношении – не умели толком ни ползти, таща телефон и катушку кабеля, ни преодолевать с тем же грузом препятствия… (Сведениями о «предрепрессионной» выучке связистов ЛВО мы не располагаем.)

* * *

Таким образом, и к моменту окончания массовых репрессий – осенью 1938 г. – уровень боевой выучки РККА по сравнению с «предрепрессионным» периодом не изменился. Единственным обнаруженным нами исключением было некоторое снижение уровня оперативно-тактического мышления комсостава оперативного звена, затруднявшегося теперь в принятии решений в динамике боевых действий. И это несмотря на то, что чистка РККА и в 1938-м (как напомнил в ноябре на Военном совете К.Е. Ворошилов) «повлекла за собою и не могла не повлечь огромную передвижку командного состава». Так, в КОВО весной – осенью 1938 г. сменилось 80 % командиров стрелковых дивизий (12 из 15) и 50 % командиров механизированных бригад (3 из 6), в БОВО только с апреля по ноябрь 1938 г. состав командиров батальонов и артдивизионов обновился на 50 %, состав командиров рот, батарей и эскадронов – на 55 %, а в танковых частях РККА (как заявил на ноябрьском Военном совете начальник Автобронетанкового управления РККА комкор Д.Г. Павлов) «весь командный состав обновился. На большие должности вступил молодой, не имеющий достаточного опыта начальствующий состав. Однако этот молодняк с боевой подготовкой справился»157. Последнее (как видно из тех же выступлений на совете) было явной натяжкой, но, призна́ем мы, «молодняк» справился с боевой подготовкой не хуже, чем его репрессированные предшественники.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 35.

2 Там же. С. 158, 73.

3 Там же. С. 53.

4 Там же. С. 90.

5 Там же.

6 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 357; Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

7 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 158.

8 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 72.

9 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 32; Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 90.

10 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61.

11 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 116.

12 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 90; Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30.

13 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 51.

14 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

15 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 59.

16 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 110, 111.

17 Там же. С. 54, 53.

18 Там же. С. 42, 41.

19 Там же. С. 242.

20 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361, 325.

21 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об., 11.

22 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 32–33, 37–38.

23 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61. 60.

24 Там же. Д. 246. Л. 34.

25 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

26 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 106.

27 Там же. С. 152.

28 Там же. С. 42, 120.

29 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 176.

30 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. документы и материалы. М., 2006. С. 27.

31 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 8; Д. 574. Л. 20–21; Д. 583. Л. 6, 11.

32 Там же. Д. 584. Л. 27 об.

33 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 43, 69, 90, 106, 169.

34 Там же. С. 128.

35 Там же. С. 103.

36 Там же. С. 169, 111, 152, 138.

37 Там же. С. 42, 200, 54, 111, 103, 242.

38 Там же. С. 242.

39 Там же. С. 100. В подготовленной для К.Е. Ворошилова «Справке по выступлениям на Военном совете за 21–26.ХI.1938 г. (по п[ункту] 1-му повестки)» эти слова ошибочно приписаны командующему войсками СибВО комкору С.А. Калинину. (Там же. С. 200.)

40 Там же. С. 200, 54.

41 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

42 Там же. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

43 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62.

44 Там же. Д. 246. Л. 34.

45 Там же. Д. 196. Л. 205; Д. 214. Л. 138–137 (листы дела пронумерованы по убывающей).

46 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 75; Ф. 37929. Оп. 1. Д. 27. Л. 96; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 51.

47 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 3.

48 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 54.

49 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 268. Л. 126.

50 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 26. Л. 171.

51 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62.

52 Там же. Д. 215. Л. 63.

53 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16; Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 39.

54 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

55 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11 и об.

56 Там же. Д. 203. Л. 60.

57 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 152; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 620. Л. 3; Д. 614. Л. 86 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 86).

58 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999. С. 344.

59 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 16.

60 Там же. Д. 246. Л. 17.

61 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

62 Там же. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.; Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 35–36.

63 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 147, 72.

64 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27 об.

65 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 67.

66 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7.

67 Там же. Д. 1049. Л. 105.

68 Там же. Д. 614. Л. 38, 39.

69 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 67.

70 Там же. Л. 107–108, 72.

71 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. С. 161.

72 Там же. С. 170, 195, 94. Даже по тем данным, что привел, отчитываясь на совете, сам С.М. Буденный, 63 % итоговых дивизионных стрельб в артиллерии МВО было проведено лишь на «удовлетворительно» и «плохо». (См.: Там же. С. 42.)

73 Там же. С. 101, 170, 42. В подготовленной для К.Е. Ворошилова «Справке по выступлениям на Военном совете за 21–26.XI.1938 г. (по п[ункту] 1-му повестки)» указанное утверждение И.Р. Апанасенко ошибочно приписано командующему войсками СибВО комкору С.А. Калинину. (Там же. С. 171. Ср.: С. 101, 94.)

74 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 8.

75 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 58, 87 и об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87); Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 53.

76 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 106; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1854. Л. 202; Оп. 36. Д. 1759. Л. 91, 92.

77 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 409, 413, 417. Из контекста доклада видно, что, оценивая огневую подготовку военных округов, Седякин имел в виду подготовку и пехоты и артиллерии (для МВО и СКВО это указано прямо).

78 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 242.

79 Там же. С. 124–125.

80 Там же. С. 91.

81 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

82 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 317.

83 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 36–37; Д. 2611. Л. 250 (2).

84 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 272; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

85 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

86 Там же. Д. 1759. Л. 91, 92, 110.

87 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. С. 125, 170.

88 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 258.

89 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 413 об.; Д. 614. Л. 59.

90 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

91 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. С. 133.

92 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 110; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 19; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 49–48 (листы дела пронумерованы по убывающей).

93 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 48.

94 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

95 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг. С. 242, 245.

96 Там же. С. 54.

97 Там же. С. 152.

98 Там же. С. 245.

99 Там же. С. 90.

100 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

101 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1854. Л. 205.

102 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

103 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169; Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

104 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 49, 66; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 170.

105 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 178, 75 об.; Д. 213. Л. 45, 41; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169.

106 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 87; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 11.

107 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

108 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26.

109 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

110 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 203.

111 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 53; Ф. 4. Оп. 15а. Д. 409. Л. 182.

112 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 69. Ср.: Там же. Л. 42, 47.

113 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 91, 101, 195. Согласно протоколу утреннего заседания 22 ноября 1938 г., комвойсками КОВО С.К. Тимошенко привел совсем другие данные об огневой выучке своей пехоты: «Стрельба из винтовки и станкового пулемета хорошая, из ручного посредственная». (Там же. С. 90.) Однако приписывание этого сообщения командующему Киевским округом следует признать ошибкой того, кто вел, или скорее того, кто в марте 1939-го редактировал протокол (выступление Тимошенко не стенографировалось). Ведь предположить ошибку в том документе, на который опираемся мы – в подготовленной для К.Е. Ворошилова «Справке по выступлениям на Военном совете за 21–26.XI.1938 г. (по п[ункту] 1-му повестки)», – невозможно. Да, в этой справке то, что говорили одни выступавшие, тоже иногда приписывалось другим (см. прим. 39 и 73 к настоящей главе). Но в данном случае утверждение о том, что из винтовки и станкового пулемета пехотинцы округа стреляют посредственно, а из ручного – плохо, приписанное «Справкой» командующему войсками КОВО С.К. Тимошенко, – могло принадлежать только этому последнему: ведь, уточняя сказанное, докладчик привел сведения по 19-му и 131-му стрелковым полкам, а эти части дислоцировались тогда именно в КОВО (входя в состав соответственно 7-й и 44-й стрелковых дивизий этого округа).

114 Там же. С. 59, 54.

115 Там же. С. 94, 103.

116 Там же. С. 123, 164.

117 Там же. С. 70.

118 См.: РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 108–109.

119 Там же. Оп. 36. Д. 1955. Л. 39; Д. 1854. Л. 202; Д. 1725. Л. 135–136; Д. 1919. Л. 125; Ф. 1417. Оп. 1. Д. 285. Л. 115; Ф. 3367. Оп. 1. Д. 3. Л. 22.

120 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Ф. 37928. Оп. 1. Д. 14. Л. 19, 30; Ф. 40334. Оп. 1. Д. 212. Л. 181; Ф. 3369. Оп. 1. Д. 7. Л. 52; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 69, 126, 169.

121 См.: Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 214. Л. 130.

122 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 214–213 (листы дела пронумерованы по убывающей).

123 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 144; Д. 12. Л. 62, 71, 84; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 53.

124 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 170–172.

125 См.: Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 211. Л. 356; Д. 574. Л. 138, 428; Д. 575. Л. 30, 37–38, 93, 139, 139а; Д. 582. Л. 8, 19–20, 44, 53, 62; Д. 583. Л. 30; Д. 584. Л. 308–309; Д. 587. Л. 18, 21, 32, 49, 54, 58, 161–162, 164, 187, 188, 211; Д. 1460. Л. 133 об.; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 249; Ф. 34352. Оп. 1. Д. 2. Л. 147.

126 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 51. Л. 14.

127 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 409; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 31.

128 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 82.

129 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 62, 71.

129а Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 245.

130 Там же. С. 42.

131 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

132 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 18.

133 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 55, 91, 42, 106.

134 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2344. Л. 46.

135 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 70, 125.

136 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 112–113.

137 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 94.

138 Там же. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

139 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 70.

140 Там же.

141 Там же. С. 125.

142 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1753. Л. 287.

143 Там же. Д. 2121. Л. 76.

144 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 6.

145 Там же. Ф. 9. Оп. 41. Д. 6. Л. 84.

146 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 29, 49, 58; Д. 1049. Л. 80.

147 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 125.

148 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 143, 271.

149 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 123.

150 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 35; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75.

151 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 54, 59, 42.

152 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 331.

153 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 г. С. 132.

154 Там же. С. 56.

155 Там же. С. 56, 106.

156 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 57.

157 Там же. С. 236, 182, 67, 134.

Глава 4

В БОЯХ НА РЕКЕ ХАЛХИН-ГОЛ (май – сентябрь 1939 г.)

Этот конфликт начался в середине мая 1939 г. с боев между монгольскими пограничниками и отрядом полковника Ямагата (составленным из кавалерийских подразделений армии Маньчжоу-Го и подразделений 23-й пехотной дивизии Квантунской армии японцев) в 5–20-километровой полосе вдоль восточного берега реки Халхин-Гол, оспаривавшейся друг у друга Монгольской Народной Республикой (МНР) и Маньчжоу-Го. В конце мая вслед за 6-й кавалерийской дивизией монголов в район конфликта стали прибывать войска дислоцировавшегося на территории МНР 57-го особого стрелкового корпуса РККА – сначала стрелково-пулеметный батальон 11-й легкотанковой бригады с приданными ему батареей, ротой бронеавтомобилей и саперной ротой, а затем и подразделения 149-го стрелкового полка 36-й стрелковой дивизии и 9-й мотоброневой бригады. Им удалось овладеть небольшим плацдармом на восточном берегу Халхин-Гола, но уже 27 мая они были потеснены японцами. Предпринятая 29 мая попытка переломить ход событий и расширить плацдарм провалилась, и 5 июня К.Е. Ворошилов приказал 57-му корпусу перейти к обороне… После этого наступило месячное затишье, прерывавшееся неудачной попыткой батальона 149-го полка овладеть 24 июня японским военным лагерем в районе Депден-Сумэ и рядом боев местного значения.

В июне советско-монгольскую группировку на восточном берегу Халхин-Гола усилили советские 7-я и 8-я мотоброневые бригады, 185-й артиллерийский полк РГК и монгольская 8-я кавдивизия, а японо-маньчжурскую – остальные части 23-й пехотной дивизии, 26-й и 28-й пехотные полки 7-й пехотной дивизии, 1-я танковая группа, ряд артиллерийских частей и кавалерийские части Маньчжоу-Го.

2 июля японское командование попыталось уничтожить советско-монгольскую группировку на восточном берегу Халхин-Гола. Вслед за отвлекающим фронтальным ударом, отбросившим части РККА на линию прибрежных барханов, японцы двинули свои главные силы в обход левого фланга противника. В ночь на 3 июля их 23-я и один полк 7-й пехотной дивизии переправились на западный берег Халхин-Гола, заняли гору Баин-Цаган и, закрепляясь на ней, силами двух полков начали продвигаться вдоль западного берега на юг – угрожая советско-монгольским войскам окружением. Однако этот обходной маневр был сорван контрударом подтянутых из резерва 11-й легкотанковой и 7-й мотоброневой бригад и 24-го стрелкового полка 36-й стрелковой дивизии. Их концентрические атаки уже 3 июля вынудили японскую группировку на Баин-Цагане перейти к обороне, а к утру 5 июля она и вовсе была отброшена обратно на восточный берег. В ночь с 7 на 8 июля японцы вновь атаковали советско-монгольские войска на этом берегу, но какого-либо продвижения добиться не смогли.

Победив в «Баин-Цаганском побоище» и усилившись прибывшими из Уральского и Забайкальского военных округов 82-й стрелковой дивизией и 5-й стрелково-пулеметной бригадой, 9 июля 57-й корпус, в свою очередь, перешел в наступление с целью разгрома японской группировки. Однако этот удар провалился, а контратака, проведенная японцами 12 июля, вообще поставила советско-монгольские войска на восточном берегу Халхин-Гола в тяжелое положение: они были охвачены с обоих флангов и израсходовали все резервы. 13 июля, когда главные силы этих войск уже начали было отход на западный берег, положение стало совсем критическим: прикрывавший отход 603-й стрелковый полк 82-й дивизии не выдержал атаки противника, и на его плечах японцы едва не прорвались к одной из переправ. Тем не менее этот прорыв, как и вклинение в позиции 149-го стрелкового полка 36-й дивизии и стрелково-пулеметного батальона 11-й легкотанковой бригады, достигнутое японцами 23 июля, удалось ликвидировать… С конца июля на Халхин-Голе вновь наступило затишье, во время которого и войска бывшего 57-го корпуса (преобразованного 19 июля в 1-ю армейскую группу), и противостоявшие им силы японцев (объединенные 10 августа в 6-ю армию и вновь усиленные артиллерией и частями войск Маньчжоу-Го) готовились к новому наступлению с целью уничтожения противника.

Первой закончила подготовку 1-я армейская группа, чьи сухопутные силы состояли к тому времени из 36-й, 57-й и 82-й стрелковых дивизий, 5-й стрелково-пулеметной бригады, 6-й и 11-й легкотанковых бригад, 7-й, 8-й и 9-й мотоброневых бригад, 212-й воздушно-десантной бригады, 6-й и 8-й монгольских кавалерийских дивизий, монгольской мотобронебригады, ряда артиллерийских частей РГК и частей связи. 20 августа советско-монгольские войска перешли в общее наступление, нанося главный удар по обоим флангам противника, и к утру 25 августа, обойдя эти фланги мотоброневыми и мотострелковыми частями, окружили главные силы 6-й армии. Предпринятые 24–26 августа попытки вновь подошедшей в район боев 14-й пехотной бригады японцев деблокировать окруженных была отражены 57-й стрелковой дивизией и 6-й легкотанковой бригадой. Одновременно окруженная группировка была расчленена на несколько изолированных очагов сопротивления и к 31 августа полностью уничтожена.

Для оценки выучки командиров, штабов и войск РККА, сражавшихся на Халхин-Голе, проанализируем главным образом служебную документацию, введенную в научный оборот В.Г. Красновым и В.О. Дайнесом^1 (распоряжения наркома обороны и начальника Генерального штаба РККА, приказы по 57-му корпусу и 1-й армейской группе и донесения тех, кто контролировал действия 57-го, – особистов, инспекторской группы Наркомата обороны и заместителя наркома обороны Г.И. Кулика), а также воспоминания бывших командиров штаба фронтовой группы, объединившей 5 июля 1939 г. войска, дислоцировавшиеся в Монголии, Забайкалье и на Дальнем Востоке.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Одной из причин длительных неудач войск РККА в халхин-гольских боях был, без сомнения, недостаток у советского командования «маневренного» мышления, пристрастие к лобовым ударам и пренебрежение охватами и обходами (тем более непростительное, что советская группировка изобиловала подвижными соединениями, а открытая степная местность благоприятствовала их применению). «Тактически неграмотным»2, приведшим к атаке занятых противником высот в лоб, было не только первое решение командования 57-го корпуса на наступление, принятое им в конце мая. Обходных действий и фланговых ударов не предусматривал и замысел наступления 9 июля (принадлежавший уже новому командованию: 12 июня 1939 г. комкор-57 комдив Н.В. Фекленко был сменен комдивом Г.К. Жуковым, а начальник штаба корпуса комбриг А.М. Кущев – комбригом М.А. Богдановым). И только после того, как 25 июля К.Е. Ворошилов потребовал от непосредственного начальника Жукова – командующего фронтовой группой командарма 2-го ранга Г.М. Штерна – «не ограничиваться лобовыми атаками, а систематически идти в обход правого и левого флангов противника, для чего иметь достаточные кулаки на флангах с бронетанковыми частями»3, – только после этого в штабах и фронтовой и 1-й армейской групп начали разрабатывать план окружения японской группировки. (Как видим, идея этого окружения принадлежала не Г.К. Жукову и не Г.М. Штерну, а Ворошилову или – что вероятнее – начальнику Генерального штаба РККА командарму 1-го ранга Б.М. Шапошникову.)

Высший и старший комсостав РККА, дравшийся на Халхин-Голе, продемонстрировал также лишь формально-механическое усвоение идеи решительности и активности действий. Конечно, разгромить противника можно, только действуя наступательно. Однако вплоть до августа стремление советского командования наступать, его решительность были, как правило, бездумными. Они постоянно оборачивались наступлением ради наступления, активностью ради активности, когда (как 29 мая) части бросались в наступление не собранными в ударный кулак, а разрозненно, поодиночке, когда (как 9 июля) наступление начинали без учета состояния и возможностей войск, когда 24 июня командир 149-го стрелкового полка 36-й стрелковой дивизии майор И.М. Ремизов без тактической необходимости атаковал японский лагерь под Депден-Сумэ и, не добившись успеха, без всякой пользы загубил до трети участвовавшего в атаке батальона, 4 бронеавтомобиля, танк и грузовик…4 «Я понимаю ваше желание вырвать инициативу у противника, – телеграфировал 12 июля 1939 г. Г.К. Жукову К.Е. Ворошилов, – но одним стремлением «перейти в атаку и уничтожить противника», как об этом часто пишете, дело не решается. […]. Мы несем огромные потери в людях и матчасти не столько от превосходства сил противника и его «доблестей», сколько оттого, что вы, командиры и комиссары, полагаете достаточным только желание и порыв, чтобы противник был разбит»5.

Воспоминания бывшего штабиста фронтовой группы В.А. Новобранца, участвовавшего вскоре после окончания халхин-гольских боев в написании аналитического труда о них, указывают и на общую дефективность оперативно-тактического мышления командования 57-го корпуса/1-й армейской группы, а именно на забвение им принципа концентрации сил на направлении главного удара. Даже в ходе августовской операции, писал Новобранец, «наступали мы многочисленными отрядами, распыляли силы и средства, били врага «растопыренными пальцами»6.

В звене же командиров подразделений на Халхин-Голе процветала несовместимая с «войной моторов» безынициативность. Не зря же генерал-полковник Г.М. Штерн заявил в декабре 1940 г., что «вопрос о самостоятельности и инициативе нашего командира» получил «особенно большое значение» после боев в Финляндии и на Халхин-Голе. Больше того, в доказательство своих слов Штерн (воевавший и в Монголии и в Финляндии) сослался именно на халхин-гольские бои, показавшие, что «наши люди очень любят действовать компактно. Товарищ Жуков, наверное, помнит, как ему приходилось не раз доказывать, что фронт недостаточно занят»7. Иными словами, не привыкшие принимать самостоятельные решения, проявлять инициативу, командиры боялись действовать в отрыве от соседних подразделений и стремились не терять с ними локтевой связи – так, что части, развернутые вначале на широком фронте, постепенно «съеживались» и образовывали компактные группировки, контролирующие лишь отдельные участки фронта…

Данных о степени овладения «предрепрессионным» высшим комсоставом РККА «маневренным» мышлением, умением брать противника во фланг и тыл в обнаруженных нами источниках нашлось крайне мало. Нельзя, однако, не вспомнить, что в марте 1935-го «значительная еще склонность командиров и штабов к фронтальному маневру и недостаточная оригинальность и смелость в тактическом маневре» обнаружилась даже при проверке на односторонней военной игре командиров и штабов шести соединений БВО – округа, где, по уже цитировавшемуся нами утверждению К.Е. Ворошилова, служили «наиболее квалифицированные, более подготовленные» командиры РККА. При этом одним из двух командиров дивизий, которые, по оценке руководившего игрой начальника 2-го отдела Штаба РККА А.И. Седякина, «не использовали обстановку для маневра во фланг противника» и «приводили войска к лобовому удару», был… командир 4-й кавалерийской дивизии Г.К. Жуков (додумавшийся даже до того, чтобы бросить в лобовую атаку на танковые части… сабельные эскадроны!). А вторым – Г.С. Иссерсон – не только командир «ударной» 4-й стрелковой Краснознаменной дивизии имени Германского пролетариата, но и видный военный писатель, чей труд о Восточно-Прусской операции 1914 г. являл собой одну большую иллюстрацию тезиса о выгоде «маневренного мышления» и фланговых ударов!8 Если мы вспомним также, что командиром 16-й механизированной бригады БВО, который еще и 3 октября 1936 г., на больших тактических учениях под Полоцком долго не решался на обходной маневр, был… известный теоретик боевого применения танковых (т. е. подвижных!) войск полковник С.Н. Амосов, то должны будем заключить, что стремление добиваться успеха не фронтальными, а фланговыми ударами в среде высшего комсостава «предрепрессионной» РККА прививалось крайне трудно и медленно. И что, следовательно, халхин-гольские лобовые удары с большой степенью вероятности могли бы иметь место и в том случае, если бы этот конфликт произошел до начала массовых репрессий…

Формально-механическое усвоение принципа активности действий, бездумная решительность у высшего и старшего комсостава также встречались и до чистки РККА. Так, в ОКДВА в 1935-м командиры дивизий и бригад – в точности, как командование 57-го корпуса при подготовке наступления 9 июля 1939 г.! – зачастую не желали учитывать, что для исполнения их дерзких замыслов у подчиненных им войск не хватит ни сил, ни времени. А командиры частей – в точности, как комполка-149 под Депден-Сумэ 24 июня 1939 г.! – нередко пытались бросать свои войска вперед в совершенно не благоприятствующей этому обстановке. Согласно директивному письму К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., «правильный учет» при подготовке операции «местности и действий противника» отсутствовал тогда в целом «ряде округов»…9 В таком передовом округе, как КВО, отсутствие у высшего комсостава «достаточного умения» учитывать при разработке плана операции наличие времени, сил и средств, даже согласно безбожно приукрашивавшему положение дел докладу КВО об итогах боевой подготовки в 1935/36 учебном году (от 4 октября 1936 г.; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами), встречалось и в 36-м^10 (особенности источника позволяют предположить, что в действительности это были не отдельные случаи, а общее явление…).

В том же «предрепрессионном» 36-м обычным явлением в РККА был и такой проявившийся на Халхин-Голе признак общей дефективности оперативно-тактического мышления высшего комсостава, как забвение принципа концентрации усилий. Принимая решение на операцию, констатировалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год», высшие командиры забывают о необходимости концентрировать силы на направлении главного удара, «имеется стремление быть везде «сильным»…11

Ну, а безынициативность командиров подразделений не только тоже имела место и в «предрепрессионной» РККА, но и была, можно сказать, ее «визитной карточкой»! Напомним, что и в 35-м «все заключения» знакомившихся с Красной Армией японских офицеров были «проникнуты» «характерными указаниями» на «отсутствие» у советских командиров «самодеятельности, смелости и решимости», на «неспособность своевременно принять решение при быстрой перемене обстановки», на то, что у советских командиров вообще «недостаточно развита способность принимать решение [т. е. проявлять инициативу. – А.С.]»12. Напомним и оценку, данную 9 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны (далее – Военный совет) заместителем наркома обороны Маршалом Советского Союза М.Н. Тухачевским: «[…] Если спуститься, войти в боевой порядок батальона, роты, взвода и посмотреть, как командиры принимают решения, то, к сожалению, этой инициативности, самостоятельности, вклинивания во фланг и тыл противнику до сих пор у нас нет в той мере, как это нужно. […] Отрывов просто боятся [в точности, как на Халхин-Голе! – А.С.]»13. Так было тогда и в Забайкальской группе ОКДВА (с 17 мая 1935 г. – Забайкальский военный округ, ЗабВО), чьи 36-я и 57-я стрелковые дивизии дрались потом на Халхин-Голе. Весенние учения, признал 10 декабря 1935 г. на Военном совете командарм Особой Дальневосточной Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, показали, что нет «нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов»…14

Еще и в директиве от 29 июня 1936 г. М.Н. Тухачевскому пришлось решительно напоминать, что «долгом каждого командира и бойца является самостоятельное движениие вперед», что надо проявлять инициативу^15. Младшие командиры, на вопросе об инициативности которых Тухачевский особо остановился в докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», т. е. отделенные и часть тогдашних взводных, не обрели такую способность и к осени (исключением была, пожалуй, лишь 24-я стрелковая дивизия КВО. «Младшие командиры, лейтенанты и даже рядовые бойцы, – докладывал 1 сентября 1936 г. К.Е. Ворошилову побывавший в ней начальник Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) командарм 2-го ранга А.И. Седякин, – тактически активны, инициативны и действуют грамотно, сознательно, оригинально»16. Но в другой обследованной им тогда дивизии – «ударной» 44-й стрелковой – он ничего подобного не обнаружил…). А ситуация, сложившаяся тут в первой, «предрепрессионной» половине 37-го, вполне ясна из характера проводившихся тогда в частях командирских занятий. «Не вырабатывалось навыков к принятию и проведению смелых и инициативных решений» (директивное письмо начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.); «командирам в большинстве случаев прививают схему и шаблон в действиях вместо воспитания их в духе инициативы, решительности, смелости» (приказ командующего войсками КВО командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г.); «очень мало встречалось таких заданий, в процессе которых командиру прививались бы смелость и разумная дерзость при решении задач и напористость при их выполнении» (приказ командующего ОКДВА об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года); «в процессе занятий со средним комсоставом не вырабатываются у него волевые качества, решительность и храбрость» (приказ командира 23-го стрелкового корпуса БВО комдива К.П. Подласа № 04 от 15 января 1937 г.)17. В такой атмосфере инициативности развиться просто невозможно…

Взаимодействие. «Взаимодействие родов войск почти отсутствует […]», – констатировал, разговаривая 12 июля 1939 г. с Г.К. Жуковым по телеграфу, К.Е. Ворошилов^18. «Организовать взаимодействие в масштабе батальона и полка, – докладывал в те же дни с Халхин-Гола заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Г.И. Кулик, – комсостав и штабы не умеют»19. (Напомним, что практическое осуществление взаимодействия осуществлялось тогда как раз на батальонном уровне.)

А высшие командиры часто и вовсе игнорировали необходимость организовывать взаимодействие родов войск! В майских боях командование 57-го корпуса бросало пехоту в бой даже без артподготовки; в «Баин-Цаганском побоище» подобную безграмотность продемонстрировал и новый комкор-57 Г.К. Жуков. Речь идет о его знаменитом приказе 11-й легкотанковой бригаде от 3 июля 1939 г. на атаку противотанковой обороны японцев на горе Баин-Цаган без поддержки пехоты и артиллерии. Вначале, правда, предполагалось, что с танками будет взаимодействовать 24-й стрелковый полк 36-й стрелковой дивизии – но и он должен был поддерживать только один из трех атакующих танковых батальонов^20. А после того, как выяснилось, что полк к назначенному времени на исходные позиции не вышел, Жуков приказал танкистам атаковать и вовсе без пехоты. Что до артиллерии, то против японских войск на Баин-Цагане перенацелили 185-й артполк РГК и артиллерийские подразделения, находившиеся на восточном берегу Халхин-Гола, но никакого взаимодействия между ними и танковыми батальонами организовано не было, и атака танков проходила и без артиллерийской поддержки…21

В своих «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович объяснял свое решение тем, что «медлить с контрударом было нельзя, так как противник, обнаружив подход наших танковых частей, стал быстро принимать меры для обороны и начал бомбить колонны наших танков. А укрыться им было негде – на сотни километров вокруг абсолютно открытая местность, лишенная даже кустарника»22. Однако эта версия не выдерживает критики. К моменту принятия Жуковым решения на атаку без пехоты «меры для обороны» японцы уже приняли и оборону (и в том числе противотанковую) уже организовали. Правда, из донесения начальника особого отдела 57-го корпуса от 9 июля 1939 г. можно заключить, что Жуков об этом не ведал: согласно донесению, «в атаку на мощную противотанковую оборону противника» 11-я бригада оказалась брошена «в результате неверной информации» «со стороны инструктора I отдела штаба МНРА [Монгольской народно-революционной армии. – А.С.] Афонина»23. Но из текста состоявшейся в октябре 1950 г. беседы Г.К. Жукова с писателем К.М. Симоновым видно, что, приказывая атаковать Баин-Цаган одними танками, Жуков все-таки знал, что японцы уже успели закрепиться на горе и создать там противотанковую оборону. «Перетащили дивизию, – рассказывал он Симонову об обстановке, в которой принимал решение, – и организовали двойную противотанковую оборону – пассивную и активную. Во-первых, как только их пехотинцы выходили на этот берег, так сейчас же зарывались в свои круглые противотанковые ямы. Вы их помните. А во-вторых, перетащили с собой всю свою противотанковую артиллерию, свыше ста орудий. […] Я принял решение атаковать японцев танковой бригадой Яковлева. Знал, что без поддержки пехоты она понесет тяжелые потери, но мы сознательно шли на это. […] Она развернулась и пошла. Понесла очень большие потери от огня японской артиллерии, но, повторяю, мы к этому были готовы [т. е. знали, что японцы уже организовали оборону, насыщенную противотанковой артиллерией. – А.С.]»24.

Ложно и утверждение Жукова о начатой противником бомбежке 11-й легкотанковой бригады. Реконструируя картину действий советской и японской авиации утром 3 июля 1939 г., В.И. Кондратьев не обнаружил в советских источниках упоминаний об ударах японских бомбардировщиков по советским танкистам; таким ударам в то утро подверглась лишь 6-я кавалерийская дивизия монголов…25

В беседе с К.М. Симоновым в октябре 1950 г. Г.К. Жуков дал другое, более убедительное объяснение своему решению бросить танки на Баин-Цаган без поддержки пехоты: «создавалась угроза», что японцы «сомнут наши части» на западном берегу Халхин-Гола и «принудят нас оставить плацдарм» на восточном берегу. «А на него, на этот плацдарм, у нас была вся надежда. Думая о будущем, нельзя было этого допустить»26. Действительно, при отсутствии плацдарма наступление с целью разгрома японской группировки пришлось бы начинать с такой крайне сложной задачи, как форсирование водной преграды. Но, так или иначе, эффекта принятое Жуковым решение все равно не дало. Разгромить японскую группировку на Баин-Цагане атакой не поддержанных пехотой и артиллерией танков не удалось. Советские войска сумели сделать это только после двух суток ожесточенных боев, утром 5 июля – и только после того, как танки поддержал подошедший наконец 24-й стрелковый полк! Задержать продвижение противника вдоль западного берега Халхин-Гола (и соответственно выход его в тыл советской группировке на восточном берегу) атака танковых батальонов, по-видимому, смогла – но вряд ли эта задержка имела принципиальное значение для исхода задуманной японцами операции. В самом деле, после подхода пехоты баин-цаганскую группировку удалось разгромить даже при том, что 11-я легкотанковая после самоубийственной атаки 3 июля осталась менее чем с половиной танков. Рискнем поэтому утверждать, что при использовании полнокровной и взаимодействующей с пехотой и артиллерией бригады разгром состоялся бы даже и в том случае, если бы японцы вышли на какое-то время в тыл советским войскам, находившимся на восточном берегу…

Цена же за игнорирование необходимости взаимодействия родов войск была заплачена колоссальная: из 132 пошедших в не поддержанную пехотой и артиллерией атаку 3 июля БТ-5 было потеряно 82, т. е. 62 %! При этом 46 из них (целый танковый батальон!) сгорели и только 36 были подбиты, т. е. еще могли быть отремонтированы^27… Атаковавший вслед за танками при таком же «совершенном отсутствии взаимодействия с артиллерией» и пехотой 247-й автоброневой батальон 7-й мотоброневой бригады потерял 33 из 50 своих БА-6 и БА-10 (т. е. 66 %): 20 бронемашин сгорели, а 13 были подбиты^28.

В телеграфном разговоре с Г.К. Жуковым 12 июля К.Е. Ворошилов напомнил комкору-57, что «бросать танки [читай: одни лишь танки. – А.С.] ротами и батальонами на закрепившегося противника» тот пытался «неоднократно»!29

После неудачного наступления 9 июля необходимость добиваться взаимодействия родов войск Жуков (произведенный 31 июля в комкоры) все-таки усвоил. Ведь при подготовке августовской наступательной операции в тылу его войск целый месяц шли усиленные занятия по отработке взаимодействия между танками, артиллерией, пехотой и авиацией. Но многие командиры необходимость такого взаимодействия по-прежнему игнорировали! По утверждению участвовавшего в подготовке аналитического труда о халхин-гольских боях В.А. Новобранца, в августовской операции по-прежнему «не было взаимодействия родов войск – все они действовали самостоятельно, придерживаясь оперативного плана только в общих чертах. Например, танки прорывались в глубокий тыл противника, громили там склады горючего, а в это время пехота оставалась без их поддержки и гибла под жестоким огнем японцев»30. Введенные в научный оборот М.Б. Барятинским и М.В. Коломийцем материалы «Отчета об использовании бронетанковых войск на р. Халхин-Гол» показывают, что это отсутствие взаимодействия танков с пехотой в августовских боях вызывалось элементарной тактической неграмотностью танковых командиров. В частности, 6-я легкотанковая бригада неоднократно – несмотря на то что каждый раз терпела неудачу! – пыталась атаковывать узлы сопротивления противника без поддержки пехоты. «Так, 21 августа в районе Малых песков (8—10 км южнее Номонхан-Бурд-Обо)» она «три раза атаковала узел сопротивления (2 раза одним батальоном, 1 раз – двумя), но каждый раз была вынуждена возвращаться в исходное положение» и лишь зря потеряла 11 БТ-7. «Наутро узел сопротивления снова ожил» и «был уничтожен только во взаимодействии со стрелковым батальоном»31…

И снова: чем эта картина отличалась от той, что была в «предрепрессионный» период? Командиры и штабы не умели «организовать взаимодействие в масштабе батальона и полка» – но разве не то же самое было в РККА в 1935-м? Батальоны, констатировал в своем письме К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г. М.Н. Тухачевский, «все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности, злоупотребляя постановкой задач по карте…»32. Иными словами, реального взаимодействия комбаты и их штабы добиваться тогда не умели. Даже в передовом БВО, как отмечалось в приказе командующего его войсками командарма 1-го ранга И.П. Уборевича № 04 от 12 января 1936 г., «в 1935 году наиболее слабым звеном в подготовке комсостава оказался командир батальона и его штаб, особенно в деле взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в масштабе роты и батальона [выделено мной. – А.С.]»…33 Комвойсками ЛВО командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, указал, что «Инструкцию по глубокому бою» (который весь был основан на взаимодействии родов войск!) не усвоили как батальонные, так и полковые штабы; контекст этого заявления позволяет допустить, что Борис Михайлович имел в виду не только свой округ, но и всю РККА. И действительно, проверенные 17 марта 1935 г. 2-м отделом Штаба РККА на тактическом учении под Лепелем штабы 79-го и 80-го стрелковых полков 27-й стрелковой дивизии БВО сразу же после начала боя просто переставали организовывать какое бы то ни было взаимодействие родов войск! А все войсковые штабы Приморской группы ОКДВА, как признал даже годовой отчет этой группы от 11 октября 1935 г., поступали так и осенью того года…

Как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», советские пехотные комбаты и их штабы еще и тогда умели организовывать взаимодействие с артиллерией и танками только на учениях, которые были отрепетированы заранее (иными словами, в реальном бою они этого делать не умели). И действительно, в передовом БВО летом – осенью того года комбаты плохо умели (а то и вовсе забывали!) ставить задачи поддерживающей их артиллерии в обеих стрелковых дивизиях, сведения о проверке которых на этот счет сохранились и в рядовой 37-й, и в «ударной» 2-й. Полковые штабы ОКДВА, как признал даже годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г., прогресса в организации взаимодействия родов войск добились в том году всего в двух из 14 стрелковых дивизий ОКДВА (в 21-й и отчасти в 12-й), а подготовка штабов стрелковых батальонов (а значит, и умение их организовать взаимодействие родов войск) «оставалась», по словам составителей отчета, «на очень низком уровне»34.

Согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «взаимодействие штабов стрелковых батальонов со штабами артдивизионов (поддерживающих)» – а значит, и реальное взаимодействие пехоты с артиллерией – в Красной Армии было «не отработано» и к началу ее чистки^35. Ситуацию в такой важнейшей стратегической группировке РККА, как КВО, комвойсками последнего И.Ф. Федько охарактеризовал тогда (в приказе № 0100 от 22 июня 1937 г.) еще резче: весь «командный состав» «не умеет конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки», все «штабы всех родов войск» тоже «слабо подготовлены для выполнения задач по […] организации взаимодействия родов войск»36. (Как мы видели в главе 1, только что состоявшееся назначение Федько не помешало ему быть объективным.) То же и в другой важнейшей группировке советских войск – ОКДВА. В звене «стрелковый батальон – артиллерийский дивизион», констатировалось в «Кратком отчете по итогам боевой подготовки войск ОКДВА» в декабре 1936 – апреле 1937 г. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), организация взаимодействия родов войск «остается неудовлетворительной» – и именно по вине комбатов и их штабов…37

Поскольку работа по реальному, практическому осуществлению взаимодействия пехоты с артиллерией и танками осуществлялась именно на батальонном уровне, описанная выше ситуация означала, что и само взаимодействие родов войск «почти отсутствовало» не только на Халхин-Голе, но и в «предрепрессионной» РККА.

Подобное заключение останется в силе и в том случае, если допустить, что на Халхин-Голе в указанном «отсутствии» были виноваты командиры и штабы не только батальонов и полков, но и соединений и 1-й армейской группы (которая представляла собой уже объединение). Ведь «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач, в различных условиях операции» в Красной Армии, как дал понять 8 декабря 1935 г. на Военном совете А.И. Егоров, у командиров и штабов объединений не было и в 35-м; такого умения, по Егорову, еще предстояло «добиться»…38 Что касается соединений, то на известных нам учениях 27-й стрелковой дивизии БВО в марте 1935-го организовывать такое взаимодействие после завязки боя переставали не только полковые штабы, но и дивизионный; в Примгруппе ОКДВА все (т. е. и дивизионные) штабы поступали так (см. выше) и осенью; штабы обеих дивизий, выведенных в том же месяце на окружные учения Северо-Кавказского военного округа (СКВО) – 22-й и 74-й стрелковых, – не справились с использованием своих танковых батальонов…

Как явствует из директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», штабы объединений «взаимодействие основных родов войск» зачастую не умели организовывать и в 36-м. «Во взаимодействии наземных войск во многих случаях отсутствовал даже «план действий, увязанный по рубежам и по времени»!39 А не показательно ли, что в единственном сохранившемся источнике, освещающем уровень подготовки тогдашнего штаба соединения КВО – протоколе партсобрания штаба 15-го стрелкового корпуса от 22 декабря 1936 г., – мы сразу же натыкаемся на фразу: «[…] Слабо организуем взаимодействие всех родов войск […]»40? И что о том же говорят все обнаруженные нами материалы проверок тогдашних штабов стрелковых дивизий ОКДВА (штадивов-35 и -69)? Из процитированного четырьмя абзацами выше приказа комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. следует, что неумение организовать взаимодействие родов войск, отличавшее командный состав и штабы этого округа и накануне чистки РККА, бытовало на всех уровнях, т. е. и на уровне соединений. Подобный же вывод можно сделать и из констатировавшего аналогичное неумение дальневосточного «комсостава»41 отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.

Командование 57-го корпуса в мае – июле, а командование 6-й легкотанковой бригады еще и в августе 1939-го вообще игнорировало необходимость организовывать взаимодействие родов войск, но разве не так же поступали и многие высшие командиры «предрепрессионной» РККА? Вспомним, как командир 17-й стрелковой дивизии МВО Г.И. Бондарь на учениях 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом в сентябре 1935-го двинул свои части в наступление без артподготовки – совершенно так же, как комкор-57 Н.В. Фекленко и наштакор-57 А.М. Кущев в мае 1939-го! Почти без артподдержки бросил свои стрелковые батальоны в наступление и командир 27-й стрелковой дивизии БВО комбриг П.М. Филатов на Полоцких учениях 3 октября 1936 г. Ставить задачи артиллерии «некоторые» (как выразился 14 декабря 1935 г. на Военном совете К.Е. Ворошилов) общевойсковые начальники (т. е. командиры дивизий, а может быть, и корпусов) «забывали» и на знаменитых Киевских маневрах 1935-го…42 А командиры механизированных бригад и корпусов, как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», еще и в 36-м постоянно делали то же, что и Г.К. Жуков и командование 6-й легкотанковой бригады в июле – августе 39-го – бросали танки в наступление без поддержки даже той пехоты, что имелась в составе их соединений, и (комбриги всегда, а комкоры «зачастую») без поддержки артиллерии. Подобная репетиция атаки 3 июля 1939 г. на Баин-Цаган произошла, например, в сентябре 1936-го на маневрах МВО, когда 5-й механизированный корпус «прорывал с фронта оборонительные полосы противника без артподдержки. Потери, – прозорливо замечал наблюдавший эту картину М.Н. Тухачевский, – должны быть огромны»…43

Обеспечение боевых действий. Информацию об уровне организации разведки нам удалось обнаружить только по периоду майских боев и только в изложении Г.К. Жукова, который принял 57-й корпус сразу после этих боев и мог не избежать соблазна сгустить краски при описании ошибок его предшественников. Но, судя по тому, что он не торопился заявлять об исправлении им этих ошибок, сгущения не было. «Из-за неорганизованности в разведке, – докладывал Жуков в июне К.Е. Ворошилову, – командование корпуса не имело и не имеет полной ясности о противнике»44. В «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович указал и на факты непонимания «майскими» командирами и штабами самих задач разведки: «Перед разведкой ставились многочисленные задачи, часто невыполнимые и не имеющие принципиального значения. В результате усилия разведорганов распылялись в ущерб главным разведывательным целям»45. Наконец, из июньского приказа Жукова явствует, что практиковались атаки и вовсе без разведки!

Информации об умении халхин-гольских командиров организовать тыловое обеспечение боевых действий в опубликованных источниках мало, но в начале боев оно практически отсутствовало. Прибывший руководить действиями ВВС комкор Я.В. Смушкевич 8 июня 1939 г. доложил К.Е. Ворошилову, что командование 57-го корпуса «и лично Фекленко» «совершенно не наладили тыл»46, а служивший тогда в штабе фронтовой группы П.Г. Григоренко в своих воспоминаниях утверждал, что снабжение сражавшихся войск наладилось только после того, как его организацию взяла на себя фронтовая группа.

Но явно не лучше снабжался бы 57-й и в 35-м, когда, согласно докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.», организация снабжения войск в ходе операции высшими командирами и штабами «затрагивалась лишь «поверхностно» и когда даже в годовом отчете передового КВО (от 11 октября 1935 г.) признавалось, что «значение оперативного тыла все еще остается слабым местом в оперативной подготовке значительной части общевойсковых командиров и штабов»47. Явно не лучше, чем в 39-м, снабжался бы 57-й и в 36-м – когда, согласно директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., при подготовке операций «отсутствовало планирование тылом [так в документе. – А.С.]», когда в годовом отчете КВО (от 4 октября 1936 г.) значилось, что «во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию», а в годовом отчете (от 30 сентября) дислоцировавшейся на столь же малоподготовленном театре, что и 57-й корпус, ОКДВА – что «организация и служба тыла» «остается» «слабым местом в управлении» корпусами^48. Явно не лучше, чем в 39-м, снабжался бы 57-й и перед началом чистки РККА, когда, по словам директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., штабы в Красной Армии все еще были «слабо подготовлены по вопросам тыла»…49

То же следует сказать и о проявленной в мае 39-го на Халхин-Голе «неорганизованности в разведке». «Что всякий новый маневр должен быть обеспечен хорошо организованной разведкой» – об этом, по свидетельству того же доклада А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г., в РККА «очень часто» «забывали» и в 35-м^50. «[…] Разведка – это буквально какой-то жупел Рабоче-Крестьянской Красной Армии», – вырвалось 9 декабря 1935 г. на Военном совете и у командующего войсками ЗабВО И.К. Грязнова, почти всем соединениям которого (36-й и 57-й стрелковым дивизиям и 6-й и 32-й механизированным – будущим 6-й и 11-й легкотанковым – бригадам) пришлось потом воевать на Халхин-Голе^51. В «предрепрессионном» же 36-м «практические навыки в деле организации ближней разведки и особенно разведки поля боя» были «слабы» «во всех штабах» даже в передовом КВО – и даже согласно сильно приукрашенному годовому отчету этого округа от 4 октября 1936 г.!52 Не умели тогда организовать разведку и все освещаемые с этой стороны источниками штабы стрелковых дивизий БВО и ОКДВА (штадивы-33, -35, -37 и -43) и стрелковых полков и батальонов БВО (из состава 37-й стрелковой дивизии); в ОКДВА, как признал даже «отлакированный» годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г., штабы стрелковых полков и батальонов тоже отличались «незакрепленными навыками в организации и ведении разведки», а у командиров-танкистов «организация и ведение разведки, особенно боевой», вообще была «слабым местом»53. То, что «штабы не научились еще достаточно искусно организовывать и вести разведку», признавалось и в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.; в КВО (как значилось в приказе по округу № 0100 от 22 июня 1937 г.) «вопрос организации непрерывной разведки» тоже «продолжал оставаться» «наиболее слабым местом в подготовке штабов» еще и перед началом чистки РККА…54

Имело место в «дорепрессионной» РККА и непонимание штабистами задач разведки, только проявлялось оно (насколько нам удалось установить) не в обременении разведорганов задачами, «не имеющими принципиального значения», а в неконкретности постановки задач. «Предрепрессионные» штабы нередко, например на знаменитых Киевских маневрах 1935 г. в полках 43-й стрелковой дивизии БВО в марте 1936 г. или в 110-м стрелковом полку 37-й стрелковой дивизии БВО в октябре того же года, требовали не «выяснить силы противника», а «вести разведку в таком-то направлении», т. е. не ориентировали разведчиков на получение полезного результата.

Атаки вовсе без разведки в РККА также были обычным делом и до ее чистки. Вспомним, что именно так атаковали подразделения 32-й стрелковой дивизии и 8-го механизированного полка 8-й кавдивизии ОКДВА на маневрах в Приморье 15 марта 1936 г., части 15-й механизированной бригады КВО на Шепетовских маневрах 13 сентября 1936 г. и «ударной» (!) 5-й стрелковой Витебской Краснознаменной дивизии имени Чехословацкого пролетариата, 18-й механизированной и 1-й тяжелой танковой бригад БВО на Полоцких учениях 2–4 октября 1936 г. Без разведки бросили своих людей в атаку и командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии ОКДВА капитан С.А. Бонич в бою под Хунчуном 25 марта 1936 г. и командир 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА полковник И.Р. Добыш в ходе конфликта у Турьего Рога 27 ноября 1936 г.; без разведки готовился атаковать японцев и командир 4-й стрелковой роты 63-го полка лейтенант Немков во время инцидента у Винокурки 6 июля 1937-го…

Управление войсками. В конце мая – начале июня 1939 г. халхин-гольские командиры и штабы выказали прямо-таки абсолютное неумение управлять войсками. В самом деле, «штабы своих функций не выполняли, частям и подразделениям конкретных задач не ставилось, в обстановке не ориентировались»55. И неудивительно: даже в штабе 57-го корпуса «индивидуальная подготовка штабных командиров и сколоченность штаба в целом» оказалась «неудовлетворительной», «особенно плохо» было «налажено взаимодействие отделов штаба». Поэтому, например, «в течение 28 мая шел исключительно неорганизованный бой, управляемый только командирами подразделений»56. Но зачастую от управления самоустранялись и эти последние! «Комсостав часто не находился на своем месте, не руководил войсками, а превращался в бойца, берясь за пулемет и оставляя на произвол свои части и подразделения…»57

Немногим лучше положение было и в июле. «Управление в бою штабами батальонов и полков слабое, в ротах еще хуже», – доносил тогда с Халхин-Гола в Москву замнаркома Г.И. Кулик^58. Из отданного после июльских боев приказа Г.К. Жукова явствует, что «комначсостав» 57-го корпуса не умел даже «ориентироваться на местности» – как с «картой, компасом», так «и без таковых»!59

По крайней мере, в штабе 1-й армейской группы качественное управление войсками не смогли организовать и в августе 1939-го, ибо продолжали игнорировать радиосвязь как «основное средство управления боем» и использовали вместо нее (да и других технических средств) делегатов связи (проще говоря, посыльных). Эти делегаты «плутали по бескрайним степям или погибали под огнем японцев», и «приказы командующего или не доходили до командиров частей, или безнадежно опаздывали, когда обстановка требовала уже другого решения». Игнорирование технических средств связи дезорганизовывало подчас и работу самого штаба. «Бывали случаи, когда делегатов связи от частей не хватало, и тогда Жуков рассылал по фронту офицеров своего штаба. Иногда в штабе оставались только командующий со своим начальником штаба»…60

Заметим здесь, что уровень выучки халхин-гольских штабов был типичным для тогдашней РККА. «Подготовка и работа войсковых и оперативных штабов, – отмечалось в приказе наркома обороны № 0104 от 19 июля 1939 г., – продолжают оставаться на исключительно низком уровне. […]

Штабы как органы управления не подготовлены, организовать бой не умеют, с работой по управлению войсками в ходе боя не справляются.

Исполнители своих обязанностей не знают, необходимых штабных навыков не имеют, в работе в усложненных условиях не натренированы. […]

Организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью штабы не умеют.

Радио – надежнейшее средство связи – не используется в бою даже при отказе остальных средств связи и, как правило, бездействует.

Работа внутри штабов не организована. Взаимная информация между отделами и отделениями штаба отсутствует. […]

Содержание и техническое оформление всей документации исключительно низкое»61.

Остановимся вначале на командирах, точнее – на командирах подразделений (в частях и соединениях основная нагрузка по управлению войсками ложится уже на штаб). Зафиксированное на Халхин-Голе стремление их самоустраниться от управления боем и драться в качестве рядовых бойцов также не может считаться следствием репрессий: точно так же было и практически во всех конфликтах с японцами, проходивших на протяжении последних полутора лет перед началом чистки РККА! Командир сводного танкового взвода, высланного 1 февраля 1936 г. 2-м танковым батальоном 2-й механизированной бригады в район боев у Сиянхэ, Кузнецов сразу же после выхода из расположения части бросил взвод, умчался на легковой автомашине вперед и был остановлен лишь самим начальником автобронетанковых войск Приморской группы М.Д. Соломатиным! В дальнейшем он тоже не проявлял никакой распорядительности… Из четырех средних и старших командиров, участвовавших в бою 25 марта 1936 г. под Хунчуном, трое – командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии капитан С.А. Бонич и командиры его взводов лейтенанты Ковалев и Коврижкин – «забывали» управлять огнем своих подразделений. Оба средних командира, защищавших 26 ноября 1936 г. Павлову сопку близ Турьего Рога – командир 1-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии старший лейтенант П.Г. Кочетков и командир пулеметного взвода этой роты лейтенант П.М. Пресняков, – точно так же, как и их коллеги на Халхин-Голе в мае 1939-го, то и дело «брались за пулемет» (штатный расчет которого еще не выбыл из строя) и подменяли рядовых бойцов. Подменял пулеметчика и командир атаковавшей 5 июля 1937 г. высоту Винокурка 9-й стрелковой роты того же полка лейтенант Кузин, не ставший управлять ни огнем, ни движением своего подразделения…

Случаи самоустранения комсостава от управления своими подразделениями не раз демонстрировали и войсковые учения «предрепрессионных» лет. Так, на мартовских маневрах 1936 г. в Приморье комбаты «14-го стрелкового полка» (сформированного из 77-го полка 26-й стрелковой дивизии ОКДВА) лишь указывали командирам рот направление атаки или участки обороны, а от всякого руководства начавшимся затем боем самоустранялись; в обороне так же поступали и комроты. Судя по докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», случаи, когда даже комбат «выпускает управление из своих рук», в Красной Армии тогда вообще были обычным явлением^62.

В мае 1939-го на Халхин-Голе от руководства войсками самоустранялись командиры не только подразделений, но и частей, но и это встречалось и в «предрепрессионной» РККА. На тех же мартовских маневрах 1936 г. в Приморье командир 8-го механизированного полка 8-й кавалерийской дивизии ОКДВА даже не указал командирам подразделений конкретные объекты атаки. А само движение в атаку его БТ-5 начинали тогда, когда это заблагорассудится командирам эскадронов или даже командирам танков!

Более чем слабое управление боем со стороны командиров рот также было обычным и для «предрепрессионной» РККА. То, что в стрелковой роте «не отработано управление огнем» и (как и в других подразделениях) «взаимодействием огня и движения» – это начальник Генерального штаба РККА А.И. Егоров и начальник 2-го отдела Генштаба А.И. Седякин констатировали и в декабре 1935-го^63. По оценке директивы наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., подготовка «большинства» средних командиров пехоты (а значит, и большинства командиров рот, которые почти все тогда были в звании старшего лейтенанта) оставалась «слабой» и к этому времени^64. Как показывают документы трех крупнейших военных округов – КВО, БВО и ОКДВА, – советские комроты демонстрировали тогда и неграмотное развертывание для боя, и неумение подготовить и поддержать пехотную атаку пулеметным огнем, организовать «взаимодействие огня и движения», и непонимание необходимости использовать при управлении боем связных, наблюдателей и средства сигнализации… Все сохранившиеся документы тех же округов, фиксирующие и потерю управления ротами в ходе атаки, и неумение управлять огнем и «взаимодействием огня и движения», и «неотработанность управления сигналами в роте», и «низкий уровень» «управления боевыми порядками роты», а то и общую «слабость командного состава в управлении подразделениями» или просто неумение «управлять своим подразделением»65, свидетельствуют, что более чем слабое управление ротами для Красной Армии было характерно и зимой – весной 1937-го…

Халхин-гольский комначсостав не умел ориентироваться на местности – но, как мы видели в главах 1 и 3, в «дорепрессионном» 1936-м в танковых частях передового КВО этого не умели делать даже командиры-разведчики, в передовом же БВО слабо ориентировался даже комсостав элитной 2-й стрелковой дивизии, а командиры, назначенные «таежными штурманами» дивизий Приморской группы ОКДВА, не умели идти по азимуту! В последние перед началом чистки РККА месяцы на местности плохо ориентировались и значительная часть комсостава (включая командира разведывательной роты!) стоявшего в приамурской тайге 207-го стрелкового полка 69-й стрелковой дивизии ОКДВА, и старший и высший комсостав дислоцировавшегося в Полесье 23-го стрелкового корпуса БВО, и комсостав 3-й и 4-й механизированных бригад того же округа…

Переходя к сравнению выучки штабов, начнем с зафиксированного в июле 1939 г. на Халхин-Голе «слабого» управления боем со стороны штабов батальонов и полков. О том, что «войсковые штабы» (т. е. в том числе батальонные и полковые) «слабы» и «отстают» «от развития событий в бою», замнаркома обороны М.Н. Тухачевский докладывал К.Е. Ворошилову и 1 декабря 1935 г.!66 О том же говорят и сохранившиеся от этого года материалы проверок войск и годовые отчеты соединений УВО/КВО, БВО и ОКДВА. Все фигурирующие в этих документах батальонные штабы (из состава 44-й и 96-й стрелковых дивизий УВО, 27-й и 43-й стрелковых – БВО и 40-й стрелковой и 1-й и 2-й колхозных стрелковых – ОКДВА) и большинство полковых (из состава 27-й стрелковой дивизии БВО и 34-й и 3-й колхозной стрелковых – ОКДВА; исключением был лишь штаб полка 44-й дивизии УВО) с управлением боем не справлялись.

«Слабая подготовка» большинства батальонных штабов отмечалась и в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., а в ОКДВА, как признал даже ее «отлакированный» годовой отчет от 30 сентября 1936 г., их выучка находилась «на очень низком уровне» еще и осенью 36-го^67. Слабое управление боем в том «предрепрессионном» году было зафиксировано и в 9 из 10 освещенных сохранившимися источниками случаев проверок батальонных штабов еще одного крупнейшего военного округа – БВО, причем батальонные штабы, проверенные в июле комиссией УБП РККА в элитной (!) 2-й стрелковой дивизии, не только не контролировали выполнение отданных боевых распоряжений, но и не умели даже организовать работу на командном пункте и элементарное наблюдение за полем боя! А составители очковтирательского годового отчета КВО от 4 октября 1936 г., из кожи вон лезшие, чтобы представить в более или менее приличном виде штабы своих соединений, о батальонных штабах предпочли просто умолчать… По крайней мере, в ОКДВА (сведений по двум другим крупнейшим округам не сохранилось) слабой была тогда и выучка полковых штабов, не названных, но явно подразумевавшихся в докладах о проверке «штабов» частей Приморской группы в январе, 40-й стрелковой дивизии в августе и 35-й и 69-й в октябре.

Управление боем со стороны батальонных и полковых штабов не могло не быть «слабым» даже и перед самым началом чистки РККА: ведь, как отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., зимой и весной того года «штабы полков, батальонов, артдивизионов как органы управления боем не сколачивались»!68 О том же говорят и документы трех крупнейших военных округов. Штабы, констатировалось в приказе комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г., «слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем» (сохранившиеся от первой половины 37-го материалы проверок частей КВО – из состава 24-й и 96-й стрелковых дивизий – подтверждают, что эта оценка относилась и к штабам батальонов и полков). «Навыки организации и управления боем в большинстве штабов стоят невысоко», – значилось в материалах к отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. (документы 40-й, 59-й, 66-й, 69-й и 105-й стрелковых дивизий подтверждают, что эта оценка справедлива и для полковых штабов.), а батальонные штабы работают так, что управление войсками на батальонном уровне является «неудовлетворительным». А «слабость» в управлении боем, которой отличались в первой половине 37-го штабы батальонов и полков БВО, видна из того, что, согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г., все штабы там по-прежнему «несвоевременно» доводили решение командира до войск и слабо контролировали выполнение войсками приказов…69

Как видно уже из трех последних абзацев, к «предрепрессионным» временам применимы и оценки, данные летом 1939-го штабам 57-го корпуса и РККА в целом и констатировавшие общую недееспособность штабов как органов управления боем. Летом 39-го советские войсковые и оперативные штабы «как органы управления» были «не подготовлены, бой организовать не умели, с работой по управлению войсками в ходе боя не справлялись» – словом, «своих функций не выполняли», но мы только что видели, что, по М.Н. Тухачевскому, войсковые штабы в РККА были «слабы» и «отставали» «от развития событий в бою» (а значит, не могли и управлять им) и к концу 35-го. А из доклада А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря и директивного письма К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г. видно, что «как органы управления» были «не подготовлены, операцию организовать не умели, с работой по управлению войсками в ходе операции не справлялись», в общем, «своих функций не выполняли» тогда и оперативные штабы. Ведь они так и не достигли «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач, в различных условиях операции» и организовать связь в подвижных армейских группах. «В ряде округов» не усвоили даже необходимость «непрерывности управления» войсками в ходе операции!70

«Не подготовленными как органы управления», «не умеющими организовать бой» и «не справляющимися с работой по управлению войсками в ходе боя» – словом, «не выполняющими своих функций» войсковые штабы в РККА были и в 36-м. О «слабой подготовке» большинства штабов батальонов уже говорилось, а в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» отмечалось, что «на неудовлетворительном уровне» находится и управление стрелковыми соединениями; обосновывая этот тезис, маршал говорил исключительно о неудовлетворительной работе штабов. (И действительно, даже в передовом КВО штабы всех стрелковых дивизий – 7-й, 46-й и 60-й, участвовавших в конце августа в Полесских маневрах, затягивали и подготовку данных для принятия командирских решений, и оформление боевых приказов, и доведение их до войск – словом, все, что входит в основные функции штабов.) Среди штабов танковых соединений тогда тоже то и дело встречались такие, как штабы 5-го механизированного корпуса МВО и его бригад, работа которых на сентябрьских окружных маневрах оказалась «очень слаба во всех частях», или штаб 8-й механизированной бригады КВО, который на Полесских маневрах и «совсем ничего не делал для войск»71… А из директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. явствует, что «как органы управления» были «не подготовлены, операцию организовать не умели, с работой по управлению войсками в ходе операции не справлялись» – словом, «своих функций не выполняли» тогда и оперативные штабы. Ведь они не только не увязывали, готовя операцию, по рубежам и времени действия различных родов войск, не только не планировали организацию снабжения наступающих войск, но и теряли с началом операции управление войсками!

«Не подготовленными как органы управления», «не умеющими организовать бой» и «не справляющимися с работой по управлению войсками в ходе боя», словом, «не выполняющими своих функций», по крайней мере, войсковые штабы в Красной Армии были и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. Относительно штабов батальонов и полков такой вывод вытекает из отмеченного нами выше факта их несколоченности «как органов управления боем», а распространить этот вывод и на штабы соединений позволяют документы трех крупнейших военных округов. Еще раз напомним формулировки приказа комвойсками КВО И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г. (штабы «слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем»), материалов к отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. («навыки организации и управления боем в большинстве штабов стоят невысоко») и тот факт, что войсковые штабы БВО к середине 1937-го «несвоевременно» доводили решение командира до войск и не контролировали выполнение войсками приказов (это ведь и есть слабое управление боем).

Индивидуальная выучка командиров штаба 57-го корпуса летом 39-го была «неудовлетворительной», но, согласно письму М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г., «кадры штабных командиров» в РККА были «слабы по своей подготовке» и в 35-м^72. В штабе 5-го стрелкового корпуса передового (!) БВО командиры в марте 1935 г. даже не владели как следует навыками графической работы на карте и военным языком, а «вместо скупых на слова, но четких и ясных приказов, докладов, донесений, информаций» разводили «разговоры»73. В годовом отчете передового (!) КВО от 4 октября 1936 г. открыто признавалась необходимость повысить квалификацию штабистов (с учетом того, что этот документ просто беззастенчиво приукрашивал действительность, можно заключить, что выучка штабистов КВО тоже была тогда близка к неудовлетворительной).

Та же картина и с техникой штабной службы. Летом 39-го в советских штабах «исполнители своих обязанностей не знали, необходимых штабных навыков не имели, в работе в усложненных условиях» были «не натренированы» – но разве не то же самое было в Красной Армии и в 35-м? Штабистам, напоминал 4 февраля 1935 г. К.Е. Ворошилову начальник политуправления ОКДВА Л.Н. Аронштам, не хватает навыков практического выполнения своих функций, исполнители не знают, «кто и кому передает предварительные распоряжения, кто наносит обстановку на карту, кто в это время готовит посыльных, кто готовит связистов к выходу для проведения новых линий связи, кто одновременно готовит указания по тылу» и т. д. Дальневосточные штабы обладали тогда «недостатками, общими для всей РККА»74, и действительно, весной – летом 1935-го техника штабной службы была слаба в штабах всех четырех стрелковых корпусов передового КВО и такой элитной дивизии РККА как 44-я стрелковая, а на долго репетировавшихся Киевских маневрах начальники артиллерии обоих (8-го и 17-го) стрелковых корпусов подменяли своих штабистов… То, что в РККА еще не выработан «практический штабной работник», подчеркивал тогда и М.Н. Тухачевский. «Штабной командир, – напоминал он 9 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны, – если дело пахнет боем, должен сразу забеспокоиться, проверить, действуют ли телефоны, работает ли радио, подготовлены ли ординарцы, имеется ли нужное количество посыльных, находятся ли войска там, где он считает, что они должны быть, или не находятся, что делают соседи и пр.» Но «все эти моменты забываются в поле»75…

«Неряшливы» «в полевой работе» (как признал на Военном совете сам комвойсками И.К. Грязнов) были в 35-м и войсковые штабы ЗабВО^76, почти всем соединениям которого, повторяем, пришлось потом воевать на Халхин-Голе…

А в «предрепрессионном» же 36-м? «[…] Все еще много времени теряется на передачу приказов и донесений благодаря несовершенству штабной работы», – значилось даже в склонном сглаживать острые углы приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г.77. И действительно, даже в годовом отчете передового КВО от 4 октября 1936 г. прямо указывалось, что в округе «нет ни одного штаба, где основные работники» «обладали бы в полной мере практикой работы»!78 Вновь напомним о 26 часах, потребовавшихся на Полесских маневрах штабу 7-й стрелковой дивизии КВО для оформления и передачи в полки приказа на оборону…

Практическими навыками штабной службы штабисты Красной Армии слабо владели и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. Разве не показательно, что в единственном известном нам тогдашнем военном округе, охарактеризованном в источниках (в данном случае в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.) с интересующей нас сейчас стороны, войсковые штабы отличались «недостаточно сноровистой» организацией работы на командном пункте (КП) и вообще «отсутствием порядка» в работе, а про единственную такую же стрелковую дивизию МВО (6-ю) проверяющий доложил, что и у штадива и у штабов полков «навыков в управлении боем практически – еще недостаточно»?79 Разве не показательно, что в единственном стрелковом корпусе БВО, от которого за тот период сохранилась документация (23-м), на учениях под Мозырем в конце февраля 1937 г. оперативные документы штабом корпуса отрабатывались «медленно и плохо», а приказ на атаку 52-й стрелковой дивизии ее штабисты писали четыре часа?80

Летом 1939-го советские штабы «не умели» «организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью» – но слабое умение штабистов организовать и поддерживать связь с войсками в бою М.Н. Тухачевский констатировал и 9 декабря 1935 г. «Получается, положим, приказ, – отмечал он тогда на Военном совете, – а штаб сталкивается с тем, что не развернута радиостанция, не так проложены кабели, нет посыльного и пр.»81. Потеря связи с войсками при обычном в бою перемещении штаба или КП, отмечал там же 8 декабря А.И. Егоров, – общее явление в РККА…

Летом 1939-го советские штабы не умели организовать и поддерживать связь с войсками в бою, но в «предрепрессионном» 1936-м они зачастую к этому и не стремились! Вновь обратимся к директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г.: «Как только начинается движение – связь в большинстве случаев прерывается, и, к сожалению, это нетерпимое положение часто никого не трогает, к этому относятся как к чему-то обычному. […] В динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушается, что показывает на неумение планово и правильно использовать все средства связи»82. На мартовских маневрах Приморской группы ОКДВА два из трех комбатов 13-го стрелкового полка (составленного из подразделений 105-й и 1-й колхозной стрелковых дивизий) даже не пытались восстановить отсутствовавшую у них почти на всем протяжении учений связь со штабом полка («а нет – и не надо»83). Сохранившиеся от 36-го материалы проверок батальонных и полковых штабов в ОКДВА и БВО (по КВО они не сохранились) являют собой один длинный перечень случаев потери связи с войсками. Плохо, как признал даже «отлакированный» годовой отчет округа от 4 октября 1936 г., руководили тогда службой связи и начальники штабов полков КВО…

Летом 1939-го советские штабы не умели организовать и поддерживать связь с войсками в бою, но этого не умели делать и штабы, участвовавшие в последних перед началом чистки РККА дивизионных и корпусных тактических учениях, прошедших в феврале – марте 1937-го в КВО, БВО и ОКДВА. В 105-й стрелковой дивизии ОКДВА штабы на них связь вообще не организовывали, а штаб 72-го стрелкового полка «ударной» 24-й стрелковой дивизии КВО на штабном учении в конце января со спокойной душой переходил на новый КП… до того, как там будут развернуты средства связи!

Отмеченное летом 1939-го – и в том числе на Халхин-Голе – нежелание советских штабов использовать для управления войсками в бою радиосвязь также нельзя отнести к последствиям репрессий. Еще и на пресловутых Киевских маневрах 1935 г. при каждом перемещении штабов связь их с войсками терялась из-за того, что штабисты не использовали радиостанции, смонтированные на автомобилях (и могущие работать и на ходу). Случаи нежелания использовать в ходе боя все имеющиеся средства связи, стремления «базироваться только на один» ее вид (на телефон)84 – т. е. все того же нежелания пользоваться радио – еще и в «дорепрессионном» 1936-м отмечались даже в частях передового БВО и с минуты на минуту могущей вступить в бой ОКДВА. Командир 110-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии БВО на тактическом учении в октябре 1936-го использовал личный состав своего штаба точно так же, как и Г.К. Жуков на Халхин-Голе – в качестве ординарцев, т. е. вместо радиосвязи! В передовом же КВО, согласно его отчету о Шепетовских маневрах 12–15 сентября 1936 г., «радиосвязь не заняла подобающего ей места в управлении частями и подразделениями»85 настолько, что штаб 15-й механизированной бригады, располагавший не одной радиостанцией и являвшийся штабом подвижного рода войск, доводил до частей приказ на удар по дивизии «противника» при помощи… делегатов связи! Причем в качестве последних – опять-таки как и у Г.К. Жукова на Халхин-Голе – использовались командиры штаба… В ОКДВА «использование штабами всех видов средств связи», т. е. прежде всего использование радио, согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. было «недостаточным» и накануне чистки РККА.

Характерные для советских штабов лета 39-го – и в том числе для штаба 57-го особого корпуса – несколоченность и отсутствие взаимной информации между отделами и отделениями также появились не после чистки РККА. Так, в ОКДВА плохо налаженным обменом информацией между своими подразделениями штабы отличались и в 35-м (когда это признал даже отчет армии за этот год), а частичной или полной несколоченностью – и в 36-м (когда она была зафиксирована практически во всех штабах частей и соединений, о выучке которых нам удалось обнаружить достоверную информацию). В другом крупнейшем округе (КВО), даже согласно его «отлакированному» годовому отчету от 4 октября 1936 г., увязка и взаимодействие в работе между главнейшими отделениями штабов соединений были «недостаточными» (читай: неудовлетворительными.) и в 36-м^86. Штабы батальонов и полков, как констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., еще и перед самым началом чистки РККА «не сколачивались» во всей Красной Армии;87 в передовом БВО тогда были недостаточно сколочены и штабы механизированных бригад, а о положении в тогдашних штабах ОКДВА красноречиво свидетельствует заявление командира 21-й стрелковой дивизии комбрига И.В. Боряева на партсобрании управления и штаба дивизии 19 февраля 1937 г. Даже после того, как начальник 1-й части штадива констатировал, что «штаб полностью не сколочен», а взаимная информация между отделами отсутствует, Боряев все-таки отметил, что штадив-21 «по своей работе и культурности, несомненно, стоит выше штабов» своих полков «и многих других», которые он, Боряев, знает!88

То же и с низким качеством штабной документации. Летом 39-го «содержание и техническое оформление всей документации» советских штабов было «исключительно низким», но в передовом КВО небрежность составления штабных документов констатировалась и в 35-м – и не проверяющими, а постоянно стремившимся приукрасить действительность годовым отчетом округа от 11 октября 1935 г. В самом деле, штаб 7-й стрелковой дивизии допустил тогда в одном документе 18 грамматических и 54 профессиональные ошибки, штаб «ударной» 44-й стрелковой перед Киевскими маневрами 1935 г., даже имея на составление приказа на прорыв укрепленной полосы несколько дней (а не часов, как на войне), составил его «исключительно небрежно». А штабисты элитной же 24-й стрелковой в том же сентябре 1935-го дальнейшую задачу дивизии со спокойной душой сформулировали в приказе так: «В дальнейшем – дальнейшая задача»…89 В ОКДВА первые же проверенные штабы демонстрировали «небрежность и неумелость в нанесении обстановки на карту» и в январе 36-го^90, а в БВО в июле и плохо оформленные карты, и плохо отработанные донесения представили все батальонные штабы, проверенные УБП РККА в «ударной» (!) 2-й стрелковой дивизии… Во всех освещаемых с этой стороны источниками войсковых штабах КВО, БВО и ОКДВА (из состава 21-й, 24-й, 37-й, 52-й, 69-й и 96-й стрелковых дивизий) качество штабной документации было невысоким и накануне чистки РККА – в феврале – июне 37-го…

Б. Артиллерийские

Введенные в научный оборот источники содержат информацию лишь о тактической выучке дравшихся на Халхин-Голе командиров-артиллеристов. Эта выучка оказалась явно неудовлетворительной. «Артиллерия, – свидетельствовал участвовавший в написании аналитического труда о халхин-гольских боях В.А. Новобранец, – не взаимодействовала с пехотой, не оказывала ей эффективной поддержки в наступлении»91. «В нашей артиллерии полная неразбериха, путаница с огнем», – утверждал после июльских боев и один из тех, кому довелось «взаимодействовать» с артиллеристами – комиссар 5-й стрелково-пулеметной бригады Жуков^92.

Но «неразбериха и путаница с огнем» для советской артиллерии была характерна и в 35-м. Выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, А.И. Егоров отметил, что в артдивизионах и артгруппах «не отработано управление огнем»93, а ведь основным звеном в системе взаимодействия артиллеристов с пехотой был именно дивизион, практически это взаимодействие осуществлялось именно на уровне дивизиона! Кроме того, управление огнем артдивизиона и артгруппы «есть основа управления огнем массированной артиллерии», а без сосредоточения огня по наиболее сильным узлам сопротивления артиллерия тоже не может оказать пехоте «эффективной поддержки в наступлении»…

Как видно из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», «тактическая работа» артдивизионов «совместно с пехотой» была «слабой стороной подготовки» комсостава советской артиллерии и в 36-м^94. В обоих артполках передового БВО, по которым сохранилась соответствующая информация за тот год (33-м и 37-м), штабы дивизионов в бою управляли огнем «несколько хуже», чем «удовлетворительно»95 или были не сколочены (и, значит, должны были допускать все ту же «неразбериху и путаницу с огнем»). Так же должны были обстоять дела и в передовом КВО и в ОКДВА. Ведь даже безбожно приукрашивавший действительность годовой отчет КВО от 4 октября 1936 г. был вынужден признать, что командир артдивизиона «еще не может быть признан хорошо подготовленным» (и что соответственно готовность дивизионов «к управляемому огню» слабовата)96. Управление огнем дивизиона – и соответственно взаимодействие с пехотой – в 36-м не удалось отработать и в ОКДВА…

Как следует из выступления К.Е. Ворошилова на Военном совете 27 ноября 1937 г., «взаимодействие артиллерии с пехотой и другими родами войск» в РККА «оставалось слабым» и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. Комсостав артиллерии «всех степеней», подтверждает приказ комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г., «не отработал главнейших вопросов взаимодействия» с пехотой, конницей и танками. Фактически в том же самом расписались и составители отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. Штабы артдивизионов, отметили они, подготовлены «неудовлетворительно», а действия орудий сопровождения пехоты и танков (т. е. прежде всего действия командиров орудий) вообще являются самым слабым местом взаимодействия родов войск…97

Сведений о выучке сражавшихся на Халхин-Голе командиров инженерных войск и войск связи во введенных на сегодняшний день в научный оборот источниках нет.

2. ВОЙСКА

Что касается выучки дравшихся на Халхин-Голе бойцов и подразделений, то вышеназванные источники содержат информацию только по одному роду войск – пехоте.

Одиночный боец пехоты на Халхин-Голе систематически проявлял неумение вести ближний бой. Ведь и в июне и в июле 1939 г. приказы Г.К. Жукова требовали научить бойца чуть ли не всем элементам этого боя: «умению скрытно переползать», «технике перебежек и переползаний», «накапливанию для атаки», «быстрой и решительной атаке», «хорошему владению штыком и гранатой»98. Судя по первому из этих приказов, ставившему также задачу научить бойца «при малейшей остановке зарываться в землю»99, по крайней мере, в майских боях пехота 57-го корпуса плохо владела и навыками самоокапывания (или же не была приучена к необходимости окапываться).

Выучка же подразделений, по крайней мере в ряде халхин-гольских соединений, была откровенно неудовлетворительной. Так, июльские бои показали, что 603-й стрелковый полк 82-й стрелковой дивизии (единственный из ее состава, который успел поучаствовать в этих боях) и 5-я стрелково-пулеметная бригада «абсолютно не сколочены и не обучены», а вдобавок еще и «малоустойчивы»100. В ночь с 11 на 12 июля 1939 г. два батальона 603-го полка дважды без приказа уходили с позиций; «полк пытался даже бунтовать», а 13 июля в панике побежал от японской роты и побросал почти все оружие. После того как его удалось остановить, в нем оказалось всего 4 станковых и 3 ручных пулемета (из соответственно 54 и 87, положенных по штату)101.Фактически необученной была и вся 82-я стрелковая дивизия, решение об отправке которой для участия в локальном конфликте заслуживает сравнения с вредительством. Перед отправкой на Халхин-Гол, в июне 1939-го, 82-я была отмобилизована, т. е. пополнена до штата военного времени приписанными к ней военнообязанными, в результате чего небольшое число ее кадровых красноармейцев растворилось в массе приписников, многие из которых вообще никогда не проходили военной подготовки. По сведениям беседовавшего потом с бойцами 82-й писателя К.М. Симонова, они «попали в эту дивизию, так и не начав еще ничему обучаться». Даже «владеть винтовкой» их учили «уже по дороге на Халхин-Гол, в вагоне»!102

Но ведь вести ближний бой пехота РККА плохо умела и до репрессий! Так, из шести стрелковых дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА (21-й, 27-й, 37-й, 40-й, 44-й и 51-й), по которым сохранились материалы проверок в марте – июне 1935 г. их бойцов на тактических занятиях, в четырех «техника перебежек и переползаний» и «умение скрытно переползать» оказались слабыми, а в пятой (27-й, ближний бой в которой вообще сводили к «распоясыванию»103) отсутствовали совсем. Согласно докладу политуправления КВО от 5 мая 1936 г., технику перебежек в этом передовом (!) округе не освоили и тогда, и даже к концу 36-го «вопросы ближнего боя» (как признал даже старательно замазывавший недостатки годовой отчет КВО от 4 октября 1936 г.) находились там лишь «в стадии освоения»!104 Из пяти стрелковых дивизий передового БВО, о тактической выучке бойцов которых в 1936 г. сохранились конкретные сведения (2-й, 33-й, 37-й, 48-й и 81-й), технику перебежек и переползания плохо отработали в четырех, а бросок в атаку – в двух. «Ударная» (!) 2-я стрелковая на Белорусских маневрах 1936-го вместо ближнего боя вообще демонстрировала такое же «распоясывание», что и 27-я в марте 1935-го…

«Твердых навыков в перебежках, переползании» боец-пехотинец РККА, как видно из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., не имел и в последние перед началом чистки РККА месяцы; «не отработал» он тогда и штыковой бой^105. И действительно, в обеих стрелковых дивизиях КВО, о выучке одиночного бойца-пехотинца в которых в тот период сохранились сведения (24-й и 96-й), дела тогда обстояли именно так («неумело» там метали и гранаты). «Необходимых навыков в передвижении и перебежках» не имели тогда и пехотинцы БВО; показательно также, что в единственном стрелковом корпусе этого округа, от которого сохранилась документация за 1937 год (23-м), «слабым местом» в подготовке бойца был и штыковой бой. А отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. указал, что у бойцов дальневосточной пехоты «совершенно отсутствуют» всякие «навыки и практические сноровки в искусстве ведения ближнего боя» – и в работе штыком и гранатой, и в броске в атаку, и в бою в траншее и др.106.

Самоокапывание у красноармейцев-пехотинцев также было не в почете и до чистки РККА. Что «лопата во время наступления нередко применяется слабо» – это отмечалось и в выступлении А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря 1935 г.107; на Киевских маневрах 1935-го самоокапыванием пренебрегали даже в элитной 24-й стрелковой дивизии… Из пяти стрелковых дивизий передового БВО, о выучке пехоты которых в 1936 г. сохранилась информация (2-й, 33-й, 37-й, 48-й и 81-й), бойцы не были приучены окапываться на поле боя в трех, а в «дорепрессионной» первой половине 1937-го «необходимых навыков» в самоокапывании не имели пехотинцы всего этого округа (это указание годового отчета БВО от 15 октября 1937 г.108 подтверждается, как мы видели в главе 3, приказами по 23-му стрелковому корпусу – единственному в округе, от которого сохранилась документация за указанный период). «Редко и неумело» применялась тогда лопата и в передовом же КВО^109 (это свидетельство приказа комвойсками округа № 0100 от 22 июня 1937 г. опять-таки подтверждают приказы по обеим стрелковым дивизиям КВО, от которых сохранилась документация за первую половину 1937-го, – 24-й и 96-й).

Безобразная выучка приписного состава стрелковых дивизий также отличала и «предрепрессионную» РККА. Это показала, например, проведенная в мае – июне 1937 г. пробная мобилизация второочередных 129-й стрелковой дивизии и нескольких стрелковых полков, развернутых из кадра соответственно 61-й стрелковой дивизии Приволжского военного округа и 8-й стрелковой дивизии БВО. Те из влитых в этот кадр приписников, которые, подобно пополнившим летом 1939-го 82-ю дивизию, прошли лишь «вневойсковую подготовку» (т. е. не служили даже в переменном составе территориальных частей), совершенно так же, как и в 1939-м, «почти не отличались от необученных», а «остальные бойцы» «многое сильно перезабыли»… Выучка приписного младшего комсостава в 129-й дивизии «почти не выделялась от [так в документе. – А.С.]» выучки рядовых красноармейцев, «получивших подготовку в кадровых частях». В полках, развернутых из 8-й дивизии, она тоже была «в большинстве своем неудовлетворительна» – настолько, что, по заключению председателя поверочной комиссии, начальника отделения боевой подготовки инспекции пехоты РККА полковника К.А. Коваленко, «не обеспечивала организацию и проведение современного боя стрелковыми подразделениями»…110

Бойцы приписного состава 6-й стрелковой дивизии МВО, даже пройдя 6—20 июня 1937 г. учебный сбор, не только плохо отработали наблюдение за противником, самоокапывание, маскировку и применение к местности в наступательном бою и приемы штыкового боя, но и нетвердо знали свое место в боевом порядке отделения в наступлении. И это при том, что военной подготовки среди них не имело только 5 процентов!111 Так же выглядели после прошедшего в те же дни сбора и приписники пехоты 55-й стрелковой дивизии МВО, хотя и среди них процент «вневойсковиков» не превышал 5,8. «[…] В основной массе рядовой состав имеет слабую военную подготовку, – заключил проверявший 55-ю помощник начальника 3-го отделения УБП РККА полковник Свечин. – Отсутствуют знания материальной части оружия, строевая выправка, умение применяться к местности, знание обязанностей бойца в бою и т. д.»112.

Бойцы 603-го полка 82-й дивизии в июльских боях на Халхин-Голе выказали, как мы видели, полное отсутствие дисциплины и воинского духа – но столь же мало походили они на солдат и в «дорепрессионном» 1935-м (когда 603-й полк был еще 246-м). Выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, командующий войсками Уральского военного округа, в который входила 82-я дивизия, И.И. Гарькавый прямо расписался в том, что его войска фактически не являются еще регулярной армией: еще только предстоит, признал он, «воспитать в них боевой дух, привить строевую выправку, твердый внутренний порядок и дисциплину»!113

Несколоченность и необученность кадровых стрелковых соединений – таких, как халхин-гольская 5-я стрелково-пулеметная бригада – также встречалась и в «дорепрессионной» РККА. Так, проинспектировав в октябре 1936 г. ряд стрелковых дивизий ОКДВА, комбриг К.Д. Голубев из УБП РККА констатировал, что 39-я «в целом является в боевом отношении удовлетворительно сколоченным и боеспособным соединением лишь в части подготовки учебных подразделений и штабов», 40-я тоже «является удовлетворительно подготовленным в боевом отношении соединением лишь в части штабов и учебных батальонов, танкбата, батальона связи и разведывательного батальона», 92-я «боеспособна только своими первыми эшелонами» (учебными подразделениями), а в 59-й даже и эти подразделения – занимавшиеся летом не строительством (как остальные), а боевой подготовкой – являются «НЕБОЕСПОСОБНЫМИ» (а значит, небоеспособна и дивизия в целом). А обследовавший в том же месяце 66-ю стрелковую дивизию той же армии помощник инспектора пехоты РККА комбриг А.А. Коробков заключил, что и она пока что «не может быть полноценной боевой единицей»114.

* * *

Проанализированные нами выше документы и факты подтверждают правоту В.А. Новобранца, писавшего, что халхин-гольская «победа, о которой мы прокричали на весь мир, была пирровой победой», что «мы победили не умением, а численным превосходством» – прежде всего в танках и артиллерии^115. (Еще одним аргументом в пользу такого вывода служит соотношение боевых потерь: если японцы, по их данным, потеряли убитыми, умершими от ран и ранеными 17 895 (по другим данным, 17 857) человек, то советские войска – 23 662; убитых и умерших от ран и (sic!) болезней у японцев оказалось 9471, а у советской стороны – 9571^116.) Однако почти все эти факты и документы введены в научный оборот (В.Г. Красновым, В.О. Дайнесом и Б.В. Соколовым) лишь в последнее десятилетие и традиционную оценку действий советских войск на Халхин-Голе как блестящих (или, по крайней мере, не заслуживающих серьезных упреков) поколебать не смогли до сих пор. А поскольку действия считались блестящими, вопрос о влиянии на них репрессий 1937–1938 гг. не ставился. Но так или иначе из изложенного в этом разделе явствует, что влияние это было нулевым, что выучка советских войск, сражавшихся летом 1939-го на Халхин-Голе, была такой же, что и выучка «предрепрессионной» РККА (во всяком случае, не хуже)…

Заканчивая этим тезисом, позволим себе предложить в качестве наглядной его иллюстрации выдержку из доклада заместителя начальника Штаба РККА В.Н. Левичева об итогах инспекции им в октябре 1934 г. 36-й стрелковой дивизии – той, что в 1939-м провоевала на Халхин-Голе дольше всех других соединений. Две штабные игры, проведенные с ее комсоставом 26 и 27 октября 1934 г., показали, что даже комдив-36 М.С. Хозин в «обстановке развернувшегося боя» разобраться не смог. («Несомненно, – отмечал Левичев, – тут сказывается привычка к схеме, к традиции, к упрощенной форме».) Точно так же и «весь остальной» комсостав дивизии – «не исключая и только что окончивших академиков [выпускников Военной академии РККА имени М.В. Фрунзе. – А.С.]» – «на обеих играх показал по меньшей мере отсутствие навыков в уменье оценивать обстановку в соответствии с фактическим положением, в уменье сформулировать задачи своим частям и т. д. Ответы в преобладающем большинстве случаев были нечетки, неясны, витиеваты […]». Написанные командирами письменные приказы «по главнейшему решению сторон» окончательно «подтвердили» «совершенно недостаточное тактическое развитие комсостава». «Было бы еще простительно, – подчеркнул инспектирующий, – если бы люди лучше действовали на поле с войсками, но, учитывая и маневры, приходится сделать вывод, что в тактическом отношении командные кадры 36 с[трелковой] д[ивизии] далеко не на высоте» современных требований (и это при том, что они «обладают соответствующим общим развитием, были на всякого рода курсах»…). Посредственными тактиками проявили себя тогда и командиры полков Знамеровский и (в меньшей степени) Т.В. Давыдов…117 Понимая, что с конца 34-го до середины 37-го многое могло измениться к лучшему, позволим себе все-таки усомниться в том, что «предрепрессионные» командиры полков 36-й дивизии действовали бы на Халхин-Голе лучше, чем их преемник – командир 149-го стрелкового полка (до 1939 г. – 108-й стрелковый) И.М. Ремизов, и что командиры, еще осенью 1934-го обладавшие «совершенно недостаточным тактическим развитием», действовали бы на Халхин-Голе лучше, чем их проявлявшие там безынициативность преемники…

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Краснов В.Г. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. Документы. Мнения. Размышления. М., 2000; Дайнес В.О. Жуков. М., 2005.

2 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 93.

3 Цит. по: Там же. С. 112.

4 Там же. С. 98.

5 Цит. по: Там же. С. 106, 107.

6 К 110-летию со дня рождения генерал-майора М.А. Кузнецова // Военно-исторический архив. 2006. № 10. С. 134.

7 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993. С. 84.

8 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 171; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 4.

9 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

10 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 70.

11 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.

12 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 117.

13 Там же. Л. 116.

14 Там же. Л. 166.

15 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 90.

16 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 64.

17 Там же. Д. 203. Л. 61; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 85 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 85); Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 10.

18 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 107.

19 Цит. по: Там же. С. 105.

20 Желтов И., Павлов И., Павлов М. Указ. соч. С. 42.

21 Барятинский М., Коломиец М. Легкие танки БТ-2 и БТ-5 // Бронеколлекция. 1996. № 1. С. 25

22 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 151–152. Приведенный текст первого издания мемуаров Жукова (мы цитируем его по выпущенному в 1971 г. дополнительному тиражу этого издания) был сохранен и в существенно дополненном (как утверждается, по рукописи автора) десятом издании (Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. 10-е изд. М., 1990. Т.1. С. 246).

23 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 95. По Дайнесу, это донесение датировано 9 июня, однако в свой первый бой 11-я легкотанковая пошла только 3 июля. Да и из дальнейшего текста донесения видно, что речь идет именно об июльском «Баин-Цаганском побоище»: «около половины танков БТ» в 11-й легкотанковой было выведено из строя именно в результате атаки 3 июля (см. прим. 27к настоящей главе). Кроме того, именно полковник И.М. Афонин был первым советским командиром, обнаружившим, что японцы переправились через Халхин-Гол и заняли гору Баин-Цаган. Соответственно использовать его в качестве информатора при подготовке к атаке на «мощную противотанковую оборону» и Жукову и командиру 11-й легкотанковой бригады комбригу М.П. Яковлеву (согласно донесению, Афонин информировал непосредственно Яковлева) был резон именно в июле, накануне Баин-Цаганского сражения.

24 Симонов К.М. Заметки к биографии Г.К. Жукова // Военно-исторический журнал. 1987. № 6. С. 49.

25 См.: Кондратьев В. Халхин-Гол. Война в воздухе. М., 2002. С. 19.

26 Симонов К.М. Заметки к биографии Г.К. Жукова. С. 49.

27 Барятинский М., Коломиец М. Легкие танки БТ-2 и БТ-5. С. 25.

28 Коломиец М.В. Броня на колесах. История советского бронеавтомобиля 1925–1945. М., 2007. С. 271–272.

29 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 106.

30 К 110-летию со дня рождения генерал-майора М.А. Кузнецова. С. 134–135.

31 Цит. по: Барятинский М., Коломиец М. Легкий танк БТ-7 // Бронеколлекция. 1996. № 5. С. 19.

32 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

33 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 18 об.

34 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7.

35 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

36 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

37 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27.

38 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16.

39 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.,11.

40 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 204. Л. 58.

41 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 24 об.

42Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 331.

43 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999. С. 344.

44 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 97.

45 Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 156–157.

46 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 95.

47 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 357, 40.

48 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 67; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 6.

49 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

50 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 363.

51Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 83.

52 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 73.

53 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 9, 11.

54 Там же. Д. 584. Л. 26 об.; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

55 Цит. по: Савин А.С., Вартанов В.Н. Там вдали у реки… (К 50-летию разгрома японских агрессоров в районе реки Халхин-Гол) // Военно-исторический журнал. 1989. № 9. С. 67.

56 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 94–95, 93.

57 Цит. по: Савин А.С., Вартанов В.Н. Указ. соч. С. 67.

58 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 105.

59 Цит. по: Там же. С. 111.

60 К 110-летию со дня рождения генерал-майора М.А. Кузнецова. С. 135.

61 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 110–111.

62 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33.

63 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 362.

64 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

65 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 170; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169; Д. 2611. Л. 75; Ф. 1293. Оп. 3. Д. 12. Л. 276.

66 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

67 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7.

68 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

69 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 152; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 620. Л. 3.

70 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16; Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

71 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. С. 344; РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 70.

72 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

73 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 174.

74 Там же. Д. 185. Л. 18, 22.

75 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

76 Там же. Л. 83.

77 Там же. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

78 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 147.

79 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 17.

80 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 39.

81 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 121.

82 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11 и об.

83 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 588. Л. 226.

84 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 48, 67.

85 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 585–586.

86 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 72.

87 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

88 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 7. Л. 5 об., 6, 9.

89 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 196. Л. 100; Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 181.

90 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 64 об.

91 К 110-летию со дня рождения генерал-майора М.А. Кузнецова. С. 134–135.

92 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 112.

93 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

94 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

95 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 75.

96 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 91, 92.

97 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 317; РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2); Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 25, 33 об.

98 Цит. по: Дайнес В.О. Указ. соч. С. 98, 111.

99 Цит. по: Там же. С. 98.

100 Цит. по: Там же. С. 105.

101 Там же. С. 104, 109; РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 1. Л. 50.

102 Симонов К.М. Далеко на востоке. Халхин-гольские записи // Собр. соч. В 6 т. Т. 6. М., 1970. С. 494.

103 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 75 об.

104 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 87.

105 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

106 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 169, 170; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26.

107 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

108 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169.

109 Там же. Д. 2511. Л. 249 об. (1 об.).

110 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 98, 62, 99, 63, 60.

111 Там же. Л. 32.

112 Там же. Л. 10, 9.

113 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 71.

114 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 582. Л. 6, 17, 31–32, 50, 60.

115 К 110-летию со дня рождения генерал-майора М.А. Кузнецова. С. 135.

116 Подсчитано по: Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши в зеркале эпохи. Мн., 2000. С. 140, 141; Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. М., 1993. С. 79; Россия и СССР в войнах ХХ века. Статистическое исследование. М., 2001. С. 177. В последних двух изданиях в число советских раненых (15 251 человек) включены и умершие от ран в госпиталях (вместе со скончавшимися там же от болезней таких набралось 1160 человек).

117 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 200. Л. 8–6 (листы дела пронумерованы по убывающей).

Глава 5

В КАМПАНИИ ПРОТИВ ПОЛЬШИ (сентябрь – октябрь 1939 г.)

Эта кампания началась 17 сентября 1939 г. вторжением войск БОВО и КОВО в принадлежавшие Польше Западную Белоруссию и Западную Украину. Объединенные в:

– 3-ю, 11-ю, 4-ю и 10-ю армии, конно-механизированную группу и отдельный (до 21 сентября) 23-й стрелковый корпус Белорусского фронта и

– Шепетовскую, Волочискую и Каменец-Подольскую армейские группы (18–24 сентября они были переименованы в Северную, Восточную и Южную армейские группы, а 24–28 сентября – в 5-ю, 6-ю и 12-ю армии) Украинского фронта (из 12-й армии 28 сентября выделили кавалерийскую армейскую группу),

эти войска получили задачу нанести удары по польским войскам, разгромить их и выйти на определенные рубежи. Впрочем, на востоке Польши, которая с 1 сентября вела войну с Германией, сколько-нибудь значительных военных сил развернуто не было, а польские войска, отходившие сюда с запада, были деморализованы быстрым захватом половины страны немцами. Некоторых польских офицеров дезориентировало то обстоятельство, что формального объявления войны со стороны СССР так и не последовало; наконец, отданный поздно вечером 17 сентября приказ главнокомандующего польской армии маршала Э. Рыдз-Смиглы нацеливал польские войска не на отражение советского вторжения, а на отход в Румынию и Венгрию. Поэтому организованного сопротивления в масштабах всего театра военных действий, осуществляемого по единому плану и под единым руководством, советские войска не встретили. Бо́льшая часть вошедших в соприкосновение с ними польских войск без боя сдалась в плен, и польская кампания РККА 1939 г. свелась к маршам, приему военнопленных и лишь эпизодическим боям – с целью разгрома все-таки оказавших сопротивление гарнизонов городов и укрепрайонов и пресечения попыток отдельных польских группировок прорваться в Румынию, Венгрию, Литву и центральные районы Польши… Наиболее серьезные бои развернулись главным образом на стыке Украинского и Белорусского фронтов, в северной Волыни, Полесье и Подляшье – в Сарненском укрепрайоне (19–20 сентября), под Навузом (Навозом, севернее Луцка, 21–22 сентября), за форт «Сикорский» Брестской крепости (22 и 26 сентября), под Шацком (восточнее Влодавы, 28–29 сентября), севернее и северо-восточнее Парчева (29–30 сентября) и под Вытычно в районе Влодавы (1 октября). В основной части полосы Белорусского фронта только после упорных боев были взяты Вильно (18–19 сентября) и Гродно (20–22 сентября), а в основной части полосы Украинского заметными стали бои под Сутковице (севернее Самбора) в Галиции (27 сентября) и в районе Янова (Янува-Любельски) на Люблинщине (30 сентября – 1 октября). Наличие польских сил перед войсками Белорусского и Украинского фронтов фиксировалось до 7 октября 1939 г.

Документы и факты, введенные к настоящему времени в научный оборот отечественными исследователями, содержат крайне мало материала для оценки выучки участвовавших в Польском походе бойцов и подразделений, а из командиров и штабов освещают прежде всего танковые. Правда, танкисты (а к действиям против Польши была привлечена половина танковых соединений РККА – два танковых корпуса и 12 отдельных танковых бригад) в этой кампании сыграли, пожалуй, основную роль. Так или иначе, определенные выводы можно сделать и из опубликованных материалов.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ (общевойсковые, пехотные и танковые)

Оперативно-тактическое мышление. Нельзя не обратить внимание на решительные и инициативные – в духе «войны моторов» – действия ряда командиров соединений. Так, 17 сентября, стремясь упредить поляков в занятии Барановичского укрепрайона, но испытывая нехватку горючего, командир 29-й легкотанковой бригады 4-й армии Белорусского фронта комбриг С.М. Кривошеин приказал третьим ротам своих танковых батальонов отдать весь наличный бензин первым и вторым ротам и с оставшимися в двухротном составе батальонами все-таки совершил 40-километровый бросок и занял Барановичи. 18 сентября подобное же решение принял командир 2-го кавалерийского корпуса Волочиской армейской группы Украинского фронта командарм 2-го ранга О.И. Городовиков. Столкнувшись не только с нехваткой бензина для танков, но и с необходимостью дать отдых конскому составу, он организовал передачу всего оставшегося горючего двум из шести своих танковых частей – 32-му танковому полку 5-й кавалерийской дивизии и сводному танковому батальону 24-й легкотанковой бригады, – посадил на броню их БТ-2, БТ-5 и БТ-7 спешенных кавалеристов и силами этого импровизированного «мотоотряда» все-таки начал выполнять полученный им приказ выдвинуться форсированным маршем ко Львову. 20 сентября аналогичное распоряжение – слить весь оставшийся бензин в баки 43 из 234 своих БТ-7 и благодаря этому все-таки выполнить приказ о броске от Волковыска на Сокулку – отдал комбриг А.В. Куркин – командир 2-й легкотанковой бригады 15-го танкового корпуса конно-механизированной группы Белорусского фронта… Правда, риск, обусловливаемый дроблением сил и опасностью оказаться по выполнении задачи с сухими баками (и соответственно с обездвиженными танками), в Польском походе сводился к минимуму отсутствием серьезного сопротивления со стороны противника. (Это учитывал, в частности, командир 6-го кавалерийского корпуса той же конно-механизированной группы комдив А.И. Еременко, когда формировал свои довольно слабые «мотоотряды» уже вечером первого дня кампании.)

В то же время в обстановке реального боя советские командиры слишком часто демонстрировали весьма слабое тактическое мышление. Достаточно проанализировать (по изложению М.И. Мельтюхова^1) их действия в самых крупных полевых боях с польскими войсками, проходивших на рубеже сентября и октября в Полесье и Подляшье. Так, 27 сентября 52-я стрелковая дивизия 5-й армии Украинского фронта двигалась от Малориты (юго-восточнее Бреста) на Влодаву с задачей не допустить прорыва польской оперативной группы «Полесье» на левый берег Западного Буга^2. Следовательно, комдив-52 полковник И.Н. Руссиянов должен был ориентироваться на встречу с крупными силами активного противника – и держать дивизию в соответствующей группировке. Однако в голове сил, двигавшихся на Влодаву, оказался… 28-й отдельный саперный батальон. Будучи 27 сентября обстреляны на подступах к городу, саперы, естественно, не смогли заменить пехоту и стали отходить. Наткнись батальон на более крупные и более активные силы (вроде тех, что столкнулись на следующий день с 52-й дивизией в районе Шацка), он был бы, безусловно, разгромлен…

К борьбе с многочисленным и действующим по-боевому противником должен был быть готов и комсостав наступавшей правее 52-й, от Коденя (южнее Бреста) на Парчев, 143-й стрелковой дивизии корпуса 4-й армии Белорусского фронта. Однако, когда в ночь на 29 сентября ее разведбатальон столкнулся у Гуры Пуховой и Яблони (северо-восточнее Парчева) с располагавшими артиллерией (т. е. явно серьезными) силами поляков, комдив-143 комбриг Д.П. Сафонов начал вводить свои войска в бой по частям – сначала выслал на помощь разведчикам… стрелковую роту и взвод 45-мм пушек противотанкового дивизиона, а затем, когда разведбатальон был атакован еще одним польским отрядом из состава прорывавшейся к Висле 60-й пехотной дивизии группы «Полесье», – 1-й батальон 635-го стрелкового полка с 1-м дивизионом 287-го артиллерийского. Точно так же действовал и комполка-635 майор Н.А. Шварев. В результате бой затянулся до ночи на 30 сентября, а выбить противника из Яблони все равно удалось только после сосредоточения всех наличных сил 635-го полка…

Командир двинутого под Влодаву на помощь 52-й дивизии 253-го стрелкового полка 45-й стрелковой дивизии 5-й армии Украинского фронта утром 1 октября получил от своей разведки весьма полные данные об организации обороны местечка Вытычно, занятого частями Корпуса охраны пограничья из группы генерала В. Орлик-Рюкеманна. Тем не менее он не просто не направил свой 2-й батальон в обход обороняющихся (что заодно отрезало бы им и путь на соединение с польскими войсками в районе Варшавы), не просто атаковал их в лоб, а двинул его прямо в «огневой мешок», устроенный между местечком и восточным берегом озера Вытыцке! Только после провала атаки (на которую явно пришлась бо́льшая часть 132 убитых и раненых, потерянных в тот день под Вытычно 45-й дивизией^3) и отхода поляков перед 1-м батальоном из Вытычно на запад 2-й был направлен наперерез отступавшим…

Ну, а командование 151-го стрелкового полка 8-й стрелковой дивизии 4-й армии Белорусского фронта, «организовывавшее» 22 сентября штурм форта «Сикорский» Брестской крепости, вообще не думало над своими действиями. Оно просто раз за разом, без всякой артиллерийской и инженерной подготовки, бросало пехоту в атаку на валы форта. И это при том, что «Сикорский» (бывший русский «Граф Берг») не только стоял на открытой местности, хорошо простреливавшейся оборонявшими его поляками из маршевого батальона 82-го пехотного полка, но и был опоясан рвом 8—10-метровой глубины!

Не многовато ли примеров слабости тактического мышления было явлено всего в нескольких боях, прошедших в течение десяти дней в одном районе?

Что до инициативных и решительных действий командиров соединений, то в Белорусском округе они имели место и до начала массовых репрессий; правда, нельзя сказать, что это было типичным явлением. На военной игре, проведенной в 20-х числах марта 1935-го в Бобруйске начальником 2-го отдела Штаба РККА А.И. Седякиным с командирами шести соединений БВО (5-го стрелкового корпуса, 4-й и 8-й стрелковых и 4-й кавалерийской дивизий и 3-й и 4-й механизированных бригад), решения пяти из них (всех, кроме комкора-5 С.Е. Грибова) отличались «недостаточной оригинальностью и смелостью в тактическом маневре»4. Трудно сказать, к какому звену относились те «командиры», чьи «инициативные решения» Седякин, по его словам, наблюдал на окружных маневрах и корпусных учениях, прошедших в БВО в сентябре 1935-го^5. Но показательно, что еще в октябре 1936-го на больших тактических учениях под Полоцком из двух командиров механизированных бригад один – комбриг-16 полковник С.Н. Амосов – действовал нерешительно и что еще в первых числах июня 1937-го в 23-м стрелковом корпусе, единственном освещаемом источниками с этой стороны тогдашнем соединении БВО, старший и высший комсостав (т. е. и командиры дивизий) на занятиях с войсками и штабных выходах в поле выказывал «отсутствие решительности и распорядительности […] при неожиданностях (порван мост, колонна подошла к зараженному участку)»6, т. е. в ситуации, похожей на ту, в которой оказался 17 сентября 1939 г. комбриг С.М. Кривошеин…

В Киевском же округе, согласно даже его нещадно «лакировавшим» действительность годовым отчетам об итогах боевой подготовки (в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами) от 11 октября 1935 г. и 4 октября 1936 г., «некоторые» (в действительности, возможно, многие) высшие командиры не обладали «достаточным умением» (в действительности, возможно, совсем не умели) учитывать, планируя операцию, такие факторы, как пространство, время и наличие сил и средств^7. Иными словами, в «предрепрессионном» КВО «некоторые» (а может быть, и многие) высшие командиры не смогли бы принять решение, принятое 18 сентября 1939 г. командармом 2-го ранга О.И. Городовиковым, который как раз учел:

– и пространство (145-километровое расстояние от Тарнополя до Львова);

– и время (Львовом было приказано овладеть уже в ночь на 19 сентября);

– и наличие сил и средств (нехватку бензина и тот факт, что танкам БТ-2 и БТ-5 его и при полной заправке могло хватить не более чем на 200 км)…

Как видим, в ряде случаев командиры соединений в сентябре 1939-го мыслили даже лучше, чем их «дорепрессионные» предшественники! Во всяком случае, регресса по сравнению с «предрепрессионным» периодом оперативно-тактическое мышление высшего комсостава Белорусского и Киевского округов к осени 1939-го отнюдь не претерпело.

Если комдив-52 И.Н. Руссиянов в сентябре 1939-го просто бездумно вел свою дивизию вперед разбросанной перед лицом активного противника, то и тогда у него были предшественники еще и в «дорепрессионном» БВО. Разве не так же бездумно наступали ровно за три года до того, на Белорусских маневрах 1936-го, 5-я и 21-я механизированные бригады? Двигаясь в тылу противника, они даже не организовывали толком разведку, боевое охранение и элементарное наблюдение – словом, шли «вслепую», демонстрировали «огульное, мало осознаваемое по тактическому своему смыслу, движение вперед»…8 А если Руссиянов сознавал возросшую опасность столкновения с активным противником, но не мог психологически перестроиться и отдать соответствующие распоряжения, то тогда его поведение вообще было типичным для комсостава «дорепрессионного» БВО! Ведь, согласно годовому отчету БВО от 15 октября 1937 г., «общим слабым местом» его командиров «продолжало [sic! – А.С.] оставаться» «медленное принятие решений»…9

Неразворотливость комдива-143 Д.П. Сафонова и комполка-635 Н.А. Шварева, которые, столкнувшись с активным, даже обходившим их^10 противником, вводили свои силы в бой по частям среди старшего и высшего комсостава БВО также была распространена и до чистки РККА. Для высшего в 1935 г. она вообще была типична! Ведь «недостаточную смелость в тактическом маневре» командиры соединений – участники упомянутой выше военной игры проявили в точно такой же ситуации, в какой оказались в сентябре 1939-го Сафонов и Шварев – «в условиях скупой информации об общей обстановке», «высокой активности противника, при запаздывании в развертывании значительной части» своих войск и при угрозе «охвата на одном из флангов»!11 На единственной освещаемой источниками военной игре, проведенной с комсоставом войск БВО в 1936 г. (в конце марта, под руководством помощника командира 43-й стрелковой дивизии полковника Д.Д. Тома и в присутствии начальника 3-го отделения 2-го отдела Генерального штаба РККА комбрига П.Д. Мамонова), решения играющих (начальников штабов полков 43-й дивизии) также оказались «крайне осторожны»…12

Сохранившиеся источники не позволяют установить, предпочитали ли «предрепрессионные» командиры полков Киевского округа лобовые удары фланговым, как это сделал 1 октября 1939 г. под Вытычно командир 253-го стрелкового полка (бывший 131-й стрелковый полк 44-й стрелковой дивизии КВО). Но для командиров батальонов такое поведение было там типичным и до чистки РККА. Вряд ли случайно, что в лучше других освещаемом «предрепрессионными» источниками 286-м стрелковом полку 96-й стрелковой дивизии «стремления к маневру во фланг противника» комбаты не проявляли ни в апреле 1935-го (при инспекции дивизии 2-м отделом Штаба РККА), ни в феврале 1937-го (на батальонных учениях и тактических учениях 17-го стрелкового корпуса; «стремления атаковать во фланг» не обнаружили там и комбаты других частей 17-го корпуса, в том числе и из «ударной» (!) 24-й стрелковой дивизии)…13

На откровенно идиотское решение взять долговременное укрепление лобовой атакой пехоты без артиллерийской и инженерной подготовки в Белорусском округе также оказывались способны и «предрепрессионные» командиры. Атакуя 4 октября 1936 г. на больших тактических учениях под Полоцком Полоцкий укрепрайон, комсостав 5-й и 43-й стрелковых дивизий действовал точно так же, как и комсостав 8-й в сентябре 1939-го в Брестской крепости, бросал пехоту на амбразуры бетонных дотов, не дождавшись (ведь наблюдавший эту картину заместитель начальника Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) комбриг М.Н. Герасимов отмечал «безразличное отношение к огню противника»14) их подавления артиллерией и дымовыми завесами. Командир 2-й стрелковой роты 13-го стрелкового полка «ударной» (!) 5-й дивизии старший лейтенант Абдулин дошел в этом умопомрачении до того, что приказал роте… с криком «Ура!» броситься на бетонную коробку в штыки!

Взаимодействие. По окончании Польского похода пришлось признать, что многие командиры танковых соединений оказались «не в состоянии организовать взаимодействие со стрелковыми соединениями»15. Часть командиров соединений – как танковых, так и общевойсковых – вообще не придавала значения необходимости взаимодействия танков с пехотой и артиллерией. Так, 20 сентября командир вышедшей к Гродно 27-й легкотанковой бригады 15-го танкового корпуса конно-механизированной группы (КМГ) Белорусского фронта полковник И.И. Ющук попытался взять город, не дожидаясь пехоты и артиллерии, силами одних лишь 48 танков БТ-7. Танкисты прорвались было в центр Гродно, но, встреченные там огнем не подавленных отсутствовавшей советской артиллерией противотанковых пушек и не уничтоженными отсутствовавшей советской пехотой «бутильерами» (метателями бутылок с зажигательной смесью), вынуждены были отойти за Неман, в южную часть города. Да и эту последнюю удалось удержать лишь благодаря подходу двух батальонов 119-го стрелкового полка 13-й стрелковой дивизии 5-го стрелкового корпуса, входившего в ту же КМГ. А овладеть (22 сентября) всем городом – только после подхода и ввода в бой еще шести батальонов пехоты (20-й мотострелковой бригады 15-го танкового корпуса и двух батальонов 101-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии 5-го стрелкового корпуса) и нескольких батарей артиллерии…

Вина за отсутствие элементарного взаимодействия родов войск в начале боев за Гродно ложится и на командира 15-го танкового корпуса комдива М.П. Петрова, получившего от командования КМГ приказ взять Гродно во взаимодействии с моторизованными отрядами 4-й и 13-й стрелковых дивизий (т. е. с упомянутыми выше четырьмя стрелковыми батальонами 101-го и 119-го стрелковых полков), но так и не сумевшего скоординировать действия своих танковых бригад и этих мотоотрядов.

Командующий подвижной группой 3-й армии Белорусского фронта общевойсковой командир комбриг П.Н. Ахлюстин, хоть и сформировал 18 сентября для поддержки направляемой им на Вильно танковой группы полковника Ломако моторизованную группу в составе 700 посаженных на грузовики конников 24-й кавалерийской дивизии, отправил танки и бронеавтомобили, не дождавшись готовности мотогруппы к маршу, без пехоты! Мотогруппа подошла к Вильно только около полудня 19 сентября, когда передовой отряд Ломако – танки 25-й легкотанковой бригады – вел бой в городе уже более шести часов. Из-за отсутствия пехоты он лишь с огромным трудом, только после более чем двухчасового боя и потери четырех Т-26^16 и только при поддержке пробившегося навстречу 8-го танкового полка 11-й армии смог овладеть Зеленым мостом, через который лежал путь в центр Вильно и который прикрывался всего тремя противотанковыми пушками…

Из одних лишь танков (танковых батальонов 2-й и 100-й стрелковых дивизий и бронетанковой роты разведбатальона 2-й дивизии)17 был составлен и выброшенный 19 сентября на Лиду передовой отряд 16-го стрелкового корпуса 11-й армии Белорусского фронта. Без пехоты и артиллерии этим нескольким десяткам Т-26 и Т-37 с огромным трудом, только после двухчасового боя и при поддержке вооруженных местных жителей-белорусов, удалось разбить встреченный ими 20 сентября под Скиделем (юго-восточнее Гродно) польский отряд силой всего в 200 человек…

Были, однако, и примеры противоположного свойства. Так, комкор 2-го кавалерийского О.И. Городовиков посадил на броню двинутых им 18 сентября на Львов танков 600 спешенных кавалеристов (т. е. хоть и формальный, но эквивалент стрелкового батальона), комбриг 2-й легкотанковой А.В. Куркин придал выброшенному им 20 сентября на Сокулку танковому батальону мотострелковую роту и взвод противотанковых пушек. А командир 3-го кавалерийского корпуса 11-й армии комдив Я.Т. Черевиченко, получивший 18 сентября приказ на взятие Вильно, включил в сформированную им для выполнения этой задачи мотомеханизированную группу не только 6-ю легкотанковую бригаду^18 и сводную танковую бригаду из 7-го и 8-го танковых полков соответственно 7-й и 36-й кавалерийских дивизий, но и два спешенных и посаженных на грузовики кавалерийских полка, а также два стрелковых батальона в качестве танкового десанта. В Вильно советских танкистов встретили те же «бутильеры» и те же противотанковые пушки, что и в Гродно, но если при взятии Гродно было подбито и сожжено 16 (по другим данным – 19) советских танков и 4 бронеавтомобиля^19, то в боях за Вильно мотомехгруппа 3-го кавкорпуса (располагавшая теми же БТ-7 и еще хуже бронированными БТ-5 и БТ-2) лишилась только 5 танков и 4 бронеавтомобилей…20

Однако, согласно докладу начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова на Военном совете при наркоме обороны (далее – Военный совет) 8 декабря 1935 г. и докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.», «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие» стрелковых и механизированных соединений, «поддерживать взаимодействие» мехсоединений «с другими родами войск» и у общевойсковых и у танковых командиров не было и в 35-м^21. В КВО в сентябре того года командир танковой группы «дальнего действия» не смог добиться взаимодействия со стрелковым соединением (17-м стрелковым корпусом) даже на долго репетировавшихся Киевских маневрах. Штаб 27-й стрелковой дивизии БВО весной 35-го вообще не придавал значения взаимодействию пехоты, танков и артиллерии и после начала боя – так же, как и штаб 16-го стрелкового корпуса Белорусского фронта в сентябре 1939-го (только там был не бой, а операция)! – его совсем не организовывал. А ведь тактическое учение 27-й под Лепелем 17 марта 1935 г. – это единственное дивизионное учение 1935-го в БВО и КВО, подробно освещенное сохранившимися источниками! Если мы сталкиваемся с нежеланием организовывать взаимодействие родов войск в первом же попавшемся нам случае, то не резонно ли предположить, что в 35-м это нежелание в Белорусском округе было явлением типичным – таким же типичным, что и в сентябре 39-го?

Умения организовать взаимодействие стрелковых и танковых соединений у многих высших командиров и штабов РККА не было и в 36-м – когда, как подытожила директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год», «во многих случаях» не разрабатывался даже элементарный, «увязанный по рубежам и по времени», план такого взаимодействия^22. В сентябре 39-го командиры танковых соединений были «не в состоянии» организовать взаимодействие с пехотой и артиллерией – но в 36-м они вообще не желали этого делать! Ведь, как следует из доклада замнаркома обороны Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», командиры механизированных бригад и механизированных корпусов в том году бросали танки в бой без поддержки пехоты всегда, а без поддержки артиллерии – почти всегда(исключение иногда допускали лишь командиры мехкорпусов). «Пострепрессионное» управление 15-го танкового корпуса в сентябре 1939-го не организовало взаимодействия со стрелковыми соединениями в оперативном тылу поляков, а «предрепрессионное» в сентябре 1936-го, на маневрах МВО (когда корпус именовался еще 5-м механизированным), не делало и более элементарных вещей. Оно и при прорыве подготовленной обороны «противника» не обеспечило танки (те же БТ-7, что и в 1939-м) ни пехотной, ни даже артиллерийской поддержкой!

В случае с КВО на неумение командиров танковых соединений образца 1936 г. организовать взаимодействие «со стрелковыми войсками» фактически указывает даже годовой отчет округа от 4 октября 1936 г. Как деликатно значится в нем, у командиров «мотомеханизированных частей» (так в КВО все еще именовали тогда танковые войска) «остаются все же не совсем доработанными» «вопросы взаимодействия как между собой, так и со стрелковыми войсками»23. Поскольку в умении изображать черное белым этому отчету просто нет равных, указанные вопросы были, похоже, отработаны просто плохо…

По свидетельству вполне, как мы видели, объективного приказа нового командующего войсками КВО И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г., «конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки» (а именно такая была характерна для сентября 1939-го, когда танки прорывались в оперативный тыл противника) «командный состав» Киевского округа «не умел» и накануне чистки РККА; «штабы всех родов войск» тогда тоже были «слабо подготовлены для выполнения задач по […] организации взаимодействия родов войск»24. Окажись тогда командир 45-го механизированного корпуса КВО А.Н. Борисенко на месте комкора 15-го танкового М.П. Петрова, он явно наладил бы взаимодействие танковых соединений со стрелковыми не лучше, чем тот. Ведь на протяжении и 1936-го (когда Борисенко не провел ни одного корпусного или бригадного учения) и первой половины 1937-го взаимодействие со стрелковыми соединениями и артиллерией в 45-м мехкорпусе «не отрабатывалось вовсе»…25

Обеспечение боевых действий. Одной из самых характерных черт польской кампании РККА стала перманентная нехватка горючего для наступающих танковых соединений, обусловленная тем, что многие из командиров этих последних оказались «не в состоянии» «наладить работу тыла»26. Так, 24-я легкотанковая бригада Волочиской армейской группы Украинского фронта, перешедшая границу с 213 танками, уже к вечеру первого дня кампании смогла выделить для броска на Тарнополь только около 90 БТ-7: остальные уже стояли без горючего! Вечером 18 сентября, будучи наконец заправлены, они тоже подтянулись к Тарнополю, но для выполнения вновь поступившего приказа на занятие Львова опять удалось выделить лишь около 80 танков – остальным опять не хватало бензина! В 10-й тяжелой танковой бригаде от Тарнополя на Львов по той же причине смогли тогда двинуться лишь 33 из 138 Т-28, БТ-7 и Т-26, а 38-я легкотанковая бригада той же Волочиской группы в район Унтербергена (под Львовом) вышла 19 сентября всего с 30 из 141 Т-26, да и те «были совсем без топлива»27. В Шепетовской армейской группе Украинского фронта нехватка горючего в первый же день замедлила темпы наступления 36-й легкотанковой бригады, а в Каменец-Подольской – 26-й легкотанковой. А 25-й танковый корпус Каменец-Подольской группы не остался, двигаясь по Прикарпатью, без топлива лишь потому, что захватил в разных местах 380 тонн польского бензина, «что [и. – А.С.] позволило корпусу в срок выполнять полученные приказы»…28

На Белорусском фронте не смогли наладить снабжение даже фронтовой подвижной группировки – конно-механизированной группы. Танкисты ее 6-го кавалерийского корпуса испытывали нехватку бензина на протяжении всего марша по Западной Белоруссии, а в 15-м танковом корпусе 19 сентября дошло до того, что между Слонимом и Волковыском встали без топлива все (!) его танки – около 450 машин! При этом командующий фронтом командарм 2-го ранга М.П. Ковалев открыто расписался в неумении организовать снабжение войск, заявив, «что он может послать горючее только на самолетах», но «кто организует?». «Хорошо, что там и драться не с кем было», – резонно замечал потом Маршал Советского Союза С.М. Буденный (который в конце концов и организовал, выручая штаб фронта, снабжение 15-го танкового горючим по воздуху)…29

Вообще в перебоях с бензином не меньше танковых были виноваты и общевойсковые штабы и командиры. Один из последних – командир 24-й кавалерийской дивизии 3-й армии Белорусского фронта комбриг П.Н. Ахлюстин просто отказывался считаться с тем обстоятельством, что танки не могут действовать без горючего! Возглавляя подвижную группу армии, он дважды (17 и 18 сентября) лишал подвижности входившую в состав этой группы 22-ю легкотанковую бригаду, каждый раз отказываясь пропустить ее тыловую колонну перед колоннами своей конницы…

Но ситуация, в которой оказался 19 сентября 1939 г. 15-й танковый корпус, неизбежно возникла бы и в «благополучном», «дорепрессионном» 1935-м! «Мы на учениях убеждались, – отмечал 9 декабря 1935 г. на Военном совете заместитель начальника Генерального штаба РККА В.Н. Левичев, – что мехбригады и мехкорпуса, достигшие в условиях игры огромных успехов в смысле вторжения в оперативную глубину противника, на третий день оставались без горючего»30. Именно так и получилось в 1939-м: 19 сентября было третьим днем польской кампании РККА, и 15-й танковый к этому дню «достиг огромных успехов в смысле вторжения в оперативную глубину противника»… То, что «тыл» и тогда был «слабейшим звеном подготовки войск», мы читаем и в годовом отчете политуправления БВО от 21 октября 1935 г., а начальник автобронетанковых войск КВО Н.Г. Игнатов, затронув 20 января 1936 г. на армейском совещании танкистов-стахановцев проблему тылового обеспечения танковых частей и соединений, заявил, что в Киевском округе «этот вопрос» не только «еще не отработан», но и, «по сути дела, еще не совсем ясно понимается», что на штабной игре, проведенной недавно под руководством самого командующего войсками округа командарма 1-го ранга И.Э. Якира, проблемой оказалось даже «бочку бензина подвезти к определенной части»!31 Беспомощно вопрошать, «кто организует» единственно доступную пониманию командования фронта доставку горючего по воздуху, было, таким образом, впору и «выдающемуся полководцу» Якиру, а отнюдь не только поднявшемуся наверх после чистки РККА М.П. Ковалеву…

Ситуация, в которой оказались в сентябре 1939-го 15-й танковый корпус и другие танковые соединения Белорусского и Украинского фронтов, неизбежно возникла бы и в 1936-м, когда при организации операций советское командование, по выражению директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., тоже не «планировало тылом» и решения на форсированные марши и «длительное использование в тылу противника механизированных частей» принимало без учета возможностей материального обеспечения этих действий – «легко и просто»!32 Таким образом, у не желавшего в сентябре 1939-го «планировать тылом» своих танковых частей комбрига П.Н. Ахлюстина были предшественники и в «предрепрессионный» период… В КВО даже составители «отлакированного» годового отчета от 4 октября 1936 г. прямо сознались тогда перед Москвой, что у них «во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию»!33 А в 15-й механизированной бригаде КВО – будущей 38-й легкотанковой, той самой, которая из-за нехватки бензина так и не дошла 19 сентября 1939 г. до Львова, в 1936-м (как выявил в сентябре на Шепетовских маневрах посредник комбриг Н.И. Живин) «требовали доработки» и все вообще «вопросы управления тылами»34… Таким образом, 25-му танковому корпусу пришлось бы рассчитывать только на трофейное горючее, а 10-я тяжелая танковая и 24-я и 38-я легкотанковые бригады вынуждены были бы выполнять боевые задачи лишь частью сил и при прежнем, «предрепрессионном» командовании…

Управление войсками. По окончании польской кампании был сделан вывод, что многие командиры танковых соединений вообще «не справляются со своими обязанностями» и «слабо ориентируются в топографии»35. Иными словами, речь шла и о слабом владении техникой управления войсками. В частности, командование 25-го танкового корпуса Каменец-Подольской группы Украинского фронта 17 сентября 1939 г. так неумело организовало движение своих бригад, что корпус не только не выполнил задачу дня, но и затормозил продвижение других танковых соединений: его колонны пересекали дороги, по которым к соседям подвозилось горючее…

В немногих крупных боях Польского похода выявилось, что в обстановке реального боя с управлением войсками зачастую не справляются также и пехотные и общевойсковые командиры. Так, штаб 52-й стрелковой дивизии 5-й армии Украинского фронта 28 сентября двигался разделенным на эшелоны – что дезорганизовало управление частями. Поэтому, когда 411-й танковый батальон дивизии в районе Шацка (восточнее Влодавы) был внезапно атакован поляками из полка «Сарны» Корпуса охраны пограничья (КОП), он не смог связаться со штадивом и, будучи предоставлен самому себе, отошел и оставил Шацк. Больше того, в ходе завязавшихся под Шацком и продолжавшихся и 29 сентября боев с частями КОП из группы генерала В. Орлик-Рюкеманна «подразделения дивизии зачастую не имели связи друг с другом и практически никак не управлялись»36… 29-го же в ходе наступления на позиции 60-й пехотной дивизии поляков под Миляновом (севернее Парчева) командир 487-го стрелкового полка 143-й стрелковой дивизии 4-й армии Белорусского фронта потерял связь с приданным ему артиллерийским дивизионом и не смог поэтому поддержать огнем свой очутившийся в трудном положении 2-й батальон. В итоге последний вынужден был отойти, вслед за ним отошел (чтобы не оказаться изолированным) и 3-й батальон – и наступление 487-го полка провалилось…

Случаи неумелой организации связи, как можно вывести даже из довольно скупой информации о действиях войск в Польском походе, приводимой отечественными авторами, вообще были довольно частым явлением. Явную проблему представляло собой установление связи с соседями, без которой действия соединений становились несогласованными, разрозненными. Стоило только 2-й легкотанковой бригаде развернуться при переходе 17 сентября границы на сравнительно широком фронте, как ее батальоны тут же потеряли связь друг с другом! 24-я легкотанковая бригада в ночь на 18 сентября атаковала западную окраину Тарнополя, так и не установив связь с другими соединениями 2-го кавкорпуса, хотя целью атаки было именно оказание поддержки этим последним. «Хорошо, что там и драться не с кем было…» В явном пренебрежении находилась радиосвязь: иначе невозможно объяснить, почему, например, отданный в 9.00 18 сентября штабом 3-й армии Белорусского фронта приказ на занятие Вильно командующий подвижной группой армии комбриг П.Н. Ахлюстин получил только в… 22.00. (Командование 3-й армии вообще работало тогда на редкость медленно: приказ штаба фронта о взятии Вильно оно получило еще в 3.55; таким образом, на принятие решения о выдвижении группы Ахлюстина и оформление соответствующего приказа у командарма-3 комкора В.И. Кузнецова и его штаба ушло около пяти часов! Правда, для принятия решения необходимо было сначала связаться с соединениями и выяснить их состояние и возможности, но если это потребовало столько времени, то наш вывод о неумении штарма-3 организовать связь становится лишь обоснованнее…) Приказ штаба Украинского фронта, отданный вечером 17 сентября командующему Шепетовской армейской группой, тоже не был передан по радио, а доставлялся из Проскурова в Ровно на автомобиле командиром штаба…

Нам не удалось найти сведений о том, знали ли «предрепрессионные» командиры танковых соединений топографию, но то, что они плохо умеют «организовать бесперебойное» управление войсками, констатировалось и в докладе А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…»37. Вспомним и о командире 17-й механизированной бригады КВО комбриге Я.К. Евдокимове, который на Шепетовских маневрах в сентябре 1936 г. не стремился даже узнать, как разворачивается бой его батальонов. Если так «управлял» старейший в Красной Армии командир мехбригады («тов. Евдокимов», в запальчивости бросил на разборе маневров И.Э. Якир, «командует бригадой столько лет, сколько вообще существуют у нас танки»38), то каков же был уровень менее опытных?

Командир 25-го танкового корпуса полковник И.О. Яркин в сентябре 1939-го двинул свои колонны поперек путей подвоза других соединений, но можно ли было ожидать лучшего руководства от его «предрепрессионного» предшественника (при котором корпус назывался еще 45-м механизированным), комдива А.Н. Борисенко? В своем письме И.В. Сталину от 6 августа 1937 г. бывший начальник автобронетанковых войск КВО комбриг Н.Г. Игнатов подчеркивал, что «по своей подготовке и мягкости тов. Борисенко для такой работы не подходил. Это был не командир корпуса, да еще мех[анизированного] корпуса, а слабовольный и без знаний управляющий корпусом, о чем мною многократно докладывалось врагу народа Якиру». Начальник Автобронетанкового управления РККА И.А. Халепский, продолжал Игнатов, тоже «с возмущением наблюдал за работой командования корпуса на учениях и маневрах»39. Правда, целью автора письма было опровергнуть обвинения в «замазывании» очковтирательства, процветавшего в корпусе Борисенко, и в стремлении оправдаться он мог сочинить всякое. Но, думается, верить ему все же можно – и не только из-за призыва в свидетели еще не арестованного Халепского. Для того чтобы оправдаться, Игнатову вполне хватило бы приводимых им напоминаний о том, как он выставлял 45-му мехкорпусу «неуд» за боевую подготовку и докладывал об изъянах в боевой подготовке его частей. То, что за эти изъяны должен отвечать комкор, было ясно и так. «Топить» его, чтобы показать свою благонадежность, тоже было незачем: «врагом народа» «тов. Борисенко» еще не объявили. И все-таки Игнатов первым же делом подчеркнул, что «все зло было, безусловно, в командовании корпуса»…40

А неумение поддерживать связь?Потеря связи между наступающими батальонами 2-й легкотанковой бригады (бывшей 5-й механизированной бригады БВО) легко могла произойти и в 1935-м. Ведь такая связь осуществлялась при помощи радио, а что заявил 16 января 1935 г. на партсобрании один из комбатов 5-й мехбригады? «Радиоделом мы занимаемся плохо»…41 Потеря связи с соседями в бригаде легко могла произойти и в 1936-м, когда (как дважды выявлял отдел связи БВО) комсостав танковых частей Белорусского округа «в основной массе» «еще не освоил» танковую радиостанцию (причем хуже всего владел именно практическими навыками работы на ней)…42

В сентябре 1939-го командование 24-й легкотанковой бригады (бывшей 12-й механизированной бригады КВО) не сумело установить связь с соседними соединениями, но смогло бы оно это сделать в «дорепрессионном» 1936-м, когда даже составители «отлакированного» годового отчета КВО признали, что штабы их соединений «не всегда верно применяют», в зависимости от обстановки, различные средства связи? И когда директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. прямо отметила, что, «как правило, связь взаимодействия (связь между соединениями) в процессе боя и особенно операции отсутствует, и органы управления до сих пор еще не понимают, что без связи, постоянно и совершенно беспрерывно действующей, никакого взаимодействия боевых сил не бывает и быть не может»?43

29 сентября 1939 г. командир 487-го стрелкового полка 143-й стрелковой дивизии Белорусского фронта потерял в ходе наступления связь с артдивизионом, но разве не теряли ее (и притом практически всегда!) и «предрепрессионные» командиры полков и батальонов Белорусского округа? Как мы показали в главе 1, из контекста, в котором содержится приводимое ниже утверждение годового отчета БВО от 15 октября 1937 г., видно, что описанная ситуация имела место и до начавшихся в июне массовых репрессий: «Основы организации взаимодействия в начале боя комсостав усвоил, но при развитии боя в глубину, как правило, все рвется, пехота вынуждена вести бой только своими средствами или временно его прекращать для восстановления нарушенной связи с взаимодействующими с ней средствами усиления»44. (В бою 29 сентября 1939 г. 2-й батальон 487-го полка выбрал, как мы видели, второй из этих вариантов: не будучи поддержан артиллерией и расстреливаемый огнем польских гаубиц и пулеметов, он отошел…)

Штабы 3-й армии и Украинского фронта в сентябре 39-го не умели использовать для передачи приказов радиосвязь, но, согласно директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., «органы управления» такого уровня не умели «планово и правильно использовать все средства связи» и тогда. По этой причине, замечалось в директиве, в ходе операций «в динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушается»…45

Командующий и штаб 3-й армии Белорусского фронта в сентябре 39-го работали крайне медленно, но, согласно годовому отчету БВО от 15 октября 1937 г., «медленное принятие решений» и «несвоевременное доведение» их до войск «продолжали оставаться» «общим слабым местом» командиров и штабов еще с «дорепрессионных» времен^46…

2. ВОЙСКА (пехотинцы)

Накануне похода в Польшу войска Белорусского и Украинского фронтов были пополнены большим количеством бойцов, призванных из запаса, а во вновь сформированных стрелковых дивизиях этот мало– или вовсе не обученный контингент вообще составлял большинство. В результате, по докладам ряда командиров – участников польской кампании, отдельные части представляли собой «неуправляемую толпу», а боеспособность войск была «понижена»47. В немногих серьезных полевых боях польской кампании РККА, прошедших в конце сентября – начале октября 1939-го в Полесье и Подляшье, слабая выучка бойцов и подразделений советской пехоты проявилась достаточно заметно. Так, при столкновении 28 сентября 58-го стрелкового полка и разведбатальона 52-й стрелковой дивизии 5-й армии Украинского фронта с частями бригады КОП «Полесье» и батальоном КОП «Клецк» из оперативной группы «Полесье» между Западным Бугом и озером Пулемецкое (восточнее Влодавы) «призванные по мобилизации» красноармейцы стали просто «разбегаться по лесу». Правда, около сотни бойцов срочной службы сумели отразить натиск поляков, но другие бои, прошедшие 28–29 сентября в районе Влодава – Шацк, показали, что в целом личный состав 52-й дивизии все-таки «оказался не готов к ожесточенному сопротивлению противника»48… 143-я стрелковая дивизия 4-й армии Белорусского фронта в боях, проведенных ею 29–30 сентября в районе Парчева с 60-й пехотной дивизией поляков, ухитрилась (по польским данным) потерять 200 красноармейцев пленными^49. В обстановке победоносного похода такие потери могут быть объяснены только слабой выучкой бойцов (сдачу в плен из-за нежелания воевать предположить трудно: ведь всем было ясно, что в ближайшие дни кампания закончится полным поражением поляков и сдавшиеся им вновь окажутся во власти большевиков, которые, конечно, не замедлят подвергнуть «изменников» репрессиям^50). Слабая обученность бойцов 143-й видна и из того, что разведчики 2-го батальона ее наступавшего 29 сентября на Парчев 487-го стрелкового полка не могли заметить противника до тех пор, пока он не начал расстреливать советские цепи практически в упор!

В предыдущей главе мы уже приводили факты, показывающие, что крайне слабая выучка приписного состава стрелковых частей (и в том числе и в Белорусском округе) также имела место и до массовых репрессий. Больше того, «неуправляемую толпу» многие части «предрепрессионных» КВО и БВО представляли собой, и не будучи разбавлены мобилизованными! «Случаи слишком большого сгущения боевых порядков» пехоты КВО^51, признанные даже годовым отчетом этого округа от 11 октября 1935 г. и имевшие место даже на показных Киевских маневрах 1935-го, как раз и означали, что в ходе атаки слабо обученные бойцы превращаются в «неуправляемую толпу» – стихийно сбиваются в кучу. В БВО еще и в 36-м скученно, «толпами из отделений»52 (т. е. сбиваясь, невзирая на команды, в «неуправляемую толпу») атаковали бойцы не только «рядовых» 37-й и 81-й, но и «ударной» 2-й стрелковой дивизии, в том числе и на знаменитых Белорусских маневрах 1936 г.!

Плохая выучка пехотинцев-разведчиков в Белорусском округе также была обычной и до начала чистки РККА. Как выявила комиссия УБП РККА, к июлю 1936 г. стрелковые подразделения, специально готовившиеся для ведения разведки (один стрелковый взвод в каждом батальоне и 9-я стрелковая рота в каждом полку) были неудовлетворительно подготовлены даже в элитной дивизии БВО – 2-й стрелковой! А высланный 3 октября 1936 г. на больших тактических учениях под Полоцком в разведку взвод 5-й стрелковой роты 128-го стрелкового полка 43-й стрелковой дивизии «разведывал» так: разведдозоры высланы не были, охранение отсутствовало, «большинство бойцов спало» и наблюдение вел один-единственный человек – командир отделения^53. Точно так же «вел разведку» и взвод 2-й стрелковой роты 127-го стрелкового полка той же дивизии…

* * *

Таким образом, и в польской кампании 1939 г. командиры, штабы и войска РККА проявили себя отнюдь не хуже, чем в «предрепрессионный» период. Они допускали те же самые, что и до репрессий, просчеты в организации и управлении боевыми действиями, демонстрировали те же самые изъяны в боевой выучке.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М., 2001. С. 344–349.

2 Бешанов В. Красный блицкриг. М., 2006. С. 191.

3 Подсчитано по: Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 347.

4 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 171; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 4.

5 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 405.

6 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 72.

7 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 40; Оп. 36. Д. 1759. Л. 70.

8 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 58, 45.

9 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

10 Степанов А. ВВС РККА в польской кампании 1939 г. // История Авиации. 2001. № 1. С. 13.

11 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 171, 172.

12 Там же. Д. 214. Л. 102.

13Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 12; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 51.

14 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 87.

15 Цит. по: Свирин М.Н. Броневой щит Сталина. История советского танка. 1937–1943. М., 2006. С. 108.

16 Легкие танки и бронемашины Красной Армии. 1931–1939. Ч. 2. М., 1996. С. 32. Соответствующий раздел этой работы целиком основан на богато документированном исследовании Я. Магнуского и М.В. Коломийца (Magnuski J., Kolomiec M. Czerwony blitzkrieg. Wrzesien 1939. Sowieckie wojska pancerne w Polsce. Warszawa, 1994).

17 Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 308. Правда, в журнале боевых действий 15-го танкового корпуса (см.: Барятинский М., Коломиец М. Легкий танк БТ-7 // Бронеколлекция. 1996. № 5. С. 21) значится, что в боях за Гродно «мехгруппа» 16-го стрелкового, в которой сгорел всего один танк (а подбито было максимум несколько), потеряла аж 135 убитых и раненых. Такие людские потери могли быть понесены лишь в том случае, если в мотогруппу входили и стрелковые подразделения. Но скорее всего журнал просто суммировал здесь потери мотогруппы 16-го корпуса и мотоотрядов 4-й и 13-й стрелковых дивизий 5-го корпуса, состоявших из двух батальонов пехоты каждый.

18 Это соединение не следует путать с 6-й легкотанковой бригадой, сражавшейся на Халхин-Голе. Как раз перед самым началом Польского похода «халхин-гольская» 6-я бригада (именовавшаяся ранее 6-й механизированной) была переименована в 8-ю, а номер 6 передали бывшей 21-й механизированной бригаде Белорусского округа.

19 Подсчитано по: Барятинский М., Коломиец М. Легкий танк БТ-7 // Бронеколлекция. 1996. № 5. С. 21; Легкие танки и бронемашины Красной Армии. Ч. 2. С. 27; Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 312. Процитированные в этих работах источники (журнал боевых действий 15-го танкового корпуса и мемуары бывшего командира 6-го кавалерийского корпуса А.И. Еременко, чей мотоотряд тоже ввязался в бои за Гродно) содержат данные о 16 сожженных и подбитых танках, но на с. 313 труда М.И. Мельтюхова приведена итоговая цифра в 19 таких машин.

20 Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 307.

21 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 378.

22 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

23 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 70–71.

24 Там же. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

25 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 221.

26 Цит. по: Свирин М.Н. Указ. соч. С. 108.

27 Легкие танки и бронемашины Красной Армии. Ч. 2. С. 30–33.

28 Цит. по: Там же. С. 35.

29 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993. С. 273. В процитированном нами выступлении (оно относилось к декабрю 1940 г.) С.М. Буденный говорил о «5[-м] м[еханизированном] к[орпусе]»: в 1934–1938 гг. 15-й танковый назывался именно так, и к новому наименованию (которое корпус до своего расформирования в ноябре 1939-го носил лишь около года) успели привыкнуть не все.

30 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 142.

31 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 129; Ф. 9. Оп. 29. Д. 268. Л. 133.

32 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12, 11.

33 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 67.

34 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 471.

35 Цит. по: Свирин М.Н. Указ. соч. С. 108.

36 Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 345.

37 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 378.

38 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 495.

39 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 197–198.

40 Там же. Л. 197.

41 Там же. Д. 1560. Л. 147.

42 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 133.

43 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 72; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

44 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 151.

45 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

46 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

47 Цит. по: Парсаданова В.С. Польша, Германия и СССР между 23 августа и 28 сентября 1939 года // Вопросы истории. 1997. № 7. С. 29.

48 Мельтюхов М.И. Указ. соч. С. 345.

49 Степанов А. Указ. соч. С. 13.

50 Правда, из воспоминаний командовавшего тогда 60-й дивизией А. Эплера можно заключить, что, по крайней мере, около 50 из этих 200 красноармейцев, взятых 29 сентября под Яблонью, сдались по идейным соображениям: по Эплеру, они попросили зачислить их в ряды польских войск и сражались в этих рядах «до конца, являясь верными и преданными товарищами» (Цит. по: Бешанов В. Указ. соч. С. 196). Но, может быть, присоединиться к полякам они решили, лишь узнав, что 60-я дивизия собирается идти бить немцев, а сдаться им пришлось все-таки из-за неумения воевать?

51 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 53.

52 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 47.

53 Там же. Л. 94.

Глава 6

В ВОЙНЕ С ФИНЛЯНДИЕЙ (ноябрь 1939—март 1940 г.)

Начавшееся 30 ноября 1939 г. вторжение советских войск в Финляндию было, как известно, спланировано заранее. В соответствии с этим планом главная советская группировка – 7-я армия – наносила удар между Финским заливом и Ладожским озером, т. е. на Карельском перешейке, в направлениях на Выборг и Кексгольм. В тыл перекрывавшей Карельский перешеек линии укреплений (известной в нашей стране как «линия Маннергейма») должна была выйти наступавшая в Приладожской и Средней Карелии, между Ладожским и Онежским озерами, 8-я армия. Развернутой в Северной Карелии, между Онежским озером и Северным полярным кругом, 9-й армии надлежало, наступая тремя группировками в западном направлении, выйти к Ботническому заливу и прервать сообщение Финляндии со Швецией, через которую финны могли получать военные материалы из других стран. Отрезать Финляндию от внешнего мира, захватив порт Петсамо и продвигаясь затем через Лапландию все к тому же Ботническому заливу, должна была и развернутая между полярным кругом и Баренцевым морем 14-я армия.

В течение декабря 1939 г. финны, однако, сумели остановить советское наступление на всех направлениях. 7-я армия уперлась в занятую финской армией «Перешеек» главную оборонительную полосу «линии Маннергейма». Безуспешные попытки прорвать ее – особенно упорные в районе Сумма и на реке Тайпален-йоки – продолжались вплоть до 28 декабря (25-го из войск, действовавших на кексгольмском направлении, образовали 13-ю армию). Правда, не удался и контрудар, предпринятый 23-го финнами, но севернее Ладожского озера инициативу они перехватили. К 25 декабря их 4-й армейский корпус и группа полковника П. Талвела остановили две из шести стрелковых дивизий 8-й армии (18-ю у Леметти и 168-ю у Киттеля), другие две (56-ю у Коллаа и 155-ю у Иломантси) остановили и слегка потеснили, а еще две (75-ю и 139-ю) группа Талвела в сражении 12–23 декабря у Толваярви разбила и отбросила. Из четырех стрелковых дивизий 9-й армии к 28 декабря одна (44-я у Суомуссалми) была остановлена частями 9-й пехотной дивизии из группы «Северная Финляндия», другую (122-ю у Йоутисъярви и Пелкосенниеми) Лапландская группа финнов остановила и потеснила, а еще две (54-я в районе Кухмо и 163-я в сражении 11–28 декабря у Суомуссалми – Юнтусранта) были разбиты и отброшены (первая – бригадой подполковника А. Вуокко из группы «Северная Финляндия», а вторая – группой полковника Х. Сииласвуо, преобразованной в ходе боев в 9-ю пехотную дивизию)1. Под впечатлением от этих неудач 19 декабря Москва приказала перейти к обороне и наступавшим от Петсамо на Рованиеми войскам 14-й армии.

В январе 1940 г. положение советских войск еще больше ухудшилось. В первых числах этого месяца 4-й армейский корпус финнов окружил (в районе Леметти – Уома – Киттеля, у северо-восточного побережья Ладожского озера) всю левофланговую группировку 8-й армии – 18-ю и 168-ю стрелковые дивизии и 34-ю легкотанковую бригаду, а финская 9-я пехотная дивизия (в районе Суомуссалми – Раате) – 44-ю стрелковую дивизию 9-й армии. К 7 января 44-я сумела вырваться из «котла», но потеряла при этом все тяжелое вооружение, понесла огромные потери и полностью утратила боеспособность… Попытка окружить (в районе Витавара – Хаповара) и правофланговую группировку 8-й армии – 75-ю и 139-ю стрелковые дивизии, – предпринятая тогда же группой Талвела, не удалась; в конце января советские войска у Витавара даже несколько потеснили противника. Но одновременно переброшенные на юг части 9-й дивизии финнов окружили и расчленили (в районе Кухмо) еще одну дивизию советской 9-й армии – 54-ю стрелковую… В середине января финны приступили к планомерному расчленению и ликвидации окруженной группировки 8-й армии, а формируя внешний фронт окружения, вышли на подступы к главной базе снабжения этой армии – Питкяранте.

Тем временем советские войска готовились возобновить наступление на Карельском перешейке, где 7-ю и 13-ю армии 8 января 1940 г. объединили в Северо-Западный фронт. Предпринятые 7-й армией в первых числах февраля попытки улучшить свои позиции позволили вклиниться в оборону финнов только на участке 100-й стрелковой дивизии. Однако в ходе начавшегося 11 февраля 1940 г. в центре «Карперешейка», на фронте Муоланъярви – Кархула, генерального наступления Северо-Западного фронта 50-й стрелковый корпус 7-й армии при поддержке 20-й тяжелой танковой и 1-й легкотанковой бригад сумел-таки прорвать главную полосу «линии Маннергейма» в районе Сумма – Ляхде. Другие корпуса 7-й армии добились лишь вклинений в эту полосу, а ударная группировка 13-й армии, перед которой находилась еще только передовая полоса «линии Маннергейма», прорвала лишь эту передовую. Тем не менее прорыв 50-го корпуса вынудил финнов отойти 17–19 февраля с главной на вторую оборонительную полосу на всем фронте 7-й армии. После небольшой оперативной паузы 26–29 февраля 7-я прорвала и вторую полосу, а ударная группировка 13-й армии – и главную и вторую. И, наконец, в начале марта 7-я армия, преодолев и третью (тыловую) оборонительную полосу «линии Маннергейма», а частью сил обойдя ее по льду Выборгского залива, вышла к Выборгу и захватила плацдарм на западном берегу Выборгского залива. В то же время наступление 13-й армии с рубежа реки Вуокса на Кексгольм захлебнулось.

К северу же от Ладожского озера перелома в ходе боевых действий советская сторона добиться так и не смогла. Предпринимавшиеся в феврале 1940 г. попытки южной группы 8-й армии (преобразованной 12 февраля в 15-ю армию) и сформированных в 9-й армии группы майора Кутузова и «лыжной бригады» полковника В.Д. Долина деблокировать 18-ю, 54-ю и 168-ю дивизии и 34-ю легкотанковую бригаду провалились, и в течение февраля 18-я дивизия и 34-я бригада были практически уничтожены. В начале марта финны так же планомерно стали уничтожать и 54-ю дивизию, которую спасло лишь наступление Ребольской оперативной группы 9-й армии (оттянувшей на себя часть финских сил) да заключение 13 марта мирного договора… Только перед самым прекращением боевых действий, в начале марта, удалось и несколько облегчить положение 168-й дивизии, очистив от финнов несколько островов на Ладожском озере и обезопасив тем проходившие по льду коммуникации прижатой к озеру 168-й.

В том же начале марта 1940 г. войска 8-й и 15-й армий перешли в наступление в направлениях на Лоймола и Сортавала, однако сумели лишь оттеснить противника на несколько километров. И только 52-я стрелковая дивизия 14-й армии, возобновившая в те дни наступление на Рованиеми и практически не встречавшая сопротивления противника, продвинулась к 7 марта в глубь Финляндии на 150 км и овладела Наутси.

Потеря укреплений на Карельском перешейке и общее истощение людских и материальных ресурсов маленькой Финляндии вынудили финнов согласиться на советские условия мира, и 13 марта 1940 г. боевые действия закончились.

Уровень выучки советских командиров, штабов и войск, участвовавших в финской кампании, достаточно подробно освещают опубликованные документы Наркомата обороны, Ставки Главного Военного совета и фронтового и армейского командования^2, материалы совещания комначсостава Красной Армии при ЦК ВКП(б) 14–17 апреля 1940 г., доклад штаба 8-й армии начальнику Генерального штаба о выводах из опыта боев, доклады начальника артиллерии Красной Армии командарма 2-го ранга Н.Н. Воронова (от 1 апреля 1940 г.) и наркома обороны К.Е. Ворошилова (недатированный) об итогах финской кампании, а также подведший эти же итоги приказ нового наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко № 120 от 16 мая 1940 г. Материал для анализа дают также факты, выявленные П.А. Аптекарем (большая часть которых была введена в научный оборот Б.В. Соколовым)3.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Нельзя не отметить, что высшее советское командование вполне прониклось отвечающим характеру современной войны «маневренным мышлением». И нарком К.Е. Ворошилов, и начальник Генерального штаба Красной Армии командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, и непосредственно руководивший в первые дни военными действиями против Финляндии командующий войсками Ленинградского военного округа (ЛВО) командарм 2-го ранга К.А. Мерецков с самого начала требовали не оттеснять противника малоэффективными лобовыми ударами, а обходить его (прибегая для этого к маневру силами), вклиниваться в промежутки между его группировками и выходить ему в тыл – отнюдь не задерживаясь при этом из-за отдельных очагов сопротивления, которые достаточно лишь блокировать частью сил^4. Действовать во фланг и тыл, окружать и уничтожать («а не выдавливать и отгонять») противника требовали и последовательно командовавшие 9-й армией комкоры М.П. Духанов и В.И. Чуйков; идею окружения противостоящей группировки противника заложил в свой план февральского наступления и командующий 13-й армией командарм 2-го ранга В.Д. Грендаль^5.

Обходные маневры уже в декабре 1939-го пыталась осуществлять и часть командиров соединений и частей: в 7-й армии – командиры 168-го и 245-го стрелковых полков (из состава соответственно 24-й и 123-й стрелковых дивизий); в 8-й – комдив-56 (или командир его 37-го стрелкового полка), комдив-139, комдив-155, командиры 118-го и 337-го горнострелковых полков 54-й дивизии; в 9-й – комдив-44. Если верить заявлению комдива-122 на апрельском совещании при ЦК ВКП(б), «как правило», «в лоб никогда не била» и 122-я дивизия 9-й армии;6 развивать действия на флангах финнов требовал и командир 47-го стрелкового корпуса той же армии комдив И.Ф. Дашичев…

В то же время приказ командующего Северо-Западным фронтом командарма 1-го ранга С.К. Тимошенко об итогах первых дней февральского наступления на Карельском перешейке отметил полное отсутствие обходных и фланговых маневров. Правда, в феврале у командиров дивизий и полков зачастую «не было никакой возможности для маневров из-за глубокого снега [снежный покров вне дорог был уже значительно толще, чем в декабре. – А.С.], болот и обширных минных полей»7. Но часть командиров соединений «маневренным мышлением» действительно не отличалась. Так, только в лоб атаковала в декабре 1939-го 163-я стрелковая дивизия 9-й армии, хотя глубина снежного покрова отнюдь не препятствовала потом ее частям отходить колоннами по льду озера Кьянтаярви… Командир 1-го стрелкового корпуса 8-й армии 9 декабря прямо приказал своей 139-й дивизии атаковать финские позиции под Толваярви с фронта, а не развивать успех отряда, уже обошедшего эти позиции с фланга…

И, наконец, не подлежит никакому сомнению отсутствие «маневренного мышления» у основной массы младшего и среднего и значительной части старшего комсостава. Прямых свидетельств тому в нашем распоряжении немного; так, известно, что штабы батальонов и полков 155-й стрелковой дивизии в декабре 1939-го «под разными предлогами уклонялись от применения фланговых и обходных маневров»8 (хотя действия обходных отрядов, созданных в 436-м и 659-м стрелковых полках по распоряжению комдива-155, показали, что такие маневры в тех условиях были вполне осуществимы), что исключительно лобовыми ударами пытались тогда же решить поставленную задачу командир 3-го батальона 305-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии и сам комполка-305, что средние командиры 17-го отдельного лыжного батальона 9-й армии в январе 1940-го, «узнав смутно, где противник, лезли ему в лоб»9. Но известно и то, что младший, средний и часть старшего комсостава Красной Армии, участвовавшего в финской кампании, отличалась безынициативностью и неумением принять решение в боевой обстановке – качествами, никак не сочетающимися с «маневренным мышлением»! «Большинство краскомов – на один шаблон, – отмечал беседовавший с попавшими в финский плен советскими командирами белоэмигрант, офицер русской армии А. Маевский. – […] Какие-то автоматы, а не люди, с вечной боязнью всякой ответственности, с ограниченным казенными рамками мышлением, с каким-то дико-схоластическим пониманием своей службы»10. Могут указать, что здесь произошел своего рода естественный отбор, что больше всего шансов угодить в плен и должно было быть у тех, кто не умел думать и принимать адекватные обстановке решения. Однако аналитические материалы советского происхождения подтверждают, что это была именно общая для Красной Армии картина. Так, безынициативность младших и средних командиров констатировал и начальник штаба 1-го стрелкового корпуса (того самого, к которому принадлежали боявшиеся обходов батальонные штабисты 155-й дивизии) майор С.П. Иванов. «Большие трудности в бою встречаются у командиров из-за плохого знания ими наших военных законов-уставов и плохого знания военной истории», – писал об участвовавшем в финской войне среднем и старшем комсоставе пехоты и артиллерии начальник артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронов^11. Поскольку знание уставов и военной истории как раз и дает командиру базу для принятия отвечающих обстановке решений, перед нами фактически указание на неумение принимать адекватные решения. На то, что этим пороком отличался и младший комсостав пехоты, Воронов указал еще определеннее: «Редко можно услышать команды и приказания младшего командира в бою. Младший командир, попав в такую тяжелую зимнюю обстановку, быстро тушуется и теряется среди своих подчиненных […]»12. О том, что младшему командиру пехоты нельзя ставить задачи, требующие умения принимать решения и проявлять инициативу, говорил уже на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) и командующий 14-й армией комкор В.А. Фролов…

А финнам бросилось в глаза, что в начале войны неумение принять соответствующее обстановке решение демонстрировал и высший комсостав Красной Армии, упорно державшийся первоначального решения и продолжавший бросать свои соединения раз за разом в проваливавшиеся атаки у Суммы и на Тайпален-йоки.

В 8-й армии «оборонительный бой страдал плохой организацией системы огня»;13 иными словами, комсостав демонстрировал непонимание характера современной обороны, того, что ее сила заключается в ее огне.

Нельзя не отметить и случаи откровенной тактической неграмотности старшего и высшего комсостава. Так, в попавших в окружение 18-й стрелковой дивизии и 34-й легкотанковой бригаде командиры и штабы неграмотно организовывали оборону – их войска окапывались там, где их застало окружение, не стараясь занять более выгодные позиции (и, в частности, занять или удержать командные высоты). Штабы 8-й и 9-й армии, планируя осенью 1939-го свои наступательные операции в Финляндии, задали войскам абсолютно нереальные темпы продвижения. «В среднем, – отмечал, ознакомившись с оперативным планом 9-й армии, майор С.Г. Чернов из оперативного отделения штаба ЛВО, – темп операции запланирован 22 км в сутки, в то время, когда свои войска к границе шли 12–16 км в сутки с большой растяжкой частей и отставанием техники (артиллерии главным образом). Как же можно планировать такие темпы на территории противника?! […] При планировании, видимо, противник в расчет вообще не принимался и бездорожье также не учитывалось […]»14. Более чем вдвое превышали те, что были достигнуты в действительности, и темпы, запланированные штабистами 8-й армии. А 9-й танковый батальон 13-й легкотанковой бригады и 217-й отдельный танковый батальон командование бросило в атаку прямо на… каменные надолбы, в которых не были проделаны проходы…

Что же ухудшилось здесь по сравнению с «предрепрессионным» временем?

Что до «маневренного мышления», то рискнем утверждать, что более ясных и правильных директив, чем высшее командование Красной Армии времен финской кампании (К.Е. Ворошилов, Б.М. Шапошников и К.А. Мерецков), здесь не смог бы дать никто, а значит, и пресловутые М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир, И.П. Уборевич и иже с ними…

На уровне командиров соединений «маневренное мышление» к концу 1939-го было распространено не только не хуже, чем до репрессий, но едва ли не лучше! Вспомним, как в «предрепрессионном» марте 1935-го из шести проверенных командиров соединений БВО – округа, где, по К.Е. Ворошилову, служили «наиболее квалифицированные, более подготовленные» командиры РККА! – «значительную еще склонность» «к фронтальному маневру и недостаточную оригинальность и смелость в тактическом маневре» продемонстрировали пять^15. Вспомним, как в октябре 1936-го, на Полоцких учениях в том же БВО обходной маневр долго не решался применить не просто командир механизированной бригады передового округа, а известный теоретик боевого применения танковых (т. е. подвижных!) войск – комбриг-16 С.Н. Амосов. А в декабре 1939-го в 8-й и 9-й армиях к обходным маневрам прибегла, как мы видели, уже как минимум половина из десяти командиров дивизий (решения некоторых из этих десяти опубликованные источники и литература не освещают). К обходу и окружению противника стремился (и принимая решение на наступательный бой 28 декабря 1939 г. в районе Суомуссалми и заставляя перед тем командира своего 305-го полка не бить противника в лоб, а обойти его с фланга) даже комдив-44 комбриг А.И. Виноградов, которого принято считать типичным представителем командиров, выдвинувшихся в результате репрессий – «не вполне соответствовавших занимаемым постам и не имевших необходимых знаний и опыта»…16

В среде командиров частей «маневренное мышление» в финскую войну также было укоренено явно не хуже, чем до репрессий. Одни командиры и начальники штабов полков в декабре 1939-го стремились обойти противника, другие не желали этого делать, но ту же картину являет нам и «дорепрессионный» 1935-й, когда, например, командиры 79-го и 80-го стрелковых полков 27-й стрелковой дивизии БВО и их коллеги из ОКДВА делали ставку (правда, зачастую без учета обстановки и местности) на «смелый маневр, обход и окружение пр[отивни]ка», а командиры полков ЛВО «маневренным» мышлением не овладели. («Возможности, которые имеются в войсковых частях в смысле подвижности, гибкости, маневренности и т. д., – признавал 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны (далее – Военный совет) комвойсками ЛВО Б.М. Шапошников, – сплошь и рядом не используются комсоставом […]17.) В ЛВО по сравнению с 35-м ситуация даже улучшилась: в тех дивизиях 8-й и 9-й армий, которые входили в 1935–1939 гг. в состав этого округа – 18-й, 54-й (до 1 июля 1936 г. – Мурманская стрелковая) и 56-й – в декабре 39-го как минимум трое из десяти командиров стрелковых полков (сведений о решениях остальных найти не удалось) стремились уже решить задачу при помощи обхода противника, маневром…

Что же до среднего и значительной части старшего комсостава (т. е. командиров взводов, рот, батальонов и штабистов батальонного и полкового звена), то «маневренным» мышлением и необходимой для его развития инициативностью они не отличались как в финскую войну, так и в «предрепрессионный» период. Ни в Украинском (УВО), ни в Московском (МВО), ни в Ленинградском округах, констатировал 9 декабря 1935 г. на Военном совете заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский, «инициативности, самостоятельности, вклинивания во фланг и тыл противнику» у командиров батальонов, рот и взводов «нет в той мере, как это нужно. […] Отрывов просто боятся [а ведь, не оторвавшись от соседних подразделений, обойти и окружить противника невозможно. – А.С.]». «Войска, – вторил ему выступивший вслед за ним командующий ОКДВА Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, – не проявляют нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов»18. «Стремления охватить, обойти, окружить противника» явно не проявлял тогда и средний, и часть старшего комсостава БВО: у командиров подразделений, проверенных 17 марта 1935 г. на тактическом учении в 27-й стрелковой дивизии, это стремление отсутствовало; в проверенной в сентябре 43-й стрелковой «инициатива, решительность, расчетливая дерзость» у командиров взводов и рот тоже проявлялась «недостаточно»…19

Из директивы М.Н. Тухачевского от 29 июня 1936 г. явствует, что средний комсостав советской пехоты отличался безынициативностью и в 36-м. Судя по ОКДВА (в которую направляли отнюдь не худшие командные кадры), ничуть не инициативнее, чем в финскую, были в том году в РККА и старшие командиры, командовавшие стрелковыми батальонами. Ведь в ОКДВА отсутствие инициативы отмечалось в том году буквально у всех проверяемых на тактических учениях комбатов. Нежелание своих командиров подразделений и батальонных и полковых штабов бить противника по частям (т. е. нежелание проявлять инициативу) признали тогда даже составители отчета этой армии об итогах боевой подготовки в 1935/36 учебном году (от 30 сентября 1936 г.; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами)… Явно та же картина была в РККА и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. Не случайно отсутствие у средних командиров и комбатов «стремления найти фланг противника, атаковать во фланг и уничтожить противника, закрыв ему отход» было выявлено тогда в обеих стрелковых дивизиях КВО (24-й и 96-й), действия комсостава которых на тактических учениях освещены сохранившимися источниками^20. Не случайно же об отсутствии у среднего и старшего комсостава инициативы говорят и документы целого ряда тогдашних соединений такого крупнейшего военного округа, как ОКДВА…

Ничуть не инициативнее, не сообразительнее, чем в финскую, был в «предрепрессионные» времена и младший комсостав пехоты. Младший командир, констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, «слабо руководит в бою своей частью, не решается проявить инициативу, […] не вклиняется в образовавшуюся в боевом порядке пр[отивни]ка брешь и т. п.»21. В проверенном 9 июля 1936 г. комиссией Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) взводе 5-го стрелкового полка «ударной» (!) 2-й стрелковой дивизии передового (!) БВО командиры отделений не проявляли инициативы даже в открытии огня, а отделенные, проверенные тогда же в 243-м стрелковом полку соседней 81-й стрелковой дивизии, «мало реагировали» «на внезапные контратаки мелких подразделений противника»22, т. е. как раз на то, что было характерно для финской кампании! «Тактическая подготовка младшего командира», указывалось в директивном письме начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «страдает теми же недочетами, что и подготовка среднего и старшего командира»…23

Конечно, встречались среди «предрепрессионных» командиров подразделений и исключения (для трех самых крупных военных округов нам, правда, известно только одно: по наблюдениям начальника УБП РККА командарма 2-го ранга А.И. Седякина, в 24-й стрелковой дивизии КВО в августе 1936 г. средние и младшие командиры были «тактически активны, инициативны и действовали грамотно, сознательно, оригинально»24). Но исключения встречались и в финскую войну: так, 2 декабря 1939 г. обходной маневр (причем через болото) выполнил 3-й батальон 68-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии 7-й армии под Мустамяки, а 19 декабря – батальон 596-го стрелкового полка 122-й стрелковой дивизии 9-й армии под Йоутисъярви…

Общим неумением принимать соответствующие обстановке решения и старший, и средний, и младший комсостав советской пехоты также отличался и до чистки РККА. Так, в 1936-м это неумение было повсеместным даже в передовом БВО: в четырех из пяти (2-й, 37-й, 43-й, 48-й и 81-й) освещаемых с этой стороны источниками стрелковых дивизий были налицо и организация атак «по шаблону, без учета обстановки и местности», и «неуверенность в ситуации, требующей проявления хитрости, находчивости и инициативы», и «недостаточно быстрое реагирование на действия противника»…25 В 5-й стрелковой дивизии БВО указанное неумение доходило до посылки роты в штыковую атаку на… бетонный дот, а в 1-й особой и 66-й стрелковых дивизиях ОКДВА – до отсутствия реакции на попадание подразделения под кинжальный или еще более губительный фланговый пулеметный огонь. Еще и в первой половине 1937-го неумение быстро разобраться в обстановке и принять адекватное решение было «общим слабым местом» среднего и старшего комсостава (а значит, и «страдавшего теми же недочетами» младшего) и (согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г.) в БВО^26, и (судя по документам ее частей и соединений) в ОКДВА, и в МВО, где в первой же дивизии, проверенной тогда на этот счет УБП РККА (6-й стрелковой) даже «указания целей» для поражения огнем командиры подразделений ждали «от старшего начальника»…27

К сожалению, мы не можем сказать, проявлял ли умение действовать в соответствии со сложившейся обстановкой высший комсостав «предрепрессионной» РККА. Ведь на маневрах тех лет, где все действия были, как правило, расписаны заранее, ему не приходилось сталкиваться с таким крушением своих первоначальных планов, как под Суммой и на Тайпален-йоки в декабре 1939-го. С другой стороны, это обстоятельство не позволяло ему тренироваться в поиске быстрого выхода из вновь сложившейся ситуации, что отнюдь не свидетельствует в пользу предположения о большей гибкости его оперативно-тактического мышления. Характерен случай, имевший место на знаменитых Белорусских маневрах 1936 г. Командир оборонявшейся 37-й стрелковой дивизии «красных» комдив И.С. Конев неожиданно получил козырь, о котором на войне можно только мечтать: его войска захватили приказ, из которого стало ясно направление удара «синих». Перехват такого приказа настоящим противником, подчеркнул тогда начальник УБП РККА командарм 2-го ранга А.И. Седякин, наверняка привел бы к неудаче наступления «синих» – «особенно против современной германской дивизии»28. Но Конев никак на изменившуюся обстановку не отреагировал – не стал ни концентрировать на угрожаемом участке противотанковую артиллерию, ни проводить контрартподготовку… Зачем? Исход столкновения «сценарием» маневров определен заранее!

Что же касается плохой организации системы огня в обороне (т. е. непонимания характера современной обороны), то известно, что комсостав 27-й стрелковой дивизии БВО отличался этим и весной 1935-го, комсостав 77-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии ОКДВА – и в марте 1936-го, а комсостав 6-й стрелковой дивизии МВО – и перед самым началом массовых репрессий: «не изучив» даже «принципов» (!) оборонительного боя, он на учебном сборе дивизии 6—20 июня 1937 г. не стремился даже – в точности, как его коллеги из 18-й стрелковой дивизии и 34-й легкотанковой бригады в январе 1940-го! – привести «занимаемый район обороны» «в оборонительное состояние»…29

Случаи, когда танки бросали в атаку на неразрушенные надолбы, в документах «предрепрессионных» лет не описаны, но посылка пехоты 5-й и 43-й стрелковых дивизий в атаку на неподавленные бетонные доты на Полоцких учениях 4 октября 1936 г. (см. об этом в предыдущей главе) стоит идиотизма тех, кто три года спустя отдавал приказ 9-му и 217-му танковым батальонам. Стоит его и решение бросить сабельные эскадроны в лобовую атаку на… танки, которое на военной игре, прошедшей в 20-х числах марта 1935 г. под руководством начальника 2-го отдела Штаба РККА А.И. Седякина в Бобруйске, принял командир 4-й кавалерийской дивизии БВО Г.К. Жуков…

Ну, а нежелание учитывать в оперативных планах условия местности и силу сопротивления противника в «предрепрессионных» советских штабах было таким же обычным делом, что и в штабах 1939 г. Согласно докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.» и директивному письму К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., «с отступлениями от вероятных условий войны», лишь «поверхностно затрагивая» вопросы инженерного обеспечения боевых действий и подготовки путей сообщения и не усвоив толком необходимость «правильного учета местности и действий противника», операции в Красной Армии планировали и тогда^30. «Случаи неумения» ставить войскам задачи, «сообразуясь с местностью, метеорологическими условиями, пространством и временем», констатировала и директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год». И «встречались» эти случаи явно часто: ведь даже беззастенчиво замазывавший свои недостатки годовой отчет КВО от 4 октября 1936 г. и тот признал, что «достаточное умение» учитывать при разработке плана операции пространственный и временной факторы у «некоторых» высших командиров отсутствовало тогда даже и в этом передовом округе…31

Взаимодействие. «Общевойсковые командиры, – констатировалось в подводившем итоги первого периода войны приказе командующего Северо-Западным фронтом командарма 1-го ранга С.К. Тимошенко № 0028 от 26 января 1940 г., – не умеют правильно организовать взаимодействие пехоты, инженерных войск, артиллерии и танков»32. О том, что стояло за этой общей формулировкой, отчасти можно судить по потрясающему признанию, которое сделал на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) бывший командующий 13-й армией командарм 2-го ранга В.Д. Грендаль. В Тайпаленском секторе, заметил он, только в ходе позиционной войны (начавшейся там в конце декабря 1939 г.) «пришли к выводу, что бросать танки на неподавленную систему ПТО [противотанковой обороны. – А.С.] нельзя, так как танки несли большие потери, так же как нельзя бросать пехоту на неподавленную систему стрелково-пулеметного огня»33. Иными словами, организация взаимодействия родов войск до этого «открытия Америки» была такой, что цели своей не достигала (а может быть, и вовсе игнорировалась).

К началу прорыва «линии Маннергейма» ситуация улучшилась лишь незначительно. «Если в звене корпус – дивизия, – констатировалось в приказе командующего Северо-Западным фронтом № 04606 от 9 февраля 1940 г., – вопросы взаимодействия при атаке артиллерии, пехоты, авиации и танков разрешаются в основном правильно, то в звене полк – батальон – рота этого взаимодействия осуществлять еще не умеют»34. Так же обстояли дела и в 8-й армии (командиры стрелковых батальонов, отмечал на апрельском совещании командир 473-го гаубичного артполка этой армии майор Н.В. Мухин, «правильно поставить задачи артиллерии не могли»35). А ведь практическая работа по организации взаимодействия родов войск в бою осуществлялась тогда именно на батальонном и ротном уровнях! (Выступая на апрельском совещании, командующий 8-й армией командарм 2-го ранга Г.М. Штерн указал, что «основная работа по организации взаимодействия прежде всего с артиллерией, а в ряде случаев и с танками, заканчивается» теперь «не в батальоне и дивизионе, а в стрелковой роте и батарее»; то же явствовало и из выступлений высших командиров 7-й армии – начальника артиллерии этой последней комкора М.А. Парсегова, командира 50-го стрелкового корпуса комкора Ф.Д. Гореленко, начарта 19-го стрелкового корпуса комбрига С.И. Оборина и командиров 70-й и 123-й стрелковых дивизий комдива М.П. Кирпоноса и комбрига Ф.Ф. Алабушева^36.)

Хуже того, и комбаты и комроты на протяжении всей финской кампании вообще не желали организовывать взаимодействие пехоты и артиллерии – не организовывали поддержку своих подразделений огнем 45-мм батальонных и противотанковых и 76-мм полковых пушек. Здесь не помогало ничего – ни приказ наркома обороны командующим войсками ЛВО и 7-й, 8-й, 9-й и 14-й армиями № 0315/оп от 7 декабря 1939 г. о запрещении действий рот и батальонов без сопровождения 45-мм и 76-мм орудиями, ни содержавшие то же требование оперативные директивы Ставки главного командования командармам-8 и -9 от 10 декабря, ни директива Ставки всем четырем командармам № 0418 от 12 декабря, ни директива Ставки командарму-8 № 01199 от 18 января 1940-го… В 8-й армии без поддержки батальонных и полковых пушек пехота атаковала и в январе; в 7-й и 13-й армиях сопровождение пехоты этими орудиями (а также отдельными 76-мм пушками дивизионной артиллерии) «почти отсутствовало» и в начале февраля^37, да и позднее тоже. «Всеобщая жалоба на командиров рот и батальонов за то, что они не ставят четких боевых задач приданной им батальонной и полковой артиллерии», – подытоживал по окончании войны начальник артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронов^38. «Вот, например, – живописал он на апрельском совещании при ЦК ВКП(б), – […] командир орудия тов. Егоров, который из 45-мм пушки бил на высоте 65,5 [на участке 123-й стрелковой дивизии 7-й армии. – А.С.] по щелям бронебетонного ДОТа с дистанции 70 м, он мне рассказал, что на протяжении трех месяцев ни один пехотный командир ему задачу не поставил. Когда он приходил к командиру роты и сам спрашивал задачу, то ему отвечали: «Ты мне надоел, открывай огонь по лесу»…39 Так же обращались и с оснащенной теми же «сорокапятками» противотанковой артиллерией. «Командир батареи должен требовать, чтобы ему поставили задачу, – возмущался выступавший перед Вороновым начарт 19-го стрелкового корпуса С.И. Оборин. – Ведь до чего у нас доходит дело: противотанковая артиллерия – это неотъемлемое оружие боя, а в результате приходилось принимать самые жесткие меры для того, чтобы ее использовали»40.

Впрочем, то элементарное для 30-х гг. ХХ в. положение, что «основа всех вопросов – это взаимодействие всех родов войск в бою», положение, которое (как напомнил на апрельском совещании командарм 2-го ранга В.Н. Курдюмов), к 1940 г. было «хорошо изложено в наших уставах и проверено на боевом опыте последних войн»41, – это положение в финскую войну игнорировали зачастую и командиры более высокого, чем ротный и батальонный, уровня! Ведь упомянутая выше директива Ставки № 0418 от 12 декабря 1939 г., потребовавшая «обратить особое внимание на то, чтобы продвижение нашей пехоты осуществлялось обязательно под прикрытием артиллерийского огня», отделяла эту проблему от проблемы использования батальонной и полковой артиллерии и подчеркивала необходимость поддержки пехоты также и дивизионной, а «где возможно» – и 152-мм корпусной артиллерией^42. Значит, без артиллерийской поддержки пехоту тогда бросали в бой и командиры дивизий и корпусов.

Такой вывод подтверждается и практикой использования в 8-й и 9-й армиях в январе – феврале 1940-го отдельных лыжных батальонов. Этим не имевшим никакой артиллерии формированиям ставили те же задачи, что и «нормальным пехотным частям», и бросали их в бой на «противника, имеющего кое-какие укрепления и снабженного по меньшей мере мелкокалиберной артиллерией»43. Иными словами, пехоту снова посылали в бой без поддержки артиллерии – и делали это командиры от дивизии и выше: ведь «лыжбаты» находились именно в их распоряжении. Известно, что использовать лыжников подобным образом считал возможным и Военный совет 9-й армии (т. е., в частности, командарм-9 комкор В.И. Чуйков и начальник штаба армии комдив Д.Н. Никишев), проектировавший даже формирование целых лыжных бригад без единой пушки.

Явно к высшему комсоставу принадлежали и те, как выразился на апрельском совещании И.В. Сталин, «философы, которые говорили, что всю артиллерию надо оставить в тылу, посадить дивизию на лыжи и в качестве стрелков пустить». «Вы понимаете? Финны укреплены, у них станковые пулеметы, у них 37-мм орудия, есть 3-дюймовые, – возмущался вынужденный разъяснять азбучные истины вождь. – […] Пока не подвезли артиллерию – обороняйся. Нечего соваться без артиллерии, подвези, потом суйся»44. Во всяком случае, командующий 15-й армией командарм 2-го ранга М.П. Ковалев и возглавлявший левофланговую группу этой армии комбриг К.А. Коротеев от таких «философов» отличались немногим. Первый из них, организуя предпринимавшиеся 10–24 февраля 1940 г. наступления на острова Максиман-саари и Петя-саари, что на Ладожском озере, не ввел в дело значительную часть артиллерии и оставил пехоту без поддержки даже и 76-мм полковых пушек, считая, что «в условиях финского театра» с его лесами и глубоким снегом непосредственно сопровождающая пехоту полковая артиллерия «вряд ли применима»45. (А ведь к тому времени было уже совершенно ясно, что «полковая пушка оказалась вполне пригодной для условий финского театра». «Полковая артиллерия подвижна, и она себя оправдала», – уверенно заявил на апрельском совещании командир 122-й стрелковой дивизии 9-й армии полковник П.С. Шевченко. «Полковая артиллерия является ценной, и она себя целиком оправдала», – вторил ему командир 100-й стрелковой дивизии 7-й армии комбриг А.Н. Ермаков^46.) 25-ю мотокавалерийскую дивизию, пытавшуюся 10 февраля 1940 г. деблокировать войска, окруженные под Леметти, не дожидаясь подхода своего артполка, идти в бой без артиллерии заставил, по-видимому, тоже Ковалев (тогда еще командовавший южной группой 8-й армии)… Коротеев же в ходе наступления 15 февраля на Максиман-саари и Петя-саари ответил попросившему поддержать его артиллерией командиру 204-й воздушно-десантной бригады дословно следующее: «Хватит сосать артиллерию, прокладывайте себе дорогу своим огнем» (и это при том, что в бригаде по штату имелось лишь 12 45-мм пушек и 18 50-мм минометов!)47.

«[…] За все время непрерывных наступательных боев, которые вела наша дивизия и наш батальон, не было ни одной артподготовки перед наступлением», – вспоминал служивший батальонным связистом в 278-м стрелковом полку 17-й стрелковой дивизии 13-й армии А.И. Деревенец^48. Вина за это лежала на командирах не ниже полкового…

В начале войны не считали также нужным организовывать взаимодействие родов войск при захвате дотов. «Были попытки», отмечал на апрельском совещании начальник инженеров Северо-Западного фронта комбриг А.Ф. Хренов, «железобетонные укрепления захватить или силами только пехоты, или силами саперов, или танками […]»49. Но ведь решение на захват хотя бы одного дота принималось на более высоком, чем командир роты или батальона, уровне…

От прямого нежелания организовывать взаимодействие родов войск мало чем отличалось и широко распространенное в среде высшего комсостава нежелание дать подчиненным время на организацию этого взаимодействия. «Общевойсковые начальники, – говорил на апрельском совещании бывший командарм-13 В.Д. Грендаль, – часто торопят артиллерию в смысле сроков готовности. […] От этого земля не провалится, если на один день отложим, и финны не убегут. А чем все это кончается, если не налажено взаимодействие частей, не закреплено как следует все, что нужно, нам известно»50. По крайней мере, в 8-й армии в начале войны такому же давлению сверху подвергались и общевойсковые, пехотные и танковые командиры. «Учитывая краткость светлого времени дня в Финляндии в декабре, – отмечалось в докладе штарма-8 начальнику Генштаба о выводах из опыта боевых действий (в дальнейшем – отчет 8-й армии), – надо признать, что времени на организацию взаимодействия пехоты с артиллерией по-настоящему всегда не хватало, так как для этого требовалось бы весь день заниматься организацией взаимодействия, а наступать уже на следующий день. Но это было невозможно, так как высшие инстанции (армия, корпус) беспрерывно упрекали в медленном продвижении и требовали ускорения темпов. […] Требование быстроты темпов продвижения фактически исключало артподготовку. […] Требования быстроты продвижения и беспрерывные упреки в медленных темпах мешали и налаживанию взаимодействия пехоты с танками», а также танков с артиллерией и саперами…51

При подготовке наступления в условиях позиционной обороны, как было перед прорывом «линии Маннергейма», мартовским наступлением на острова Максиман-саари и Петя-саари и мартовским же наступлением под Лоймолой, организацию взаимодействия родов войск к концу войны все же удалось довести до уровня, обеспечивавшего достижение целей наступления или хотя бы некоторое продвижение вперед. Но в ходе маневренных боевых действий (когда на отработку взаимодействия уже не было нескольких недель и даже дней) этот уровень по-прежнему был невысоким. Ведь, как можно понять из процитированного выше выступления Н.Н. Воронова, жалобы на нежелание командиров стрелковых рот и батальонов организовать как следует взаимодействие с полковой артиллерией имели место на протяжении всей войны. Из подведшего итоги финской кампании приказа наркома обороны С.К. Тимошенко № 120 от 16 мая 1940 г. явствует, что перемен к лучшему не произошло здесь и в полковом звене, а на уровне соединений навыки, приобретенные к началу прорыва «линии Маннергейма», закрепить не удалось. «Старший и высший комсостав, – гласила содержавшаяся в приказе итоговая оценка, – слабо организовал взаимодействие, […] неумело ставил задачи артиллерии, танкам и особенно авиации»52. Такой же вывод еще на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) сделал и командующий 15-й армией командарм 2-го ранга В.Н. Курдюмов: «[…] У штабов нет навыков и умения организовать взаимодействие родов войск на поле боя»…53 (Не исключено, что на эти итоговые оценки повлияли действия войск, прибывших на фронт уже после прорыва «линии Маннергейма» – не прошедших школу подготовки к ее прорыву. Так, в 7-й армии без должной поддержки со стороны артиллерии и танков еще 22–23 февраля 1940 г. действовала 95-я стрелковая дивизия, а в 91-й стрелковой взаимодействия пехоты, артиллерии, танков и саперов не было еще и за два дня до окончания войны, 11 марта.)

Однако на уровне соединений взаимодействие родов войск в Красной Армии «слабо организовывалось» и в 35-м. Напомним вывод начальника Генштаба РККА А.И. Егорова, доложенный им на заседании Военного совета 8 декабря 1935 г.: «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач» еще только предстоит добиться^54. В штабах входивших в состав передового (!) КВО 6-го стрелкового корпуса и 51-й стрелковой дивизии в июне 1935 г. не умели наладить даже взаимодействие пехоты с артиллерией (то, что надо было уметь еще в Первую мировую!), а штаб 17-го стрелкового корпуса на сентябрьских Киевских маневрах не смог добиться взаимодействия с «танковой группой дальнего действия» даже после чуть ли не месячной подготовки… Штаб 27-й стрелковой дивизии передового же БВО весной, а штабы соединений Приморской группы ОКДВА еще и осенью 1935-го после завязки боя взаимодействие между пехотой, танками и артиллерией переставали организовывать вообще…

Явно не лучше, чем в декабре 1939-го, обстояли здесь дела и в 1936-м. Все штабы соединений трех самых крупных военных округов, о которых сохранилась информация на этот счет (штабы 15-го стрелкового корпуса КВО и 34-й, 35-й и 69-й стрелковых дивизий ОКДВА), взаимодействие родов войск организовывали тогда слабо. В третьем таком округе – БВО – командир 27-й стрелковой дивизии комбриг П.М. Филатов 3 октября 1936 г. на больших тактических учениях под Полоцком нанес контрудар силами одних лишь стрелковых батальонов, послав их в бой без поддержки отдельного танкового батальона дивизии и «почти без артподдержки»55.

Явно не лучшей, чем в декабре 1939-го, была здесь ситуация и перед самым началом массовых репрессий. Свидетельства приказа комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. («командный состав […] не умеет конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки», «штабы всех родов войск» «слабо подготовлены для выполнения задач по […] организации взаимодействия родов войск»56), а также годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. (характеризующего, как мы показали в главе 1, и «дорепрессионную» ситуацию) и доклада штаба ОКДВА об итогах боевой подготовки в декабре 1936 – апреле 1937 гг. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), согласно которым их комсостав не умел организовать взаимодействие родов войск в процессе боя – эти свидетельства следует распространять и на звено «дивизия – корпус». Во-первых, потому, что составители этих документов не оговорили обратное, а во-вторых, потому, что все освещаемые источниками штабы тогдашних стрелковых дивизий ОКДВА (штадивы-21, -35 и -105; по корпусам и по штабам соединений БВО информации не осталось) «плохо организовывали общевойсковой [т. е. основанный на взаимодействии различных родов войск. – А.С.] бой и плохо управляли приданными специальными подразделениями»…57

Явно не лучше, чем их преемники в начале февраля 1940-го, организовывали взаимодействие родов войск и «предрепрессионные» командиры и штабы стрелковых полков. Ведь в трех крупнейших военных округах они не справлялись с этой задачей во всех освещаемых сохранившимися источниками случаях! В 79-м и 80-м стрелковых полках 27-й стрелковой дивизии БВО в марте, а в частях Приморской группы ОКДВА еще и осенью 1935 г. штабы совсем не организовывали взаимодействие родов войск в процессе боя; в 153-м стрелковом полку 51-й стрелковой дивизии КВО в июне 1935-го они не умели организовать взаимодействие с артиллерией; командир 118-го и начштаба 119-го стрелковых полков 40-й стрелковой дивизии ОКДВА в январе 1936 г. не сумели увязать действия пехоты и танков, даже решая тактическую летучку… Приведенные в предыдущем абзаце свидетельства неумения комсостава КВО, БВО и ОКДВА организовать взаимодействие родов войск даже и непосредственно перед началом чистки РККА должны (как не утверждающие обратное) относиться и к полковому звену. За это говорит и отраженный сохранившимися источниками факт неумелого использования штабами стрелковых полков 92-й и 105-й стрелковых дивизий ОКДВА приданных им на мартовских маневрах 1937 г. артиллерии и танков.

Командиры стрелковых батальонов и рот в феврале 1940-го взаимодействия родов войск «осуществлять еще не умели», но они не умели делать этого и в 1935-м. Пехотные комбаты, указывалось в письме М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г., «все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности»58 (напомним, что в те годы центр тяжести практической работы по организации взаимодействия родов войск находился именно в батальоне, что реальное взаимодействие можно наладить, только увязав все его вопросы на местности). Еще в сентябре 1935-го уточнить на местности вопросы взаимодействия с командирами артиллерийских дивизионов комбатам не всегда удавалось даже на показных Киевских маневрах и даже в «ударной» 44-й стрелковой дивизии…

Как явствует из доклада Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», в обстановке, приближенной к боевой (т. е. не репетируя своих действий заранее и действуя на незнакомой местности), взаимодействие родов войск командиры стрелковых батальонов плохо, «зачастую» просто неграмотно организовывали и в 36-м^59. Так было тогда даже в передовом КВО: безбожно «лакировавший» действительность годовой отчет этого округа от 4 октября 1936 г. и тот признал «недостаточно твердое еще усвоение» указаний Тухачевского по «вопросам организации и ведения боя батальоном» (в переводе на русский это означает, что со взаимодействием родов войск дела у комбатов И.Э. Якира обстояли совсем плохо: ведь в директиве М.Н. Тухачевского от 29 июня 1936 г. подчеркивалось, что именно «в батальонном звене согласовывается и организуется сложное взаимодействие различных родов войск…)60. Так было и в передовом же БВО: в обеих его дивизиях, о которых сохранилась информация на этот счет (2-й и 37-й стрелковых), командиры и батальонов и рот в 1936-м слабо увязывали свои действия с артиллерией и танками (не умея, в частности, толком поставить им задачу). Так было и в уже начинавшей воевать ОКДВА: на 8 из 11 освещаемых источниками батальонных и отрядных учений 1936 г. организация взаимодействия родов войск оказалась плохой.

То же и перед самым началом чистки РККА. «Взаимодействие штабов стрелковых батальонов со штабами артдивизионов (поддерживающих) не отработано», – значилось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.61. Организация взаимодействия родов войск в звене «батальон – дивизион», констатировалось в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., «остается неудовлетворительной»; из документации целого ряда тогдашних дальневосточных дивизий (21-й, 59-й, 66-й и 69-й) явствует, что немногим лучше обстояли дела и на ротном уровне^62. Явно та же картина была тогда и в двух других крупнейших округах. Ведь приводившиеся выше оценки приказа комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. и годового отчета БВО от 15 октября 1937 г., констатирующие неумение комсостава организовать взаимодействие родов войск, должны (раз не утверждают обратное) относиться и к звену «рота – батальон»…

Прямое нежелание командиров стрелковых подразделений организовывать взаимодействие родов войск также встречалось и до чистки РККА. В одной из двух освещаемых с этой стороны источниками тогдашних дивизий БВО – 37-й стрелковой на тактических учениях в октябре 1936 г. командиры и батальонов и рот – в точности, как и их коллеги в финскую войну! – забывали в процессе боя ставить задачи поддерживавшей их артиллерии (а в 110-м стрелковом полку не ставили и перед боем…). Комбаты 1-й Тихоокеанской стрелковой дивизии ОКДВА на опытном учении в июне 1936-го батальонную и приданную им полковую артиллерию использовали «совершенно недостаточно»; взаимодействие же с дивизионной один из них не стал организовывать вообще…63 В ОКДВА, согласно отчету ее штаба от 18 мая 1937 г. командиры стрелковых батальонов (в отличие, правда, от командиров рот) не ставили в ходе боя задач артиллеристам еще и весной 1937-го. В 40-й стрелковой дивизии на мартовских маневрах приданную им дивизионную артиллерию комбаты вообще «считали за обузу»!64

Прямое нежелание командиров соединений и частей организовывать взаимодействие родов войск также было распространено и в «предрепрессионной» РККА. Вновь напомним:

– о командире 17-й стрелковой дивизии МВО Г.И. Бондаре, бросившем в сентябре 1935 г. на учениях 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом свои части в наступление без какой бы то ни было артподготовки;

– о «некоторых» (по выражению К.Е. Ворошилова) общевойсковых начальниках [общевойсковыми формированиями считались лишь дивизии и корпуса], «забывавших» ставить в процессе боя задачи артиллерии даже на долго репетировавшихся Киевских маневрах 1935 г.;65

– и, наконец, о том, что, согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», командиры механизированных бригад и механизированных корпусов бросали тогда на учениях свои танки на противотанковую оборону без поддержки пехоты и (комкоры – «зачастую», а комбриги – постоянно!) артиллерии^66.

В декабре 1939-го командиры соединений (или частей) 13-й армии не понимали, что нельзя бросать пехоту «на неподавленную систему стрелково-пулеметного огня», но в БВО они не понимали этого и в октябре 1936-го, когда на больших тактических учениях под Полоцком посылали пехоту 5-й и 43-й стрелковых дивизий на доты Полоцкого укрепрайона, которые не подавила артиллерия и не ослепили дымовыми завесами саперы.

Что до нежелания дать подчиненным командирам время на организацию взаимодействия родов войск, то и оно было распространено в Красной Армии еще до ее чистки. Как мы показали в главе 1, ситуация, описанная 21 ноября 1937 г. на Военном совете командующим войсками БВО командармом 1-го ранга И.П. Беловым («Принято всеми считать, что, раз часть подошла к рубежу, с которого можно броситься в атаку или пойти в наступление, значит […] все немедленно вперед. Считается плохим командиром тот, который немного замешкался. Все забывают, что в любых условиях бой должен быть организован [т. е. что должно быть организовано и взаимодействие родов войск. – А.С.]»67), была обычной и до массовых перемещений комсостава летом и осенью 37-го.

В заключение заметим, что неудачные попытки прорвать в декабре 1939-го «линию Маннергейма», провалившиеся прежде всего из-за плохой организации взаимодействия родов войск, также не являются чем-то, характерным лишь для «пострепрессионной» Красной Армии. Не лучшим взаимодействие родов войск было и при штурме Полоцкого укрепрайона, проведенного 5-й и 43-й стрелковыми дивизиями БВО 4 октября 1936 г., в ходе больших тактических учений под Полоцком. О каком-либо взаимодействии пехоты с артиллерией в докладе наблюдавшего за учениями заместителя начальника УБП РККА комбрига М.Н. Герасимова не упоминается; не всегда осуществлялось и взаимодействие с саперами, которые ставили перед атакующей пехотой дымовые завесы. Отмеченное же в докладе взаимодействие с танками Т-28 из 1-й тяжелой танковой бригады и Т-26 из отдельных танковых батальонов дивизий свелось лишь к отправке на них и за ними части стрелковых взводов, связь с которыми была тут же потеряна. Главные силы стрелковых батальонов и рот шли на доты открыто и (судя по упомянутому Герасимовым «безразличному отношению к огню противника») шли, так и не дождавшись их подавления^68. «С большими перебоями» «взаимодействие пехоты, танков и артиллерии» осуществлялось и при штурме 52-й стрелковой дивизией в последних числах февраля 1937 г. на тактических учениях 23-го стрелкового корпуса БВО Мозырского укрепрайона^69.

В общем (если использовать формулировку приказа наркома обороны № 120 от 16 мая 1940 г.), «старший и высший комсостав» Красной Армии «слабо организовывал взаимодействие» родов войск еще и до массовых репрессий.

Обеспечение боевых действий. «Разведывательная служба, – значилось в приказе наркома обороны № 120 от 16 мая 1940 г., – организовывалась и выполнялась крайне неудовлетворительно»70. В начале войны разведку просто не организовывали! Не зря же в директиве командующим 7-й, 8-й, 9-й и 14-й армиями № 0418 от 12 декабря 1939 г. Ставка Главного командования заговорила об элементарных вещах – о том, что «организовать и вести разведку обязан всякий командир, получивший боевую задачу», и потребовала «все боевые действия и передвижения войск обязательно предварять хорошо и заблаговременно организованной разведкой»…71 Однако болезнь оказалась слишком запущенной. В директиве № 0608 от 21 декабря Ставке пришлось констатировать, что «должной разведки» в войсках всех армий все еще нет (как нет и «непосредственного охранения» и «внимания охране флангов»), а в директиве № 0673 от 24 декабря – что в 7-й армии пехота по-прежнему «не ведет разведки, не охраняется». Так же обстояли дела и в 9-й (где командующий В.И. Чуйков 23 декабря вновь вынужден был потребовать «вести всегда непрерывную разведку и охранение» и где оперативный (!) отдел штаба армии «интересовался только своими войсками, а что касается противника, он совершенно им не интересовался»). Немногим лучше была тогда ситуация и в 8-й армии, где «разведка проводилась нерегулярно и организовывалась часто с нарушением элементарных правил»72.

Выступления участников апрельского совещания при ЦК ВКП(б) и апрельский же доклад Н.Н. Воронова подтверждают, что такое положение (когда разведка либо не организуется вообще, либо организуется очень слабо) сохранялось до самого конца войны, т. е. подтверждают справедливость итоговой оценки, данной в приказе № 120. «Нужно повернуть мозги нашим большим и малым командирам к разведке, заставить разведкой заниматься», – возмущался на совещании начальник Главного разведывательного управления Генштаба комдив И.И. Проскуров. «Тысячи писем, – продолжал он, – говорят о том, что разведчики, включая начальников двух [так в тексте публикации; должно быть: «вторых», т. е. разведывательных. – А.С.] отделов [штабов. – А.С.] корпусов и дивизий, занимаются чем угодно, но не разведкой»; разведроты полков не используются, разведбатальоны дивизий используются как обычная пехота. Впрочем, нет и «подготовленных кадров разведчиков…» «Штабные командиры слабо были подготовлены к организации и ведению разведки, опросу пленных и другим видам сбора сведений о противнике», – подытоживал и Н.Н. Воронов; о том же доложил на совещании и член Военного совета 15-й армии корпусной комиссар Н.Н. Вашугин: «У нас разведка была плохо организована, не было хорошо подготовленных разведчиков […]». «[…] Слабо организуем разведку», – подтвердил, имея в виду всю свою 7-ю армию, командир 123-й стрелковой дивизии комбриг Ф.Ф. Алабушев, чье соединение долго не могло прорвать «линию Маннергейма», в том числе и из-за отсутствия должной разведки переднего края противника^73.

Что конкретноозначала эта «слабая организация» – об этом можно судить, например, по свидетельствам бывшего бойца 17-го отдельного лыжного батальона 9-й армии П. Шилова. «Что разведывать, куда, на какое расстояние, командиры не объяснили», – вспоминал он о том, как в январе 1940-го вышел в свою первую разведку. На следующее утро «командиры, не имея разведданных», «не зная силы и точного расположения противника», двинули тем не менее батальон в наступление, в ходе которого он столкнулся с такой огневой мощью обороны, что оказался почти уничтожен…74

Что касается тылового обеспечения войск, то в приказе наркома обороны № 120 от 16 мая 1940 г. указывалось, что «командование и штабы всех степеней плохо организовали и неумело руководили работой тыла»75. Известно, в частности (из приказа Ставки Главного Военного совета № 01084 от 12 января 1940 г.), что командующие 8-й и 9-й армиями комдив И.Н. Хабаров и комкор М.П. Духанов «не сумели» «организовать тылы армии» (что тыл 8-й армии в начале войны «фактически […] был совершенно не организован», подтверждает и отчет этой армии)76. Известно также, что, по крайней мере, значительная часть комсостава 9-й армии вообще не придавала серьезного значения организации снабжения войск всем необходимым! «В операциях, – констатировалось в приказе нового командарма-9 В.И. Чуйкова от 23 декабря 1939 г., – мы имели много случаев… идиотской беспечности, неумения и нежелания организовать бой как следует и этот бой обеспечить всеми видами снабжения»77.

Однако заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Г.И. Кулик на апрельском совещании прямо признал, что неумение или даже нежелание организовать разведку у советского комсостава появилось отнюдь не после репрессий 1937–1938 гг.: «22-й год в Красной Армии говорим о разведке»78. «Общий для всех начальников и штабов и чрезвычайно опасный прорыв – слабость разведки» – констатировался еще в докладе начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», а выступавшего 9 декабря того же года на Военном совете командующего войсками Забайкальского военного округа И.К. Грязнова просто прорвало: «Разведка – это буквально какой-то жупел Рабоче-Крестьянской Красной Армии»…79 И действительно, документы, освещающие ситуацию в трех самых крупных военных округах, свидетельствуют, что оценка Седякина была еще слишком мягкой, что разведка в «дорепрессионном» 1935-м – в точности, как и в финскую войну! – была не просто «слабой», но сплошь и рядом не организовывалась вообще. Что их командиры «забывают» вести разведку непрерывно – это признали тогда годовые отчеты (!) и КВО, и Приморской группы ОКДВА, и автобронетанковых войск ОКДВА, и 34-й стрелковой дивизии Приамурской группы ОКДВА (соответственно от 11, 11, 19 и 6 октября 1935 г.); подчиненные А.И. Седякина констатировали то же самое и для БВО; случаи нежелания комсостава организовывать разведку имелись в половине тех частей УВО/КВО и БВО, по которым сохранились материалы проверок их весной – летом 1935-го московскими инспекторами (в 151-м и 153-м стрелковых полках 51-й стрелковой дивизии и в одном из полков 27-й стрелковой. На учениях 51-й в начале июня 1935 г. из-за этого не знали, что «противник» скрытно отошел на второй рубеж обороны, и в течение двух часов проводили артподготовку по пустому месту, выпустив на ветер полтора боекомплекта…).

По оценкам директивы наркома обороны № 22500сс «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 г.» и приказа наркома № 00105 «Об итогах боевой подготовки за 1936 год и задачах на 1937 г.» (соответственно от 10 и 3 ноября 1936 г.), разведка была «наиболее слабым звеном во всех видах боевой подготовки», «слабым местом подготовки большинства частей и соединений» и в 36-м^80. «Слабая» или «неудовлетворительная» организация разведки, а то и полное ее отсутствие отмечены и во многих сохранившихся от этого года материалах проверок частей и подразделений БВО и ОКДВА; то, что организация и ведение разведки является «слабым местом» командиров-танкистов ОКДВА, признал даже годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г.81. А в КВО – опять-таки согласно его же годовому отчету от 4 октября 1936 г.! – «недочеты в организации и ведении разведки» были тогда таковы, что на учениях часто возникали ситуации вроде той, в какую попал в январе 1940-го 17-й лыжный батальон, когда о противнике ничего не знали до тех пор, пока не попадали под его пулеметный огонь…82

В условиях, приближенных к боевым, разведку в 36-м не организовывали еще чаще. «Разведка по-прежнему не привилась у всех сверху донизу», – констатировал, понаблюдав в конце августа 1936 г. за Полесскими маневрами КВО, начальник УБП РККА А.И. Седякин. Разведку танковых соединений, участвовавших в сентябре в Шепетовских и Белорусских маневрах, он оценил как «немощную» и «недееспособную»83. Из четырех соединений, наступавших на больших тактических учениях под Полоцком 2–4 октября 1936 г., разведка была неплохой лишь в одном и лишь 2 октября, а в двух (1-й тяжелой танковой и 18-й механизированной бригадах) ее вообще не вели. Организацию разведки часто игнорировали и в обеих дивизиях ОКДВА, выведенных на мартовские маневры в Приморье – где войска, как и в финскую войну, действовали в плохо просматривавшейся лесистой местности…

Ну, а в реальной боевой обстановке разведку в том году не организовывали еще чаще, чем на маневрах! Так было, по крайней мере, в двух из трех пограничных конфликтов 36-го на Дальнем Востоке – под Хунчуном 25 марта и у Турьего Рога 27 ноября (где, как мы помним, разведку не стали организовывать даже командир 63-го стрелкового полка полковник И.Р. Добыш и командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии – т. е. разведывательной части! – капитан С.А. Бонич…).

Судя по трем крупнейшим округам, не лучше, чем в финскую войну, обстояли тут дела и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. Вывод отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., согласно которому в этой армии не умеют «достаточно искусно организовывать и вести разведку»84, полностью подтверждается источниками, освещающими ее конкретные части и соединения. То, что «организация непрерывной разведки является слабым местом», значилось и в приказе комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г.; то же читаем и в годовом отчете БВО от 15 октября 1937 г.: «вопросы разведки продолжают по-прежнему оставаться узким местом»…85

Нежелание комсостава организовывать боевое охранение (и, в частности, охрану флангов) тоже было обычным явлением и до чистки РККА (и в том числе и в обстановке, максимально приближенной к боевой, – на учениях и маневрах). В 35-м (как явствует из доклада А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…») пренебрежение охраной флангов вообще было типичным для всей Красной Армии, а в 36-м (согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА») – для всех ее танковых войск! В сентябре 1936-го на «охранение своих открытых флангов» не обращал внимания даже выброшенный в ходе Шепетовских маневров КВО в тыл «противника» авиадесантный отряд;86 в октябре на Полоцких учениях в БВО про необходимость охранять свои фланги начисто забывал комсостав почти всех наступавших соединений (5-й и 43-й стрелковых дивизий и 18-й механизированной бригады). В частях 23-го стрелкового корпуса БВО высылать боковое охранение забывали и на тактических учениях под Мозырем в феврале 1937-го, а в 92-й стрелковой дивизии ОКДВА – и на учениях в Приморье в марте 1937-го. А охранение на марше той последней «дорепрессионной» весной «сплошь и рядом» не организовывали во всей Особой Дальневосточной…87

В декабре 1939-го невнимание комсостава 44-й стрелковой дивизии к охране своих открытых флангов обернулось выходом противника в тыл дивизии и ее окружением, но 43-я стрелковая дивизия и 87-й стрелковый полк 29-й стрелковой попали по этой причине в окружение еще в «дорепрессионном» сентябре 1935-го, на учениях 4-го стрелкового корпуса БВО под Полоцком и Дриссой и 11-го стрелкового корпуса того же округа под Дорогобужем. А 18-й механизированной бригаде БВО «противник» смог выйти по той же причине в тыл еще в октябре «дорепрессионного» же 1936-го, на больших тактических учениях под Полоцком…

Разведбатальоны стрелковых дивизий в финскую войну использовали как обычные линейные подразделения – но точно так же штабы дивизий поступали и в августе 1936-го на Полесских маневрах КВО. Судя по тому, что к июню того года организацию разведки не отработал даже разведбат «ударной» 44-й стрелковой дивизии, такое отношение штабов к разведывательным подразделениям было тогда характерно для всего Киевского округа… Использовать свой разведбатальон не умел и тот единственный штаб дивизии ОКДВА, по которому сохранились материалы проверок за 1936 г. (штадив-35), а из отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. явствует, что «все еще неумелое» использование разведподразделений для этой армии было характерно и накануне чистки РККА.

Разведроты стрелковых полков в финскую войну тоже не использовались по назначению, но, как мы только что видели, даже в уже начавшей воевать ОКДВА их не умели использовать и «дорепрессионной» весной 1937-го (на учениях 92-й стрелковой дивизии в марте этого года разведроты – точно так же, как и разведбатальоны в финскую войну – бросали в бой как обычные стрелковые подразделения).

В финскую войну в Красной Армии не оказалось «подготовленных кадров разведчиков», но в такой важнейшей стратегической группировке РККА, как КВО, их не было и в 1935–1936 гг.! Командиры-разведчики, проверенные в декабре 35-го в частях 8-го стрелкового корпуса КВО, не умели ни инициативно действовать в сложной обстановке, ни делать выводы из добытых разведданных, а в 36-м ситуация здесь была такой, что скрыть от Москвы правду не решились даже составители годового отчета округа от 4 октября 1936 г., сознавшиеся, что «на сегодняшний день в штабах дивизий, в штабах корпусов и даже в штабах армий квалифицированных разведчиков нет»88.

«Штабные командиры» в финскую войну «слабо были подготовлены к организации и ведению разведки, опросу пленных и другим видам сбора сведений о противнике», но в «предрепрессионный» период точно так же оценивались и штабисты таких крупнейших и стратегически важных группировок РККА, как КВО и ОКДВА. Так, в июне 1935-го разведка, по оценке московских инспекторов, была «наиболее слабым участком в подготовке штабов» войск 6-го стрелкового корпуса КВО; на мартовских маневрах 1936-го в Приморской группе ОКДВА выяснилось, что «организация разведки – слабое место штабов» сформированной для этих учений «5-й стрелковой дивизии»89. Во всех дивизионных и корпусных штабах ОКДВА, освещаемых источниками с этой стороны (в штакоре-20, штадиве-34 и штадиве-35), разведку тоже не умели организовать и в 1936-м, а о «незакрепленных навыках в организации и ведении разведки», характерных тогда для штабов дальневосточных стрелковых полков и батальонов, вынуждены были доложить даже беззастенчиво лгавшие в свою пользу составители годового отчета ОКДВА от 30 сентября 1936 г. «Во всех штабах слабы практические навыки в деле организации ближней разведки и особенно разведки поля боя», – признали и составители годового отчета КВО от 4 октября 1936 г., тоже стремившиеся «замазать» свои недостатки^90.

То, что дальневосточные «штабы не научились еще достаточно искусно организовывать и вести разведку», было признано и в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., а то, что «вопрос организации непрерывной разведки» «продолжает оставаться» «наиболее слабым местом в подготовке штабов» и в КВО, констатировалось еще и в приказе по этому округу № 0100 от 22 июня 1937 г.91.

Среди причин, не позволивших 7-й армии (и, в частности, ее 43-й стрелковой дивизии) прорвать «линию Маннергейма» в декабре 1939-го, было и отсутствие должной разведки переднего края укрепленных районов. Но точно так же, не вскрыв ни расположения дотов, ни системы огня, 43-я дивизия атаковала укрепрайон и в октябре 1936-го, на Полоцких учениях БВО! Рядом с ней точно так же, без разведки, наступали 5-я стрелковая дивизия и 1-я тяжелая танковая бригада, а 52-я стрелковая дивизия БВО точно так же, вслепую, штурмовала на учениях укрепрайон (только уже не Полоцкий, а Мозырский) и в «дорепрессионном» феврале 1937-го… Непрерывности ведения разведки при подготовке прорыва оборонительной полосы не добивались тогда – согласно годовому отчету самого же округа от 4 октября 1936 г. – и в передовом КВО.

Из-за отсутствия должной разведки в январе 1940-го был почти целиком скошен огнем 17-й лыжный батальон, но подразделения 27-й стрелковой дивизии БВО под «губит[ельный] огонь обор[оны]» попадали по этой причине еще 17 марта 1935 г. на тактических учениях под Лепелем…92

Командующие 8-й и 9-й армиями «не сумели» «организовать тылы армии» – но они явно не сумели бы это сделать и в 35-м. Ведь, как отмечалось в докладе А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», отрабатывая в том году планирование армейских операций, вопросы подготовки путей сообщения в войсковом тылу и организации снабжения войск затрагивали лишь «поверхностно». «Организация бесперебойного снабжения войск» в ходе операции, указывалось и в директивном письме К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., «в ряде округов и флотов» «не получила надлежащего изучения и усвоения»93. В числе этих округов был даже передовой Киевский – и сам признавший в своем годовом отчете от 11 октября 1935 г., что «значение оперативного тыла все еще остается слабым местом в оперативной подготовке значительной части общевойсковых командиров и штабов»…94

«Организовать тылы армии» командармы не сумели бы и в 36-м. Напомним косноязычное, но исчерпывающее заключение директивы наркома обороны № 22500сс «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…»: «Отсутствует планирование тылом»… Годовой отчет КВО (от 4 октября 1936 г.) опять признал, что «во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию»…95

Что же до выявленных в декабре 1939-го в 9-й армии «неумения и нежелания» комсостава обеспечить бой «всеми видами снабжения», то в одной из двух дивизий 9-й, существовавших и до чистки РККА, – 44-й стрелковой недостаточное внимание организации тыла комсостав уделял и в феврале 1936-го (это показала проверка 132-го стрелкового полка С.М. Кондрусева – «по заявлению тов. Якира – лучшего командира полка в округе»…96). А в 35-м указанные «неумение и нежелание» были присущи командирам всей РККА! «Важнейшие решения командования, – констатировал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» А.И. Седякин, – особенно в кризисные этапы боя, органически с устройством тыла очень редко связываются»; «в динамике боя управление тылом легко нарушается и прекращается»97. Материалы весенне-летних проверок Москвой частей и соединений двух самых крупных военных округов – УВО/КВО и БВО – эту оценку полностью подтверждают. А то, что «штабы не научились управлять тылом», а командиры «забывают» отдавать тыловикам соответствующие распоряжения и в третьем таком округе – ОКДВА, – признали и годовые отчеты этой армии и ее Приморской группы от 21 и 11 октября 1935 г. соответственно^98.

По крайней мере, в крупнейших округах та же картина была и в 1936-м. Напомним, что 44-я стрелковая дивизия – где комсостав тогда мало занимался вопросами тыла – была элитной, «ударной». О том, что при организации боя комсоставом «упускаются тылы», мы читаем и в отчете о проверке в июле 1936 г. комиссией УБП РККА еще одной такой дивизии – 2-й стрелковой^99. Какова же тогда была ситуация в остальных? То, что в ОКДВА организация тыла «оставалась» тогда «слабым местом в управлении» корпусами и дивизиями, а штабы стрелковых полков и батальонов вопросы тыла вообще учитывали «редко», признал даже «отлакированный» годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г.100…

Из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. явствует, что советские штабы были «слабо подготовлены по вопросам тыла» еще и в первой, «предрепрессионной» половине 1937-го^101. «Как мы ни выпячивали вопросы о тыле пять лет подряд, но тыл остается темным местом и на сегодняшний день у наших командиров всех рангов», – признал 21 ноября 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны и комвойсками МВО Маршал Советского Союза С.М. Буденный^102. В обеих освещаемых источниками стрелковых дивизиях тогдашнего БВО (37-й и 52-й) организовать тыловое обеспечение боевых действий комсостав не умел совершенно; в единственном характеризуемом источниками с этой стороны стрелковом полку тогдашней ОКДВА (62-м) он, как и в финскую войну в 9-й армии, организовывать снабжение войск вообще не желал; танкисты КВО на тактических занятиях «работу тылов» тогда тоже «не учитывали»…103

Таким образом (вновь используем формулировку приказа наркома обороны № 120 от 16 мая 1940 г.), «командование и штабы всех степеней плохо организовали и неумело руководили работой тыла» не только в финскую войну, но и до чистки РККА.

Управление войсками. Оно, указывалось в приказе наркома обороны № 120, «характеризовалось поспешностью, непродуманностью, отсутствием изучения и анализа обстановки, предвидения последующего развития событий и подготовки к ним. Часто имело место излишнее вмешательство старших начальников в работу младших. Старшие начальники, увлекаясь отдельными эпизодами, упускали управление частью или соединением в целом»104. Вне всякого сомнения, эти оценки относятся к командирам (тем более что работа штабов в приказе охарактеризована отдельно); известные нам документы Ставки главного командования, командования ЛВО и командования Северо-Западного фронта показывают, что они касались и командиров соединений, и командующих объединениями. Так, из директивы комвойсками ЛВО командармам-7, -8, -9 и -14 № 015/оп от 6 декабря 1939 г. видно, что, по крайней мере, в начале войны управление войсками «в армиях и соединениях» отличалось упомянутым в приказе № 120 «отсутствием изучения и анализа обстановки» (а значит, и «отсутствием предвидения последующего развития событий и подготовки к ним») – и обусловленной этим «непродуманностью» решений. К примеру, в одном из приказов по 8-й армии «ставились задачи соединениям, а положение некоторых соединений не было известно составляющим и подписывающим этот приказ»; «аналогичное положение» было тогда и в 19-м стрелковом корпусе 7-й армии…105 Что же до «поспешности», то 12 декабря 1939 г. Ставке пришлось напомнить, что «при организации боя и особенно при атаке укрепленных позиций, при наступлении с форсированием речных преград и т. п.» командующие армиями должны «требовать и добиваться» «от всего командного состава» (т. е. в том числе и командиров соединений) «заблаговременного и четкого планирования предстоящего боя»!106 Среди тех, кто практиковал «излишнее вмешательство старших начальников в работу младших», оказался и командарм-15 М.П. Ковалев – через голову командиров корпусов, дивизий и полков пытавшийся руководить действиями батальонов. (Впрочем, еще в начале февраля 1940-го в 7-й и 13-й армиях «старшие начальники» впадали и в другую крайность – «слабо руководили действиями своих подчиненных и часто совершенно не влияли на ход боя»107.) А командиры корпусов и дивизий еще в ходе февральского наступления на Карельском перешейке управляли «зачастую» не со своего командного пункта (который или вообще не создавался, или так плохо обеспечивался средствами связи, что назначения своего не выполнял), а с командных или наблюдательных пунктов (КП и НП) командиров своих частей, «кочуя» «с одного места на другое», т. е., «увлекаясь отдельными эпизодами, упускали управление соединением в целом». К тому же результату должно было приводить и отмечавшееся в начале войны неумение «всех общевойсковых командиров» (т. е. и командиров соединений) «полностью и правильно использовать в управлении войсками свои штабы», а также пещерный метод «управления» боем, практиковавшийся командиром одной из дивизий 14-й армии, идти «впереди боевого порядка» атакующих^108 (еще в 1916-м это запретили даже командирам подразделений!)…

Из процитированных выше приказа наркома обороны № 120 и директивы Ставки Главного командования № 0418 от 12 декабря 1939 г. видно, что многие из просчетов, допускавшихся при управлении войсками командирами соединений (нежелание четко планировать бой, «полностью и правильно» использовать штаб, потеря управления соединением или частью в целом из-за нежелания управлять со своего КП), были характерны и для командиров частей. В 14-й армии командиры полков уподоблялись комдивам и в стремлении лично возглавлять атаку.

«Большинство среднего комсостава и часть старшего комсостава [т. е. большинство командиров взводов, рот и батальонов. – А.С.], – отмечал Н.Н. Воронов, – оказались на войне недоученными и без должного практического опыта»109 [т. е. и без опыта управления войсками]. Правда, значительная (если не бо́льшая) часть участвовавших в финской войне командиров этих звеньев была призвана из запаса. По оценке Воронова, комроты и комбаты из командиров запаса оказались откровенно «плохо подготовленными»; бывший командарм-13 В.Д. Грендаль охарактеризовал их выучку как «чрезвычайно слабую», а штаб 8-й армии в отчете этой последней – как «неудовлетворительную» и приводившую «зачастую» «почти к полному отсутствию управления»110. Кадровые средние командиры, по оценке того же отчета, с командованием ротами и батальонами справлялись «неплохо», но командные навыки тех, кто был только что выпущен из училища, командир 75-й стрелковой дивизии 8-й армии комбриг С.И. Недвигин и бывший командир особого лыжного отряда 9-й армии полковник Х.-У.Д. Мамсуров раскритиковали на апрельском совещании в пух и прах. «[…] Требовательность такого командира, – отметил первый из них, – чрезвычайно низкая, уставные знания у него почти отсутствуют. Поэтому в процессе боя получилось, что наш средний командир – лейтенант, младший лейтенант быстро сливались со всей красноармейской массой и теряли лицо командира [т. е. подразделением управлять не умели и не управляли. – А.С.]». То же самое доложил и Мамсуров: «Я имел человек 10 лейтенантов из Тамбовского училища. Должен сказать, что эти люди не были командирами. Они даже бойцами не могли быть»111.

О том, что умение управлять подразделением не могло быть в целом хорошим и у кадровых средних командиров, свидетельствует и целый ряд нелицеприятных оценок, относившихся к комсоставу вообще. Так, на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) командир 142-й стрелковой дивизии (входившей сначала в 7-ю, а затем в 13-ю армию) комбриг П.С. Пшенников указал на неумение командиров, особенно средних, управлять огнем и движением подразделений (о неумении обеспечить наступление пехоты огнем станковых пулеметов упомянул и приказ наркома обороны № 120), командир 86-й стрелковой дивизии 7-й армии комбриг Ю.В. Новосельский – опять-таки отнюдь не оговаривая, что имеет в виду только комсостав запаса! – на неумение подавать правильные команды («Командиры дают беспредметную команду «За мной вперед!», вместо того чтобы сказать: «Иванов, двигайтесь, ползите туда-то, сделайте то-то»), а военный комиссар Управления связи Красной Армии бригадный комиссар К.Х. Муравьев – на то, что командиры взводов, рот и батальонов «не обучены» использованию таких средств управления, как малые рации и световые сигналы, и игнорируют их. Н.Н. Воронов в своем апрельском докладе отметил слабую полевую выучку командира: «умение ориентироваться в лесу, водить части по азимуту, вести наступление через болото или лед, вести разведку, уметь составить в боевых условиях правдивое донесение и т. д.». Ему вторили и выступавшие на апрельском совещании комдив-123 Ф.Ф. Алабушев, указавший, что у комсостава «было довольно плохо» и с «ориентированием на местности» вообще, и комдив-142 П.С. Пшенников, заявивший, что среди комначсостава его дивизии (он употребил более привычный для ветеранов РККА термин «начальствующий состав») «оказалось только 17 % знающих компас, карту и умеющих ходить по азимуту»…)112.

Акт о приеме Наркомата обороны маршалом С.К. Тимошенко (отметивший «низкую подготовку среднего командного состава в «звене взвод – рота»113) и приказ наркома № 120 (констатировавший, что «командиры не командовали своими подразделениями», «теряясь в общей массе бойцов» и что «командирских навыков», «как правило», не имели и командиры рот и взводов) также не оговаривали, что имеют в виду лишь комсостав запаса. (Об этом последнем – который «был подготовлен исключительно плохо и часто совершенно не мог выполнять свои обязанности» – в приказе № 120 говорилось особо^114.)

Младший комсостав, т. е. командиров отделений и помощников командиров взводов, все наши источники характеризуют одинаково. «Призванные из запаса», констатировал Н.Н. Воронов, «все забыли и в большинстве совсем потеряли облик младшего командира»; младший комсостав в целом управлять подразделением умел не лучше. «Редко можно услышать команды и приказания младшего командира в бою», – отмечал тот же Воронов; командиры отделений, подытоживал приказ наркома обороны № 120, «командирских навыков», «как правило», не имеют. Комдив-86 Ю.В. Новосельский отозвался еще резче: «[…] У нас нет отделенного командира, нет руководителя своего отделения». Фактически о том же заявил и бывший командарм-13 В.Д. Грендаль: «По существу, младшие командиры – это бывшие обычные рядовые бойцы»; что младший командир не является «хозяином своего подразделения», дал понять и комдив-75 С.И. Недвигин^115.

Степень умения управлять войсками, которую выказали участвовавшие в финской войне штабы, наиболее ярко охарактеризовал выступивший на апрельском совещании замнаркома обороны Г.И. Кулик: «У нас очень плохо работают штабы […] Начиная от штаба армии, штаба дивизии, штаба корпуса, штаба полка – работали плохо»116. А наиболее полно – Н.Н. Воронов: «Большинство штабов вышло на войну недостаточно подготовленными из-за не совсем удачного подбора командиров штабов, их низкой военно-штабной подготовки. [Как можно заключить из приказа наркома обороны № 120, заключившего, что по «подбору и подготовке кадров» штабы «не соответствовали предъявляемым к ним требованиям», такой уровень подготовленности сохранялся до конца войны. – А.С.]. Штабная культура была на низком уровне. Трудно и мучительно штабами организовывалось управление боем, руководство работой тыла; составление боевых документов занимало массу времени, качество боевых документов было низким. […] Слабым местом в работе штабов был расчет времени, расчеты во времени часто не соответствовали жизни, в силу этого и выходили в свет невыполнимые для войск приказы»117.

Приказ наркома обороны № 120 дополняет эти выводы указаниями на то, что штабы еще и плохо информировали вышестоящее командование о ходе боевых действий («документы запаздывали, составлялись небрежно, не отражали действительного положения на фронте», «иногда в донесениях и докладах имела место прямая ложь»), плохо организовывали создание, работу и перенос командных пунктов и плохо использовали средства связи, «особенно радио»118. Н.Н. Воронов сделал акцент на неумении использовать другое средство – делегатов связи (указав, что «привыкшие держать связь по телефону, а иногда по радио штабы, при отказе их в работе, не находили средств и возможностей для связи с частями»119), но документы главного, фронтового и армейского командования и выступления участников апрельского совещания этого не подтверждают, а подтверждают то, о чем говорилось в приказе № 120, что хуже всего дела обстояли с радиосвязью. Так, согласно отчету 8-й армии, в начале войны и армейский и дивизионные штабы использовали, кроме телефона, и службу делегатов связи, и «личное общение», но только не радио (18-я стрелковая дивизия даже «бросила радиостанцию на своей еще территории»); в 15-й армии штабы дивизий и корпусов поступали точно так же и в конце войны^120. Судя по директиве комвойсками ЛВО № 015/оп от 6 декабря 1939 г., констатировавшей, что «войска до сих пор пользуются исключительно только проволочной связью»121, в первые дни кампании это было общим явлением во всех армиях; мало что изменилось и к окончанию боев. «Надо сказать, что они просто игнорировались, – говорил на апрельском совещании о радиостанциях член Военного совета 13-й армии армейский комиссар 2-го ранга А.И. Запорожец, – а кое-где их бросали на дороге. […] Ими очень плохо пользовались, я сам видел много радиостанций, валявшихся на дороге». Именно из-за неиспользования радио (а не делегатов связи) и получалась чаще всего ситуация, охарактеризованная Запорожцем: «когда провода порвутся, больше другой связи почему-то нет» (характерно, что во время выступления Запорожца кто-то подчеркнул: «Радиостанции хорошо работали»). О том, что рацию «не любят потому, что рацией плохо овладели», говорил на совещании и командир 70-й стрелковой дивизии 7-й армии комдив М.П. Кирпонос^122.

Именно отказом от использования радиосвязи следует в первую очередь объяснить отмеченное источниками неумение штабов армий и корпусов организовать бесперебойную связь с войсками (и быть благодаря этому в курсе всех изменений обстановки). Судя по приказу комвойсками ЛВО командарму-7 № 016/оп от 8 декабря 1939 г., требовавшему «особенно внимание уделять организации связи внутри полков и дивизий»123, этот порок был характерен и для штабов дивизий и полков.

В остальном другие источники подтверждают и дополняют выводы Н.Н. Воронова и приказа № 120. Так, общая слабая выучка штабистов была такова, что в 8-й армии не только в штабах полков и дивизий «значительное количество должностей было занято совершенно неопытными в штабном деле командирами запаса», но и армейский штаб состоял из «случайно назначенных на должности командиров, не имеющих должного опыта и знания». В результате «в штабах всех степеней» (т. е. и в армейском) «отсутствовали практические навыки в штабной работе, что вело к замедлению темпов работы, вследствие медленной передачи приказов и донесений», а сами штабы не были сколочены^124. Из доклада К.Е. Ворошилова об итогах войны видно, что так же обстояли дела и в других армейских штабах: «Штабы, сформированные в период войны, от самых высших до дивизионных включительно за малым исключением были слабо подготовлены и не могли квалифицированно и полно руководить вверенными им войсками […]»125. И действительно, 12 января 1940 г. Ставка Главного Военного совета констатировала, что в 7-й и 9-й армиях не организована служба не только корпусных и дивизионных, но и армейских штабов; на несколоченность штаба 9-й армии (в котором даже оперативный и разведывательный отделы работали в полной изоляции друг от друга!) указывают и другие документы; не сколочен (опять-таки подобно штабам своих корпусов и дивизий) был и штарм-15.

Низкая штабная культура также была характерна даже и для армейских штабов. Так, в штабе 15-й армии «оперативные документы составлялись плохо», оперативные и разведывательные сводки были «многословны, неконкретны, положение войск в них давалось зачастую не точное». А в 13-й армии, рассказывал на апрельском совещании член ее Военного совета А.И. Запорожец, «как напишет сводку штаб, то прямо читать ее смешно […] Вообще надо прямо сказать, что наши сводки – одно убожество»126.

Неумение управлять с командного пункта – по крайней мере в 7-й и 13-й армиях – было (как видно из директивы комвойсками Северо-Западного фронта № 4703 от 27 февраля 1940 г.) характерно не только для командиров соединений, но и для их штабов и доходило даже до прямого отказа от организации КП!

Что же изменилось здесь по сравнению с «дорепрессионными» временами?

Зимой 1939/40 г. управление войсками характеризовалось «поспешностью, непродуманностью, отсутствием изучения и анализа обстановки, предвидения последующего развития событий и подготовки к ним», но разве не точно так же управляли командиры ОКДВА, участвовавшие в конфликте 25 марта 1936 г. у Хунчуна? Командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии капитан С.А. Бонич без всякой разведки, с ходу, без огневой поддержки бросил эскадрон в атаку в конном строю… на высоту, с которой вели плотный пулеметный огонь и перед которой лежала пересеченная местность! А командир 1-й стрелковой роты 118-го стрелкового полка 40-й дивизии старший лейтенант Кокшаров так же «поспешно, непродуманно», без «предвидения последующего развития событий» приказал роте, которая спешила на помощь отряду, ведущему бой, заняться вытаскиванием из грязи полковой батареи (тем самым оставив сражающихся без поддержки имевшихся в роте станковых пулеметов)…

А разве не «поспешно» и «непродуманно», без «предвидения последующего развития событий и подготовки к ним» управляли командир 8-го конно-артиллерийского полка 8-й кавалерийской дивизии полковник В.Н. Матвеев и командир 175-го стрелкового полка 59-й стрелковой дивизии майор Цвик, получившие 27 ноября 1936 г. приказ штаба Приморской группы ОКДВА направить в район конфликта у Турьего Рога соответственно артиллерийский дивизион и стрелковый батальон? Матвеев, доукомплектовывая выделенный им 1-й дивизион за счет других подразделений, организовал дело так, что, несмотря на наличие в полку 411 бойцов, призванных осенью 1934 – весной 1936 г., в составе идущего в бой дивизиона из 380 бойцов и командиров оказалось 146 совершенно не обученных красноармейцев осеннего призыва 1936 г.! Во-вторых, он отправил дивизион, одетый согласно его распоряжению в венгерки и сапоги и не получивший на руки неприкосновенный запас продовольствия, – без обозов, в которых находились полушубки, валенки, продовольствие и походные кухни. Из-за халатности командира полка обозы выступили только через два часа пятьдесят минут после ухода дивизиона, и эта задержка оказалась для последнего роковой. В пути полил дождь, затем резко похолодало и начался сильный буран – а так как в продолжение всего более чем 11-часового марша люди не получали пищи, сопротивляемость холоду у них оказалась понижена. В итоге, еще не вступив в бой, дивизион потерял выбывшими из строя 19 % личного состава (4 красноармейца погибли от переохлаждения, а еще 69 человек обморозились) и к месту назначения пришел небоеспособным. Майор же Цвик, пообещавший командиру отправляемого им к Турьему Рогу 1-го батальона «додать все, чего не хватает батальону», отправил последний, так ничего и не додав (а возможно, и не попытавшись это сделать). А между тем до 30 % бойцов батальона имело рваную обувь, а в приданной батальону батарее полковой артиллерии 25–30 красноармейцев были без перчаток и зимних портянок. В итоге, попав в тот же буран, что и конноартиллеристы, батальон потерял обмороженными 106 человек и тоже стал небоеспособным…127

В боевых действиях 1936 – первой половины 1937 гг. не довелось участвовать командирам соединений, но на учениях «поспешность и непродуманность» в «предрепрессионной» РККА – в точности, как и в финскую кампанию – проявляли и они. Снова процитируем командарма 1-го ранга И.П. Белова: «Наши командиры от большого до маленького не овладели чувством меры времени, потребного мелкому подразделению, части и соединению на организацию боя. Принято всеми считать, что, раз часть подошла к рубежу, с которого можно броситься в атаку или пойти в наступление, значит, […] все немедленно вперед. Считается плохим командиром тот, который немного замешкался. Все забывают, что в любых условиях бой должен быть организован. Отсюда, как правило, все скоротечные формы боя по всем родам войск протекают в условиях хаоса и неразберихи»128.

Неумение «всех общевойсковых командиров» «полностью и правильно использовать в управлении войсками свои штабы» в Красной Армии часто встречалось и в 36-м, когда штаб игнорировали (как отмечал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский) многие командиры стрелковых батальонов; когда так же поступал и один из трех командиров стрелковых полков БВО, действия которых на тактических учениях освещены источниками (командир 110-го полка 37-й стрелковой дивизии)…

Полное или частичное самоустранение старших начальников от управления боем также встречалось и в «дорепрессионной» РККА – к примеру, на маневрах Приморской группы ОКДВА в марте 1936 г. именно так вели себя комбаты «14-го стрелкового полка» (сиречь 77-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии), сводившие управление боем к указанию ротным участков обороны или направлений атаки, и командир 8-го механизированного полка 8-й кавалерийской дивизии (не указывавший и этого), а на Шепетовских маневрах КВО в сентябре 1936-го – командир 17-й механизированной бригады (не интересовавшийся тем, как проходит бой его частей). Так же, похоже, вел себя и командовавший в 1935–1937 гг. 45-м мехкорпусом КВО А.Н. Борисенко, характеризовавшийся как «не командир корпуса, да еще мех[анизированного, т. е. ударного. – А.С.] корпуса, а слабовольный и без знаний управляющий корпусом»…129

«Большинство среднего комсостава и часть старшего комсостава», т. е. большинство командиров взводов, рот и батальонов, в финскую войну «оказались недоученными и без должного практического опыта» – но заместитель начальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков еще в марте 1935-го подчеркивал, что в РККА «очень редко встречаешь в пехоте комвзводов и ком[андиров] рот с 2-летним стажем»130. В Харьковском военном округе (ХВО) на 5 октября 1935 г. 30 % командиров стрелковых и пулеметных рот и стрелковых батальонов находились в должности менее года, а еще 27 % – менее двух лет^131. А к началу чистки РККА картина стала еще хуже. В 21-й стрелковой дивизии ОКДВА к концу 1936 г. 70 % командиров рот составляли поставленные на роту прямо «со школьной скамьи», «малоподготовленные» лейтенанты; то же подчеркивал 26 апреля 1937 г. и один из командиров 117-го стрелкового полка 39-й стрелковой дивизии той же армии: «Ротами у нас руководят молодые лейтенанты, – […] их надо учить»132. А в 40-й стрелковой дивизии ОКДВА к лету 1937 г. «омоложение (и разжижение) комначсостава» дошло до того, что менее года в занимаемой должности находились уже 77 % (7 из 9) командиров батальонов, 67 % (30 из 45) командиров рот и 95 % (17 из 18) помощников начальников штабов полков и начальников штабов батальонов^134. В БВО командиром 1-го батальона 23-го стрелкового полка 8-й стрелковой дивизии в мае 1936-го назначили старшего лейтенанта П.И. Саранского, чей общий командирский стаж к тому времени составлял неполных 5 лет, а 2-й стрелковой ротой у него не позднее весны 1937 г. стал командовать лейтенант И.Н. Хорошкевич, произведенный в командиры РККА лишь в январе 1936-го… А вот приказ по 156-му стрелковому полку 52-й стрелковой дивизии БВО от 23 ноября 1936 г.: большое количество командиров не подготовлено к работе на занимаемых ими должностях; среди них и командиры полурот, и командиры пулеметных рот и рот тяжелого оружия, и работники батальонных и полкового штабов…135

Комсостав запаса в финскую войну «был подготовлен исключительно плохо и часто совершенно не мог выполнять свои обязанности» – но командующий войсками БВО командарм 1-го ранга И.П. Уборевич еще 9 декабря 1935 г. вынужден был доложить на Военном совете, что командиры запаса даже после переподготовки на сборах «дают очень слабые показатели. Это можно сказать решительно о всех командирах запаса», а 25 % комсостава, предназначенного для формирования в военное время частей второй очереди, «в военном отношении» являются просто «никуда не годными»136. («Почти все части отмечают низкий уровень военной подготовки н[ач]состава запаса», – подтверждает и сводка политуправления БВО от 4 ноября 1935 г.137) Схожую картину явили и проведенные 15 мая – 20 июня 1936 г. сборы комсостава запаса, приписанного к частям 37-й стрелковой дивизии БВО и предназначенного для формирования частей второй очереди. Те, кто не имел опыта Первой мировой и Гражданской войн, выказали не только неумение взаимодействовать с другими родами войск, не только «особенно слабые» знания по огневому делу (а значит, и неумение управлять огнем), но и «слабо развитые командные волевые качества». Иными словами, они не умели управлять своими подразделениями. (О командирах батальонов это было сказано прямо: «В большинстве своем слабо подготовлены, отсутствует практический опыт […] командования»138.) «Слабые» «навыки самостоятельной работы» выказали на сборах 1935–1936 гг. и командиры запаса, приписанные к 296-му стрелковому полку 99-й стрелковой дивизии КВО^139 (о выучке приписанных к другим соединениям тогдашних Киевского и Белорусского округов сведений не сохранилось)…

А вот результаты проверок выучки комсостава запаса, осуществленных УБП РККА перед самым началом и в момент начала массовых репрессий.

Наблюдая за ходом сбора военнослужащих запаса, приписанных для формирования второочередных частей к 8-й стрелковой дивизии БВО, начальник отдела боевой подготовки Инспекции пехоты РККА полковник К.А. Коваленко к 3 июня 1937 г. заключил, что «степень подготовки» среднего комсостава «в большинстве своем неудовлетворительна» настолько, что «не обеспечивает организацию и проведение современного боя стрелковыми подразделениями» (так, командиры взводов в обороне не умели не только организовать систему огня, но и поставить задачи командирам отделений).

Докладывая об итогах прошедшего 1–9 июня 1937 г. сбора приписного состава частей 55-й стрелковой дивизии МВО, помощник начальника 3-го отделения УБП РККА полковник Свечин отметил, что комсостав запаса – «самое слабое место сбора», что его подготовленность «слаба», что командирские навыки у него отсутствуют.

Прошедший 6—13 июня 1937 г. сбор приписного состава частей 6-й стрелковой дивизии МВО показал начальнику 3-го отделения УБП РККА комдиву М.А. Рейтеру, что подготовленность комсостава запаса «с учетом современных требований остается слабой», что «методами управления боем своего подразделения» этот комсостав владеет «плохо». А наблюдавший на этом сборе за боевыми стрельбами временно исправлявший должность командира 49-й стрелковой дивизии полковник П.И. Воробьев констатировал, что управлять огнем командиры запаса не в состоянии.

Прошедший 28 июня – 5 июля 1937 г. в Приволжском военном округе (ПриВО) сбор второочередной 129-й стрелковой дивизии выявил, что «подготовка основной массы командного состава очень низкая», что в наступательном бою эти призванные из запаса командиры вообще не управляют своими подразделениями.

И только комсостав, призванный на сбор второочередной 126-й стрелковой дивизии (формировавшейся из кадра 1-й стрелковой дивизии МВО) 26 апреля – 5 мая 1937 г., выказал, по-видимому, более приличную, близкую к «удовлетворительной» выучку. Во всяком случае, инспектировавший этот сбор М.А. Рейтер – хоть и не назвал эту выучку (как у бойцов и младших командиров) «вполне удовлетворительной», хоть и отметил, что часть средних командиров надо пропустить через курсы усовершенствования, – терминов «слабая», «плохая» или «неудовлетворительная» в отчете не использовал…140

Зимой 1939/40 г. командиры подразделений этими последними, по существу, «не командовали», но (как констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский) многие командиры батальонов «выпускали управление из своих рук» и в 36-м^141. В ОКДВА на мартовских маневрах того года в Приморье управление часто теряли и комвзводы, и комроты, и комбаты (последние две категории командиров зачастую и самоустранялись от управления); не руководил своим подразделением и командир высланного 1 февраля 1936 г. в район конфликта у Сиянхэ сводного танкового взвода 2-го танкового батальона 2-й мехбригады; не столько руководили, сколько сражались как рядовые бойцы и оба средних командира, оборонявших 26 ноября 1936 г. во время конфликта у Турьего Рога Павлову сопку, – командир 1-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии старший лейтенант П.Г. Кочетков и командир пулеметного взвода этой роты лейтенант П.М. Пресняков…

То, что «командир нетвердо управляет и командует частью [в документах высшего командования РККА тех лет в целях экономии места термином «части» могли заменять выражение «части и подразделения». – А.С.] в тактической обстановке», вынуждено было констатировать и директивное письмо А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.142. «Слабость командного состава в управлении подразделениями»143, а то и полная потеря управления ротами и батальонами фиксировались тогда и во всех освещаемых источниками стрелковых дивизиях передовых КВО и БВО (24-й, 37-й, 45-й, 52-й, 96-й и 100-й), и в двух из трех стрелковых полков ОКДВА (61-го, 62-го и 63-го), документы которых мы изучали подробно. Не столько командовал, сколько подменял рядовых бойцов и один из двух командиров рот, которым довелось 5–6 июля 1937 г. сражаться с японцами у высоты Винокурка, комроты-9 63-го стрелкового полка лейтенант Кузин…

Зимой 1939/40 г. вскрылась общая крайне низкая выучка среднего комсостава пехоты – но, согласно директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., подготовленность «большинства младших и средних командиров» советской пехоты была «слабой» и в том, «дорепрессионном» году…144

Неумение командиров подразделений управлять огнем и движением (и, в частности, обеспечить атаку пехоты огнем станковых пулеметов) было характерно для Красной Армии и в 1935-м (комсостав соединений, проверенных весной того года 2-м отделом Штаба РККА в передовых (!) УВО и БВО, не знал подаваемых при управлении огнем команд, а «управление» движением сводил подчас к подаче команды «Вперед!»), и в 1936-м:

– когда «достаточно прочных навыков в сознательном управлении огнем» у комсостава – как вынужден был признать даже очковтирательский годовой отчет этого округа от 4 октября 1936 г. – не было даже в передовом КВО;145

– когда ни в передовом же БВО, ни в уже начинавшей воевать ОКДВА комроты и комбаты не умели использовать для подготовки и поддержки пехотной атаки станковые пулеметы;

– когда из четырех командиров эскадронов и взводов, участвовавших 25 марта 1936 г. в бою с японцами под Хунчуном, трое (командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии ОКДВА капитан С.А. Бонич и его командиры взводов лейтенанты Ковалев и Коврижкин) совсем не управляли огнем,

и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го:

– когда в БВО «управление боевыми порядками взвода и роты по-прежнему оставалось на низком уровне»146, а в обеих стрелковых частях, по которым сохранились материалы проверки их на тактических учениях (в 111-м и 156-м стрелковых полках соответственно 37-й и 52-й стрелковых дивизий) командиры подразделений не умели управлять также и огнем (не зная даже соответствующих команд), не подготавливали и не поддерживали атаку пехоты пулеметным огнем и

– когда в ОКДВА командиры подразделений все еще отличались «слабой натренированностью» в управлении огнем и взаимодействием огня и движения^147 и когда один из двух командиров рот, ведших бой под Винокуркой, огнем не управлял совсем.

Бывший батальонный связист 278-го стрелкового полка 17-й стрелковой дивизии 13-й армии А.И. Деревенец поведал в своих воспоминаниях о командире, поднимавшем бойцов в атаку на финский дот, не дожидаясь, пока пулеметчики обеспечат атаку огнем по амбразуре дота. Но разве не так же действовал в «дорепрессионном» октябре 1936-го на Полоцких учениях командир роты 13-го стрелкового полка 5-й стрелковой дивизии БВО старший лейтенант Абдулин, который, чтобы захватить один из дотов Полоцкого укрепрайона, приказал роте броситься на него в штыки?

Нежелание командиров подразделений использовать малые рации и световые сигналы в важнейших группировках Красной Армии было обычным и в 1936-м (когда пользоваться ротными радиостанциями комсостав не умел даже в «ударной» 44-й стрелковой дивизии передового КВО), и в «дорепрессионной» же половине 1937-го (когда игнорирование командирами взводов и рот сигналов, а то и всех технических средств связи отмечалось в трех из четырех освещаемых источниками стрелковых дивизий КВО – 24-й, 45-й и 96-й – и когда у комсостава ОКДВА не было «необходимых знаний и практических навыков по использованию различных средств связи на различных этапах боя»148)…

Слабая полевая выучка командиров подразделений в Красной Армии также была реальностью еще и до ее чистки. Так, в 1936 г. слабо ориентирующимся на местности был даже комсостав элитного соединения передового БВО – 2-й стрелковой дивизии, а в дислоцировавшейся среди девственных лесов ОКДВА двигаться по азимуту не умели даже командиры, предназначавшиеся на роль дивизионных «таежных штурманов», т. е. проводников по лесной местности! Слабое умение ориентироваться из танка стабильно демонстрировали тогда и командиры танковых подразделений – например, на Белорусских и Шепетовских маневрах, на июньском опытном учении в Приморье… То, что «топографическая грамотность комсостава еще слабая», констатировалось и в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.; «весьма слабой топографической подготовкой» обладали тогда даже командиры подразделений обеих проверенных на этот счет дивизий передового КВО («ударной» 24-й и 96-й)…149

Зимой 1939/40 г. командиры подразделений слабо умели вести разведку, но как «вели» ее в «дорепрессионном» октябре 1936-го, на больших тактических учениях под Полоцком, командиры взводов и рот 5-й и 43-й стрелковых дивизий БВО? Одни из них (как комвзводы и комроты 13-го стрелкового полка 5-й дивизии) оказались «малоинициативны» и «получить какие-либо сведения» «не были в состоянии»150, а другие (как командир взвода 2-й стрелковой роты 127-го стрелкового полка 43-й дивизии лейтенант Малышко) вообще ничего в разведке не делали…

Зимой 1939/40 г. командиры подразделений часто не умели «составить в боевых условиях правдивое донесение», но и к моменту начала чистки РККА, к июлю 1937-го, «формулировать донесение в ходе боя» умели «не все» из командиров, проверенных тогда в двух дивизиях передового (!) КВО – «ударной» 24-й и 96-й^151.

Отсутствие у командиров подразделений четкого командного языка (о котором напомнил в апреле 1940-го комдив-86) в Красной Армии было обычным и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го (вместо уставных команд и стандартных формулировок доклада комсостав, отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., демонстрирует «стремление к повествовательной речи»…152).

А командиры танковых подразделений подчас управляли последними даже лучше, чем их «предрепрессионные» предшественники! Так, в 20-й тяжелой танковой бригаде «для управления танками во время боя командиры активно использовали радио»153, тогда как в 1936-м (как отмечал в своем докладе от 7 октября того года «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский) «комбаты, комроты и комвзводы постоянно снимали наушники (радио) в боевой обстановке» и даже в передовом БВО комсостав танковых частей танковую радиостанцию «в основной массе еще не освоил»154.

Младшие командиры в финскую войну «командирских навыков», «как правило», не имели, но в одном из трех обнаруженных нами отчетов военных округов за «дорепрессионный» 1935 г. – отчете Северо-Кавказского округа – констатируется то же самое: у младшего комсостава нет твердых навыков ни в применении в зависимости от обстановки тех или иных боевых порядков, ни в управлении огнем и движением. Младшие командиры не умеют организовать взаимодействие огня и движения, «не умеют отдать приказание, […] не умеют управлять огнем своего отделения»155, читаем мы и в материалах проверок обеих стрелковых дивизий ОКДВА, от которых такие материалы за 1935 г. сохранились, – 21-й и 26-й…

То, что младший командир Красной Армии «слабо руководит в бою своей частью», М.Н. Тухачевский отмечал и в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА»156 (даже в элитной 44-й стрелковой дивизии КВО командиры отделений не умели тогда поставить задачу своему пулеметчику). Так же было и перед началом чистки РККА. Ведь, как отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «тактическая подготовка младшего командира страдала» «теми же недочетами, что и подготовка среднего и старшего командира»157 (а средний и старший, как мы помним, «нетвердо управлял и командовал частью в тактической обстановке»).

Младший комсостав, призванный в финскую войну из запаса, «все забыл и в большинстве совсем потерял облик младшего командира» – но «отсутствие командного языка и требовательности»158 (т. е. именно отсутствие «облика младшего командира») обнаружилось и у младшего комсостава запаса, призванного на сбор при 37-й стрелковой дивизии БВО в «дорепрессионном» июне 1936-го.

То же самое показали и почти все проверки выучки младшего комсостава запаса, осуществленные УБП РККА перед началом и в начале массовых репрессий.

На сборе приписного состава частей 8-й стрелковой дивизии БВО к 3 июня 1937 г. выявилось, что эта выучка «в большинстве своем неудовлетворительна» настолько, что «не обеспечивает организацию и проведение современного боя стрелковыми подразделениями».

В ходе сбора приписного состава частей 55-й стрелковой дивизии МВО 1–9 июня 1937 г. обнаружилось, что младший комсостав запаса способен справиться с ролью командира только «при надлежащем инструктаже и руководстве» (читай: при опеке или даже подмене его средним комсоставом).

Сбор приписного состава частей 6-й стрелковой дивизии МВО 6—13 июня 1937 г. показал начальнику 3-го отделения УБП РККА комдиву М.А. Рейтеру то же самое, что и финская война – Н.Н. Воронову, что значительная часть младшего комсостава запаса растеряла свои знания и что, даже подучившись на сборе, этот комсостав «нечетко» управлял отделением в бою и не умел поставить конкретную задачу пулеметчику, гранатометчику, снайперу (т. е. «облик младшего командира» до конца принять не смог).

Абсолютно то же самое, что и Н.Н. Воронов после финской войны, констатировали и авторы отчета о сборе второочередной 129-й стрелковой дивизии в ПриВО 28 июня – 5 июля 1937 г.: «Подготовка младшего начсостава в большинстве своем почти не выделяется от [так в документе. – А.С.] красноармейцев, получивших подготовку в кадровых частях. Со своими обязанностями младший начсостав не справляется».

И только после прошедшего 26 апреля – 5 мая 1937 г. в МВО сбора второочередной 126-й стрелковой дивизии М.А. Рейтер смог констатировать, что младший комсостав запаса «в основной своей массе подготовлен вполне удовлетворительно» (хотя командирских навыков ему все же явно не хватает: «команды подаются вяло»)159.

«У нас очень плохо работают штабы», – подытожил в апреле 1940-го Г.И. Кулик, но о том же самом (что войсковые штабы «слабы» и «отстают от развития событий в бою [т. е. не обеспечивают адекватного управления войсками. – А.С.]») говорилось и в письме М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г.160. В документах штаба единственного стрелкового корпуса передового (!) КВО, от которого сохранилась хоть какая-то штабная документация за 1935 год, – 15-го мы быстро натыкаемся на заявление начштаба П.И. Ляпина о том, что «с таким штабом воевать нельзя» (сделанное в откровенной атмосфере партсобрания)…161 В ОКДВА, как признал даже приукрашивающий действительность годовой отчет этой армии от 21 октября 1935 г., «с управлением в горно-лесистой местности» (схожей по своей малопригодности для действий войск с финляндским театром!) «штабы дивизий не справлялись»…162

То же и в 36-м: из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» вытекало, что управление стрелковыми соединениями «все еще находится на неудовлетворительном уровне» именно по вине штабов^163. В передовом КВО – причем по признанию его же годового отчета от 4 октября 1936 г.! – штабы стрелковых дивизий управляли тогда боем «несколько слабее», чем «неплохо» (т. е. плоховато), а штабы танковых соединений, бывало, «просто отставали от своих войск», т. е. вообще теряли управление!164 Об уровне оперативных штабов свидетельствует директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…»: «Органы управления еще не научились правильно организовывать управление в подвижных фазах операции»…165

Штабы стрелковых полков и батальонов в Красной Армии, как отмечалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «как органы управления боем не сколачивались» (и, значит, управлять боем не умели) еще перед началом чистки РККА. Согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г., в передовом БВО тогда были «нечетко сколочены» (и, судя по сохранившимся сведениям о конкретных соединениях, «не умели организовать и обеспечить проведение в жизнь решения командира») и штабы танковых частей и соединений. В передовом же КВО, как значилось в приказе его комвойсками № 0100 от 22 июня 1937 г., вообще «штабы всех родов войск» были «слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем»! В третьей важнейшей стратегической группировке РККА – ОКДВА войсковые штабы, по заключению приказа В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, «удовлетворительно» работали только «в несложной обстановке», а в условиях «значительного насыщения войск техническими средствами» (т. е. в условиях, обычных для боя конца 30-х гг.) «со своей задачей справлялись плохо». При этом штабы батальонов, как дает понять отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., «неудовлетворительно» управляли при всех условиях^166.

Соответственно еще до своей чистки Красная Армия отличалась и общей слабой выучкой штабистов. В мае 1940-го приказ наркома обороны № 120 заключил, что по «подбору и подготовке кадров» штабы «не соответствовали предъявляемым к ним требованиям» – но М.Н. Тухачевский констатировал это и в письме К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г.: «Кадры штабных командиров слабы по своей подготовке»167. «Слабую подготовку» большинства штабов стрелковых батальонов констатировала и директива наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., а в ОКДВА эта подготовка, даже по словам нещадно приукрашивавшего действительность годового отчета армии от 30 сентября 1936 г., была тогда «на очень низком уровне» («в большинстве неудовлетворительной» признал отчет и выучку штабов своих танковых частей)…168

Штабисты запаса в финскую войну показали себя «совершенно неопытными в штабном деле», но разве не то же самое было бы, начнись эта война в «дорепрессионном» 1936-м? Ведь и тогда (как констатировал 7 декабря 1936 г. начальник штаба КВО комдив В.П. Бутырский) комсостав запаса, приписанный к формируемым в военное время штабам дивизий, полков и батальонов, «не соответствовал своему назначению»…169 А перед самым началом массовых репрессий? Большинство проверок выучки штабистов запаса, проведенных тогда УБП РККА, показало то же самое. Так, не нуждается в комментариях вывод начальника 3-го отделения УБП РККА комдива М.А. Рейтера, сделанный им после прошедшего 26 апреля – 5 мая в МВО сбора второочередной 126-й стрелковой дивизии: «Подготовка органов управления – слабая – они не сколочены и управление дивизией не существует». «Значительная» часть штабных командиров запаса, отбывших 1–9 июня сбор приписного состава 55-й стрелковой дивизии МВО, констатировал помощник Рейтера полковник Свечин, «навыков в технике штабной службы не имеет». И только прошедший 5—16 июня в том же МВО сбор третьеочередной 122-й стрелковой дивизии показал, что не сколочены лишь штабы батальонов^170.

Об отсутствии у штабистов Красной Армии «практических навыков в штабной работе» говорил не только Н.Н. Воронов в апреле 1940-го, но и М.Н. Тухачевский в «дорепрессионном» декабре 1935-го, на Военном совете: «Надо выработать практического штабного работника. Штабной командир, если дело пахнет боем, должен сразу забеспокоиться, проверить, действуют ли телефоны, работает ли радио, подготовлены ли ординарцы, имеется ли нужное количество посыльных, находятся ли войска там, где он считает, что они должны быть, или не находятся, что делают соседи и пр. Казалось бы, наши командиры имеют боевой опыт, но почему-то все эти моменты забываются в поле»171. О том, что «управление боем» «штабами организовывалось», как и в финскую, «трудно и мучительно», что «составление боевых документов занимало массу времени», а качество их «было низким» свидетельствуют практически все сохранившиеся от 35-го материалы проверок войск передового (!) УВО/КВО. О том же вынуждены были докладывать тогда и все сохранившиеся годовые отчеты соединений и объединений стоявшей на пороге войны ОКДВА: штабисты тратят слишком много времени на передачу распоряжений, забывают контролировать исполнение, документы отрабатывают медленно и нечетко, в боевой обстановке в штабах много суеты, обусловленной отсутствием практических навыков и автоматизма в выполнении своих функций…

То же и в 36-м. «[…] Все еще много времени теряется на передачу приказов и донесений, благодаря несовершенству штабной работы», – значилось в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. «Об итогах боевой подготовки за 1936 год…»172. Практических навыков работы штабисты не имели тогда даже в батальонах «ударной» 2-й стрелковой дивизии БВО, а штаб 16-го стрелкового корпуса того же передового округа ухитрился запоздать с подготовкой боевого приказа даже на заранее отрепетированных Белорусских маневрах! Признание же годового отчета важнейшей стратегической группировки РККА – КВО – стоит выделить курсивом: «На сегодняшний день у нас нет ни одного штаба, где основные работники были бы с двух-, трехлетним стажем и обладали бы в полной мере практикой работы»173. (Напомним, что на Полесских маневрах КВО в августе 1936-го штабы полков и дивизий отличались такой «недовыученностью» «в технике управления», что затягивали абсолютно все, что делали, тратя порой на составление приказа дивизии 4 часа, а на составление и доведение до полков – 26 (!) часов^174.)

То же и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. Так, согласно годовому отчету БВО от 15 октября 1937 г., «общим слабым местом» штабов там «продолжало оставаться» «несвоевременное доведение» решений командира до войск^175 (свидетельствующее все о той же слабости практических навыков штабной работы). У дивизионного и полковых штабов 6-й стрелковой дивизии МВО к 10 июня 1937 г. «навыков в управлении боем практически [выделено мной. – А.С.]» было «еще недостаточно», а батальонные были вообще не сколочены…176 Навыков управления войсками не хватало тогда и комсоставу войсковых штабов ОКДВА – «несноровисто работавшему на командных пунктах, а в танковых штабах плохо подготовленному по радиосвязи, т. е. плохо умевшему использовать основное средство управления танкового штаба – радиостанцию. Наглядное представление о том, какие практические навыки по управлению войсками были тогда у дальневосточных штабистов, можно составить по тому, что в ней отнюдь не худшим был штаб 21-й стрелковой дивизии, который:

– не добивался «постоянного знания обстановки и сведений о противнике»;

– не проявлял «достаточной сообразительности в использовании средств связи для передачи распоряжений»;

– документы выпускал с опозданием, многословные и вообще плохо отработанные;

– лишь «периодически» вел на учениях оперативную карту (!);

– «забывал» информировать об обстановке и вышестоящий штаб, соседей и собственные части и, наконец,

– был «полностью не сколочен»177.

Несколоченность штабов в Красной Армии также была явью еще и в 36-м. Вновь процитируем директиву наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г.: «Взаимодействие между всеми звеньями в органах управления в достаточной степени не отработано»178. В освещаемой источниками значительно полнее других округов ОКДВА полной или частичной несколоченностью отличались тогда практически все батальонные и полковые и дивизионные штабы, материалы проверок которых сохранились, один из двух штабов мехбригад (штабриг-23) и три из пяти штабов корпусов (штакоры-20, -26 и -43), а в передовом КВО – причем по признанию его собственного, отнюдь не отличавшегося откровенностью годового отчета от 4 октября 1936 г.! – все вообще штабы («увязка и взаимодействие в работе между главнейшими отделениями штабов недостаточны»179)…

Неумение организовать бесперебойную связь с войсками для советских штабов также было характерно и в 35-м (и в том числе на пресловутых Киевских маневрах). Еще и в 36-м им отличались даже штабы соединений и объединений («В динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушается, – констатировалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», – что показывает на неумение планово и правильно использовать все средства связи»; «как правило, связь взаимодействия (связь между соединениями) в процессе боя и особенно операции отсутствует […] Как только начинается движение – связь в большинстве случаев прерывается, и, к сожалению, это нетерпимое положение часто никого не трогает, к этому относятся, как к чему-то обычному […]»180).

Войсковые штабы ОКДВА бесперебойную связь с войсками не умели обеспечить и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го (в частности, на мартовских дивизионных и корпусных учениях); не умели добиться этого и штабы того из тогдашних стрелковых корпусов БВО, по которому только и сохранилась информация, – 23-го…

Нежеланием штабов использовать радиосвязь отличались и знаменитые Киевские маневры 1935 г., где «радиосредства, работающие на ходу, не использовались»181. В декабре 1939-го (если верить тому, что заявил на апрельском совещании военком Управления связи Красной Армии К.Х. Муравьев) из-за нежелания использовать радио потеряла, пойдя в наступление, связь с командованием 20-я тяжелая танковая бригада, но и это было лишь повторением того, что произошло в сентябре 1935-го, на Киевских маневрах. Войдя в прорыв, батальон танков Т-28 (именно такими была оснащена и 20-я тяжелая) тогда тоже на долгое время «исчез», так как не поддерживал связь ни с пехотой, ни с высшим командованием…

Нежелание штабов использовать радиосвязь было типичным и в 36-м, когда, в частности, в передовом БВО его зафиксировали у единственного полкового и почти у всех батальонных штабов, материалы проверок которых сохранились, когда в передовом же КВО этим грешили даже штабы соединений. Согласно отчету округа о сентябрьских Шепетовских маневрах, «радиосвязь не заняла подобающего ей места в управлении частями и подразделениями»182 даже в танковых, т. е. подвижных, войсках! В «дорепрессионном» же январе 1937-го использовать вместо радио посыльных в КВО предпочитал даже штаб лучшего (72-го стрелкового) полка «ударной» 24-й стрелковой дивизии – один из трех тогдашних полковых штабов этого округа, которые освещаются источниками. Указание отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. на то, что «использование штабами всех видов средств связи еще недостаточно»183, и тот факт, что на единственном освещаемом источниками корпусном учении этого периода в БВО (учениях 23-го стрелкового корпуса) во время марша радиосвязь отсутствовала, позволяют заключить, что радио игнорировали тогда и в этих двух крупных округах…

В феврале 1940 г. штабы часто плохо оборудовали КП средствами связи, но штаб лучшего полка элитной дивизии передового КВО – 72-го стрелкового полка 24-й стрелковой дивизии – подобное неумение управлять с командного пункта демонстрировал и в «дорепресссионном» январе 1937-го. Он вообще пытался управлять с такого КП, на котором еще не было развернуто никаких средств связи!

Из директивы командующего Северо-Западным фронтом № 4703 от 27 февраля 1940 г., потребовавшей от штабов «обеспечить своим командирам возможность непрерывно управлять боем»184, можно понять, что непрерывности управления в ходе прорыва «линии Маннергейма» достичь не удалось. Но точно так же было и ровно за три года до этого, при штурме 52-й стрелковой дивизией на учениях 23-го стрелкового корпуса БВО в последних числах февраля 1937-го Мозырского укрепрайона: «управление в полосе наступления внутри УР [укрепленного района. – А.С.]» «осуществлялось с большими перебоями»185.

Штабная культура в финскую войну «была на низком уровне» – но ту же картину являет нам и 1935 г. Как показали весенне-летние проверки московских инспекторов, эта культура была тогда низка даже во всех штабах стрелковых корпусов передового УВО/КВО. В штабе «ударной» 44-й стрелковой дивизии КВО еще в сентябре, имея на подготовку приказа на прорыв оборонительной полосы противника куда больше времени, чем в реальной боевой обстановке, составили этот приказ «исключительно небрежно»…186 А в корпусном и дивизионных штабах 5-го стрелкового корпуса передового же БВО командиры в марте 1935 г. не владели даже прочными навыками штабной графики, а вместо «приказов, докладов, донесений» вели «разговоры»!187

Сводки, составлявшиеся в феврале – марте 1940 г. в штабе 15-й армии, были «многословны, неконкретны», но в крупных штабах передового КВО «многословие» было «обычным явлением» и в сентябре 1935-го, на Киевских маневрах^188.

Штабная культура в Красной Армии и в 1936-м была такова, что начальники штабов полков уже начавшей воевать 40-й стрелковой дивизии ОКДВА и те не знали условных знаков, при помощи которых на карту наносится обстановка, а неумение вести рабочую карту штабисты демонстрировали даже в «ударной» 2-й стрелковой дивизии передового БВО.

Штабная культура в Красной Армии и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го была такова, что в двух из трех освещаемых источниками тогдашних полковых штабов передового КВО (72-го стрелкового полка 24-й и 287-го стрелкового полка 96-й стрелковой дивизии) донесения составляли неясно, а рабочие карты вели плохо и что во всех освещаемых источниками дивизионных штабах ОКДВА качество штабной документации было невысоким.

Информировать вышестоящий штаб об обстановке войсковые штабы ОКДВА «забывали» и в 1935-м. А в 1936-м, как можно заключить из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», со своей ролью информаторов штабы не справлялись во всей Красной Армии: их донесения вечно запаздывали (и действительно, в документах единственного освещаемого источниками корпусного штаба КВО – в протоколе партсобрания штаба 15-го стрелкового корпуса от 22 декабря 1936 г. – мы и то натыкаемся на признание начштаба: «[…] Слабо организуем […] информацию»189).

Штабы, вышедшие на финскую войну, отличались неумением произвести расчет времени, потребного войскам на организацию боя, но в 1935-м штабы не умели это делать и в 18-м стрелковом корпусе ОКДВА, и в 27-й стрелковой дивизии передового БВО; безбожно «лакировавший» действительность годовой отчет КВО от 11 октября 1935 г. и тот согласился, что «расчеты: время, пространство, местность» «быстро и правильно производить» умеют «не все еще штабные командиры»190. А в 36-м, как явствует из директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., неумение или нежелание штабов вести «расчет времени на принятие решения, его оформление и доведение до исполнителей» было характерно для всей Красной Армии^191 (времени на организацию боя, подтверждал в своем докладе от 7 октября «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, исполнителям не оставляют ни полковые, ни дивизионные, ни корпусные штабы…).

«Слабая подготовленность» штабов вновь сформированных в военное время соединений и объединений также не была следствием чистки РККА. Вновь сформированные в 1939–1940 гг. штабы армий «были слабо подготовлены и не могли квалифицированно и полно руководить войсками» – но проведенные в 1935-м сборы управлений шести общевойсковых и одной конной армии показали то же самое: «армейские управления военного времени по своей подготовленности все еще находятся на низком уровне, особенно приписанный к этим управлениям начсостав запаса»…192

Б. Артиллерийские

Стрелково-артиллерийская выучка. «Нам необходимо, чтобы наш командный состав умел бы получше стрелять в трудных условиях, с большим смещением, в лесной местности […]», – отметил на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) начальник артиллерии 8-й армии комбриг Н.А. Клич^193. Эта проблема частично вытекала из другой, на которую указал перешедший в последние дни войны с должности командарма-13 на должность начальника артиллерии Северо-Западного фронта, артиллерист по специальности В.Д. Грендаль: «В артиллерии очень плохо поставлена служба разведки и наблюдения […]». («Разведка целей, – подтверждает отчет 8-й армии, – производилась неудовлетворительно в силу как отсутствия средств разведки, так и практических навыков в наблюдении целей (неумение выбирать НП [наблюдательный пункт. – А.С.] в лесу, отсутствие системы наблюдения и т. д.)»)194. «Мы почувствовали чрезвычайно остро, что подчас наши командиры-артиллеристы не умеют ориентироваться на местности», – докладывал на апрельском совещании и командир 473-го гаубичного артиллерийского полка 8-й армии майор Н.В. Мухин^195.

Но стрельбы в сложных условиях (и, в частности, в лесистой местности) советским командирам-артиллеристам плохо давались и в 1935-м: ведь тогда они, по оценке начальника Генштаба РККА А.И. Егорова, недостаточно знали теорию стрельбы, а без нее невозможно научиться стрелять в сложных условиях.

Стрелять в сложных условиях (и, в частности, в лесу) артиллеристы Красной Армии плохо умели и в 1936-м. Ведь сложные условия обычно означают, что цель плохо или вовсе не наблюдается – так что стрелять по ней приходится по карте, с использованием топографической основы. А вопрос о «подготовке топографической основы», констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, в артиллерии Красной Армии «практически» еще «не разрешен»196. Кроме того, при стрельбе в условиях плохой видимости приходится применять аналитический метод подготовки данных – а им в 36-м не владели даже те командиры, которые были выдвинуты для участия во Всеармейских стрелково-артиллерийских состязаниях командиров батарей наземной и зенитной артиллерии… Политуправление такого передового округа, как КВО, в своем докладе Москве от 5 мая 1936 г. прямо признало, что «стрельбы при сложных условиях дают в большинстве своем неудовлетворительные результаты»!197

В ОКДВА, которая не только представляла собой одну из трех крупнейших группировок РККА, но и готовилась воевать в такой же лесистой местности, в какой воевали потом с финнами, командиры-артиллеристы «терялись», стреляя в сложных условиях, и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. Стрельбу по ненаблюдаемым целям на поражение они, как заключил приказ В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, вообще не отработали!198 Стрелять в сложных условиях не умели перед началом чистки РККА и командиры-артиллеристы передового КВО: как установил в июне 1937 г. новый комвойсками КВО И.Ф. Федько, их «приучили» вести огонь только «по прекрасно видимым мишеням»…199

Зимой 1939/40 г. в артиллерии 8-й армии «разведка целей производилась неудовлетворительно», но в 1935-м она (как доложил 8 декабря того года на Военном совете инспектор артиллерии РККА Н.М. Роговский) была плоха во всей Красной Армии! Артиллеристами передового КВО «вопросы организации и ведения разведки в процессе боя всеми средствами в условиях незнакомой местности» «не были отработаны» и к началу чистки РККА^200. Согласно годовому отчету БВО от 15 октября 1937 г., там было «плохо» «с артиллерийским наблюдением и разведкой», и в том числе с разведкой ненаблюдаемых целей;201 поскольку эти изъяны в подготовке артиллеристов округа были налицо и в 36-м, можно заключить, что так же было и к началу массовых репрессий.

Зимой 1939/40 г. у командиров-артиллеристов 8-й армии отсутствовали «практические навыки в наблюдении целей» – но точно так же обстояли здесь дела и до чистки РККА (и не в одном оперативном объединении, а во всей Красной Армии). Это видно хотя бы из замечания, сделанного начальником артиллерии РККА Н.Н. Вороновым на Военном совете при наркоме обороны 22 ноября 1937 г.: «Артиллеристы до сих пор [выделено мной. – А.С.] наблюдать не умеют […]»202.

Зимой 1939/40 г. в 8-й армии командиры-артиллеристы не умели выбрать НП в лесу – но в «дорепрессионной» первой половине 1937-го в передовых КВО и БВО они вообще не умели выбирать места для НП (располагая их или слишком далеко от целей или так, что они были прекрасно видны противнику)…

Зимой 1939/40 г. в 8-й армии многие командиры-артиллеристы не умели ориентироваться на местности – но в ОКДВА такие случаи отмечались и в июне 1936-го.

Тактическая выучка. «В тактических вопросах, тов. Сталин, – признал на апрельском совещании начальник артиллерии 19-го стрелкового корпуса комбриг С.И. Оборин, – мы еще слабоваты»203. Судя по последовавшим затем выступлениям заместителя наркома обороны и начальника Артиллерийского управления Красной Армии Г.И. Кулика («[…] Артиллеристы […] должны знать тактику пехоты, а они не знают») и начальника артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронова («Чванливость есть и у некоторой части артиллеристов, ее надо выколачивать и заставить, чтобы кроме артиллерии, артиллерист учил и знал общевойсковое дело»), а также по приказу наркома обороны № 120 (отметившему про артиллерию лишь то, что она «имела ряд недочетов в вопросах взаимодействия с пехотой»)204, эта известная тактическая «слабость» комсостава артиллерии определялась прежде всего недостаточным умением организовать взаимодействие с пехотой. (По крайней мере, в 8-й армии этим страдала даже прямо предназначавшаяся для поддержки пехоты полковая артиллерия – пренебрегавшая стрельбой прямой наводкой; взаимодействовать с пехотой там не умела и готовившаяся стрелять только по бронеобъектам противотанковая артиллерия.) Впрочем, в акте приема Наркомата обороны маршалом Тимошенко отмечено и то, что «артиллерия не умеет поддерживать танки»205.

Кроме того (как указал на апрельском совещании Н.А. Клич), «комсостав артиллерийских штабов был подготовлен неудовлетворительно. Артиллерийские штабы не были сколочены»206 (попавшие в 1939 г. под сокращение штабы начальников артиллерии дивизии перед войной пришлось, по существу, укомплектовывать заново). В ходе прорыва «линии Маннергейма» это сказалось на управлении огнем артиллерийских групп. «Управление артиллерией, – говорилось об этом в директиве командующего войсками Северо-Западного фронта № 4703 от 27 февраля 1940 г., – в ряде случаев централизуется только формально, а фактически получается простое распределение ее по [стрелковым. – А.С.] полкам. Начарткоры и начартдивы зачастую сидят без связи с артгруппами и не могут руководить их огнем. В силу этого в нужных случаях не применяется маневр огнем, огонь всей артиллерии корпуса не сосредотачивается на важных тактических или опасных участках – обычно каждая артгруппа поддерживает только свою часть»207.

Зимой 1939/40 г. командиры-артиллеристы «в тактических вопросах» были в целом «еще слабоваты» – но оценка годового отчета БВО от 15 октября 1937 г., согласно которой, комсостав артиллерии даже этого округа «в тактическом отношении» «подготовлен недостаточно»208, могла быть сделана и перед началом чистки РККА: тактическая выучка тех командиров-артиллеристов БВО, по которым сохранились соответствующие сведения (штабистов 33-го и 37-го артиллерийских полков и комсостава 160-го артполка Мозырского УР – переформированного вскоре в 52-й артполк 52-й стрелковой дивизии), колебалась между удовлетворительной и неудовлетворительной (в 33-м артполку не были сколочены штабы дивизионов, а штаб полка мог работать лишь в несложной обстановке) и в 1936-м. Значит, по крайней мере, «недостаточной» она должна была быть и в первой половине 1937-го… А тактическую выучку тогдашнего комсостава артиллерии ОКДВА, как признали в апреле 1937 г. в штабе самой этой армии или в аппарате ее начарта, вообще «следует считать неудовлетворительной»…209

Зимой 1939/40 г. командиры-артиллеристы «имели ряд недочетов в вопросах взаимодействия с пехотой», но в 1936-м этих «недочетов» было, похоже, еще больше! «Слабой стороной подготовки арт[иллерийских] дивизионов, – подчеркивал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, – следует признать совершенно недостаточную тактическую их работу совместно с пехотой»210 (напомним, что основная практическая работа по организации взаимодействия с пехотой должна была тогда проводиться именно на уровне дивизиона)… Не лучше была здесь картина и в «дорепрессионной» первой половине 1937-го. Напомним вывод К.Е. Ворошилова на Военном совете 27 ноября 1937 г.: «Взаимодействие артиллерии с пехотой и другими родами войск остается [выделено мной. – А.С.] слабым»211.(Артиллерийский «комсостав всех степеней не отработал главнейших вопросов взаимодействия с пехотой», – прямо отмечено в приказе комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г.212.)

Зимой 1939/40 г. часть командиров-артиллеристов плохо знала тактику пехоты, с которой ей надо было взаимодействовать, но в «дорепрессионном» 1935-м в готовившейся со дня на день вступить в бой ОКДВА эту тактику плохо знал даже комсостав артиллерийских штабов. «Неоднократно отмечалось незнание к[ом]состава [так в документе. – А.С.] артиллерии системы построения пулеметного огня в обороне», – писал начальник артиллерии ОКДВА В.Н. Козловский в подготовленных им 14 октября 1935 г. материалах к годовому отчету^213.

Зимой 1939/40 г. в 8-й армии полковая артиллерия не умела поддержать пехоту огнем прямой наводкой – но в обеих освещаемых с этой стороны источниками дивизиях ОКДВА (21-й и 40-й стрелковых) она не умела этого и в «дорепрессионном» 1935-м. Ведь огонь прямой наводкой подразумевает выдвижение отдельных орудий в боевые порядки атакующей пехоты, а в названных соединениях командиры орудий полковой артиллерии «самостоятельно управлять и вести бой отдельным орудием, действующим с пехотой, не умели»214. В передовом КВО – согласно даже его годовому отчету от 4 октября 1936 г.! – «тактическое применение батальонных и полковых орудий» было «слабо отработано» и в 36-м, а в ОКДВА – и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го, когда (как констатировалось в приказе командующего Приморской группой этой армии командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 048 от 16 февраля 1937 г.) у командиров орудий полковой артиллерии по-прежнему были «слабы знания вопросов боевого применения отдельного орудия в различных видах пехотного боя»215.

Зимой 1939/40 г. в 8-й армии противотанковая артиллерия не умела переключиться на поддержку пехоты – но в ОКДВА (судя по тем ее дивизиям, которые освещены с этой стороны источниками) она не умела это делать и в 1935-м. Для такого «переключения» командиры 45-мм противотанковых пушек, действующих в боевых порядках пехоты, должны были проявить инициативу – а в 21-й и 26-й стрелковых дивизиях ОКДВА в 35-м «инициативы и умения командовать» у них не было; быстро и правильно реагировать на данные простейшей «тактической обстановки», принять «на основе обстановки» «обоснованное командирское решение» они «не умели»… «Знания вопросов боевого применения отдельного орудия в различных видах пехотного боя» у командиров противотанковых орудий в ОКДВА были «слабы» еще и «дорепрессионной» зимой 37-го^216.

Зимой 1939/40 г. артиллерия «не умела поддерживать танки» – но в со дня на день готовившейся вступить в бой ОКДВА «должной спайки в совместной работе артиллерии и танков»217 по вине артиллеристов (и по признанию самого же начарта ОКДВА В.Н. Козловского) не было и в 1935-м. Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., действия орудий сопровождения танков и пехоты еще к началу чистки РККА были там наиболее слабым местом взаимодействия родов войск. В передовом КВО артиллерия не умела вовремя поддержать танки (слишком медленно организуя взаимодействие с ними) и в сентябре 1936-го, на Шепетовских маневрах, – а непосредственно перед началом массовых репрессий комсостав артиллерии КВО, как мы видели выше, вообще «не отработал главнейших вопросов взаимодействия» с танками…

Зима 1939/40 г. показала неудовлетворительную подготовку комсостава артиллерийских штабов – но в передовом КВО она была такой и в 1935-м, когда даже на долго и тщательно репетировавшихся Киевских маневрах начальникам артиллерии обоих маневрировавших стрелковых корпусов (8-го и 17-го) приходилось подменять своих штабистов. А начарт ОКДВА 14 октября 1935 г. отмечал, что артиллерийские штабы в этой армии укомплектованы командирами с «малым тактическим кругозором»…218

Зимой 1939/40 г. «артиллерийские штабы не были сколочены», но по меньшей мере в половине стрелковых корпусов передового КВО (в 8-м и 17-м) они были не сколочены и в «дорепрессионном» 1935-м (ведь даже на Киевских маневрах они задерживали выпуск «нужных для боя документов»219). А штабы начальников артиллерии дивизий (и не в одном округе, а во всей Красной Армии) были, как засвидетельствовал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, «слабы» и в 36-м^220. В ОКДВА – как признал отчет ее штаба от 18 мая 1937 г. – практически все артиллерийские штабы (и дивизионов, и полков, и артиллерийских групп, и 11 из 13 штабов начартов стрелковых дивизий) были подготовлены неудовлетворительно еще накануне чистки РККА.

Как можно понять из выступления Н.А. Клича, неудовлетворительность выучки комсостава артиллерийских штабов и несколоченность этих последних в немалой степени определялась тем, что в преддверии войны в сокращенные незадолго до того штабы пришлось влить немало командиров запаса. Но эти командиры неизбежно понизили бы уровень подготовленности органов управления артиллерией и до чистки РККА. Так, проведенный 28 июня – 5 июля 1937 г. в ПриВО сбор второочередной 129-й стрелковой дивизии показал, что комсостав артиллерийских «штабов совершенно не подготовлен; штабы дивизионов управлять огнем не могут»221.

Управление огнем артгруппы даже в передовых КВО и БВО – и даже по их собственным докладам Москве в годовых отчетах КВО и политуправления БВО от 11 и 21 октября 1935 г. соответственно! – было освоено не более чем на «удовлетворительно» и в 35-м (причем, по крайней мере, в КВО по той же причине, что и на Северо-Западном фронте зимой 1940-го, т. е. из-за «только удовлетворительного» освоения артиллерийскими штабами радиосвязи^222). По свидетельству доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», вопрос управления массовым огнем (т. е. огнем артгрупп) на «практике не был разрешен и в 36-м. В передовом БВО «техника и практика сосредоточения массированного огня» была «недоработана»223 еще накануне массовых репрессий: ведь процитированный нами годовой отчет БВО от 15 октября 1937 г. рисует картину, которая была в этом округе (см. выше) и в 35-м…

«Линию Маннергейма» не удалось бы прорвать без массированного применения артиллерии РГК, но в 36-м (по свидетельству того же доклада Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА») использование этой артиллерии старшими артиллерийскими начальниками было отработано еще хуже, чем массирование огня…

Отметим также несколько общих оценок выучки комсостава артиллерии, участвовавшего в финской кампании. Начарткор-19 С.И. Оборин дал понять, что в целом эта выучка является как минимум удовлетворительной: если, указал он, комсостав пехоты «подготовлен плохо, особенно» в запасных частях, то этого «нельзя сказать в отношении артиллерии. Здесь мы имеем совсем другое положение»224. Правда, комсостав запаса оценивался как малоудовлетворительный. «[…] Мы не имеем хорошего командира взвода из запаса, которого мы должны иметь», – заявил на апрельском совещании начарт 7-й армии комкор М.А. Парсегов^225. Еще хуже обстояло дело с младшим комсоставом. «Кадровый младший командир, – отмечал в своем докладе об итогах войны Н.Н. Воронов, – имел посредственную подготовку», призванный же из запаса «знания свои растерял»226.

Но не лучше (если не хуже) комсостав артиллерии был подготовлен и в 36-м, когда, по свидетельству доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», командиры огневых взводов «резко отставали в своей огневой подготовке», качество стрельб, проводимых командирами батарей и дивизионов, было лишь удовлетворительным, а практики во взаимодействии с пехотой у них было очень мало («что значительно снижает ценность огневой подготовки артиллерии»)227.

Командиры-артиллеристы запаса (причем отнюдь не одни лишь командиры взводов) также вызывали нарекания и до чистки РККА. «Подготовку командного и начальствующего состава запаса признать удовлетворительной нельзя», – прямо докладывал в марте 1937-го начальник штаба 99-го артиллерийского полка 99-й стрелковой дивизии КВО майор А.Н. Юдин^228. В ходе сбора второочередной 129-й стрелковой дивизии, прошедшего в ПриВО 28 июня – 5 июля 1937 г., выявилось, что призванный из запаса комсостав артиллерии «в основной массе командовать подразделением не может»229.

Младший комсостав артиллерии, как отмечалось в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», «резко отставал в своей огневой подготовке» и в 36-м^230. В протоколе партсобрания 174-го стрелкового полка 58-й стрелковой дивизии КВО от 11 апреля 1936 г. содержится даже заявление о том, что младшие командиры-артиллеристы… «не умеют установить прицел и уровень»!231 В ОКДВА, согласно отчету ее штаба от 18 мая 1937 г. младший комсостав артиллерии был слабо подготовлен и накануне чистки РККА – и в стрелково-артиллерийском отношении, и в тактическом.

О «дорепрессионном» уровне выучки младших командиров-артиллеристов запаса сведений обнаружить пока не удалось.

Сведений о выучке участвовавших в финской кампании командиров инженерных войск в опубликованных источниках не содержится.

В. Командиры войск связи

Военком Управления связи Красной Армии бригадный комиссар К.Х. Муравьев (финскую кампанию прошедший начальником связи 8-й армии) на апрельском совещании при ЦК ВКП(б) охарактеризовал подготовленность кадровых командиров-связистов как «удовлетворительную», а призванных из запаса – как «плохую»232.

Сведениями о «дорепрессионной» выучке командиров-связистов запаса мы не располагаем, но, что касается кадровых, то:

– в ОКДВА (сведения по двум другим крупнейшим округам не обнаружены) их выучка была лишь удовлетворительной (и то если верить годовому отчету самих войск связи этой армии от 7 октября 1935 г.) и в 35-м;

– что в 36-м в трех самых крупных военных округах эта выучка, как мы видели в главе 3, была даже неудовлетворительной;

– что, по крайней мере, в ОКДВА (по свидетельству отчета штаба этой армии от 18 мая 1937 г.) она не отвечала требованиям современной войны (т. е. была фактически неудовлетворительной) еще и перед началом чистки РККА.

Иными словами, к зиме 1939/40 г. выучка кадровых командиров войск связи была как минимум не хуже, чем в «предрепрессионный» период (а может быть, даже лучше).

2. ВОЙСКА

А. Пехотинцы

Тактическая подготовка. «Одиночная подготовка бойца пехоты, – подытоживал Н.Н. Воронов, – в тактическом и стрелковом отношениях оказалась на низком уровне» (к этому мнению целиком и полностью присоединился на апрельском совещании бывший командарм-13 В.Д. Грендаль)233. Именно из-за этой низкой одиночной выучки советская пехота «не умела» (как отмечалось в приказе наркома обороны № 120) «вести ближний бой»234. И действительно, как видно из того же доклада Воронова, участвовавший в финской войне боец-пехотинец не был научен совершать переползания, перебежки, пренебрегал самоокапыванием и маскировкой (выступавшие на апрельском совещании комдив-142 П.С. Пшенников и член Военного совета 13-й армии А.И. Запорожец утверждали, что маскироваться боец и не умел), плохо умел вести бой в траншее и лесу. Он не был также обучен наступать за танком и (что особенно выделяют все наши источники) за огневым валом, на минимально допустимом расстоянии от разрывов снарядов своей артиллерии.

Слабая выучка одиночного бойца обусловила плохую подготовленность мелких подразделений (отделений и взводов), а она, в свою очередь, – слабую же подготовленность таких подразделений как роты и батальоны. Не владея многими необходимыми в бою навыками, боец чувствовал себя неуверенно и начинал, как выразился Н.Н. Воронов, «невольно стремиться к действиям коллективом»235, т. е., попросту говоря, жаться поближе к другим. В результате, отмечал П.С. Пшенников, подразделение, «начав наступать в правильных боевых порядках, в процессе наступления свертывается в кулак, который противнику легко расстреливать»236. То, что «боевые порядки пехоты при движении в атаку очень скученные»237, советские источники отмечают постоянно, а финны были так поражены столь низким уровнем выучки красноармейцев – благодаря которому «финские стрелки выводили из строя сотни сбивающихся в кучи солдат противника», – что прозвали советскую пехоту «передвижным зоопарком»…238

Командарм-15 В.Н. Курдюмов на апрельском совещании указал также на неумение пехотных подразделений применяться к местности.

Особенно безобразной была подготовленность бойцов, призванных из запаса (многие из которых вообще никогда не проходили военной подготовки). Как указывали многие участники апрельского совещания, «запас прибывал почти совершенно необученным», а то и совсем «необученным»239. Проверка состояния и хода боевой подготовки, проведенная в начале февраля 1940 г. в 32-м, 33-м, 34-м, 68-м, 78-м, 113-м и 114-м запасных стрелковых полках ЛВО, обнаружила, что бойцы не только «не знают твердо своих обязанностей в различных видах боя и боевой службы (особенно в охранении)», но и «не научены правильной технике действий в бою (перебежки, переползания, использование укрытий и маскировка)»240.

Общим местом советских и финских источников является констатация неумения советской пехоты вести бой на лыжах.

Однако о «недооценке» одиночной подготовки бойца-пехотинца – недооценке, которая «идет по всей линии снизу доверху» и приводит к тому, что на маневрах боец «оказывается неумелым в боевых действиях», т. е. фактически о том же низком уровне выучки одиночного бойца, помполит 3-го стрелкового корпуса МВО Т.К. Говорухин докладывал еще в сентябре 1935-го^241. При этом он ссылался на спущенный сверху расчет времени на подготовку бойца; значит, низким уровнем одиночной выучки пехотинца должен был тогда отличаться не один лишь Московский округ…

«Слабая подготовка одиночного бойца» советской пехоты прямо констатировалась и в 36-м (в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г.242), и в «дорепрессионной» первой половине 37-го. «Одиночный боец, – указывалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., – не имеет твердых навыков в перебежках, переползаниях, в выборе места для стрельбы, наблюдения и проч.»243. Как мы могли убедиться в предыдущих главах, такая картина была тогда и в трех самых крупных военных округах (о «неудовлетворительной одиночной подготовке бойца» одного из них – ОКДВА – прямо и не раз говорило тогда даже ее командование^244).

Ближний бой даже в передовом КВО – и согласно даже его «отлакированному» годовому отчету от 4 октября 1936 г.! – «находился» «лишь в стадии освоения» и в 36-м. «Слабыми навыками ближнего боя» – и опять-таки согласно годовому отчету самой этой армии от 30 сентября 1936 г. – отличались тогда и пехотинцы начинавшей уже воевать ОКДВА^245. «Распоясывание» вместо ближнего боя стабильно демонстрировала на «предрепрессионных» тактических учениях и пехота передового БВО – и 27-я стрелковая дивизия на Лепельском учении в марте 1935-го, и элитная 2-я стрелковая на Белорусских маневрах в сентябре 1936-го, и, видимо, все остальные (ведь «подготовка дивизий» БВО, отмечал наблюдавший за Белорусскими маневрами А.И. Седякин, «отличается большой равномерностью»).

В ОКДВА «совершенное отсутствие» «навыков и практических сноровок в искусстве ведения ближнего боя» констатировалось и перед самым началом массовых репрессий, в отчете штаба армии от 18 мая 1937 г.246.

Неумение применять в атаке перебежки и переползания в Красной Армии было обычным явлением и в 1935-м – когда оно было зафиксировано в половине стрелковых дивизий трех самых крупных военных округов, материалы тогдашних проверок тактической выучки которых сохранились (в 21-й, 27-й и 37-й). К маю 36-го технику перебежек (как призналось Москве в своем докладе от 5 мая 1936 г. политуправление округа) не отработали как следует во всем передовом (!) КВО, к июлю – в двух из трех проверенных тогда УБП РККА стрелковых дивизий передового БВО (во 2-й и 33-й), а к началу чистки РККА (как мы уже видели из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.) – во всей Красной Армии…

Что же до нежелания или неумения маскироваться и окапываться, то о том, что «маскировка и лопата во время наступления» бойцами «нередко применяется слабо», А.И. Егоров докладывал Военному совету еще 8 декабря 1935 г. Судя по общему извиняющемуся тону доклада, слово «нередко» было вставлено лишь для того, чтобы оценка не звучала слишком резкой. И действительно, весной 35-го плохая маскировка бойцов на поле боя была налицо в 4 из 6 дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА, по которым сохранились материалы проверок тактической выучки (в 21-й, 27-й, 37-й и 40-й), а осенью – в 2 из 3 проверенных тогда 2-м отделом Штаба РККА стрелковых дивизиях БВО (в 29-й и 43-й) и в обоих соединениях ОКДВА (18-м стрелковом корпусе и 34-й стрелковой дивизии), от которых сохранились годовые отчеты за 1935-й. А самоокапыванием в ходе наступления пренебрегали – по меньшей мере в считавшейся одной из лучших в РККА 24-й стрелковой дивизии – даже на «образцово-показательных» Киевских маневрах 1935 г.

К маю 36-го «достаточной маскировки» не умели добиться во всей пехоте передового КВО; в выведенном на Полесские маневры его 15-м стрелковом корпусе маскировка оказалась «слаба» и в августе – и лишь в 100-й стрелковой дивизии на сентябрьских Шепетовских маневрах она оказалась «хорошей»…247 В передовом же БВО еще летом – осенью 1936-го бойцы плохо маскировались в 3 из 5 стрелковых дивизий, по которым сохранилась соответствующая информация (во 2-й, 33-й и 37-й; во всех трех они еще и не желали окапываться), а в ОКДВА – в 4 из 7 (в 66-й, 69-й, 104-й и 105-й).

Согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «маскировка и самоокапывание» в пехоте РККА были «слабы» и перед самым началом массовых репрессий^248.

Атака в лесу даже в дислоцировавшейся в лесистой местности Приморской группе ОКДВА была (как вытекает из приказа командующего группой И.Ф. Федько № 0517 от 15 ноября 1935 г.) слабо отработана и в 35-м.

Вести бой в траншее бойцы уже начинавшей воевать с японцами ОКДВА не умели (как заключил отчет штаба армии от 18 мая 1937 г.) и перед началом чистки РККА.

Что до умения идти в атаке за танком, то пехота 5-й и 43-й стрелковых дивизий БВО на Полоцких учениях 4 октября 1936 г. делала это «отлично» – но в КВО «постоянно и тесно взаимодействовать» с танками (а значит, и не отрываться от них в атаке) пехотинцы (как подытожил приказ комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г.) не умели и накануне чистки РККА…249

Что до плохой подготовки пехотных подразделений и обусловленной ею скученности боевых порядков атакующей пехоты, то «слабая дисциплина боевых порядков, большое сгущение таковых» в Красной Армии также встречались и в 35-м. Докладывая об этом 8 декабря 1935 г. на Военном совете, А.И. Егоров опять употребил слово «иногда», но, как мы уже не раз отмечали, его докладу явно было присуще стремление смягчить выводы. То, что у них имелись (и не «иногда», а «зачастую»!) «случаи слишком большого сгущения боевых порядков», признали тогда даже составители очковтирательского по существу годового отчета КВО от 11 октября 1935 г. (а округ этот, напомним, ходил в передовых)…250

Зимой 1939/40 г. финны могли «выводить из строя сотни сбивающихся в кучи» красноармейцев – но такая возможность представилась бы им (будь то не учения, а война) и на расхваленных Киевских маневрах 1935 г., где «имело место скопление значительных пехотных групп, хорошо наблюдаемых обороняющимися за 1 1/2– 2 километра»251. Как заметил по схожему поводу на апрельском совещании 1940 г. И.В. Сталин, тут «каждый финн, татарин, китаец пристрелится [так в тексте. – А.С.]»…252

«Скученность боевых порядков» атакующей пехоты, по деликатному выражению приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г., «все еще имела место» и в «дорепрессионном» 36-м^253. В действительности она встречалась тогда очень часто: даже в передовом БВО ее зафиксировали в 3 из 5 стрелковых дивизий, материалы проверок тактической выучки которых в том году сохранились (во 2-й, 37-й и 81-й), а в ОКДВА – в 3 из 7 (в 59-й, 69-й и 92-й). На мартовских маневрах в Приморье (как признал даже отчет ОКДВА за зимний период обучения 1935/36 учебного года от 17 мая 1936 г.!) «большую скученность боевых порядков взводов, рот» продемонстрировали и части других дивизий В.К. Блюхера, а «ударная» 2-я стрелковая дивизия БВО атаковала «густыми „толпами из отделений“» даже на «образцово-показательных» Белорусских маневрах 1936 г.254…

Пехоту двух крупнейших военных округов (как явствует из годового отчета БВО от 15 октября и отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.) недовыученность, недостаточная подготовка мелких пехотных подразделений (сказывавшаяся и на сколоченности более крупных), а значит, и неизбежная при этом скученность боевых порядков! – отличали и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. Явно так же обстояли тогда дела и в третьей важнейшей группировке РККА – КВО. Ведь неотработанностью (а значит, и скученностью) боевых порядков отличались обе его тогдашние стрелковые дивизии, выучку которых подробно освещают источники (24-я и 96-я).

О том, что в советской пехоте «не всегда удовлетворительно» применение к местности боевых порядков, А.И. Егоров также докладывал еще 8 декабря 1935 г. О том, что в действительности означала оговорка «не всегда», мы уже много раз писали выше – и в самом деле, весной 35-го из 6 стрелковых дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА, материалы проверок тогдашней тактической выучки которых сохранились, неумение и одиночных бойцов, и подразделений применяться к местности было выявлено в 4 (в 21-й, 27-й, 37-й и 40-й)… В «дорепрессионном» же 36-м какое бы то ни было применение к местности отсутствовало и у пехотинцев ОКДВА, участвовавших в мартовских маневрах в Приморье, и у пехотинцев 5-й и 43-й стрелковых дивизий БВО, выполнявших 4 октября 1936 г. на больших тактических учениях под Полоцком ту же задачу атаки укрепленного района, что и войска, воевавшие три года спустя на Карельском перешейке…

Зимой 1939/40 г. никудышным оказалось умение бойцов-пехотинцев вести бой на лыжах, но разве перед началом чистки РККА это умение у них наличествовало? «Я ответственно заявляю, – докладывал 23 ноября 1937 г. Военному совету при наркоме обороны инспектор физподготовки и спорта РККА дивизионный комиссар А.А. Тарасов, – что с 1932 г. [а не с лета 1937-го! – А.С.] округа бросили заниматься тактической подготовкой на лыжах […]». «Лыжную подготовку, – отметил он, – за последние 2–3 года [т. е. как раз в «предрепрессионный» период. – А.С.] свели главным образом к лыжному спорту, к выполнению нормативов ГТО, а когда одна из дивизий на одних больших тактических учениях сунулась совершить марш на лыжах, то получился конфуз […] Организаторы этого марша не знали опыта действий на лыжах. Люди были мало обучены и тренированы в лыжном деле»255.

Огневая подготовка. Как мы уже видели, Н.Н. Воронов оценил как «низкую» и стрелковую выучку советского бойца-пехотинца. Во-первых, этот последний плохо или вовсе не знал материальную часть оружия и не владел навыками стрельбы. «Нам приходилось обучать бойцов во время войны овладевать станковым пулеметом, ручной гранатой, ручным пулеметом», – докладывал на апрельском совещании бывший командарм-13 В.Д. Грендаль; красноармейцы, подтвердил там же член Военного совета 13-й армии А.И. Запорожец, «были плохо обучены стрельбе из ручного оружия, из пулеметов, материальной части не знали»256. Именно такую картину вскрыла и проведенная в начале февраля 1940 г. проверка семи запасных стрелковых полков ЛВО: приемы стрельбы из винтовок и ручных пулеметов «усвоены плохо и неправильно» (ручные пулеметчики не умели даже «использовать упоры»), «станковые пулеметчики технике стрельбы обучены плохо»…257 После подобных свидетельств перестает казаться невероятным случай, описанный финскими офицерами, когда почти все из 12 станковых пулеметов, оставшихся от погибшего в ночь на 28 февраля 1940 г. на Карельском перешейке советского батальона, оказались покрытыми… заводской смазкой^258, т. е. неспособными к ведению огня!

Во-вторых, советский боец-пехотинец времен финской кампании не был подготовлен как самостоятельный стрелок: не умел вести наблюдение и самостоятельно отыскивать цели. «В связи с этим в боях выявлялось, что пехота не применяла своего вооружения или применяла очень мало»259.

Как и в случае с тактической выучкой, хуже всего были подготовлены бойцы, призванные из запаса.

Однако в «дорепрессионном» 1935-м в трех крупнейших военных округах (КВО, БВО и ОКДВА) индивидуальная стрелковая выучка бойца-пехотинца даже по очковтирательским годовым отчетам этих округов была всего лишь посредственной. Как было показано нами в главах 1 и 3, это означает, что в действительности (ввиду практиковавшихся тогда в войсках очковтирательства при проведении стрельб и фальсификации их результатов) она была откровенно неудовлетворительной, т. е. не лучше, чем в финскую войну… Согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», всего лишь «удовлетворительной» (т. е. с учетом указанной выше поправки низкой) индивидуальная стрелковая выучка бойца пехоты была в Красной Армии и в «дорепрессионном» 1936-м^260. (О том, что в начинавшей уже воевать ОКДВА «основная масса бойцов в огневом отношении» была тогда «отработана совершенно неудовлетворительно», источники – составленные в штабе названной армии «Предварительные наброски основных задач по боевой подготовке ОКДВА на 1937 г.» – говорят прямо^261.)

Огневая подготовка пехоты (а значит, и индивидуальная стрелковая выучка бойца-пехотинца) передовых КВО и БВО была, по оценке их штабов, «низкой» и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го^262.

Зимой 1939/40 г. бойцы-пехотинцы не знали материальную часть стрелкового оружия, но в проверенной на этот счет 2-м отделом Штаба РККА 8-й стрелковой дивизии передового (!) БВО многие красноармейцы не умели разбирать винтовку и даже после трех с лишним месяцев учебы в полковой школе не знали матчасть станкового пулемета и в марте 1935-го. Из двух стрелковых дивизий передового же КВО, от которых сохранилась документация за 1936 год, в одной (45-й) «стрелковое оружие в частях знали плохо» и в том году^263. В обеих стрелковых дивизиях КВО (24-й и 96-й) и в единственном стрелковом полку БВО (109-м), о которых за тот период сохранилась соответствующая информация, матчасть станкового пулемета бойцы знали на «неуд» и накануне, и в момент начала чистки РККА, в июне – середине июля 1937-го. Впрочем, «неудовлетворительное знание матчасти своего оружия» как установил в июне новый комвойсками округа И.Ф. Федько, было тогда характерно для всей пехоты КВО…264

В феврале 1940-го в запасных частях ЛВО приемы стрельбы из винтовок и ручных пулеметов были «усвоены плохо и неправильно», но в обеих освещаемых с этой стороны источниками стрелковых дивизиях передового БВО (и в полутерриториальной 37-й, и в «ударной» кадровой 2-й) изготавливаться к стрельбе из винтовки и ДП и производить выстрел плохо умели и в «дорепрессионном» 1936-м. А в ОКДВА весной того года приемами стрельбы из ручного пулемета, как вынужден был подробно доложить даже отчет армии за зимний период обучения 1935/36 учебного года от 17 мая 1936 г., бойцы не владели повсеместно!

В обеих стрелковых дивизиях КВО (24-й и 96-й) и во всех четырех стрелковых полках БВО (109-м, 110-м, 111-м и 156-м), степень владения техникой стрельбы из винтовок и ручных пулеметов в которых в этот период освещают источники, подготовить оружие к стрельбе не умели как следует и в «дорепрессионной» первой половине 1937-го. А 32-я стрелковая дивизия ОКДВА еще в марте 1937-го направляла для поддержки пограничников (т. е. для того, чтобы в любой момент вступить в бой) и такие роты, где часть бойцов не только не знала устройства винтовки, но и вообще не умела стрелять! (Впрочем, бойцы, не умевшие даже зарядить винтовку, еще в момент начала чистки РККА имелись и в одном из четырех названных выше полков БВО – 109-м…)

Ручные пулеметчики проверенных в феврале 1940-го запасных частей не умели «использовать упоры» (без чего прицельная стрельба очередями из ручного пулемета становится невозможной), но весной «дорепрессионного» 1936-го правильно устанавливать эти упоры (сошки) не умели во всей ОКДВА. В одном из двух стрелковых полков БВО (109-го и 110-го), о владении техникой стрельбы из ручных пулеметов в которых в этот период сохранились сведения, пользоваться упором не умели и «дорепрессионной» зимой 1937-го, а в оказавшемся летом 1937-го в зоне пограничного конфликта на Амуре 18-м стрелковом корпусе ОКДВА – еще и к этому времени…

В феврале 1940-го в запасных частях ЛВО станковые пулеметчики «технике стрельбы» были «обучены плохо» – но весной «дорепрессионного» 1935-го в умении работать на станковых пулеметах «отставали» и бойцы кадровой и приграничной (!) 96-й стрелковой дивизии передового (!) УВО/КВО, а в 23-м стрелковом полку 8-й стрелковой дивизии передового же БВО «элементарными навыками» обращения с «максимом» не владели даже проучившиеся три с половиной месяца в полковой школе^265 (которая по определению должна была прививать более прочные навыки, чем запасной полк).

В «дорепрессионном» же 1936-м навыками стрельбы из станкового пулемета бойцы плохо владели и в обеих освещаемых с этой стороны источниками стрелковых дивизиях БВО (и в том числе в элитной 2-й!), и во всех проверенных на этот счет стрелковых дивизиях ОКДВА (в 21-й, 26-й, 32-й, 39-й, 40-й и 59-й)…

В обеих стрелковых дивизиях КВО (24-й и 96-й) и в единственном стрелковом полку БВО (109-м), степень овладения техникой стрельбы из станкового пулемета в которых в этот период освещают источники, бойцы не умели подготовить «максим» к стрельбе еще и накануне, и в момент начала чистки РККА, в июне – середине июля 1937-го…

А у бойцов-пехотинцев ОКДВА, как отмечалось в составленной штабом этой армии справке о состоянии ее боевой подготовки к 15 июля 1937 г., к моменту начала массовых репрессий «нетвердыми» и «поверхностными» были «основные практические навыки при стрельбе» из всех видов стрелкового оружия!266

Неумение наблюдать за полем боя и отыскивать цели в советской пехоте также было распространено и в 1935-м (из 6 стрелковых дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА, материалы весенне-летних проверок выучки которых сохранились, оно было выявлено в двух – 21-й и 51-й, и еще осенью им отличалась пехота всей Приморской группы и 34-й стрелковой дивизии Приамурской группы ОКДВА). В ОКДВА «к самостоятельному, инициативному решению огневых задач» боец не был готов и в мае 1936-го, а в КВО – как можно заключить даже из не склонного признавать свои провалы годового отчета этого округа от 4 октября 1936 г. – «вполне сознательного и самостоятельного стрелка» не удалось «воспитать» и к осени этого года^267. А к моменту начала массовых репрессий, как мы уже видели из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «твердых навыков» в наблюдении за полем боя, выборе места для стрельбы «и проч.» пехотинцы не имели во всей Красной Армии^268.

Как мы уже показали в главе 4, уровень выучки бойцов-пехотинцев запаса тоже был низким еще до чистки РККА.

Б. Танкисты

Сведений о выучке бойцов-танкистов и танковых подразделений в опубликованных источниках и литературе очень мало. Известно (по-видимому, из отчетов соответствующих соединений об участии их в финской кампании), что личный состав 1-й и 34-й легкотанковых бригад к началу войны был подготовлен хорошо и что «особенно хорошо были обучены» механики-водители 1-й бригады^269. Тем не менее, отметил приказ наркома обороны № 120, танки «имели ряд недочетов в своей боевой выучке, особенно в вопросах взаимодействия с пехотой и обеспечения ее успеха в бою». Вне всякого сомнения, к танкистам относится и другое замечание того же приказа: «Во всех родах особенно плохо была поставлена служба наблюдения»270. «[…] Когда я расспрашивал десятки экипажей, – свидетельствовал в декабре 1940-го бывший начальник танковых войск 7-й армии генерал-майор танковых войск Б.Г. Вершинин, – что они видели на поле боя и где располагались огневые точки противника, они не могли этого сказать. Попал снаряд, загорелся танк, а откуда стреляно, они не могли сказать»271.

Но даже если отчеты двух бригад и преувеличили степень выучки своих танкистов, регресса по сравнению с «дорепрессионным» временем (когда 1-я легкотанковая была еще 19-й механизированной бригадой 7-го механизированного корпуса ЛВО, а 34-я легкотанковая – 14-й механизированной бригадой 5-го механизированного корпуса МВО) мы все равно не обнаружим. В декабре «дорепрессионного» 1934-го выучка экипажей 19-й мехбригады была откровенно неудовлетворительной: как явствует из приказа наркома обороны № 027 от 19 февраля 1935 г., механики-водители там не умели сноровисто садиться в свой БТ-2 или БТ-5 и покидать его, а командиры башен – чистить и ухаживать за пушками, пулеметами и оптическими прицелами и загружать в танк снаряды и пулеметные магазины так, чтобы не покорежить боеукладку. Проверка боевой подготовки 7-го мехкорпуса, осуществленная 8—11 августа 1935 г., показала, что состояние вооружения в 19-й улучшилось, а «мехводители» работали четко и танком вполне владели – но, как мы видели по отчетам, не хуже было и в ноябре 1939-го. В реальности могло быть и хуже, но уж никак не хуже, чем к июню «дорепрессионного» же 1936-го, когда танки всего 7-го мехкорпуса московские инспектора нашли в «неудовлетворительном» состоянии^272. В этом не могло не быть вины тех, кто их водил и обслуживал, значит, механики-водители 19-й мехбригады никак не могли тогда быть обучены «особенно хорошо»…

Что же до подготовленности экипажей 14-й мехбригады, то в 1936 г. 14-я не только попала (вместе со всем своим 5-м мехкорпусом) в тот же приказ наркома № 0160 от 13 ноября, что и 19-я (ибо тоже довела к июню свои БТ-2 и БТ-5 до «неудовлетворительного» состояния), но и действовала на сентябрьских маневрах МВО так, что К.Е. Ворошилов «дал низкую оценку подготовленности 5-го м[еханизированного] к[орпуса] и особенно 14-й м[еханизированной] б[ригады]». Могла ли выучка ее тогдашних экипажей быть «хорошей», если на 1 октября 1936 г. учебный батальон бригады (готовивший для нее механиков-водителей и командиров башен) учебную программу по парковой службе выполнил лишь на 64,7 %, по огневой подготовке – на 52,8 %, по технической – на 48,1 %, а по тактической – на 10,5 %?273

«Недочеты» в деле взаимодействия с пехотой у танкистов имелись и на знаменитых Белорусских маневрах 1936 г., когда Т-26 танкового батальона 2-й стрелковой дивизии «хронически» отставали от своей наступающей пехоты. А на прошедших в августе 1936-го в КВО Полесских маневрах выявилось, что отдельные танковые батальоны участвовавших в них дивизий (7-й, 46-й и 60-й стрелковых) вообще не обучены взаимодействию с пехотой!274 Согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., взаимодействие с другими родами войск танкисты Красной Армии недостаточно отработали и к началу массовых репрессий. В ОКДВА, как признал штаб самой этой армии, такое взаимодействие было тогда отработано очень слабо, а в КВО (как видно из уже цитировавшегося нами приказа комвойсками этого округа № 01200 от 22 июня 1937 г.) танковые подразделения к июню 1937-го вообще не умели решать тактические задачи во взаимодействии с пехотой…

Мы не говорим уже о том, что танкисты элитной 44-й стрелковой дивизии КВО (из ее отдельного танкового батальона и танкетного батальона ее 132-го стрелкового полка) весной «дорепрессионного» 1935-го выказали «полное отсутствие представления по вопросам общевойскового боя»275 (т. е. по вопросам взаимодействия с пехотой, для которого, кстати, эти батальоны и предназначались!)…

Ну, а что касается «службы наблюдения», то по меньшей мере в двух из трех крупнейших военных округов – КВО и ОКДВА – «вопросы наблюдения из танка в процессе боя» тоже были «слабо отработаны» и в 35-м (это признали даже годовой отчет самих же автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г. и «отлакированный» годовой отчет КВО от 11 октября!)276. Согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», танковые экипажи «из рук вон плохо» наблюдали из танка и в 36-м^277 (о том же говорил на разборе сентябрьских Шепетовских маневров и комвойсками КВО И.Э. Якир), а согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. – и накануне чистки РККА.

В. Артиллеристы

«Кадровые бойцы артиллерии, – подытоживал в апреле 1940-го Н.Н. Воронов, – свои элементарные обязанности знали к началу войны вполне удовлетворительно» – хотя, конечно, им требовалось еще много чего «изучить и много знать деталей нашей сложной техники, уметь все выжимать из техники в бою»278.

Однако до чистки РККА выучка рядовых артиллеристов была не только не лучше, но едва ли не хуже. Общими оценками ее уровня – подобными той, что приведена выше – мы не располагаем, но не показательно ли, что в документах ОКДВА за 1935 и 1936 г. ей посвящены почти исключительно одни критические замечания (о недостаточно четком выполнении номерами орудийного расчета своих обязанностей, о «неточной и медленной» работе расчетов, о неумении их быстро и точно поражать быстродвижущиеся цели, о всего лишь «удовлетворительном» или даже «неудовлетворительном» уходе за материальной частью, о неумении наводчиков (!) прочесть показания угломера, о плохой верховой езде – и т. п.)? Не показательно ли, что в единственной стрелковой дивизии КВО, от которой сохранились хоть какие-то сведения о ее рядовых артиллеристах за 1936 г. – «ударной» (!) 44-й, бойцы 44-го артиллерийского полка «свои элементарные обязанности» исполняли отнюдь не «удовлетворительно»? (Ездовые плохо умели держаться в седле и управлять лошадьми, наблюдатели испортили много оптических приборов, а орудийные расчеты довели свои 76,2-мм пушки и 122-мм гаубицы не только до грязного, но и до заржавленного состояния.)

Еще и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го в двух крупнейших военных округах бойцам-артиллеристам не только предстояло (как в финскую войну) «изучить и много знать деталей нашей сложной техники». Им нужно было научиться и тому, что в финскую «знали вполне удовлетворительно», – «своим элементарным обязанностям»! В артиллерии КВО к июню 1937-го было не только «неудовлетворительно знание материальной части своего оружия», но и (по крайней мере, в полковой артиллерии) «не отработана одиночная выучка бойца-артиллериста» (вряд ли случайно, что в единственной тогдашней стрелковой дивизии КВО, по которой сохранилась информация о выучке артиллеристов – 45-й – дело обстояло именно так)279. Ну, а то, что в ОКДВА «во всех частях одиночная подготовка» бойца «упущена», в апреле 1937-го прямо признали даже в штабе этой армии (или аппарате начальника ее артиллерии)280.

Как отмечал комвойсками Северо-Западного фронта, в начале февраля 1940 г. артиллерийские наблюдатели сопровождали атаковавшую «линию Маннергейма» пехоту неотлучно, а вот в «дорепрессионном» 1936-м (как отмечал в своем докладе от 7 октября того года «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский) артиллерийские ОСП (отделения связи с пехотой) от пехоты «слишком часто» отставали^281. Отставали они и на последней «предрепрессионной» репетиции прорыва «линии Маннергейма» – в ходе штурма 52-й стрелковой дивизией БВО в феврале 1937-го, на тактических учениях 23-го стрелкового корпуса, Мозырского укрепрайона…

Г. Связисты

О выучке бойцов и подразделений инженерных войск в опубликованных источниках сведений не содержится. Что же касается войск связи, то на апрельском совещании 1940 г. военком Управления связи Красной Армии К.Х. Муравьев (бывший начальник связи 8-й армии) заявил, что участвовавшие в финской кампании кадровые связисты были «подготовлены удовлетворительно», а «запас» имел «плохую подготовку», но что в первые дни работа всех связистов «была неудовлетворительной»282. Надо полагать, оценки эти относились и к рядовому составу… На том же совещании начальник артиллерии 19-го стрелкового корпуса 7-й армии С.И. Оборин пожаловался на плохую выучку радистов артиллерийских частей, а в 8-й армии в ходе войны выявилось, что у связистов нет практических навыков «в прокладке линий связи в лесисто-болотистой местности»283.

Однако в «дорепрессионном» 36-м выучку советских кадровых бойцов-связистов нельзя была назвать даже и удовлетворительной! Как отмечал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, информацию они передавали с искажениями; как мы видели в главах 1 и 3, в одном из трех крупнейших военных округов (ОКДВА) их выучка была удовлетворительной, но в другом (БВО) – просто безобразной. Судя по 44-й стрелковой дивизии и отдельному батальону связи 15-го стрелкового корпуса (по которым только и сохранилась информация о выучке рядовых связистов в 1936 г.), близкую к «неуду» оценку заслуживали тогда и связисты третьего такого округа – КВО. Радисты батальона связи 15-го корпуса – как показали Полесские маневры – «плохо овладели техникой», телеграфисты его штабной роты нормативы по времени передач еще осенью выполняли на жалкие 30 %284, а радисты 44-й дивизии не только плохо знали радиостанцию, но и допускали слишком большой процент искажений при передаче…

Выучку кадровых бойцов-связистов в Красной Армии нельзя было назвать удовлетворительной и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го – когда в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. констатировалось то же самое, что и девятью месяцами раньше в докладе Тухачевского, когда в ОКДВА, как показывает анализ отчета ее штаба от 18 мая 1937 г. и отчета войск связи ее Приморской группы за зимний период обучения 1936/37 учебного года от 24 апреля 1937 г., выучка рядовых связистов колебалась в целом между удовлетворительной и неудовлетворительной, а в КВО была откровенно неудовлетворительной («Плохо работают радисты в сетях, – констатировал приказ комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. – У морзистов [телеграфистов, работавших на аппаратах Морзе. – А.С.] и радистов масса искажений [при передаче. – А.С.]»285).

Что до выучки радистов артиллерии, то в одной из крупнейших группировок советских войск – Приморской группе ОКДВА – она была недостаточной и в 35-м (это согласно годовому отчету группы от 11 октября 1935 г.; в действительности, видимо, откровенно плохой: не зря же артиллеристам приходилось тогда базировать управление огнем на проволочной связи). В одной из двух артиллерийских частей передового КВО, о выучке связистов которых в «предрепрессионный» период сохранилась хоть какая-то информация – в 44-м артполку «ударной» (!) 44-й стрелковой дивизии, – радисты были подготовлены так же неудовлетворительно, как и их коллеги из 19-го корпуса в финскую войну, и в январе 36-го; немногим лучше была их выучка и в сентябре (когда процент допускавшихся ими при передаче искажений был все еще «велик», а знание матчасти – плохо). А в другой части – 17-м корпусном артполку – радисты были подготовлены на «неуд» и в «дорепрессионном» же марте 1937-го (когда у них был «недопустимо велик процент искажений» и медленны темпы передачи)…286 Согласно отчету самих же войск связи Приморской группы ОКДВА за зимний период обучения 1936/37 учебного года от 24 апреля 1937 г., еще накануне массовых репрессий на «неуд» были подготовлены и радисты большинства артиллерийских полков ОКДВА.

Зимой 1939/40 г. в 8-й армии связисты-линейщики не имели практических навыков «в прокладке линий связи в лесисто-болотистой местности», но у линейщиков стрелковых полков стоявшей в приамурской тайге 69-й стрелковой дивизии ОКДВА таких навыков не было и в «дорепрессионном» апреле 1937-го. А у линейщиков дислоцировавшегося в лесисто-болотистом Полесье 23-го стрелкового корпуса БВО – еще и на момент ареста Тухачевского, Якира и Уборевича, к концу мая 1937-го…

И только выучка бойцов-связистов запаса в «дорепрессионной» Красной Армии была, возможно, выше, чем в финскую войну. Посетив прошедшие в МВО соответственно 26 апреля – 5 мая и 6—13 июня 1937 г. сбор второочередной 126-й стрелковой дивизии и сбор приписного состава 6-й стрелковой дивизии, начальник 3-го отдела УБП РККА комдив М.А. Рейтер оба раза отметил «вполне удовлетворительную» выучку рядовых связистов^287. И лишь на проведенном 28 июня – 5 июля 1937 г. в ПриВО сборе второочередной 129-й стрелковой дивизии обнаружилось, что радисты во всех подразделениях не умеют работать на рации и что вообще до улучшения уровня выучки связистов дивизию боеспособной считать нельзя… (Кажется, правда, странным, что красноармейцы запаса оказывались подготовлены лучше, чем бойцы срочной службы в трех крупнейших военных округах; возникают даже подозрения в поверхностности проверки. Однако подтвердить эти подозрения нам пока нечем.)

* * *

Таким образом, и в финскую войну выучка командиров, штабов и войск Красной Армии была не хуже, чем в «предрепрессионный» период. Нельзя поэтому списывать неудачи советских войск на тот, например, факт, что из 52 участвовавших в финской кампании командиров дивизий, по которым есть соответствующие сведения, 32 еще в 1937-м командовали всего лишь батальонами и лишь пятеро к началу войны возглавляли дивизию более года. «Что это означало? То, – считает П.А. Аптекарь, – что они в большинстве своем не могли организовать бой своих соединений, особенно в тяжелых природно-климатических условиях. Поднявшись по служебной лестнице на несколько ступеней, вчерашние ротные и батальонные командиры просто не могли за такой короткий срок пополнить свои военные знания и продолжали руководить дивизией и корпусом так же, как и ротой. […] Как результат этого – многочисленные атаки в лоб на укрепленные позиции противника на Карельском перешейке, в Карелии и Заполярье»288. Но ведь, по свидетельству М.Н. Тухачевского, управление стрелковыми соединениями в РККА «находилось на неудовлетворительном уровне» и в 1936-м!289 Что же до лобовых атак, то, как мы видели, даже в передовом БВО «значительную склонность к фронтальному маневру»290 командиры соединений проявляли и в марте 1935-го – тогда как в Карелии в декабре 1939-го комдив-44 А.И. Виноградов, к июню 1937-го командовавший лишь батальоном, стремился все же обойти противника с фланга…

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Наименования объединений и соединений финской армии, по большей части отличающиеся от тех, что используются в отечественной военно-исторической литературе, даны по работе финского исследователя О. Маннинена (Зимняя война 1939–1940. Кн. 1. Политическая история. М., 1998. С. 142–175).

2 Тайны и уроки зимней войны. 1939–1940. По документам рассекреченных архивов. СПб., 2000.

3 Аптекарь П. Советско-финские войны. М., 2004; Соколов Б. Тайны финской войны. М., 2000.

4 Тайны и уроки зимней войны. С. 122, 124, 125, 130, 149, 160, 201, 249, 310, 357.

5 Там же. С. 204, 210, 218, 322.

6 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания. (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)). М., 1998. С. 117.

7 Соколов Б. Тайны финской войны. С. 256.

8 Там же. С. 159.

9 Шилов П. Тогда не было моды награждать. Рассказ разведчика 17-го отдельного лыжного батальона // Родина. 1995. № 12. С. 68.

10 Цит. по: Соколов Б. Указ. соч. С. 378.

11 Тайны и уроки зимней войны. С. 410.

12 Там же. С. 407.

13 Тайны и уроки зимней войны. С. 394

14 Цит. по: Аптекарь П. Указ. соч. С. 165.

15 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 171; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 4.

16 Дудорова О. Неизвестные страницы «зимней войны» // Военно-исторический журнал. 1991. № 9. С. 13. Ср.: С. 19. Попытка обойти противника, оборонявшегося перед 305-м полком, с фланга, предпринятая 25 декабря 1939 г. силами подчиненного командиру 305-го полка 1-го батальона 25-го стрелкового полка, была осуществлена явно по инициативе комдива-44 (а не комполка-305). Ведь с 22 декабря непосредственное руководство действиями 305-го осуществлял сам комдив.

17 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 151; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 5; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 72.

18 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 116, 166—167.

19 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 205.

20 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 51.

21 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30.

22 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 39.

23 Там же. Д. 203. Л. 59.

24 Там же. Д. 213. Л. 64.

25 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 57; Д. 11. Л. 63; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 56–55 (листы дела пронумерованы по убывающей).

26 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

27 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 19 и об.

28 Там же. Д. 213. Л. 48.

29 Там же. Д. 246. Л. 17, 26.

30 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Д. 357; Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

31 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 70.

32 Тайны и уроки зимней войны. С. 311.

33 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 228.

34 Тайны и уроки зимней войны. С. 326.

35 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 50.

36 Там же. С. 166, 19, 32, 37, 46, 87.

37 Тайны и уроки зимней войны. С. 326.

38 Там же. С. 410.

39 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 262.

40 Там же. С. 38.

41 Там же. С. 126, 127.

42 Тайны и уроки зимней войны. С. 183.

43 Там же. С. 244.

44 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 109.

45 Там же. С. 123. Ср.: С. 197.

46 Там же. С. 232, 119, 225.

47 Цит. по: Аптекарь П. Указ. соч. С. 218.

48 Деревенец А. Сквозь две войны. Записки солдата // Сквозь две войны, сквозь два архипелага… Воспоминания советских военнопленных и остовцев. М., 2007. С. 67.

49 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 14.

50 Там же. С. 235.

51 Тайны и уроки зимней войны. С. 388, 390.

52 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). М., 1994. С. 135.

53 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 125.

54 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16.

55 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 91.

56 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

57 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 7. Л. 6 об.; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 89 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 89).

58 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

59 Там же. Оп. 36. Д. 4227. Л. 32–33.

60 Там же. Д. 1759. Л. 87; Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 90 об.

61 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

62 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27; Д. 614. Л. 38; Ф. 1293. Оп. 3. Д. 12. Л. 275; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 54. Л. 76; Д. 55. Л. 15.

63 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 222.

64Там же. Ф. 9. Оп. 39. Д. 41. Л. 79.

65 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 331.

66 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 37–38.

67 Там же. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 36–37. В тексте этого выступления, опубликованном в сборнике «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы» (М., 2006. С. 43), последняя из процитированных нами фраз опущена.

68 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 89–86 (листы дела пронумерованы по убывающей).

69 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 38–39.

70 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

71 Тайны и уроки зимней войны. С. 182.

72 Там же. С. 207, 212, 210, 393; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 103.

73 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 210, 211, 216, 48, 149; Тайны и уроки зимней войны. С. 412.

74 Шилов П. Тогда не было моды награждать. С. 66.

75 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

76 Тайны и уроки зимней войны. С. 282, 387.

77 Там же. С. 210.

78 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 255.

79 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 83.

80 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.; Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

81 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 9.

82 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 83.

83 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 58, 67, 61; Д. 215. Л. 34.

84 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26 об.

85 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 153.

86 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 588.

87 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 24.

88 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 73.

89 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 36. Л. 18; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 588. Л. 49.

90 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 11; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 73.

91 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26 об.; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

92 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 75 об.

93 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 357; Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

94 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 40.

95 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 71.

96 Там же. Ф. 4. Оп. 19. Д. 18. Л. 56.

97 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 362.

98 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 8; Д. 574. Л. 20–21.

99 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 55.

100 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 6, 11.

101 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

102 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 27.

103 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

104 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

105 Тайны и уроки зимней войны. С. 352, 183; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 100.

106 Тайны и уроки зимней войны. С. 326.

107 Там же. С. 183.

108 Там же. С. 152.

109 Там же. С. 409.

110 Там же. С. 409, 393; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 236.

111 Тайны и уроки зимней войны. С. 393; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 69, 246.

112 Тайны и уроки зимней войны. С. 411; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 29, 48, 57, 85.

113 Готовил ли СССР превентивный удар? // Военно-исторический журнал. 1992. № 1. С. 10.

114 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

115 Тайны и уроки зимней войны. С. 407; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 56, 236, 70.

116 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 255.

117 Тайны и уроки зимней войны. С. 412; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

118 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

119 Тайны и уроки зимней войны. С. 412.

120 Там же. С. 387; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 84, 125.

121 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 241.

122 Там же. С. 34.

123 Тайны и уроки зимней войны. С. 160.

124 Там же. С. 392–393.

125 «Не представляли себе… всех трудностей, связанных с этой войной». Доклад наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова об итогах советско-финляндской войны 1939–1940 гг. // Военно-исторический журнал. 1993. № 5. С. 48.

126 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 125, 241.

127 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 178. Л. 495–505; Д. 714. Л. 19–20; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 54. Л. 109.

128 Там же. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 36. В тексте этого выступления, опубликованном в сборнике «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы» (М., 2006. С. 43), предпоследняя из процитированных нами фраз опущена.

129 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 197–198.

130 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 152.

131 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 114.

132 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 50. Л. 12 об.; Д. 52. Л. 10.

134 Цит. по: Мильбах В.С. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (Краснознаменный Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007. С. 183.

135 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 184.

136 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 86.

137 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1413. Л. 365.

138 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 125.

130 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 367. Л. 164.

140 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 63, 60, 9, 29–28 (листы дела пронумерованы по убывающей), 18, 99, 95, 53.

141 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33.

142 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62.

143 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 75.

144 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

145 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 88.

146 Там же. Д. 2529. Л. 169.

147 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 28 об. – 29.

148 Там же. Л. 24 об.

149 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 171.

150 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 95.

151 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 171.

152 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 61.

153 Коломиец М., Мощанский И. Средний танк Т-28 // Бронеколлекция. 2001. № 1. С. 23.

154 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 35; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 133.

155 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 3. Л. 151 об.

156 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30.

157 Там же. Ф. 31983. Оп. 1. Д. 203. Л. 59.

158 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 126.

159 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 63, 60, 9, 29, 99, 53, 56.

160 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

161 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 196. Л. 100.

162 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 11.

163 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 35–36.

164 Там же. Д. 1759. Л. 72, 81.

165 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

166 Там же. Д. 203. Л. 60; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 177; Д. 2344. Л. 47; Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 86 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 86); Д. 584. Л. 27.

167 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

168 Там же.62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7, 8.

169 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 320. Л. 30.

170 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Л. 53, 9, 70.

171 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

172 Там же. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

173 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 147.

174 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 65, 67.

175 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

176 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 17.

177 Там же. Ф. 1293. Оп. 3. Д. 7. Л. 5 об.—6.

178 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

179 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 72.

180 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11 и об.

181 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 383.

182 Там же. Д. 80. Л. 585–586.

183 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26 об. – 27.

184 Тайны и уроки зимней войны. С. 354.

185 РГВА. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 26. Л. 38–39.

186 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 181.

187 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 174.

188 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 380.

189 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 204. Л. 58.

190 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 40.

191 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

192 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 39.

193 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 77–78.

194 Там же. С. 234; Тайны и уроки зимней войны. С. 394.

195 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 52.

196 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 36–37.

197 Там же. Д. 1854. Л. 202.

198 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 58, 87 и об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

199 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 53.

200 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

201 Там же. Д. 2529. Л. 174.

202 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 165.

203 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 38.

204 Там же. С. 257, 267; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

205 Готовил ли СССР превентивный удар? С. 10.

206 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 73.

207 Тайны и уроки зимней войны. С. 353.

208 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

209 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 57.

210 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

211 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 317.

212 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

213 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 272.

214 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 52 об.

215 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 91; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 23. Л. 34.

216 Там же. Ф. 34352. Оп. 1. Д. 1. Л. 138; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 52 об.; Д. 23. Л. 34.

217 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 271.

218 Там же. Л. 272.

219 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 370.

220 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 37.

221 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 94.

222 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 59.

223 Там же. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

224 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 37.

225 Там же. С. 19.

226 Тайны и уроки зимней войны. С. 408.

227 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33–34.

228 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 367. Л. 179.

229 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 94.

230 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

231 Там же. Д. 1497. Л. 53.

232 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 85.

233 Тайны и уроки зимней войны. С. 405; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 236.

234 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

235 Тайны и уроки зимней войны. С. 405.

236 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 29.

237 Тайны и уроки зимней войны. С. 326.

238 Энгл Э., Паананен Л. Советско-финская война. Прорыв линии Маннергейма. 1939–1940. М., 2004. С. 79, 88.

239 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 22, 44.

240 Тайны и уроки зимней войны. С. 334.

241 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 220. Л. 262.

242 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

243 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

244 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 45; Д. 584. Л. 19 об., 40 об.

245 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 87; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 11.

246 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26.

247 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1854. Л. 205; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 68, 61.

248 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

249 Там же. Д. 213. Л. 87; Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

250 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 53.

251 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 409. Л. 182.

252 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 105.

253 РГВА. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

254 Там же. Ф. 31983. Оп. 1. Д. 218. Л. 8; Д. 213. Л. 47.

255 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 238.

256 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 236, 240.

257 Тайны и уроки зимней войны. С. 333, 334.

258 Энгл Э., Паананен Л. Указ. соч. С. 212–213.

259 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 45.

260 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 29.

261 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 402.

262 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Д. 2529. Л. 170.

263 Там же. Ф. 37928. Оп. 1. Д. 2. Л. 25.

264 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

265 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 164 об.; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 11.

266 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 81 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 81).

267 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 122; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 88.

268 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

269 Барятинский М., Коломиец М. Легкие танки БТ-2 и БТ-5 // Бронеколлекция. 1996. № 1. С. 27, 28.

270 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 135.

271 Там же. Т. 12 (1). М., 1993. С. 289.

272 РГВА. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 427. Л. 232 об.

273 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 187.

274 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 46, 68.

275 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 19.

276 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 104; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 62.

277 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

278 Тайны и уроки зимней войны. С. 408.

279 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.); Ф. 37928. Оп. 1. Д. 269. Л. 35.

280 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 62.

281 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33.

282 Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. С. 85.

283 Тайны и уроки зимней войны. С. 394.

284 РГВА. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 206. Л. 53 об.; Д. 207. Л. 40.

285 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 об. (2 об.).

286 Там же. Ф. 1417. Оп. 1. Д. 285. Л. 153; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 55.

287 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 246. Л. 55, 25.

288 Аптекарь П. Указ. соч. С. 336; Соколов Б. Указ. соч. С. 384.

289 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 335.

290 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 171.

Глава 7

В ПОСЛЕДНИЕ ПРЕДВОЕННЫЕ МЕСЯЦЫ (август 1940—май 1941 г.)

Об уровне выучки командиров, штабов и войск Красной Армии в этот период мы можем судить по таким опубликованным источникам, как посвященные итогам инспектирования войск ряда округов или состоянию боевой выучки отдельных родов войск и категорий комсостава приказы наркома обороны и материалы совещания высшего руководящего состава Красной Армии 23–31 декабря 1940 г.

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Уровень, на котором находились тут в последний предвоенный год командиры соединений и объединений, охарактеризован в директиве наркома обороны № 503138/оп от 25 января 1941 г. «Об итогах и задачах оперативной подготовки высшего командного состава Красной Армии». «Опыт последних войн, походов, полевых поездок и учений», отмечали составители этого документа, показал, что «высший командный состав» (под ним понимались именно командиры, начальники штабов характеризовались потом особо):

– решения «нередко» принимает «поспешно, без глубокого анализа обстановки»;

– «не всегда» умеет дать «четкую и продуманную формулировку общего замысла и идеи решения»;

– «не всегда» умеет определить «центр усилий» на различных этапах операции;

– «далеко не всегда» концентрирует силы на направлении главного удара;

– «мало думает над тем, как обеспечить внезапность действий»;

– «зачастую не проявляет […] упорства и настойчивости при проведении решения в жизнь» и

– «пренебрежительно относится к вопросам расчета времени и пространства, боевого и материального обеспечения операции»1.

Что до командиров частей и подразделений, то некоторый свет на уровень их тактического мышления проливает приказ наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. о результатах осенних смотровых учений в 6 из 17 тогдашних военных округов и фронтов – в Прибалтийском особом (ПрибОВО), Одесском (ОдВО), Закавказском (ЗакВО), Сибирском (СибВО) и Забайкальском (ЗабВО) округах и в Дальневосточном фронте (ДВФ). «Пехотные командиры», отмечалось в нем, «не умеют быстро оценивать обстановку и четко ставить задачи на местности»2. «Многие командиры действуют по шаблону, – добавил, выступая на декабрьском совещании, командующий войсками ДВФ генерал-полковник Г.М. Штерн, – особенно в отделениях и взводах. Слаба инициатива и слаба самостоятельность, особенно […] когда отделения и взводы не действуют в составе более высоких подразделений». А открывший совещание начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии К.А. Мерецков отметил, что на тактическом учении, прошедшем между 4 и 7 сентября 1940 г. под Брестом, командиры подразделений 125-го стрелкового полка 6-й стрелковой дивизии Западного особого военного округа (ЗОВО; так с 11 июля 1940 г. назывался Белорусский особый) применяли фланговые удары «только после вмешательства высшего начальства»3.

Вывод о «поспешном, без глубокого анализа обстановки» принятии решений был явно навеян опытом не «полевых поездок и учений» 1940 г., а «последних войн и походов» – и прежде всего финской войны. Ведь формулировка этого вывода как две капли воды похожа на процитированную нами в предыдущей главе формулировку приказа наркома обороны № 120 от 16 мая 1940 г. об итогах финской кампании. Да и вообще поспешные решения в большей степени характерны для более нервозной обстановки военного времени.

Что же касается умения «четко и продуманно формулировать общий замысел и идею решения», то онов среде высшего комсостава Красной Армии «не всегда» встречалось и в 1935-м. Проверяя в марте этого года уровень оперативно-тактического мышления семи командиров соединений БВО, работники 2-го отдела Штаба РККА обнаружили, что один из них (командир 27-й стрелковой дивизии К.П. Подлас), дабы сэкономить время на организацию боя, принимает решения только в объеме ближайшей задачи соединения, а решение по последующей задаче оставляет «на потом» (т. е. именно не вычленяет главную идею боя или операции в целом). А отчет об итогах боевой подготовки войск КВО за 1935 год (от 11 октября; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами), по существу, констатировал то же, что и директива от 25 января 1941 г.: решения командирами соединений принимаются «не всегда твердо и уверенно, отсюда неясность формулировок решений»4. И это в передовом округе! Да еще и по сообщению документа, чьи составители старались всячески замазать провалы и недостатки!

Если осенью 1940-го принцип концентрации сил на направлении главного удара высшим комсоставом Красной Армии выдерживался «далеко не всегда», то в «дорепрессионном» 1936-м он, похоже, не выдерживался никогда! Ведь, констатируя «имеющееся» «стремление быть везде «сильным»», директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 г.» никаких оговорок вроде «иногда», «зачастую», «в ряде случаев» и т. п. не делала…5

Невнимание к достижению внезапности командиры соединений Красной Армии также допускали и в 1936-м, когда, например, на мартовских маневрахв Приморье действия войск двух маневрировавших дивизий «протекали в большинстве прямолинейно в открытую, без всяких замыслов и попыток обмануть, ввести противника в заблуждение и тем поставить его в невыгодное положение»6, и когда на сентябрьских Белорусских маневрах командир 37-й стрелковой дивизии И.С. Конев, узнав из захваченного приказа о направлении удара «противника», не использовал шанс спутать планы этого последнего контрартподготовкой.

Отсутствие «упорства и настойчивости при проведении решения в жизнь» в среде высшего комсостава Красной Армии встречалось и в 1935-м. То, что командирам соединений «не всегда» удается избежать «нетвердости» при проведении своих решений в жизнь, признали тогда даже составители нещадно лакировавшего действительность годового отчета КВО от 11 октября 1935 г.!7

Нежелание учитывать при принятии решения факторы времени и пространства высший комсостав Красной Армии также демонстрировал и до массовых репрессий. Так, в 35-м наличие у своих командиров соединений этого порока вынуждены были признать даже годовые отчеты КВО и ОКДВА от 11 и 21 октября 1935 г. соответственно. Согласно директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., «случаи неумения принятое правильно решение претворить в жизнь путем постановки подчиненным частям соответствующих решению задач, сообразуясь с местностью, метеорологическими условиями, пространством и временем», в среде высшего комсостава РККА «встречались» и в 36-м^8. (Именно так действовали, например, «командиры всех степеней» – т. е. и командиры дивизий – на мартовских маневрах 1936-го в Приморской группе ОКДВА^9.) А 21 ноября 1937 г., на Военном совете при наркоме обороны (далее – Военный совет) командующий войсками БВО командарм 1-го ранга И.П. Белов напомнил, что, принимая решение, командиры всех уровней повсеместно «забывают» предоставить подчиненным время на организацию боя. Как было показано нами в главе 1, подобная практика могла сложиться только до начала чистки РККА…

Неучет при принятии решения возможностей материального обеспечения операции для высшего комсостава Красной Армии также был характерен и в 36-м. Решения на сложные перегруппировки, форсированные марши и даже «на длительное использование в тылу противника механизированных частей, кавалерийских частей и авиадесантов», констатировала директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», принимаются без учета возможностей материального обеспечения этих действий – «легко и просто»…10 (Один из примеров того – те же мартовские маневры в Приморье).

Неумение быстро оценивать обстановку (т. е. быстро принимать соответствующее ей решение) комсостав советской пехоты отличало и в 1935-м, когда «все заключения» стажировавшихся в Красной Армии японских офицеров были «проникнуты» «характерными указаниями» на «неспособность» командиров РККА «своевременно принять решение при быстрой перемене обстановки»11. Неумение быстро оценивать обстановку для комсостава советской пехоты явно было характерно:

– и в 1936-м – когда «недостаточно быстрое реагирование» командиров подразделений «на данные обстановки» было зафиксировано даже в трех из пяти стрелковых дивизий передового БВО, выучку комсостава которых освещают сохранившиеся источники – в «ударной» (!) 2-й, 37-й и 81-й^12;

– и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го – когда, согласно годовому отчету округа от 15 октября 1937 г., «медленное принятие решений» «продолжало оставаться» «общим слабым местом» комсостава БВО^13 и когда, судя по документам 21-й, 40-й и 59-й стрелковых дивизий, в обстановке медленно разбирались и многие командиры другой крупнейшей группировки РККА – ОКДВА.

Тяга пехотных командиров к действиям по шаблону в ОКДВА (из которой и был развернут отличавшийся в 1940-м этой тягой ДВФ) была явью и в 1935-м – когда из двух стрелковых дивизий ОКДВА, действия комсостава которых на тактических занятиях и при решении тактических задач освещают имеющиеся у нас источники, – 21-й и 40-й, она отмечалась в одной, т. е. в 50 % вошедших в выборку, и в 1936-м – когда в 1-й особой и 66-й стрелковых дивизиях командиры не меняли направление атаки даже тогда, когда их подразделения натыкались на изрыгавший свинец дзот или попадали под фланговый огонь «целых групп станковых пулеметов»14, и в момент начала массовых репрессий – когда командир атаковавшей 5 июля 1937 г. высоту Винокурка 9-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка точно так же вел роту в лобовую атаку даже после открытия по ней японцами пулеметного огня с флангов….

Осенью 1940-го Г.М. Штерн отмечал «слабую инициативу и слабую самостоятельность» командиров подразделений ДВФ (особенно отделений и взводов) – но то, что дальневосточные «войска не проявляют нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов» (а как явствовало из последующих его слов, и командиров отделений), командующий ОКДВА Маршал Советского Союза В.К. Блюхер констатировал и 10 декабря 1935-го, в выступлении на Военном совете…15 Отсутствие «умения проявить смелую инициативу», недостаток «инициативы и решительности» для комсостава дальневосточной пехоты были типичны и в 1936-м, когда они выявлялись при всех проверках тактической выучки стрелковых батальонов, устраивавшихся штабами ОКДВА и ее Приморской группы и когда на мартовских маневрах в Приморье «самостоятельных, волевых» командирских решений было отмечено «мало»16. Косвенно, отметив отсутствие у командиров пехотных подразделений стремления бить врага по частям, эту малоинициативность своего комсостава признал годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936 г. На то, что их комсостав не проявляет инициативу, в ряде стрелковых дивизий ОКДВА жаловались еще и в канун чистки РККА, весной 1937-го; отсутствие инициативы выказали и оба командира стрелковых рот, участвовавших в конфликте 5–6 июля 1937 г. с японцами у Винокурки (лейтенанты Кузин и Немков)… Как мы могли убедиться в предыдущих главах, безынициативностью командиров пехотных подразделений в «предрепрессионный» период отличалась и вся вообще Красная Армия.

Предпочтение командирами пехотных подразделений фронтальных ударов фланговым в Красной Армии было повсеместным и в 1935-м. «Я наблюдал три округа – Украинский, Московский, Ленинградский», – рассказывал 9 декабря 1935 г. на Военном совете заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский. И всюду у командиров взводов, рот и батальонов «нет в той мере, как это нужно», «вклинивания во фланг и тыл противнику»17. Проверив весной 35-го на тактических учениях командиров подразделений 27-й и 96-й стрелковых дивизий соответственно БВО и УВО (будущего КВО), работники 2-го отдела Штаба РККА тоже не зафиксировали «стремления к маневру во фланг противнику», а в 21-й стрелковой дивизии (как выявил проверявший ее в мае штаб Приморской группы ОКДВА) «многие командиры отделений и взводов» вообще «не знали», что в наступательном бою необходимы «удары по флангу»…18 В 66-й стрелковой дивизии той же армии командиры отделений, взводов и рот демонстрировали это незнание и в августе 1936-го, а в обеих стрелковых дивизиях КВО, по которым сохранилась подробная информация за первую половину 1937-го (в 24-й и 96-й), отсутствие у командиров подразделений «стремления найти фланг противника, атаковать во фланг» зафиксировали на тактических учениях и в «дорепрессионном» феврале 1937-го^19. «Смелых попыток охватить фланги» противника не предпринял и комроты из 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА, проведший бой 5 июля 1937 г. с японцами у Винокурки (лейтенант Кузин). Как видно на примере 21-й и 96-й дивизий, пренебрежение фланговыми ударами в «предрепрессионной» РККА было болезнью хронической…

Таким образом, из изъянов оперативно-тактического мышления комсостава Красной Армии конца 1940 – начала 1941 гг. в «предрепрессионный» период (1935 – первая половина 1937 гг.) в обнаруженных нами источниках не зафиксировано лишь неумение высшего комсостава определить «центр усилий» на различных этапах операции.

Взаимодействие родов войск. Мы помним, что основная практическая работа по осуществлению такого взаимодействия должна была выполняться командирами стрелковых батальонов. Однако, как дали понять, выступая на декабрьском совещании, генерал-инспектор пехоты Красной Армии генерал-лейтенант А.К. Смирнов и командующий 6-й армией Киевского особого военного округа (КОВО) генерал-лейтенант И.Н. Музыченко, к концу 1940-го советский пехотный комбат еще не был «достаточно развитым командиром», чтобы грамотно «увязать свою работу» с артиллеристами и танкистами, был еще в этом отношении «малограмотным», а «порой и неграмотным командиром»20 (в общем, организовать взаимодействие родов войск толком не мог). Фактически о том же заявил на совещании и начальник Управления боевой подготовки Красной Армии (УБП КА) генерал-лейтенант В.Н. Курдюмов: «В организации взаимодействия родов войск на местности [а этим должны были заниматься именно пехотные комбаты. – А.С.] достигнуты [лишь. – А.С.] первоначальные успехи»21. Приказ наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. говорит об этом еще определеннее: инспектирование войск пяти округов и ДВФ показало, что «пехотные командиры» «не имеют навыков в организации взаимодействия пехоты, артиллерии и танков»22.

На уровнях выше батальонного основную работу по организации взаимодействия родов войск осуществляют штабы. О них приказ № 0306 высказался не менее резко: «Организация взаимодействия родов войск – слабое место для всех штабов»…23 А директива наркома № 503138/оп от 25 января 1941 г. заявила еще определеннее: войсковые штабы и армейские и фронтовые управления просто «не умеют организовать взаимодействие родов войск», «особенно в ходе боя и операции [а не только перед их началом. – А.С.]»24. (Последнее обстоятельство С.К. Тимошенко подчеркнул и в своей заключительной речи на декабрьском совещании, 31 декабря 1940 г.: высшему комсоставу и штабам соединений взаимодействие родов войск необходимо отработать «не только на поле боя» (боевые действия на котором проходят в течение нескольких часов), «но и в масштабе сражения, операции и ряде операций в течение длительного времени (дни, недели)»25.)

Взаимодействие между входившими в состав механизированных корпусов и танковых дивизий танками, мотопехотой и артиллерией к концу 1940-го было вообще не отработано. «В этом отношении», указал на декабрьском совещании начальник Главного автобронетанкового управления Красной Армии (ГАБТУ КА) генерал-лейтенант танковых войск Я.Н. Федоренко, есть только «попытки», «только ознакомление, никакого боевого взаимодействия и сплоченности в этих вопросах еще нет»26.

Выводы ноябрьского приказа № 0306 и январской директивы № 503138/оп повторила директива наркома обороны № 34678 от 17 мая 1941 г. «О задачах боевой подготовки военных округов, объединений, соединений, частей на летний период 1941 г.»: «Во всех звеньях [т. е. и в подразделениях, и в частях, и в соединениях. – А.С.] вопросы организации взаимодействия […] в ходе боя отрабатываются поверхностно, особенно слабо отрабатывается взаимодействие между общевойсковыми штабами [т. е. штабами соединений. – А.С.] и специальными родами войск». В частности, «не отработано взаимодействие в бою мотомеханизированных войск с саперными частями, артиллерией и авиацией»27.

И снова: неумение пехотных комбатов организовать взаимодействие родов войск было характерной чертой Красной Армии и в «предрепрессионный» период! В который уже раз процитируем письмо М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г.: «Баталионы [Михаил Николаевич до конца жизни писал это слово в соответствии с дореволюционной орфографией. – А.С.] все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности»28 (а постановка танкистам и артиллеристам задач по карте реального взаимодействия добиться не позволяла).

В декабре 1940-го начальник УБП КА В.Н. Курдюмов отметил, что «в организации взаимодействия родов войск на местности [которой должны были заниматься командиры стрелковых батальонов. – А.С.] достигнуты [лишь. – А.С.] первоначальные успехи», но М.Н. Тухачевский констатировал то же самое и в 1936-м, в докладе от 7 октября того года «О боевой подготовке РККА»: в вождении стрелкового батальона во взаимодействии с другими родами войск успехи достигнуты лишь «первоначальные и непрочные»! Организовать взаимодействие родов войск, пояснял замнаркома, комбаты могут только на учении, отрепетированном заранее; без репетиций же (или на незнакомой местности) действия их «резко ухудшаются и зачастую выглядят неграмотными» (т. е. именно такими, какими, по мнению командарма-6 И.Н. Музыченко, они выглядели в 1940-м!)29. Почти все батальонные учения 1936 г. в двух крупнейших военных округах, освещаемые сохранившимися источниками (по КВО таких источников не сохранилось), оценку Тухачевского полностью подтверждают.

Как видно из приказа комвойсками КВО командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г. (констатировавшего, что весь «командный состав» «не умеет конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки»30) и из доклада штаба ОКДВА об итогах боевой подготовки в декабре 1936 – апреле 1937 гг. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), взаимодействие родов войск пехотные комбаты этих двух крупнейших военных округов не умели организовывать и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. Вне всякого сомнения, так было тогда и во всей РККА…

Отмеченное в ноябре 1940-го и январе 1941-го неумение штабов всех уровней организовать взаимодействие родов войск в бою и операции также имело место и в 35-м. «В ряде округов и флотов», указывалось в директивном письме К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., такой «основной и решающий в каждой операции вопрос» как «умение организовать взаимодействие всех сил и средств» «не получил надлежащего изучения и усвоения»31. Войсковые штабы 6-го стрелкового корпуса – единственные из тогдашних штабов передового (!) КВО, которые освещаются с этой стороны источниками, – к лету 1935-го не умели наладить даже взаимодействие пехоты с артиллерией (не говоря уже о недавно появившихся танках)… А в передовом же БВО (как признал в своем приказе № 04 от 12 января 1936 г. сам комвойсками этого округа командарм 1-го ранга И.П. Уборевич) «штаб батальона» был тогда «наиболее слабым звеном в подготовке комсостава» – и «особенно в деле взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в масштабе роты и батальона»…32

Неумение штабов организовать взаимодействие родов войск в бою и операции было налицо и в 36-м. Как отмечалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», «во взаимодействии наземных войск во многих случаях отсутствовал» даже «план действий, увязанный по рубежам и по времени»!33 Во всех стрелковых дивизиях ОКДВА, по которым сохранилась соответствующая информация (в 34-й, 35-й и 69-й) взаимодействие родов войск в том году штабы организовывали плохо; штабы полков (по признанию годового отчета самой ОКДВА от 30 сентября 1936 г.) добились здесь прогресса лишь в двух из 14 стрелковых дивизий – в 21-й и отчасти в 12-й (и действительно, единственный упомянутый в этой связи источниками конкретный начальник штаба полка ОКДВА – Ужакин из 119-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии – увязать действия пехоты и танков не сумел, даже решая в январе 1936 г. тактическую летучку…). Штабы дальневосточных танковых частей «для согласовывания действий с другими родами войск» – как признал даже годовой отчет самих же автобронетанковых войск ОКДВА – тоже были «подготовлены слабо»34. Хорошо увязать действия разных родов войск не могли тогда и штабы стрелковых батальонов ОКДВА: ведь, как признал годовой отчет этой армии, их подготовка вообще «оставалась еще на очень низком уровне»…35 В документах того единственного стрелкового корпуса передового КВО, от которого они сохранились за 1936 г. (15-го), мы и то натыкаемся на замечание: «[…] Слабо организуем взаимодействие всех родов войск […]» – сделанное на партсобрании 22 декабря 1936 г. самим начштаба полковником П.И. Ляпиным…36

Правда, проверенный в июле 1936 г. комиссией Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) штаб 2-й стрелковой дивизии БВО взаимодействие родов войск осуществлял грамотно. Но вот в другом передовом округе – КВО еще и перед самым началом чистки РККА «штабы всех родов войск» «для выполнения задач по […] организации взаимодействия родов войск» были подготовлены «слабо»37 (как мы видели в главе 1, оценки констатировавшего этот факт приказа нового комвойсками КВО командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г. можно считать вполне объективными)… Как явствует из:

– отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. (констатировавшего, что батальонные штабы не умеют поддерживать в ходе боя взаимодействие родов войск);

– и материалов проверок в мае или начале июня 1937 г. на штабных учениях штабов 35-й и 105-й стрелковых дивизий (которые «плохо организовывали общевойсковой [т. е. основанный на взаимодействии разных родов войск. – А.С.] бой и плохо управляли приданными специальными [т. е. артиллерийскими и танковыми. – А.С.] подразделениями»38),

так же было тогда и в другом крупнейшем округе – ОКДВА. А то, что «взаимодействие штабов стрелковых батальонов со штабами артдивизионов» в те последние перед началом массовых репрессий месяцы было «не отработано» во всей Красной Армии – об этом было прямо заявлено в директивном письме начальника Генштаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.39.

Неумение командиров и штабов поддерживать взаимодействие родов войск после начала боя или операции для Красной Армии тоже было характерно и в 35-м. Согласно докладу А.И. Егорова на Военном совете 8 декабря 1935 г., «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач, в различных условиях операции» командирам и штабам еще только предстояло добиться^40. Что касается боя, то начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.» лишь весьма осторожно указал, что «непрерывность […] взаимодействия родов войск в подвижных формах боя» еще далека от действительного совершенства»41. Действительность, однако, была явно печальнее. Так, в Приморской группе ОКДВА – как признал даже годовой отчет этой группы от 11 октября 1935 г.! – указанная «непрерывность» была не то что «далека от действительного совершенства», а вообще отсутствовала: после начала боя и выполнения ближайшей задачи взаимодействие прекращалось… На Киевских маневрах 1935 г. – несмотря на то что штабы долго и тщательно отрабатывали свои действия на них – точно так же исчезло после начала боя взаимодействие между танковой группой дальнего действия и наступавшим за ней 17-м стрелковым корпусом… А штаб 27-й стрелковой дивизии БВО, как выявилось 17 марта 1935 г. на тактическом учении под Лепелем, не просто «не умел» «организовать взаимодействие родов войск» «в ходе боя и операции», а вообще переставал его организовывать после завязки боя!

Взаимодействие родов войск в ходе начавшегося боя или операции по вине командиров и штабов исчезало и в 36-м. Ведь, как отмечалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», «в динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушалась»; «как только начинается движение – связь в большинстве случаев прерывается […]»42 (а без связи нет и взаимодействия). То же и на тактическом уровне: в одной из двух стрелковых дивизий передового (!) БВО, по которым сохранилась соответствующая информация (в 37-й), пехотные командиры «забывали» в ходе боя ставить задачи артиллерии…

Как мы показали в главе 1, в передовом БВО такая ситуация (когда «при развитии боя в глубину» во взаимодействии родов войск, «как правило, все рвется»43) сохранялась и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го (это подтверждается и опытом штурма Мозырского укрепрайона в ходе февральских тактических учений 23-го стрелкового корпуса). А то, что она сохранялась тогда и в еще одной крупнейшей группировке РККА – ОКДВА, прямо указал отчет штаба этой армии от 18 мая 1937 г.: при перемещении боя в глубину обороны противника взаимодействие родов войск – по вине не имеющего соответствующих навыков или просто не желающего поддерживать взаимодействие комсостава – «резко теряет свою четкость и своевременность по времени и пространству»…44

Взаимодействие танков, мотопехоты и артиллерии в танковых соединениях не было отработано не только к концу 1940-го, но и к концу 1936-го, когда, как отмечал в докладе от 7 октября того года «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, командиры механизированных бригад и корпусов не считали нужным поддерживать атаку своих танков имевшейся в бригаде и корпусе мотопехотой, а комкоры – и артиллерией мехкорпуса (артдивизионом стрелково-пулеметной бригады).

Отмеченная в мае 1941-го «неотработанность» взаимодействия танковых частей с инженерными, артиллерией и авиацией в одной из крупнейших группировок Красной Армии – ОКДВА – была явью и в 35-м, когда даже в годовом отчете автобронетанковых войск этой армии от 19 октября 1935 г. признавалось, что «случаи плохой организации взаимодействия танков с артиллерией и боевой авиацией весьма часты»45. Из отчета начальника артиллерии КВО Н.М. Боброва о Киевских маневрах от 25 сентября 1935 г. явствует, что командиры-танкисты этого передового (!) округа не умели тогда взаимодействовать с артиллерией: ведь даже после долго репетировавшихся Киевских маневров артиллеристы заявили о необходимости «теперь же» «основательно поставить» «со штабами и командирами танк[овых] подразделений» «изучение основ [! – А.С.] взаимодействия с артиллерией»!46 А из аналогичного отчета начальника войск связи КВО Ю.И. Игнатовича можно заключить, что танковые штабы этого округа не умели наладить четкого взаимодействия и с авиацией: в 45-м механизированном корпусе, значится в черновике этого документа, «не достигнуто еще четкой работы по радио с авиацией усиления [штурмовой и легкобомбардировочной. – А.С.] и обеспечения [истребительной. – А.С.] в воздухе»…47

По оценке директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», «четкой отработки взаимодействия воздушных сил с наземными войсками, особенно с механизированными», не было и в 36-м^48. На знаменитых Белорусских маневрах взаимодействие устремившихся в оперативный тыл «противника» 5-й и 21-й механизированных бригад с ударной авиацией было, по оценке начальника УБП РККА командарма 2-го ранга А.И. Седякина, «слабо»;49 на прошедших в том же сентябре 1936-го маневрах МВО штаб оперативной группы комкора Б.С. Горбачева вообще не организовал поддержку действий 5-го механизированного корпуса с воздуха, а штаб самого мехкорпуса – взаимодействие танков с артиллерией и саперными частями; все танковые командиры и штабы, участвовавшие в мартовских маневрах в Приморской группе ОКДВА, взаимодействие с артиллерией тоже не наладили…

В 45-м механизированном корпусе КВО – одном из четырех таких соединений, имевшихся тогда в РККА, – взаимодействие с артиллерией и авиацией «не отрабатывалось вовсе» и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го. В другой важнейшей группировке советских войск (БВО) «взаимодействие танков с артиллерией», как следует из годового отчета этого округа от 15 октября 1937 г., было тогда «усвоено лишь» при решении одной конкретной задачи (при прорыве заранее подготовленной обороны). А в третьей (ОКДВА) командиры-танкисты – как заключил приказ В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года – вообще добились «очень слабых» успехов в организации взаимодействия с другими родами войск…50

Обеспечение боевых действий. Разведка и охранение «всех видов», отметил на декабрьском совещании начальник УБП КА В.Н. Курдюмов, являются «наиболее слабым местом в подготовке комсостава»51. «Во всех штабах, – конкретизирует эту оценку приказ наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. об итогах инспектирования пяти округов и ДВФ, – плохо организуется разведка и наблюдение за полем боя. Полученные от разведки данные штабы не умеют обобщать и не делают должных выводов». А «пехотные командиры» «организовать разведку и наблюдение за полем боя» вообще «не умеют»52. Последнее подтвердили и тактические учения, прошедшие между 28 августа и 7 сентября 1940 г. в 6-й, 13-й и 42-й стрелковых дивизиях ЗОВО: командиры наступавших подразделений не высылали вперед разведдозоры и не организовывали даже наблюдение за флангами (не говоря уже об их охране). По крайней мере, в 125-м стрелковом полку 6-й дивизии вслепую они наступали даже в насыщенном заграждениями предполье обороны «противника» – разведку высылали, но результатами ее работы не интересовались…

Комвойсками Дальневосточного фронта Г.М. Штерн на декабрьском совещании поведал и о случае игнорирования разведки командирами-танкистами: 45-й танковый полк 31-й кавалерийской дивизии 1-й Краснознаменной армии ДВФ на одном из учений атаковал, «не зная местности», и «половина танков была посажена в пади перед передним краем обороны»…53

Что до тылового обеспечения боевых действий, то, констатировалось в директиве наркома обороны № 503138/оп от 25 января 1941 г., войсковые штабы и армейские и фронтовые управления «не овладели прочно искусством обеспечивать операцию материально-техническими ресурсами и умело организовать армейский и фронтовой тыл»54. «О тыле, – указывал на декабрьском совещании заместитель командующего войсками МВО генерал-лейтенант И.Г. Захаркин, – вспоминают только тогда, когда отдают в приказе, когда выполняют схему приказа»; реального же руководства работой тыла нет…55

И вновь ничего нового! Об умении командиров и штабов организовать разведку предшественник В.Н. Курдюмова, начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин примерно так же, как и Курдюмов, отзывался и в 35-м, когда писал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» про «общий для всех начальников и штабов и чрезвычайно опасный прорыв – слабость разведки»56. А директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. вообще использовала почти те же самые выражения, что и Курдюмов в декабре 1940-го: «Разведка и обеспечение является наиболее слабым звеном во всех видах боевой подготовки»…57

Отмеченная приказом наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. «плохая» организация разведки войсковыми штабами повсеместно отмечалась и в 1935-м – и в том числе в 51-й стрелковой дивизии КВО, которая осенью 1940-го входила в состав охарактеризованного приказом № 0306 ОдВО. Проинспектировавший ее в конце мая – начале июня 1935 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА Е.С. Казанский заключил, что разведка «является наиболее слабым участком в подготовке штабов»58 и что в 151-м и 153-м стрелковых полках ее вообще не организуют… «Непрерывности и целеустремленности» разведки не добивались тогда и проверенные 2-м отделом Штаба РККА войсковые штабы БВО (некоторые из которых вошли в 1940-м в состав охарактеризованного приказом № 0306 ПрибОВО). А по признаниям годовых отчетов КВО, Приморской группы ОКДВА и 34-й стрелковой дивизии Приамурской группы ОКДВА (от 11, 11 и 6 октября 1935 г. соответственно) – и командиры и штабы КВО (часть соединений которого оказалась в 1940-м в составе ОдВО) и ОКДВА (предшественницы попавшего в приказ № 0306 ДВФ)…59

В штабах передового КВО разведку и в 36-м организовывали так «умело», что составители очковтирательского годового отчета этого округа от 4 октябре 1936 г. и те не решились умолчать о случаях, когда на учениях «противника» не могли обнаружить вплоть до момента подхода его на дистанцию пулеметного огня, а также о том, что перед наступлением разведка ведется с перерывами. (На Полесских маневрах КВО в августе 1936-го штабы дивизий разведку вообще не организовывали; так же зачастую поступали и штабы мехбригад и танковых батальонов на сентябрьских Шепетовских маневрах.) «Неудовлетворительным» «состояние разведслужбы» было в том году – и в том числе и по признаниям годовых отчетов самих же ОКДВА и ее 20-го стрелкового корпуса – и в штабах батальонов, полков и обоих освещаемых с этой стороны источниками соединений ОКДВА (35-й стрелковой дивизии и 20-го стрелкового корпуса)60. Штабы «14-го стрелкового» (77-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии) и 8-го механизированного полков на мартовских учениях 1936-го в Приморье разведку вообще не организовывали… Во всех освещаемых с этой стороны источниками соединениях БВО (5-й, 33-й, 37-й и 43-й стрелковых дивизиях и 18-й механизированной и 1-й тяжелой танковой бригадах) штабы в 1936-м, как правило, либо ставили перед разведкой неконкретные задачи, либо не ставили вообще никаких!

В передовом КВО (как заключал приказ его комвойсками № 0100 от 22 июня 1937 г.) «вопрос организации непрерывной разведки» «продолжал оставаться» «наиболее слабым местом в подготовке штабов» еще и перед началом чистки РККА^61. То, что войсковые «штабы не научились еще достаточно искусно организовывать и вести разведку», было признано тогда и в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.62. А в единственном освещаемом источниками стрелковом корпусе тогдашнего БВО – 23-м – на корпусных тактических учениях в конце февраля 1937 г. штабы не смогли даже конкретно поставить задачу на разведку Мозырского укрепрайона, который корпусу предстояло штурмовать…

Осенью 1940-го в Одесском, четырех других округах и в ДВФ «полученные от разведки данные» войсковые штабы «не умели обобщать и не делали» из них «должных выводов», а в предшественнице ДВФ – ОКДВА они «не умели произвести вдумчивого и глубокого анализа разведывательных данных» и «очень часто» делали из них «неверные или в лучшем случае неточные выводы» и в 1935-м. А в Киевском округе (часть войск которого в 1940-м вошла в состав Одесского) штабы «медленно и недостаточно умело» обрабатывали разведданные и в 1936-м (в обоих случаях перед нами признания годовых отчетов самих округов!)63.

Неумение командиров пехотных подразделений организовать разведку и наблюдение также многократно фиксируется источниками и в «предрепрессионный» период. Так, о непонимании командирами подразделений необходимости вести разведку непрерывно, о неумении их поддерживать связь с высланной разведкой и организовать наблюдение за полем боя вынуждены были доложить Москве даже составители «парадного» годового отчета КВО от 11 октября 1935 г. «Слабо», «неудовлетворительно», а то и вообще никак не организовывали разведку и командиры всех стрелковых батальонов ОКДВА, результаты проверок которых на тактических учениях в 1936 г. освещены источниками^64, а командиры всех таких батальонов БВО (из состава 37-й стрелковой дивизии) в ходе боя ставить задачи разведке переставали. Не справились с организацией разведки укрепрайона и командиры рот и взводов передового батальона 13-го стрелкового полка 5-й стрелковой дивизии на больших тактических учениях БВО под Полоцком в октябре 1936-го… В первой, «дорепрессионной» половине 1937-го неграмотно ставили задачи разведке и все освещаемые с этой стороны источниками пехотные комбаты КВО (из состава 24-й и 96-й стрелковых дивизий), не сумели толком организовать разведку и два из трех командиров батальонов и рот, участвовавших в пограничном конфликте 5–6 июля 1937 г. у Винокурки, – командир 2-го батальона 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА капитан В.О. Кощеев и командир его 4-й стрелковой роты лейтенант Немков…

Вождение пехотных подразделений в наступление без разведки в БВО (будущем ЗОВО) также отмечалось и в марте 1935-го (на Лепельском учении 27-й стрелковой дивизии), и в октябре 1936-го – в 5-й и 43-й стрелковых дивизиях на больших тактических учениях под Полоцком. 2-я стрелковая рота 127-го стрелкового полка 43-й дивизии, наступая 4 октября 1936 г., как и 125-й полк 6-й дивизии в сентябре 1940-го – в предполье укрепрайона, точно так же наткнулась на не обнаруженные разведкой заграждения и «была бы в действительности уничтожена»…65 Разведку в наступательном бою не вели и командиры рот и батальонов, выведенных в марте 1936 г. на маневры Приморской группы ОКДВА.

Незаинтересованность в получении данных от разведки в среде комсостава Красной Армии также встречалась еще до ее чистки. Как можно заключить из выступления командующего войсками МВО Маршала Советского Союза С.М. Буденного на Военном совете при наркоме обороны 21 ноября 1937 г., по крайней мере, в этом округе и в 36-м была типичной ситуация, когда «разведку организуют, высылают, а как только она ушла, о ней и забыли. Никто ею не интересуется, никто от нее ничего не требует»66.

Организацией наблюдения за флангами в Красной Армии, согласно докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», часто пренебрегали и в 35-м. А в БВО (будущем ЗОВО, в котором это было отмечено в августе – сентябре 1940-го) еще и в октябре 1936-го так поступали, например, командиры подразделений 109-го и 111-го стрелковых полков 37-й стрелковой дивизии на смотровых учениях и подразделений 5-й и 43-й дивизий на больших тактических учениях под Полоцком.

Неумение командиров и штабов организовать охранение в Красной Армии фиксировалось и на маневрах Приморской группы ОКДВА в марте 1936-го (где на марше в долинах охранение не освещало не только противоположные склоны, но и гребни окаймляющих долину хребтов), и на Полоцких учениях БВО в октябре того же года, и на учениях 23-го стрелкового корпуса БВО под Мозырем в «дорепрессионном» феврале 1937-го (где боковое охранение вообще не выставляли)…

Разведка местности командирами-танкистами, как видно из доклада того же А.И. Седякина «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», часто не проводилась и в 35-м. «Пренебрежительное отношение к систематическому изучению местности», на которой предстоит действовать танкам, тогда не было (по дипломатичному выражению составителей годового отчета округа от 11 октября 1935 г.) «полностью изжито» даже в передовом и больше других насыщенном танками КВО…67 В 1940-м на Дальнем Востоке в неразведанной заболоченной пади застряла половина машин 45-го танкового полка, но в сентябре 1935-го на маневрах Приморской группы ОКДВА в неразведанной пойме речки Чахезу точно так же было «посажено» 90 % танков 2-й механизированной бригады…68

К концу 1940-го войсковые штабы и управления армий и фронтов слабо умели «обеспечивать операцию материально-техническими ресурсами» и «организовать армейский и фронтовой тыл», но та же картина была здесь и в 35-м. «В ряде округов», констатировалось в директивном письме К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., «организация бесперебойного снабжения войск» в ходе операции «не получила надлежащего изучения и усвоения»69. «Мы на учениях убеждались, – подтверждал, выступая 9 декабря 1935 г. на Военном совете заместитель начальника Генштаба РККА В.Н. Левичев, – что мехбригады и мехкорпуса, достигшие в условиях [военной. – А.С.] игры огромных успехов в смысле вторжения в оперативную глубину противника, на третий день оставались без горючего». («Этот вопрос, – признал 20 января 1936 г. начальник автобронетанковых войск КВО Н.Г. Игнатов, – у нас еще не отработан и нами, по сути дела, еще не совсем ясно понимается»…70) О том, что «в динамике боя управление тылом легко нарушается и прекращается», писал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» и А.И. Седякин…71 А составители годового отчета (от 11 октября 1935 г.) такой важнейшей группировки РККА, как ОКДВА, вынуждены были признаться – хоть и стремились по возможности скрыть свои провалы – в том, что их войсковые штабы вообще «не научились управлять тылом»!72

Неумение «обеспечивать операцию материально-техническими ресурсами» и «организовать армейский и фронтовой тыл» советские штабы отличало и в 36-м. «Отсутствует планирование тылом», – косноязычно, но недвусмысленно отмечалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…»; «тыл действует сам по себе, войска – сами по себе, а в результате даже на маневрах люди не получают пищи по суткам»…73 «Во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию», – признавалось даже в отчаянно приукрашивавшем действительность годовом отчете КВО от 4 октября 1936 г.; того, что «организация тыла» «остается» «слабым местом в управлении» их соединениями, не решились скрыть и составители годового отчета ОКДВА от 30 сентября…74

Согласно директивному письму начальника А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., штабы «были слабо подготовлены по вопросам тыла» и накануне чистки РККА^75.

В 1940-м советские командиры и штабы учитывали вопросы тылового обеспечения лишь формально, только чтобы соблюсти схему составления боевого приказа, но в ОКДВА, согласно годовым отчетам самой же этой армии, они поступали так и в 1935-м и 1936-м, когда, приняв решение и подписав приказ, «забывали» отдать тыловикам нужные распоряжения…

Больше того, если в 40-м командиры и штабы хотя бы вспоминали, принимая решение, о необходимости тылового обеспечения, то в 35-м они зачастую не думали о тыле вообще! «Важнейшие решения командования, – указывал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» А.И. Седякин, – особенно в кризисные этапы боя, органически с устройством тыла очень редко связываются». «Значение оперативного тыла, – признали и составители «отлакированного» годового отчета КВО от 11 октября 1935 г., – все еще остается слабым местом в оперативной подготовке значительной части общевойсковых командиров и штабов»…76 То же и в 36-м, когда в ОКДВА штабы соединений часто забывали о вопросах тыла, принимая решения в процессе боя, а штабы полков и батальонов, как правило, – и перед боем, когда на мартовских маневрах в Приморье так же поступали и командиры, когда характеризуемые с этой стороны источниками командиры и штабисты БВО (из частей 2-й и 37-й стрелковых дивизий) вопросы тылового обеспечения тоже обычно «упускали» и «забывали»…77 В 45-м механизированном корпусе КВО «работа тылов» на тактических занятиях «не учитывалась» и в первой, «дорепрессионной», половине 1937-го^78.

Управление войсками. На уровнях ниже батальонного оно осуществлялось непосредственно командирами подразделений – но командиры отделений, взводов и рот, отмечал на декабрьском совещании начальник УБП КА В.Н. Курдюмов, «командирских навыков», «как правило», не имеют^79. И действительно, осеннее инспектирование пяти округов и ДВФ выявило, что «не освоено управление взводом и ротой в наступательном бою»80. То же вскрылось и при инспектировании боевой подготовки 6-й, 13-й и 42-й стрелковых дивизий ЗОВО 28 августа – 7 сентября 1940 г. (показавшем, кстати, что навыков управления войсками нет и у комбатов): комроты и комбаты не умели выбирать места для своих командных пунктов, располагаясь обычно непосредственно в боевых порядках, откуда они не могли наблюдать за всем своим подразделением («командир роты, – пенял С.К. Тимошенко на разборе учения 6-й дивизии 7 сентября, – как правило, находится впереди»81), службой связных командиры подразделений пользоваться тоже не умели (да и вообще ее не налаживали), а сигнализацию не применяли…

При осеннем инспектировании пяти округов и ДВФ вскрылось, что у командиров пехотных подразделений нет также «навыков в организации взаимодействия огня и движения»; то же показали и сентябрьские учения 6-й и 13-й дивизий ЗОВО, где станковые пулеметы, находясь в боевых порядках наступающей пехоты, «беспрерывно меняли позиции и фактически не поддерживали» пехоту огнем^82. По меньшей мере командиры отделений – и не в ряде округов, а во всей Красной Армии – не умели управлять и движением как таковым. («Наша беда, – замечал на декабрьском совещании генерал-инспектор пехоты А.К. Смирнов, – заключается в том, что наш командир отделения… не приучен… держать» положенные интервалы между бойцами в цепи^83.) Кроме того, указал на том же совещании (имея в виду тех же командиров подразделений) К.А. Мерецков, «большинство командного состава не умеет организовать управление огнем в различных видах боя»84.

В проинспектированных осенью 1940-го пяти округах и ДВФ было обнаружено также «недостаточно твердое управление» танковым взводом^85.

Что же касается выучки таких органов управления войсками, как штабы, то инспектирование осенью 1940 г. пяти округов и ДВФ показало:

– что «подготовка штабов корпусов и дивизий – слабая» (судя по тому, что выучка проверенных между 28 августа и 7 сентября 1940 г. штабов 2-й, 6-й, 13-й, 27-й и 42-й стрелковых, 29-й моторизованной и 4-й танковой дивизий, 1-го стрелкового и 6-го механизированного корпусов «требовала дальнейшей упорной работы по их совершенствованию», а штабы 14-го мехкорпуса и его дивизий «имели слабую подготовку» еще и к лету 1941-го, такой же она была и в ЗОВО; с поправкой на заинтересованность источника информации – замкомвойсками МВО генерал-лейтенанта И.Г. Захаркина, доложившего на декабрьском совещании об «удовлетворительной» выучке своих дивизионных и корпусных штабов, – можно считать, что так же обстояло дело и в Московском округе);

– что «подготовлены слабо и не слажены» также и штабы танковых соединений и частей и

– что «особенно плохо подготовлены штабы стрелковых полков и батальонов» (на декабрьском совещании о том же доложили замкомвойсками МВО И.Г. Захаркин и комвойсками Приволжского военного округа (ПриВО) генерал-лейтенант В.Ф. Герасименко, а генерал-инспектор пехоты А.К. Смирнов заявил, что «большинство наших штабов до штаба полка включительно представляет» людей, которые «в известной степени» являются лишь «более или менее квалифицированными порученцами своего командира [т. е. что батальонные и полковые штабы не подготовлены во всей Красной Армии; в стрелковых батальонах ЗОВО штабов тогда, как правило, вообще не имелось. – А.С.]»)86.

Эти общие оценки конкретизировала директива наркома обороны № 503138/оп от 25 января 1941 г., отметившая, что «войсковые штабы, армейские и фронтовые управления»:

– плохо сколочены, неудовлетворительно организуют взаимодействие между своими отделами, отделениями и работниками;

– «не овладели высокой культурой штабной службы», оперативные документы готовят медленно и низкого качества (из-за чего «боевые приказы, оперативные, разведывательные и тыловые сводки, как правило, запаздывают, и содержание их не отвечает требованиям»);

– «не имеют твердых навыков в подготовке справок и расчетов, необходимых командиру для принятия решения» (разрабатывая их «медленно» и «неточно»);

– «организуют управление лишь в стабильном положении, но не умеют обеспечить непрерывность управления в ходе операции и восстанавливать его при нарушении»;

– пренебрегают контролем за исполнением распоряжений и информированием вышестоящих штабов и соседей об обстановке^87.

Вернемся теперь к командирам. К концу 1940-го советские отделенные, взводные и ротные «командирскими навыками», «как правило», не обладали, но, по свидетельству заместителя начальника, ведавшего боевой подготовкой 2-го отдела Штаба/Генштаба РККА С.Н. Богомягкова, неумение командиров отделений, взводов и рот управлять своими подразделениями Красную Армию отличало и в 35-м. «Надо в 36 г. тащить за уши низовое звено: комроты, комвзвода, комотделения», – написал он 22 сентября 1935 г. на полях доклада о результатах инспектирования 43-й стрелковой дивизии БВО, прочитав там о случае, когда командир роты не смог реализовать свое решение из-за неумения управлять подразделением. «Эти важнейшие вопросы касаются всей армии», – прямо заметил он спустя несколько дней про все, что было выявлено в 43-й дивизии (и в том числе про «неотработанность» у командиров отделений, взводов и рот командного языка)…88

Согласно докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» командиры стрелковых отделений «слабо руководили в бою» своими подразделениями и в 36-м^89.

«Командир нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке», – констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.90. Поскольку термином «часть» руководители РККА тех лет иногда обозначали и подразделение (тот же Тухачевский свою изложенную нами в предыдущем абзаце оценку сформулировал так: младший командир «слабо руководит в бою своей частью»), а тот раздел письма Егорова, откуда взята процитированная фраза, посвящен не только старшему, но и среднему комсоставу, можно полагать, что фраза относилась и к командирам подразделений (а может быть, и исключительно к ним). Следовательно, «командирские навыки» у командиров взводов и рот были слабыми и накануне чистки РККА. Как было показано нами в главе 6, источники, освещающие тогдашний уровень выучки комсостава трех крупнейших военных округов – КВО, БВО и ОКДВА, – это полностью подтверждают.

Слабыми командные навыки были тогда и у командиров отделений: как указывалось в письме А.И. Егорова от 27 июня, «тактическая подготовка младшего командира страдает теми же недочетами, что и подготовка среднего и старшего командира»91.

Осенью 1940-го в Красной Армии было «не освоено управление взводом и ротой в наступательном бою», но в передовом (!) БВО его не освоили и до чистки РККА – когда и в 27-й стрелковой дивизии на Лепельском учении в марте 1935-го, и в 43-й стрелковой на тактическом учении под Идрицей в сентябре 1935-го, и в «ударной» (!) 2-й стрелковой на Белорусских маневрах 1936 года командиры наступающих взводов и рот этими последними, по существу, вообще не управляли, когда «основной (и почти единственной)» произносившейся ими командой было «громкое «Вперед», повторяемое всеми от командира батальона до командира отделения»…92 Управление наступающими взводом и ротой тогда было не «освоено» и во всей Красной Армии: ведь упомянутое выше сообщение о неумении командира роты 43-й дивизии управлять своим подразделением в наступательном бою замначальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков прокомментировал 22 сентября 1935 г. словами: «Это общая беда»…93

Неумение комсостава управлять взводами и ротами в наступательном бою проявилось и на маневрах, прошедших в марте 1936-го в Приморской группе ОКДВА. А в БВО, как явствует из годового отчета этого округа от 15 октября 1937 г., «управление боевыми порядками взвода и роты» оставалось «на низком уровне» и перед началом массовых репрессий^94.

Осенью 1940-го в ЗОВО управление стрелковым батальоном комбатами было «не отработано»95 – но, по оценке 2-го отдела Штаба РККА, «посредственное» (в силу «слабости командиров батальонов») «управление боем в батальоне» для БВО (будущего ЗОВО) было характерно и в 1935-м. А в 1936-м – как следует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября того года «О боевой подготовке РККА» – неумение, по крайней мере, части пехотных комбатов (тех, кто на учениях «выпускает управление из своих рук»96) управлять батальоном было проблемой всей Красной Армии. Управление стрелковым батальоном во всей Красной Армии было «не отработано» и перед началом чистки РККА: ведь, как мы показали выше, вывод директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. о том, что «командир нетвердо управляет и командует частью в тактической обстановке», относится и к командирам подразделений.

Осенью 1940-го в ЗОВО командиры рот и батальонов пытались управлять непосредственно из боевых порядков (не только теряя при этом возможность эффективно управлять, но и напрасно подвергая себя опасности), но в 110-м стрелковом полку 37-й стрелковой дивизии – одном из восьми полков БВО, о выучке комсостава которых в 36-м сохранились конкретные сведения – они поступали так и в октябре 1936-го. («В 1-м же бою убьют», – заметил наблюдавший за их действиями на тактическом учении командир 23-го стрелкового корпуса комдив К.П. Подлас…97). Так же, как и ротные 125-го полка ЗОВО в сентябре 1940-го – впереди своих бойцов, шел и комроты-9 63-го стрелкового полка ОКДВА, проведший бой 5 июля 1937 г. с японцами у Винокурки.

Осенью 1940-го в ЗОВО командиры взводов, рот и батальонов не готовили и не умели пользоваться службой связных и не применяли сигнализацию – но соответственно в 50 % и 100 % освещаемых с этих сторон источниками стрелковых дивизий БВО (будущего ЗОВО) эти пороки бытовали и в 1936-м. Правда, в первом случае в выборку вошли всего две (2-я и 81-я), а во втором – всего одна (37-я) дивизия, но, думается, результат можно все-таки считать показательным – по аналогии с двумя другими крупнейшими округами. Ведь в 1935-м ячейки управления (т. е. связных) не готовили, а сигнализацию игнорировали и в обоих освещаемых с этой стороны источниками соединениях ОКДВА (18-м стрелковом корпусе и 34-й стрелковой дивизии). В КВО в 1936-м ячейки управления были плохо подготовлены в обеих его стрелковых дивизиях (44-й и 45-й), по которым сохранилась хоть какая-то информация за тот год. Из четырех стрелковых дивизий КВО, о выучке тогдашнего комсостава которых хоть что-то известно, в двух, освещаемых источниками лучше других (24-й и 96-й), «управление сигналами во взводе и роте» было «не отработано» еще и на момент начала массовых репрессий, к июлю 1937-го…98 А в двух таких же стрелковых дивизиях ОКДВА (21-й и 40-й) еще и тогда были плохо подготовлены ячейки управления (т. е. «служба связных»)…

Осенью 1940-го в ПрибОВО, ОдВО, ЗакВО, СибВО, ЗабВО и ДВФ командиры пехотных подразделений не умели организовать взаимодействие огня и движения, но, как отмечал 22 сентября 1935 г. замначальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков, «неотработанность взаимодействия огня и движения» по вине «комроты, комвзвода, комотделения» была «общей бедой» РККА и в 35-м…99

Как было показано нами в главе 6, в трех самых крупных военных округах – КВО, БВО и ОКДВА – с организацией взаимодействия огня и движения командиры пехотных подразделений, как правило, не справлялись и в 36-м. Еще и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го эта организация не давалась и командирам подразделений обоих стрелковых полков БВО (111-го и 156-го), о тактической выучке тогдашнего комсостава которых сохранились сведения; согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., «слабой натренированностью» в управлении подразделением на боевой стрельбе (где отрабатывалось как раз взаимодействие огня и движения) еще тогда отличался и комсостав Особой Дальневосточной…100

В сентябре 1940-го командиры пулеметных подразделений 6-й и 13-й стрелковых дивизий ЗОВО не умели организовать поддержку огнем пехотной атаки, располагая пулеметы в боевых порядках пехоты и заставляя их то и дело менять позиции, но командиры пулеметных взводов 110-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии БВО (будущего ЗОВО) столь же неграмотно действовали на тактическом учении и в октябре 1936-го. Они тоже загнали свои «максимы» внутрь боевого порядка наступавшей роты – так что поддержать ее огнем пулеметы не смогли ни перед атакой, ни в ходе атаки. А в 1935-м командиры пульвзводов и пульрот оставляли пехоту без поддержки огнем даже на знаменитых, «образцово-показательных» Киевских маневрах! Правда, там они совершали другую ошибку – опаздывали с выдвижением пулеметов вперед в ходе пехотной атаки, – но результат был тот же…

К концу 1940-го командиры стрелковых отделений не умели сохранять интервалы между бойцами в цепи, но в передовом (!) БВО они не умели делать этого и в 1936-м (когда даже на «образцово-показательных» Белорусских маневрах командиры наступавших отделений «не в состоянии были удержать» бойцов «в разумных рамках организованного боевого порядка для атаки» и из отделений получались «толпы»101).

К концу 1940-го «большинство» командиров пехотных подразделений не умело организовать управление огнем «в различных видах боя», но, согласно докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…», командиры подразделений не умели управлять огнем и в 35-м. «Не отработано управление огнем во взводе, стрелковой роте», – подтвердил, выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, А.И. Егоров;102 о том же свидетельствуют и результаты проверок весной и осенью 35-го войск двух самых передовых военных округов (УВО/КВО и БВО) и единственный сохранившийся отчет стрелковой дивизии ОКДВА (34-й) за 1935 г.

Как мы видели в главе 1, в трех самых крупных военных округах командиры пехотных подразделений почти повсеместно не умели управлять огнем и в 36-м. В том, что у комсостава пехоты КВО «нет еще достаточно прочных навыков в сознательном управлении огнем», не решились тогда не признаться даже такие очковтиратели, как составители годового отчета этого округа от 4 октября 1936 г.!103

Даже и в последние перед началом чистки РККА месяцы неумение командиров пехотных подразделений управлять огнем было налицо и в обоих стрелковых полках БВО (111-м и 156-м), тактическая выучка комсостава которых в первой половине 1937-го освещается источниками, и (см. главу 6) в огромной и местами уже ведущей бои с японцами ОКДВА…

Осенью 1940-го командиры танковых взводов «нетвердо» управляли своими подразделениями, но, согласно приказу наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г., «вопросы управления и связи» «внутри» танкового взвода «оставались недоработанными» и в 1936-м^104.

Ну, а штабы? Из директивы наркома № 503138/оп от 25 января 1941 г. явствует, что армейские управления тогда были подготовлены слабо, но точно так же обстояло дело и в 35-м. «Армейские управления военного времени [в мирное их тогда не содержали. – А.С.], – указывалось в директивном письме К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., – по своей подготовленности находятся на низком уровне…»105

Приказ наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. (подтвержденный в этой части и директивой наркома № 503138/оп от 25 января 1941 г.) констатировал «слабую» выучку войсковых штабов в целом, но о том, что войсковые штабы «все еще слабы», что «кадры штабных командиров слабы по своей подготовке», замнаркома обороны М.Н. Тухачевский писал К.Е. Ворошилову и за полтора года доначала чистки армии, 1 декабря 1935 г.!106 Поскольку далее директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. констатировала, что «органы управления еще не научились правильно организовывать управление в подвижных фазах операции», поддерживать связь с войсками и налаживать взаимодействие внутри штаба^107, постольку выучка войсковых штабов РККА была слаба и в 36-м… По крайней мере, в огромной ОКДВА, как отмечалось в приказе В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, «в обстановке значительного насыщения войск техническими средствами» (т. е. в обстановке, характерной для современного боя) «штабы со своей задачей справлялись плохо» еще и в последние перед началом массовых репрессий месяцы…108

Осенью 1940-го выучка штабов стрелковых корпусов и дивизий была «слабой», но во всех дивизиях и корпусах передовых (!) УВО/КВО и БВО, по которым сохранилась соответствующая информация (27-й, 44-й и 51-й стрелковых дивизиях и 6-м, 8-м и 15-м стрелковых корпусах), эта выучка, как мы видели в главе 1, была слаба еще и в 35-м, когда эти штабы плохо владели техникой штабной службы и/или плохо справлялись с управлением войсками. Про штакор-15 – единственный, от которого сохранились протоколы партсобраний, этих откровенных разговоров о положении дел, его начальник 22 декабря 1935 г. заявлял, что «с таким штабом воевать нельзя»…109 Слабой была в том году и выучка штабов дивизий еще одной важнейшей группировки РККА – ОКДВА. Ведь годовой отчет этой армии от 21 октября 1935 г. и тот признал, что «в горно-лесистой местности» (на которой дальневосточникам и предстояло воевать) штабы ее дивизий с управлением «не справляются»…110

Из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» следует, что именно по вине штабов управление стрелковыми соединениями находилось «на неудовлетворительном уровне» и в 36-м^111. То, что их дивизии в бою управляются «несколько слабее», чем «неплохо» (т. е. плоховато) указали даже всячески стремившиеся замазать недостатки составители годового отчета КВО от 4 октября 1936 г.!112

Осенью 1940-го штабы танковых соединений и частей были подготовлены «слабо» и «не слажены», но если бы в 1935–1936 гг. было иначе, подчеркнули бы составители приказа наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г., что «вопросы управления и связи как внутри танкового батальона [т. е. танковой части. – А.С.]», «так и внутри мехсоединения» весь год «оставались недоработанными»?113 В самом деле, на сентябрьских маневрах 1936-го в МВО «очень слабой во всех частях» была работа штабов и 5-го механизированного корпуса и обоих танковых соединений последнего (13-й и 14-й механизированных бригад)114. «Подготовка штабов мехчастей и особенно танковых б[атальо]нов стрелковых дивизий в большинстве неудовлетворительная», – прямо сознался перед Москвой в своем годовом отчете от 30 сентября 1936 г. штаб ОКДВА (предшественницы ДВФ, где осенью 1940-го было то же самое)115.

Что до «неслаженности», то в передовом и располагавшем четвертью всех тогдашних мехбригад РККА БВО сколоченность штабов танковых соединений была, согласно годовому отчету этого округа от 15 октября 1937 г., «нечеткой» и к моменту начала чистки РККА^116.

К осени 1940-го в ЗОВО были найдены «особенно слабо» сколоченными недавно сформированные штабы 6-го механизированного корпуса и его 4-й танковой дивизии^117, но «недостаточная» сколоченность штабов вновь сформированных танковых соединений (10-й, 16-й, 18-й и 21-й механизированных и 1-й тяжелой танковой бригады) в БВО (будущем ЗОВО) отмечалась и в 1936-м^118 (разница в степени критичности оценок легко объясняется тем, что «особенную слабость» констатировала инспекция Наркомата обороны, а о «недостаточности» доложило политуправление самого округа – в своем годовом отчете от 5 октября 1936 г.).

В начале 1941-го штабы 22-й и 30-й танковых дивизий 14-го мехкорпуса ЗОВО были подготовлены «слабо» – но в «дорепрессионном» январе 1937-го штабы 8-й механизированной бригады (которую в 1939 г. переименовали в 29-ю легкотанковую и на базе которой в 1941-м сформировали 22-ю танковую дивизию) и ее частей были, по заключению обследовавшего бригаду полкового комиссара К. Бышевского, вообще «не подготовлены» (то, что на Полесских маневрах КВО в конце августа 1936 г. штаб 8-й мехбригады «совсем ничего не делал для войск», выявил и начальник УБП РККА А.И. Седякин…)119. А штабы 4-й механизированной бригады (которую в 1939 г. переименовали в 32-ю легкотанковую и на базе которой в 1941-м сформировали 30-ю танковую дивизию) и ее частей, как явствует из доклада, подготовленного политотделом бригады к бригадному партсобранию 21 апреля 1937 г., «не умели организовать и обеспечить проведение в жизнь решения командира» еще и перед началом чистки РККА^120.

Осенью 1940-го выучка штабов стрелковых полков и батальонов была «особенно плохой», но в большинстве полковых и во всех батальонных штабах УВО/КВО, БВО и ОКДВА, по которым сохранились соответствующая информация (а это штабы 79-го, 80-го, 153-го и 8-го и 9-го колхозных стрелковых полков, полков 40-й и 44-й стрелковых дивизий, три из девяти батальонных штабов 79-го, 132-го и 286-го стрелковых полков и батальонные штабы 40-й и 1-й и 2-й колхозных стрелковых дивизий и 22-го стрелкового полка), она была такой (или приближающейся к такой) и весной – летом 1935-го, когда штабы батальонов управлять войсками были вообще не в состоянии, а большинство полковых проводило в жизнь решения командования с большим трудом или вообще бой не организовывало и боем не управляло. В БВО, по оценке 2-го отдела Генштаба РККА, штабы батальонов были «особенно слабы» и к концу 1935-го; впрочем, подытожил 9 декабря 1935 г. на Военном совете оценивавший войсковые штабы М.Н. Тухачевский, с батальонами «обстоит плохо» везде…121

«Слабую подготовку» большинства штабов стрелковых батальонов констатировала и директива наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г.122. Из десяти конкретных батальонных штабов передового (!) БВО, материалы проверки которых в том «дорепрессионном» году сохранились (из состава 4-го, 5-го, 109-го, 111-го, 143-го и 241-го стрелковых полков), слабое управление войсками было зафиксировано в девяти! То, что в местами уже воевавшей ОКДВА выучка штабов стрелковых батальонов находилась тогда «на очень низком уровне», признали даже стремившиеся скрыть как можно больше своих провалов составители годового отчета этой армии от 30 сентября 1936 г., а то, что в 37-й стрелковой дивизии БВО штаб батальона был «слабым звеном в общей системе подготовки штабов» – даже составители годового отчета дивизии от 1 октября 1936 г.!123

Поскольку, как констатировалось в директивном письме начальника А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «штабы полков, батальонов» «как органы управления боем не сколачивались», батальонные и полковые штабы в Красной Армии были слабы и в последние перед началом чистки РККА месяцы. Как можно заключить из отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., управление стрелковыми батальонами в ней было тогда «неудовлетворительным» именно по вине батальонных штабов; о том, что «особенно стоит на низком уровне подготовка штабов батальонов», мы читаем и в тогдашних документах того единственного из корпусов КВО (17-го), от которого они сохранились…124

Осенью 1940-го в стрелковых батальонах ЗОВО штабов, как правило, вообще не имелось, но как минимум один большой военный округ, почти не имевший штабов стрелковых батальонов, в СССР был и в 1936-м: в тогдашней ОКДВА эти штабы в большинстве случаев состояли из одного начштаба…

К началу 1941-го штабы отличала плохая сколоченность, но, судя по тому, что:

– в начале 1935 г. в войсковых штабах ОКДВА не было ясности, «кто и кому передает предварительные распоряжения, кто наносит обстановку на карту, кто в это время готовит посыльных, кто готовит связистов к выходу для проведения новых линий связи, кто одновременно готовит указания по тылу и целый ряд других одновременно подготавливаемых данных по организации боя», а

– «недостатки» в «подготовке органов управления в соединениях ОКДВА» были тогда «общими для всей РККА»;125

войсковые штабы в Красной Армии были плохо сколочены и в начале 35-го. (Показательно, что среди тех, для которых мы располагаем прямыми указаниями на их «неслаженность», был тогда и штаб приграничного (!) 8-го стрелкового корпуса передового (!) КВО, а в передовом же БВО войсковые штабы – как констатировалось в сводке политуправления этого округа от 1 октября 1935 г. об итогах окружных маневров – отличались «недостаточной организованностью и четкостью в деле управления войсками» еще и осенью того года^126.)

Плохо сколоченными штабы в Красной Армии были и в 36-м – когда директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. прямо констатировала, что «взаимодействие между всеми звеньями в органах управления в достаточной степени не отработано»…127 «Недостаточность увязки и взаимодействия в работе между главнейшими отделениями штабов» своих соединений признали даже составители «парадного» годового отчета КВО от 4 октября 1936 г.128, а в ОКДВА в том году плохо сколоченными были как минимум 60 % штабов стрелковых корпусов (штакоры-20, -26 и -43), половина штабов механизированных бригад (штабриг-23), а также все дивизионные и полковые штабы, о выучке которых удалось найти конкретную информацию.

Как мы уже видели, согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., штабы стрелковых батальонов и полков в Красной Армии были не сколочены и перед началом массовых репрессий.

К началу 1941-го штабы «не овладели высокой культурой штабной службы», но, по А.И. Егорову, нехватка у штабистов конкретных практических навыков осуществления их функций входила в перечень «общих для всей РККА» «недостатков» «подготовки органов управления в соединениях» и в начале 1935-го^129. И действительно, «культурой штабной службы» весной – летом того года «не овладели» и во всех штабах стрелковых корпусов передового КВО, и в штабе проверенного Москвой 5-го стрелкового корпуса передового же БВО, и во всех проверенных Москвой штабах дивизий и бригад этих округов (4-й, 8-й, 27-й, 44-й и 51-й стрелковых дивизий и 4-й мехбригады). Согласно годовому отчету Приморской группы ОКДВА от 11 октября 1935 г., отсутствие практических навыков и автоматизма в осуществлении своих функций для работников ее войсковых штабов были характерны и к осени.

«Высокой культуры штабной службы» в Красной Армии явно не было и в 36-м, когда даже в передовом КВО, как доложил 4 октября 1936 г. в Москву сам этот округ, не было «ни одного штаба, где основные работники» «обладали бы в полной мере практикой работы»! (И действительно, все войсковые штабы КВО, участвовавшие в августе в Полесских маневрах, продемонстрировали начальнику УБП РККА А.И. Седякину «недовыученность в технике управления»)130. В войсковых штабах ОКДВА, как признал даже отчет штаба этой армии от 18 мая 1937 г., «порядок и жесткая дисциплина в работе» «отсутствовали» и в последние перед началом чистки РККА месяцы; нехваткой штабной культуры отличались тогда и два из трех освещаемых источниками войсковых штаба передового КВО (штабы 72-го и 287-го стрелковых полков)…131

К началу 1941-го штабы медленно и некачественно готовили оперативные документы (и в том числе боевые приказы), но во всех корпусных, дивизионных, бригадных и батальонных и в половине полковых штабов УВО/КВО и БВО, по которым сохранилась соответствующая информация за весну – лето 1935-го (в штабах 6-го, 8-го и 15-го стрелковых корпусов, 5-й, 27-й, 43-й, 44-й и 51-й стрелковых дивизий, 4-й механизированной бригады и ее танковых батальонов, 79-го, 80-го и 153-го стрелковых полков и в трех из девяти батальонных штабов 79-го, 132-го и 286-го стрелковых полков) боевые документы и распоряжения также готовились и отдавались слишком медленно (либо быстро, но некачественно), а то и вообще не готовились и не отдавались. А о том, что в выпускавшихся войсковыми штабами УВО/КВО документах тогда часто допускались небрежности, мы читаем даже в «парадном» годовом отчете КВО от 11 октября 1935 г. (в переводе на русский это означает, что документы в штабах этого передового округа готовили низкого качества – и не часто, а как правило. В самом деле, в начале сентября даже в «ударных» дивизиях КВО – 24-й и 44-й стрелковых, – штадивы, имея массу времени, составили приказы на наступление «исключительно небрежно»132 или вообще неграмотно). Медленность и/или недостаточную четкость выпуска их войсковыми штабами документов и передачи распоряжений признали тогда и годовые отчеты ОКДВА, ее 18-го и Особого стрелковых корпусов и ее автобронетанковых войск (соответственно от 21, 10, 17 и 19 октября 1935 г.).

Не лучшей картина была и в 36-м. «[…] Все еще много времени теряется на передачу приказов и донесений благодаря несовершенству штабной работы», – констатировалось в подведшем итоги учебного года приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г.133. Штаб 16-го стрелкового корпуса передового БВО ухитрился запоздать с подготовкой приказа на наступление даже на Белорусских маневрах 1936 г., к действиям на которых готовился целый месяц! Подготовку боевых приказов и доведение их до войск затягивали (тратя подчас на то и другое до 26 часов!) и все штабы дивизий и полков передового же КВО, участвовавшие в августе 1936-го в Полесских маневрах; с доведением приказов до подразделений часто запаздывали и штабы мехбригад КВО (а также их танковых батальонов), выведенные в сентябре на Шепетовские маневры…

Войсковые штабы БВО «несвоевременное» доведение командирских решений до войск отличало еще и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го^134.

К началу 1941-го штабы «не имели твердых навыков в подготовке справок и расчетов, необходимых командиру для принятия решения» (разрабатывая их «медленно» и «неточно»), но в передовом КВО штабисты не умели «быстро и правильно производить необходимые расчеты» и в «дорепрессионном» 1935-м (ведь даже стремившиеся втереть Москве очки составители годового отчета этого округа вынуждены были признать тогда, что делать это у них умеют «не все еще штабные командиры»…135). Та же картина была в этом округе и в 1936-м, когда подготовку данных для командира там затягивали абсолютно все полковые и дивизионные штабы, выведенные на августовские Полесские маневры…

К началу 1941-го штабы не умели обеспечить непрерывность управления – но, согласно директивному письму К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., по крайней мере, «в ряде округов» проблема «непрерывности управления» в ходе операции «не получила надлежащего изучения и усвоения» и в «дорепрессионном» 35-м. Начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин в докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» констатировал, что «еще далека от действительного совершенства» и «непрерывность управления» «в подвижных формах боя» (т. е. что управление в ходе боя тогда часто терялось). Войсковые штабы, подтвердил в датированном тем же числом письме К.Е. Ворошилову М.Н. Тухачевский, «отстают от развития событий в бою»136. Неумение штабов соединений обеспечить «непрерывность управления в горно-лесистой местности» признал тогда и годовой отчет дислоцированной среди гор и тайги ОКДВА^137, а факты потери штабами управления войсками – даже безбожно «лакировавший» действительность годовой отчет КВО (в самом деле, такое бывало даже на тщательно репетировавшихся Киевских маневрах)…

Непрерывность управления штабы в Красной Армии не обеспечивали и в 36-м: ведь, как отмечалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., они не умели тогда «планово и правильно использовать все средства связи» – из-за чего «в динамике боевых действий в большинстве случаев связь нарушается»138. Два из трех полковых штабов КВО, о которых сохранилась информация за первую, «дорепрессионную» половину 1937-го (72-го и 286-го стрелковых полков) непрерывность управления не умели обеспечить и тогда; так же обстояли дела и в войсковых штабах единственного освещаемого источниками тогдашнего корпуса БВО (23-го стрелкового)…

К началу 1941 г. штабы пренебрегали контролем и информацией – но в такой находящейся почти что на боевом положении группировке РККА, как ОКДВА, они делали это и в 1935-м. Из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» видно, что с задачей вовремя информировать вышестоящее командование штабы частей и соединений не справлялись (и не справлялись именно из-за недооценки ее важности) и в 36-м. Не справлялись с ней и два из трех полковых штабов передового КВО, о которых сохранилась информация за первую, «дорепрессионную» половину 1937-го (72-го и 287-го стрелковых полков), а «отсутствие четкого контроля выполнения приказа старшего начальника» в эти последние перед началом чистки РККА месяцы было характерно для всех штабов передового БВО…139

Б. Артиллерийские

Стрелково-артиллерийская выучка. Проверив в ноябре 1940 – январе 1941 г. комсостав 24 артиллерийских полков Ленинградского (ЛВО), Прибалтийского особого, Западного особого, Одесского, Северо-Кавказского (СКВО) и Закавказского военных округов, Инспекция артиллерии Красной Армии выявила, что командиры и огневых взводов, и батарей, и дивизионов «плохо» знают теорию стрельбы и правила стрельбы. В 15 артполках из 24 комсостав получил у нее по стрелково-артиллерийской подготовке «плохо», а в девяти остальных – «посредственно»140. Правда, бо́льшая часть артиллерийских командиров, участвовавших в сентябрьских тактических учениях в ЗОВО (из состава 6-й, 13-й и 42-й стрелковых дивизий), «показала в целом неплохую подготовку к производству» даже и «сложных стрельб», но другая часть – из 131-го легкого артполка 6-й дивизии и двух из девяти батарей 108-го легкого артполка 42-й дивизии – оказалась «не подготовленной к выполнению боевых задач» вообще^141. На декабрьском совещании «низкую» или даже «очень низкую степень» стрелково-артиллерийской подготовки своих командиров-артиллеристов признали также командующий Дальневосточным фронтом Г.М. Штерн и начальник артиллерии ДВФ генерал-лейтенант артиллерии Н.А. Клич^142.

Как видим, стрелково-артиллерийская выучка комсостава советской артиллерии в конце 1940 – начале 1941 г. была слаба. Выступления участников декабрьского совещания позволяют уточнить, что крылось за этой оценкой. Если простыми стрельбами, констатировал начальник Генштаба Красной Армии К.А. Мерецков, артиллерия овладела «удовлетворительно», то стрельбы в сложных условиях (ночью, в дыму и вообще «в условиях пониженной видимости») «в большинстве артиллерийских частей не отработаны»; «стрельбы по движущимся целям и на самооборону» «в большинстве частей» отработаны «плохо», дистанционная стрельба не освоена. О том же говорили и Г.М. Штерн и Н.А. Клич – многие командиры батарей у которых имели по стрелково-артиллерийской подготовке «неуд». «Стрелять умеют, – отметил Штерн, – но в простых условиях, в составе артиллерийских групп, в составе полков [т. е. там, где «командир батареи является простым техническим исполнителем» указаний артиллерийских штабов. – А.С.], но в боевых [которые зачастую оказываются сложными. – А.С.] условиях стреляют очень слабо […]». «Наши командиры батарей будут, конечно, стрелять, – более дипломатично указал Клич, – будут выполнять огневые задачи в простой обстановке, но […] для наших командиров решение сложных стрелковых задач рациональным расходом боеприпасов [т. е. прицельным огнем, а не огнем по площадям. – А.С.] является делом очень трудным. И не всегда в сложной боевой обстановке и проводя стрельбы в сложных условиях (как то: стрельба в горах, стрельба с большими смещениями и т. п.) – командиры батарей будут выполнять так, как это нужно». Причиной тому было плохое знание теории стрельбы, не позволяющее обосновать применение правил стрельбы, а значит, и «сознательно решать огневые задачи»143.

Но знание комсоставом советской артиллерии теории стрельбы, как констатировал 8 декабря 1935 г. на Военном совете А.И. Егоров, было «недостаточным для обоснования правил стрельбы» и в 35-м!144 Судя по двум из трех крупнейших военных округов (БВО и ОКДВА; материалы по КВО не сохранились), оно было таким и в 36-м. В двух из трех полевых артполков БВО (5-го, 33-го и 37-го), материалы проверок выучки комсостава которых за тот год сохранились, командиры отличались либо недостаточным умением применять аналитический метод пристрелки (т. е. слабостью теоретической подготовки), либо слабым знанием правил стрельбы – т. е. теми же недостатками, что и комсостав 24 артполков, проверенных (в том числе и в бывшем БВО – ЗОВО) в конце 40-го – начале 41-го. А в докладе помощника начальника 2-го отдела штаба ОКДВА майора В. Нестерова от 8 ноября 1936 г. «О подготовке артиллерии ОКДВА в 1936 году» прямо указывалось, что командиры-артиллеристы этой армии «плохо знают теорию стрельбы»…145

Соответственно стрельбы в сложных условиях (ночью, в дыму и вообще «в условиях пониженной видимости») советским командирам-артиллеристам должны были не даваться и в 35-м. Они не должны были даваться им и в 36-м (когда, как отмечал в докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, «во всех частях» так и не удалось разрешить на практике вопрос о подготовке топографической основы для стрельбы по невидимой цели^146 и когда применять необходимый для таких стрельб аналитический метод подготовки данных не умела даже часть лучших командиров батарей – тех, что были направлены на Всеармейские стрелково-артиллерийские состязания). И не давались! В том, что «стрельбы при сложных условиях дают в большинстве своем неудовлетворительные результаты», призналось тогда (в докладе Москве от 5 мая 1936 г.) даже политуправление передового КВО! Как выяснил в июне 1937 г. новый комвойсками КВО И.Ф. Федько, только в простых условиях («по прекрасно видимым мишеням» и в светлое время суток) там умели стрелять и к началу чистки РККА…147

В конце 1940-го командиры-артиллеристы ДВФ не умели стрелять в сложных условиях – но, согласно составленным в апреле 1937 г. в штабе ОКДВА или аппарате ее начарта «Материалам по боевой подготовке артиллерии» и приказу В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, только в простых условиях, «теряясь в сложных (плохое наблюдение, крестящий веер, отрыв одного снаряда и т. д.)», комсостав дальневосточной артиллерии мог стрелять и накануне чистки РККА. Не владея (за исключением «незначительного количества» лиц) аналитическим методом подготовки данных, он – точно так же, как и в конце 1940-го! – не отработал тогда ни стрельбу на поражение по ненаблюдаемым целям, ни стрельбу ночью…148

Ввиду плохого знания теории стрельбы общий уровень стрелково-артиллерийской выучки комсостава советской артиллерии также был в целом неудовлетворительным и в «предрепрессионный» период. Правда, из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» можно заключить, что в 36-м он оказался удовлетворительным: командиры батарей и дивизионов, по Тухачевскому, стреляли тогда «удовлетворительно», а «резко отставали в своей огневой подготовке» лишь командиры огневых взводов^149. Но здесь надо сделать поправку на широко распространенное тогда в артиллерии РККА (см. главу 3) очковтирательство. Из пяти артиллерийских полков ОКДВА (12-го, 40-го, 59-го, 69-го и 92-го), материалами проверок выучки которых в 1936 г. мы располагаем, в четырех стрелково-артиллерийская выучка комсостава оказалась именно неудовлетворительной (и только в одном – 12-м – ее признали хорошей)…

В конце 1940-го уровень стрелково-артиллерийской выучки комсостава артиллерии ДВФ был «низким» (причем «неудовлетворительные оценки» имели здесь и «многие из командиров батарей»)150, но то же самое констатировал и приказ В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года: «Большинство комсостава (в том числе и командиров батарей) в стрелковом отношении подготовлены слабо»151.

Тактическая выучка. Осеннее инспектирование ПрибОВО, ОдВО, ЗакВО, СибВО, ЗабВО и ДВФ выявило, что штабы артиллерийских частей – эти организаторы «боя артиллерии в интересах общевойскового боя» – «подготовлены слабо и не слажены». (Так же обстояли тогда дела и в МВО – начальник артиллерии которого генерал-майор артиллерии И.А. Устинов на декабрьском совещании доложил, что штабы его артполков плохо умеют обработать данные об обстановке и поэтому затягивают подготовку документов, необходимых командиру полка для принятия решения.) Ноябрьско-январское инспектирование артиллерии ЛВО, ПрибОВО, ЗОВО, ОдВО, СКВО и ЗакВО показало то же самое и в отношении штабов артиллерийских дивизионов^152.

Как отметил на декабрьском совещании генерал-инспектор артиллерии Красной Армии генерал-лейтенант артиллерии М.А. Парсегов, «недостаточно подготовленными в тактическом отношении» были тогда и вообще все «артиллерийские командиры всех степеней». (Начарт ДВФ Н.А. Клич подчеркнул, что «рационально и правильно разрешать тактические задачи для обеспечения пехоты и танков» у него не умеет и командир дивизиона, являвшегося в условиях Дальнего Востока основной тактической единицей артиллерии.) Соответственно «управление массированным огнем» в артиллерии Красной Армии «достигнуто» тогда тоже еще не было, а дивизионная артиллерия была «недостаточно инициативна и не творческа» в деле помощи пехоте^153.

М.А. Парсегов указал также на «совершенно неудовлетворительную» организацию артиллерийской разведки и отсутствие у командиров-артиллеристов «навыков наблюдения» «с тем, чтобы постоянно искать противника». Из-за отсутствия опыта в наблюдении целей и слабой организации разведки, подчеркнул выступавший за Парсеговым начальник артиллерии КОВО генерал-лейтенант артиллерии Н.Д. Яковлев, командирам батарей, которым «не дают цели» – приходится «переходить на площадную стрельбу»…154

В конце 1940 – начале 1941 г. штабы артполков и артдивизионов были слабо подготовлены и не сколочены, но в таком крупнейшем военном округе, как ОКДВА, они были слабо подготовлены и в 1935-м. Ведь их тогдашний комсостав не только не мог организовать артиллерийскую поддержку контрудара, но и не знал элементарной тактики пехоты (которую он должен был поддерживать или которую должен был помочь разгромить огнем своих частей или подразделений)! В одном из двух проверенных тогда же на этот счет корпусов передового КВО (6-го и 8-го стрелковых) слабо подготовленными артиллерийские штабы были признаны прямо… В передовом БВО они были такими и в 1936-м. В обоих освещаемых с этой стороны источниками тогдашних полевых артиллерийских полках этого округа (33-м и 37-м) штабы дивизионов были либо плохо сколочены, либо (как и штаб 33-го артполка – единственный штаб артполка БВО, о котором сохранились сведения за этот год) не умели управлять огнем в ходе боя…

Во всех трех крупнейших военных округах подготовленность штабов артдивизионов и артполков была слабой и непосредственно перед началом чистки РККА, к июню 1937-го. Для БВО (будущих ЗОВО и части ПрибОВО, в которых это отмечалось и в 1940–1941 гг.) это видно из того, как дает понять (см. главу 6) годовой отчет округа от 15 октября 1937 г., в его артиллерии тогда была «недоработана техника и практика сосредоточения массированного огня», а для КВО – из приказа комвойсками округа № 0100 от 22 июня 1937 г., констатировавшего, что в артиллерии «слаба подготовка по управлению огнем»155. А неудовлетворительную выучку штабов и артдивизионов и артполков ОКДВА отчет штаба этой армии от 18 мая 1937 г. признал прямо!

В конце 40-го тактическая выучка комсостава советской артиллерии была «недостаточной», но, как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», тактическая выучка советских «артиллерийских командиров всех степеней» была слабой и в 36-м (когда, в частности, «тактическая работа командиров дивизионов совместно с пехотой» была «совершенно недостаточной», штабы начальников артиллерии стрелковых дивизий – «слабы», а использование старшими артиллерийскими начальниками артиллерии РГК – не отработано)156. В ОКДВА, согласно составленным в апреле 1937 г. в штабе ОКДВА или аппарате ее начарта «Материалам по боевой подготовке артиллерии», тактическую выучку командиров-артиллеристов «следовало считать неудовлетворительной» и накануне чистки РККА^157. На первую половину 37-го надо распространить и оценку, данную годовым отчетом БВО от 15 октября 1937 г.: «Командный состав артиллерии в тактическом отношении подготовлен недостаточно»158. Ведь все перечисленные в обоснование этой оценки изъяны (слабая отработка взаимодействия с другими родами войск и сосредоточения огня, плохие наблюдение и разведка) у комсостава артиллерии БВО встречались – как мы видели в главе 1 – еще в 1936-м… Как минимум недостаточной была накануне чистки РККА и тактическая выучка команди-

ров-артиллеристов третьего крупнейшего военного округа (КВО). Ведь, как констатировал приказ комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г., к тому времени они не только отличались «слабой подготовкой по управлению огнем», но и «не отработали» даже и «главнейших вопросов взаимодействия» с другими родами войск…159

К концу 1940 г. командиры артдивизионов ДВФ не умели грамотно решать «тактические задачи для обеспечения пехоты и танков» – но они явно не умели этого делать:

– и в 1936-м – когда комсостав даже тех артчастей ОКДВА, которые отбыли специальный лагерный сбор, в тактической подготовке «больших успехов не добился» (и, в частности, не отработал управление огнем дивизиона);160

– и «дорепрессионной» же весной 1937-го – когда «неудовлетворительной» тактической выучкой отличался весь вообще комсостав дальневосточной артиллерии.

Управление массированным огнем в советской артиллерии явно не было достигнуто и в 35-м, когда даже передовые КВО и БВО доложили Москве (в годовых отчетах КВО от 11 октября и политуправления БВО от 21 октября 1935 г.), что управление огнем артиллерийской группы (которое «есть основа управления огнем массированной артиллерии») отработано у них только «удовлетворительно»161 (с поправкой на особенности источника – скорее всего неудовлетворительно)… Управление массированным огнем артиллерии не было достигнуто и в 36-м. «Практически, – указал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, – этот важный вопрос во всех частях еще не разрешен и не закреплен»…162 В передовом БВО «техника и практика сосредоточения массированного огня» была (как мы показали в главе 6) «недоработана» и к моменту начала массовых репрессий; управлять массированным огнем не могли тогда уметь и в передовом же КВО (в нем, как мы видели, вообще была «слаба подготовка по управлению огнем» артиллерии), и в ОКДВА (где были неудовлетворительно подготовлены органы управления массированным огнем – артиллерийские штабы).

К концу 1940-го советская дивизионная артиллерия была недостаточно инициативна при оказании помощи пехоте, но она явно была такой и в 1936-м (когда провела крайне мало совместных с пехотой тактических учений).

В конце 40-го в советской артиллерии была «совершенно неудовлетворительной» организация разведки, но (как прямо констатировал 9 декабря 1935 г. на Военном совете инспектор артиллерии РККА Н.М. Роговский) точно такой же она была и в 35-м. В передовом БВО артиллерийскую разведку (как мы попытались обосновать выше) плохо организовывали еще и к моменту начала чистки РККА (на тактических учениях 23-го стрелкового корпуса под Мозырем в феврале 1937 г. она подчас и вовсе не проводилась…). Точно так же обстояли тогда дела и в передовом же КВО. В конце 40-го артиллерийская разведка там организовывалась слабо и «не давала целей» командирам батарей – но из приказа комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. мы видим, что «вопросы организации и ведения разведки в процессе боя всеми средствами в условиях незнакомой местности [т. е. в тех условиях, в которых придется действовать на войне. – А.С.]» в этом округе не были отработаны и к началу чистки РККА…163

В конце 1940-го у комсостава советской артиллерии отсутствовали «навыки наблюдения», но и они отсутствовали у него еще и до чистки РККА! Вспомним заявление, сделанное 21 ноября 1937 г. начальником артиллерии РККА Н.Н. Вороновым: «Артиллеристы до сих пор [выделено мной. – А.С.] наблюдать не умеют»…164

Техническая выучка. Она известна нам лишь для ДВФ. «Я должен доложить, – прямо заявил на декабрьском совещании Г.М. Штерн, – об очень поверхностных знаниях материальной части артиллерии и снарядов даже старшим командным составом»165.

Но в «дорепрессионном» 1936-м ситуация здесь была не только не лучше, но едва ли не хуже! «Усвоение матчасти – слабо; знание снарядов и взрывателей – неудовлетворительно; […] уход за матчастью и эксплоатация матчасти – неудовлетворительно», – характеризовал в докладе от 8 ноября 1936 г. «О подготовке артиллерии ОКДВА в 1936 году» дальневосточных командиров-артиллеристов майор В. Нестеров из штаба ОКДВА;166 то же самое этой армии пришлось доложить (в годовом отчете от 30 сентября 1936 г.) и Москве! Не лучше, чем к концу 1940-го, обстояли здесь дела и накануне чистки РККА. «Техническая подготовка ком[андного] состава и в первую очередь знание своей материальной части, – констатировали в апреле 1937-го в «Материалах по боевой подготовке артиллерии» блюхеровские штабисты, – лучше, чем в прошлом году, но еще слабы»167.

В. Командиры инженерных войск

Сведений об их выучке опубликованные источники почти не содержат. Из них известно лишь, что осеннее инспектирование пяти округов и ДВФ выявило «недостаточную грамотность» командиров инженерных частей «в тактическом отношении»168.

Но в ОКДВА (по другим округам сведений у нас нет) тактическая грамотность комсостава инженерных войск была недостаточной и в 35-м (причем устанавливается это не по материалам проверок Москвы, а по годовому отчету самих же «инжвойск» ОКДВА от 8 октября 1935 г., признавшему, что его комсостав недостаточно овладел навыками управления своими подразделениями в условиях маневренного боя и не проявляет гибкости и оперативности в содействии другим родам войск). Показательно также то, что в «дорепрессионном» же 1936-м комсостав единственной освещаемой с этой стороны нашими источниками инженерной части трех крупнейших военных округов – 44-го саперного батальона 44-й стрелковой дивизии КВО – плохо представлял себе тактическое назначение того, что строил!

Г. Командиры войск связи

Проведенные осенью 1940 г. инспекторские смотры войск МВО, ЗОВО, КОВО, ПрибОВО, ОдВО, ЗакВО, СибВО, ЗабВО и ДВФ вскрыли неумение командиров-связистов учитывать в своей деятельности тактическую обстановку, недостаточное умение их организовывать радиосвязь («особенно радиосвязь взаимодействия родов войск») и слабое умение выполнять обязанности специалистов по связи (дежурного по связи, начальника узла связи, начальников направлений связи и др.) в войсковых штабах^169. А проверка ряда штабов и соединений ЗОВО, осуществленная в конце августа – начале сентября 1940 г. С.К. Тимошенко, выявила, что «начальники связи в дивизиях и корпусах вообще не умеют организовывать связь и планировать использование средств связи»170.

Сразу отметим, что сведений о квалификации «предрепрессионных» начальников связи дивизий и корпусов нам обнаружить не удалось. Но то, что тактическая подготовленность комсостава войск связи не достигла еще нужного уровня, начальник Генштаба РККА А.И. Егоров (чей доклад 8 декабря 1935 г. на Военном совете отличался, как мы помним, смягченными формулировками выводов!) отмечал и в 35-м!171 Неумение увязать свою работу с ходом боевых действий, с тактической обстановкой, которым отличались в том году командиры-связисты такой крупной группировки РККА, как ОКДВА, признали даже составители годового отчета войск связи этой последней от 7 октября 1935 г.! Как было показано нами в главах 1 и 3, в крупнейших военных округах тактическая выучка комсостава была слаба и в «дорепрессионных» 1936-м и первой половине 1937-го.

Недостаточное умение командиров-связистов организовывать радиосвязь (и особенно радиосвязь взаимодействия родов войск) в Красной Армии также было налицо и в 35-м, когда, как отмечал 8 декабря 1935 г. на Военном совете А.И. Егоров, не удалось отработать организацию связи в подвижных армейских группах (немыслимую без использования радио). Та же картина была тут и в 36-м: как констатировала директива наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., с началом продвижения войск в ходе боя или операции «связь в большинстве случаев прерывается»172.

Слабая подготовленность дежурных по связи и начальников узлов связи в войсковых штабах также была явью и в 35-м, когда ее признали даже годовые отчеты войск связи ОКДВА, передового (!) КВО от 7 и 11 октября 1935 г. соответственно. Она была характерна для Красной Армии и в 36-м: из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» явствует, что связисты войсковых штабов не могли самостоятельно отличить важные документы от маловажных…

2. ВОЙСКА

А. Пехотинцы

Тактическая выучка. Как дал понять на декабрьском совещании комвойсками ПриВО В.Ф. Герасименко, выучка одиночного бойца советской пехоты к концу 1940-го «не стояла на должной высоте». Командующий 6-й армией КОВО И.Н. Музыченко был более резок: «Мы получаем слабо обученного бойца. […] Боец […] не обучен»173.

Соответственно слабой была тогда и выучка пехотных подразделений. Осенние тактические учения 1940 г. в КОВО, ЗОВО, других приграничных округах и МВО показали, что и одиночный боец, и мелкие подразделения плохо умеют вести ближний бой, преодолевать заграждения, блокировать доты и дзоты, пренебрегают самоокапыванием и маскировкой^174 (в частности, плохо маскировались окопы, отрытые на сентябрьских учениях бойцами 6-й и 13-й стрелковых дивизий ЗОВО). По-видимому, на учениях в ЗОВО, на которых присутствовал начальник Генштаба Красной Армии К.А. Мерецков, было выявлено и неумение бойцов применяться к местности и передвигаться перебежками от укрытия к укрытию. «Боец, – рассказывал Мерецков на декабрьском совещании, – бежит не столько, сколько нужно, а до тех пор, пока [не. – А.С.] почувствует усталость, и он иногда вынужден останавливаться на открытой местности под огнем противника»175.

«Боевые порядки в наступательном бою, – отмечалось в приказе наркома обороны № 15119-с от 27 сентября 1940 г. об итогах августовско-сентябрьской инспекции наркомом войск ЗОВО, – совершенно не отработаны. Наблюдается большая скученность и беспорядочность в движении пехоты, часто последняя наступает толпой […]» (то, что наступающая пехота «часто группируется толпой около танков», бросилось в глаза и сопровождавшему С.К. Тимошенко К.А. Мерецкову). О том, что «пехота еще наступает густым боевым порядком, который приносит в бою очень большие потери», докладывал на декабрьском совещании и комвойсками ДВФ Г.М. Штерн^176.

На осенних тактических учениях в ЗОВО, ПрибОВО, ОдВО, ЗакВО, СибВО, ЗабВО и ДВФ обнаружилось также, что пехота «слабо осуществляет разведку и наблюдение за полем боя»177, а начальник УБП КА В.Н. Курдюмов на декабрьском совещании указал, что войска не умеют не только атаковать укрепрайон, но и оборонять его.

Положение не изменилось и к началу Великой Отечественной. К концу зимнего периода обучения 1940/41 учебного года, констатировалось в приказе наркома обороны № 34678 от 17 мая 1941 г., «боец и отделение [в зимний период сколачивались именно эти подразделения. – А.С.] не научены искусно действовать в полевых условиях»178.

Однако выучка одиночного бойца-пехотинца в Красной Армии, как мы показали в главе 6, была слаба и в 35-м (когда этот боец «оказывался неумелым в боевых действиях»179). «Слабая подготовка одиночного бойца» советской пехоты прямо констатировалась и в 36-м (в директиве наркома обороны от 17 мая 1936 г.), и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го (вновь процитируем директивное письмо А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.: «Одиночный боец в своей подготовке не имеет твердых навыков в перебежках, переползаниях, в выборе места для стрельбы, наблюдения и проч. Особенно слабы маскировка и самоокапывание»)180.

То, что из-за слабой одиночной выучки бойца в Красной Армии «тактически подготовлены слабо» и пехотные подразделения – отделение, взвод и рота – также констатировалось (помполитом 3-го стрелкового корпуса МВО Т.К. Говорухиным) и в 1935-м; то, что не только «бойцы одиночные», но и «отделения и взводы недоучены», начальнику УБП РККА А.И. Седякину бросилось в глаза и в 1936-м – на знаменитых Белорусских и менее известных Полесских маневрах. «Тактическая выучка войск, особенно бойца, отделения, взвода, машины, танкового взвода, роты не удовлетворяет меня», – докладывал он 11 сентября 1936 г. К.Е. Ворошилову свои впечатления от Белорусских маневров…181 К маю 1941-го отделение в пехоте не было «научено искусно действовать в полевых условиях» – но в передовом КВО так было и весной 1936-го: 5 мая того года политуправление округа призналось перед Москвой, что в действиях стрелковых отделений на полевых занятиях «нет достаточной маскировки, подвижности и сноровки»182. В двух крупнейших военных округах – БВО и ОКДВА – так было и накануне чистки РККА. Осуществлявшаяся в начале учебного года подготовка отделения и взвода, читаем мы в годовом отчете БВО от 15 октября 1937 г., «не доведена до конца и имеет ряд недочетов», а начальник штаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков в мае 1937 г. констатировал «недостаточную подготовку» «мелких подразделений»…183

Осенью 1940-го советские пехотинцы плохо умели вести ближний бой – но они плохо умели это делать и в 1936-м. Ведь то, что «вопросы ближнего боя находятся» у них «лишь в стадии освоения», что их пехота имеет лишь «слабые навыки ближнего боя», вынуждены были тогда признать даже стремившиеся втереть Москве очки составители годовых отчетов двух крупнейших округов – КВО и ОКДВА (соответственно от 4 октября и 30 сентября 1936 г.)184. А в передовом (!) БВО атакующая пехота демонстрировала вместо ближнего боя «огульное, мало осознаваемое по тактическому своему смыслу, движение вперед» даже на пресловутых Белорусских маневрах 1936 г. (прямое свидетельство относится лишь ко 2-й стрелковой дивизии, но «подготовка дивизий» в БВО «отличалась» тогда «большой равномерностью», а в обеих его стрелковых дивизиях, по которым сохранились сведения о тактической выучке бойцов за предыдущий, 1935 год – 27-й и 43-й, – «распоясывание» «вместо ближнего боя» бытовало еще и тогда^185). Как показали в октябре 1936 г. большие тактические учения под Полоцком, пехотинцы БВО плохо умели тогда вести ближний бой и в обороне…

В ОКДВА (сведений по КВО и БВО не сохранилось) «совершенное отсутствие» у пехотинцев «навыков и практических сноровок в искусстве ведения ближнего боя» констатировалось еще и перед самым началом массовых репрессий – в отчете штаба Особой Дальневосточной от 18 мая 1937 г.186.

Осенью 1940-го советская пехота неумело преодолевала заграждения, но в 43-й стрелковой дивизии БВО так было и в октябре 1936-го, на больших тактических учениях под Полоцком. А пехотинцы ОКДВА в 1935-м плохо умели преодолевать даже препятствия полевого городка (не то что настоящего укрепрайона)…

Осенью 1940-го советские пехотинцы неумело блокировали доты и дзоты, но бойцы 5-й и 43-й стрелковых дивизий БВО, штурмовавшие в октябре 1936-го на учениях Полоцкий укрепрайон, вообще не умели их блокировать и в открытую ломились на амбразуры!

Осенью 1940-го советские пехотинцы пренебрегали самоокапыванием и маскировкой, но о том, что «маскировка и лопата во время наступления нередко применяется слабо», А.И. Егоров докладывал Военному совету еще 8 декабря 1935 г.187 (что стояло за словом «нередко» – это видно из того, что «лопатой во время наступления» пренебрегали тогда даже на «образцово-показательных» Киевских маневрах – и не где-нибудь, а в «ударной» 24-й стрелковой дивизии! А плохое умение маскироваться весной 1935-го было зафиксировано в 4 из 6 стрелковых дивизий УВО/КВО, БВО и ОКДВА, материалы проверок тактической выучки которых в этот период сохранились, а осенью – в 2 из 3 проверенных тогда УБП РККА стрелковых дивизий БВО и в обоих стрелковых соединениях ОКДВА, от которых сохранились отчеты за 1935 год…).

В пехоте передового (!) КВО «достаточной маскировки» не было (см. выше) и весной «дорепрессионного» 1936-го (по крайней мере, в выведенном тогда на Полесские маневры 15-м стрелковом корпусе) и в конце августа. В БВО тогда плохо маскировались бойцы 3 из 5, а в ОКДВА – 4 из 7 стрелковых дивизий, материалы проверок тактической выучки которых в 1936 г. сохранились (во всех трех «белорусских» они не желали еще и окапываться…). Выше мы уже привели цитату из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., свидетельствующего, что «маскировка и самоокапывание» в пехоте Красной Армии были «особенно слабы» и к началу ее чистки.

Осенью 1940-го пехотинцы ЗОВО не умели передвигаться, применяясь к местности, перебежками, но так же было и весной 1935-го, когда это неумение зафиксировали в обеих стрелковых дивизиях БВО (будущего ЗОВО), материалы проверок тогдашней тактической выучки которых сохранились (в 27-й и 37-й). В двух из трех проверенных тогда УБП РККА стрелковых дивизий БВО (во 2-й и 33-й) этим искусством не владели и к июлю «дорепрессионного» 1936-го.

Осенью 1940-го в ЗОВО и ДВФ отмечалась скученность боевых порядков наступающей пехоты, но она отмечалась в БВО и ОКДВА и в 1936-м (соответственно в 3 из 5 и в 3 из 7 их стрелковых дивизий, по которым сохранились материалы проверок тактической выучки за тот год). На мартовских маневрах этого года в Приморье «большая скученность боевых порядков» была зафиксирована и в частях трех других дальневосточных дивизий, а на сентябрьских Белорусских «толпами из отделений» вместо разреженных цепей атаковала даже «ударная» 2-я стрелковая дивизия (так же, видимо, атаковали и прочие: ведь выучка дивизий БВО отличалась тогда «большой равномерностью»)188. «Недостаточная подготовка» одиночного бойца и мелких подразделений и в БВО и в ОКДВА отмечалась, как мы видели, и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го – а значит, боевые порядки атакующей пехоты должны были быть там скученными еще и перед самым началом чистки РККА…

Осенью 1940-го советские пехотинцы (и в том числе в ЗОВО и в ДВФ) «слабо» умели вести разведку и наблюдать за полем боя – но в Приморской группе ОКДВА (будущей 1-й Краснознаменной армии ДВФ), а также, по крайней мере, в одной из трех стрелковых дивизий Приамурской группы (будущей 2-й Краснознаменной армии ДВФ) они «слабо» делали это и в 1935-м! «Незакрепленностью навыков в ведении разведки» бойцы-пехотинцы ОКДВА (как вынужден был признать даже годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г.) отличались и в 36-м^189. Из восьми стрелковых дивизий БВО/ЗОВО, о тактической выучке пехотинцев которых в 1936 г. что-либо известно, в двух (2-й и 43-й) разведку вести не умели, а еще в двух – отличавшихся безынициативностью бойцов (33-й и 37-й) – должны были не уметь. Наблюдение же пехотинцы БВО, как явствует из годового отчета этого округа от 15 октября 1937 г., «слабо отработали» еще и перед началом чистки РККА…190 Судя по тому, что с наблюдением (см. выше все ту же цитату из письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.) тогда было плохо во всей РККА, «слабо отработано» оно было и у пехотинцев ОКДВА; в ряде соединений этой армии весной 1937-го жаловались и на неумение бойцов вести разведку…

Неумение бойцов-пехотинцев действовать при обороне укрепленного района также проявлялось не только осенью 1940-го, но и осенью 1936-го, когда пехотинцы 27-й стрелковой дивизии БВО, оборонявшие в ходе больших тактических учений под Полоцком Полоцкий укрепрайон, плохо умели вести ближний бой в обороне.

Огневая выучка. Начальник Генштаба Красной Армии К.А. Мерецков на декабрьском совещании оценил ее как «плохую». Только пехота МВО за стрельбу из всех видов стрелкового оружия имела тогда «хорошо», да в ДВФ 47 из 64 проверенных частей получили «положительную оценку» (части и подразделения 1-й Краснознаменной армии ДВФ, отметил Мерецков, «уверенно стреляют из винтовок и станковых пулеметов»). Зато в ПриВО из 15 проверенных по огневой подготовке частей на «неуд» отстрелялись 9, в Уральском военном округе (УрВО) – 15 из 18, в ЛВО – 25 из 30, в ЗОВО – 51 из 54!191

Конечно, всем полученным в 1940-м оценкам по огневой подготовке безоговорочно верить нельзя: по крайней мере, многие из «положительных», как и раньше, могли быть получены только благодаря очковтирательству при организации стрельб и/или фальсификации их результатов заинтересованными инстанциями. Но даже если предположить, что хорошие результаты, показанные в 1940-м пехотой МВО и ДВФ, завышены, то ухудшения по сравнению с «предрепрессионным» периодом все равно не получится! Ведь в 1935-м огневая подготовка пехоты МВО была, по оценке 2-го отдела Генштаба РККА, не на отличном и даже не на хорошем, а на «элементарном» уровне!192 Из заявления, сделанного 21 ноября 1937 г. на Военном совете комвойсками МВО Маршалом Советского Союза С.М. Буденным (о том, что в большинстве частей округа огневая выучка «продолжает оставаться [выделено мной. – А.С.] на весьма низком уровне»193) явствует, что точно такой же она была и в 1936-м, и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го… В предшественнице ДВФ – ОКДВА – огневая выучка бойца-пехотинца на протяжении всего «предрепрессионного» периода также была неудовлетворительной…

В 1940-м бойцы 1-й Краснознаменной армии ДВФ «уверенно стреляли из винтовок и станковых пулеметов», а вот в «дорепрессионном» 1935-м (как признали даже составители отчета ОКДВА за тот год) настоящего автоматизма в действиях с оружием пехотинцы-дальневосточники не добились. Что «основная масса бойцов в огневом отношении отработана совершенно неудовлетворительно», штабу ОКДВА пришлось констатировать и в конце «дорепрессионного» 1936-го^194. О какой «уверенной стрельбе из станковых пулеметов» могла тогда идти речь, если в проверенных в мае 1936-го учебных (!) батальонах, представлявших пять из десяти стрелковых дивизий Примгруппы ОКДВА (будущей 1-й армии ДВФ) станковые пулеметчики плохо умели даже подготовить «максим» к стрельбе (не говоря уже о нахождении и устранении задержек), если в учебных батальонах шестой дивизии этого не умели еще и в октябре, а в проверенном в августе линейном батальоне седьмой дивизии не могли даже толком заряжать и наводить пулемет?

А о какой «уверенной стрельбе из винтовок и станковых пулеметов» могла идти речь в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го, если даже майские и июньские проверки показали штабу ОКДВА, что «основные практические навыки при стрельбе из оружия красноармейцами усваиваются нетвердо, поверхностно»?195

В ЗОВО в 1940-м 94,4 % проверенных стрелковых частей стреляли на «неуд», но немногим лучше были и результаты, показанные пехотой БВО (будущего ЗОВО) в «предрепрессионном» мае 1937-го, когда за стрельбу из винтовки «неуд» получили 64,2 % стрелковых полков округа, за стрельбу из ручного пулемета – 88,1 %, за стрельбу из станкового – 92,9 %196 (часть, неудовлетворительно стрелявшая из двух видов стрелкового оружия из трех, и общую оценку по огневой подготовке получала неудовлетворительную). Впрочем, как мы показали в главе 1, крайне низкой огневая выучка пехоты БВО была на протяжении всего «предрепрессионного» периода.

Огневая выучка пехоты Красной Армии в целом в 1940-м была «плохой», но разве не плохой она была и в «дорепрессионном» 1935-м, когда в 4 военных округах из 10, по которым есть соответствующие сведения (Московском, Северо-Кавказском, Приволжском и Сибирском), она, по оценке 2-го отдела Генштаба РККА, находилась «на элементарном уровне»197, а еще как минимум в трех (КВО, БВО и ОКДВА) была, как показано нами в главе 1, либо неудовлетворительной, либо приближавшейся к таковой?

Разве не плохой она была и в «дорепрессионном» же 1936-м, когда боевые стрельбы подразделений проводились в обстановке, не имеющей с реальным боем ничего общего, а индивидуальная стрелковая выучка советских пехотинцев, как показывают материалы трех крупнейших военных округов (КВО, БВО и ОКДВА), явно не дотягивала до выставленной ей в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» удовлетворительной оценки?

Разве не плохой она была еще и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го, когда в трех крупнейших и в трех следующих за ними по численности войск (МВО, ЛВО и ХВО) военных округах она была (как было показано нами в главе 1) «на низком» или «весьма низком» уровне?

Б. Танкисты

Тактическая выучка. Осенние учения, отметил на декабрьском совещании К.А. Мерецков, показали «удовлетворительную тактическую подготовку танковых подразделений»198. Однако в следующей своей фразе начальник Генштаба Красной Армии признал то, что никак не вязалось с подобной оценкой (но что тем не менее констатировалось и в приказе наркома обороны № 0306 от 6 ноября 1940 г. об итогах инспектирования пяти округов и ДВФ, и в докладе, сделанном на декабрьском совещании начальником ГАБТУ КА Я.Н. Федоренко), – что танковые подразделения плохо умеют взаимодействовать с пехотными. «Основной недочет в действиях танков, – указал Мерецков, – заключается в том, что они недружно предшествуют пехоте: часть танков отстает во время атаки, а другие далеко отрываются вперед, вследствие чего взаимодействия танков с пехотой на поле боя не получается»199.

Второй крупнейший изъян в тактической выучке членов танковых экипажей (отмеченный и в ноябрьском приказе № 0306, и в декабрьском докладе Я.Н. Федоренко) заключался в неумении их ориентироваться на местности и наблюдать за полем боя – а следовательно, и вести разведку. «Пустишь танк в разведку, – живописал начальник ГАБТУ КА, – он пройдет вокруг леса, болота, экипаж выйдет и не знает, где юг, где север»…200 О том, что у него «очень слаба» «танковая разведка», доложил на декабрьском совещании и комвойсками ДВФ Г.М. Штерн^201.

Однако не более чем удовлетворительной тактическая выучка танковых подразделений в Красной Армии была и в 1935-м, когда хорошие результаты на учениях показывали лишь подразделения, действовавшие (ради экономии моторесурсов) «с обозначенной материальной частью», т. е. в уменьшенном в 3–4 раза против штатного составе («Подъем частей в целом, – справедливо указывалось в годовом отчете автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г., – несомненно, даст некоторое снижение показателей сколоченности […]»202).

Не более чем удовлетворительной тактическая выучка советских танковых подразделений была и в 1936-м. Ведь в одном из трех крупнейших советских военных округов (ОКДВА) она была тогда удовлетворительной (оценки, полученные осенью 36-го за тактическую подготовку 80 % дальневосточных танковых частей, примерно в равных долях распределились между «хорошо», «удовлетворительно» и «неудом»203), а в двух других (КВО и БВО) – в которых, между прочим, состояло больше половины всех танков РККА – неудовлетворительной. («Тактическая выучка […] машины, танкового взвода, роты не удовлетворяет меня», – отметил, пронаблюдав за Белорусскими маневрами 1936 г., начальник УБП РККА А.И. Седякин; по меньшей мере в трети отдельных танковых батальонов стрелковых дивизий БВО – в тех четырех, которые передали по роте в 4-ю мехбригаду, – она была «слабой» и по определению самих белорусских танкистов;204 на Полесских и Шепетовских маневрах КВО боевые порядки атакующих танков расстраивались точно так же, как и на Белорусских; подразделения мехбригад, выведенных на Шепетовские маневры, плохо, как дал понять сам комвойсками КВО командарм 1-го ранга И.Э. Якир, умели действовать в ближнем бою; вся вообще боевая выучка 45-го механизированного корпуса КВО в июле 1936-го была оценена как неудовлетворительная…)

Не более чем удовлетворительной тактическая выучка советских танковых подразделений была и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го, когда (как констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.) в танковых частях не были сколочены даже взводы (а в таких крупнейших военных округах, как БВО и ОКДВА, – даже и экипажи!).

Умение танковых подразделений взаимодействовать с пехотными было слабым не только в конце 1940-го, но и весной 1935-го – когда даже у подразделений отдельного танкового батальона «ударной» 44-й стрелковой дивизии КВО и танкетного батальона ее 132-го стрелкового полка этой дивизии (предназначавшихся именно и только для поддержки пехоты!) было зафиксировано «полное отсутствие представлений по вопросам общевойскового боя…205

Умение советских танковых подразделений взаимодействовать с пехотными было слабым и в 1936-м, когда даже на знаменитых Белорусских маневрах машины отдельного танкового батальона «ударной» 2-й стрелковой дивизии БВО (в точности как и на учениях 1940 г.) «отставали от пехоты хронически», а участвовавшие в Полесских маневрах танковые батальоны 7-й, 46-й и 60-й стрелковых дивизий передового (!) КВО взаимодействию с пехотой обучены вообще не были!206

Согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. (подтверждаемому здесь, в частности, документами КВО и ОКДВА), взаимодействие с другими родами войск советские танкисты не отработали и к началу чистки РККА.

Навыки наблюдения из танка, как констатировал 8 декабря 1935 г. на Военном совете тот же А.И. Егоров (и как подтверждают годовые отчеты КВО и автобронетанковых войск ОКДВА от 11 и 19 октября 1935 г. соответственно), у танкистов Красной Армии были слабы и в 35-м. «Из рук вон плохими», как отмечал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, они были и в 36-м^207. «Посредники при танковых частях жаловались, что молодой танковый командир очень плохо наблюдает из танка», – подчеркнул на разборе сентябрьских Шепетовских маневров и комвойсками КВО И.Э. Якир^208. И не только молодой – начальник штаба 3-го танкового батальона 17-й механизированной бригады «красных» старший лейтенант Коломеец подвел две свои роты на 200 метров к «синим» Т-26 и только тогда заметил эти последние (которые в реальном бою уже давно расстреляли бы не один из его БТ-7 – и прежде всего выделявшийся похожей на лосиные рога поручневой антенной танк самого начштаба). В другой раз 17-я мехбригада, имея задачу атаковать 15-ю, атаковала по пустому месту – командиры ее БТ-7 так и не заметили «синие» Т-26. Такой же удар в пустоту нанес 13 сентября 1936 г. и 2-й танковый батальон 15-й мехбригады: командиры его Т-26 не видели, где находятся те, кого они должны атаковать, эскадроны 2-й кавдивизии «красных»… Наконец, из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. (подтверждаемого здесь, в частности, документами БВО и ОКДВА) видно, что наблюдение из танка советские танкисты не отработали и перед началом чистки РККА.

Неумение танкистов ориентироваться на местности в БВО – в котором состояло около четверти всех танков РККА! – было обычным явлением и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. А в 1936-м (по крайней мере, в 2 из 7 его танковых соединений – в 1-й тяжелой танковой и 5-й механизированной бригадах) танкисты этого округа не могли ориентироваться на пересеченной местности даже на тщательно отрепетированных Белорусских маневрах!

Неумение танкистов вести разведку в Красной Армии проявлялось и в сентябре 1935-го (на маневрах в Приморской группе ОКДВА), и в сентябре 1936-го (на знаменитых Белорусских маневрах)… Как констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. (подтверждаемом здесь, в частности, приказом командующего ОКДВА об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года), неотработанность действий в разведке для советских танкистов была характерна еще и перед самым началом чистки РККА… (Как видим, у танкистов-дальневосточников разведка тоже была «очень слаба» не только в 1940-м, когда на это жаловался комвойсками ДВФ, но еще и до массовых репрессий.)

Огневая выучка. Осенние проверки 1940 г., осуществлявшиеся и окружным командованием, и Москвой, показали, что в большинстве танковых соединений танкисты стреляют на «хорошо» и «отлично», но в 20 % соединений и частей индивидуальная стрелковая выучка оказалась плохой. Кроме того, в танковых войсках Красной Армии совсем не были отработаны боевые стрельбы в составе подразделений^209.

Но даже если результаты индивидуальных танковых стрельб осени 1940-го завышены, они все равно не окажутся ниже тех, что были показаны в «дорепрессионном» 1935-м, когда (как признал 8 декабря 1935 г. на Военном совете сам начальник Генштаба РККА), даже заранее зная, какие и где покажутся перед ними мишени, танкисты Красной Армии не смогли получить оценку выше «вполне удовлетворительно»210. О многом говорят здесь и годовые отчеты КВО и политуправления БВО (от 11 и 21 октября 1935 г. соответственно). Всячески расхваливая выучку своих танкистов, об их успехах в огневой подготовке эти отчеты почему-то молчат…

Не выше, чем в 1940-м, результаты индивидуальных танковых стрельб должны были быть и в «дорепрессионном» 1936-м – когда в одном из трех крупнейших военных округов (КВО) они оказались неудовлетворительными даже согласно его собственному годовому отчету (из пулемета, признали его составители, танкисты КВО стреляют лишь на «удовлетворительно», а из пушки – еще «слабее»…211), а в другом (ОКДВА) танковые части получили по огневой подготовке лишь «удовлетворительно»…

Не выше, чем в 1940-м, результаты индивидуальных танковых стрельб должны были быть и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го, когда у танкистов КВО огневая подготовка была, по словам приказа комвойсками округа № 0100 от 22 июня 1937 г., «на низком уровне»212, а почти во всех освещаемых источниками тогдашних танковых частях БВО результаты стрельб были тоже неудовлетворительными.

Боевые стрельбы в составе подразделений танкисты Красной Армии тоже не отработали не только в 1940-м, но и (как явствует из директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.) перед началом чистки РККА.

Техническая выучка. «Отмечается, – докладывал на декабрьском совещании К.А. Мерецков, – вполне удовлетворительная подготовка водительского состава к вождению в горно-лесистых и болотистых условиях местности»213.

Если эта оценка не основывалась на результатах, показанных отдельными, специально натасканными экипажами, то по сравнению с «предрепрессионным» периодом вообще был налицо явный прогресс! Ведь летом 1935-го водить танк в горно-лесисто-болотистой местности не умели даже в Приморской группе ОКДВА (которой именно в такой местности и предстояло воевать!), а осенью и в Примгруппе, и в БВО с его лесистым ландшафтом уверенно вести машину через лес могло лишь абсолютное меньшинство механиков-водителей – те, чьи машины только и выводились тогда на тактические учения… Во всех танковых частях и соединениях ОКДВА, по которым сохранилась соответствующая информация (2-й и 23-й механизированных бригадах и отдельных танковых батальонах 40-й, 59-й и 66-й стрелковых дивизий), вождением в горно-лесистой местности большинство «мехводителей» не овладело и в «дорепрессионном» же 1936-м. А на тактических учениях, устроенных в июне 1937 г. новыми комвойсками КВО И.Ф. Федько, выяснилось, что «мехводители» этого округа и к началу чистки РККА были «не натренированы, не научены ходить в условиях лесистой местности», что они вообще «ходят только по ровному месту, а если местность чуть усложняется, препятствия берут с большим трудом». Конечно, уточнял 4 августа 1937 г. на совещании политработников РККА вновь назначенный членом Военного совета КВО корпусной комиссар Е.А. Щаденко, «нам показали образцы спортсменов такие [так в документе. – А.С.], которые перепрыгивали болотные препятствия неплохо, но когда часть целую приняли, то оказалось, что она не подготовлена»214. (Напомним, что в этих трех округах – КВО, БВО и ОКДВА – находилась бо́льшая часть всех танков Красной Армии.) Впрочем, что говорить об умении преодолевать лес и болота, если, согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., вождением танкисты не только в КВО, но и во всей тогдашней РККА вообще «овладели только по ровной и слегка пересеченной местности»!215

В. Артиллеристы

В части выучки одиночного бойца-артиллериста осенью 1940-го вызывали нарекания лишь артиллерийские разведчики (с их, как отметил начарт ДВФ Н.А. Клич, «ненатренированностью в своем деле») и наблюдатели (не знавшие «демаскирующих признаков боевых объектов» и не имевшие «навыков наблюдения»). По крайней мере, в ДВФ «особенно слабым» было тогда и умение личного состава оборудовать огневые позиции в инженерном отношении и маскировать их^216.

Что касается выучки артиллерийских подразделений, то осеннее инспектирование ПрибОВО, ОдВО, ЗакВО, СибВО, ЗабВО и ДВФ выявило, что в их артиллерии слабо сколочены дивизионы (а также и полки). А вот артиллерия 99-й стрелковой дивизии КОВО и 123-й – ЛВО на сентябрьских тактических учениях продемонстрировала «высокую организованность и слаженность» орудийных расчетов, позволившую развить хороший темп огня^217.

О степени выучки «дорепрессионных» артиллерийских разведчиков сведений найти не удалось, но артиллерийские наблюдатели, как следует из выступления начальника артиллерии РККА комкора Н.Н. Воронова на Военном совете 22 ноября 1937 г., были плохо подготовлены и до чистки РККА.

Пренебрежение окапыванием орудий в артиллерии ОКДВА (будущего ДВФ) было, по словам начарта этой армии В.Н. Козловского, «общим явлением» и в 1935-м;218 маскировка же, как выявилось на состязаниях батарей полковой и дивизионной артиллерии Приморской группы ОКДВА в марте 1937 г., была повсеместно слаба и в последние перед началом чистки РККА месяцы.

Что касается сколоченности дивизионов и артполков, то показательно, что оба освещаемых источниками с этой стороны «предрепрессионных» дивизиона БВО (из состава 33-го, в 1940 г. оказавшегося, кстати, в составе упомянутого выше ПрибОВО, и 37-го артполков) были в 1936 г. не сколочены (для дивизиона 37-го полка это устанавливается по неумению его штаба управлять подразделением в боевой обстановке)… В ОКДВА осенью 1936-го две трети дивизионов – те, что занимались не боевой подготовкой, а строительством, «как подготовленные боевые подразделения» вообще «не существовали»!219

123-я стрелковая дивизия была сформирована только в 1939 г., а об уровне подготовленности «дорепрессионных» орудийных расчетов 99-й стрелковой (и каких бы то ни было других соединений Киевского округа) информации не сохранилось.

Г. Саперы

Осеннее инспектирование пяти округов и ДВФ показало, что выучка их инженерных частей – «посредственная» и что «в лучшую сторону по подготовке выделяются корпусные саперные батальоны»220. Конкретизируя на декабрьском совещании эту общую оценку, комвойсками ДВФ Г.М. Штерн указал, что его саперы достигли «значительных успехов» в деле инженерного обеспечения обороны, но «свои важнейшие задачи в наступательном бою» выполнять «не умеют»221. Подобная ситуация была, видимо, характерна и для инженерных войск других округов; так, в приказе наркома обороны № 15119-с от 27 сентября 1940 г. отмечалось, что саперные части ЗОВО, оборудовавшие для сентябрьских учений предполье оборонительной полосы, «во всех случаях заслуживают положительную оценку», а вот понтонные части «работают еще плохо. Мосты наводят очень медленно»222.

Но в ОКДВА/ДВФ (сведений по другим округам обнаружить не удалось) выучка частей инженерных войск была не более чем посредственной и в 35-м (хотя бы из-за признанной годовым отчетом самих же «инжвойск» ОКДВА от 8 октября 1935 г. «недостаточности полевой выучки»223 и слабого овладения саперным делом). А в «дорепрессионном» 36-м и в ОКДВА, и в одном из двух саперных батальонов КВО и БВО, выучку которых оценивают сохранившиеся источники (в отдельном саперном батальоне 44-й стрелковой дивизии КВО), эта выучка была оценена даже не как посредственная, а как неудовлетворительная! В КВО (сведений по БВО и ОКДВА нет) она была в лучшем случае посредственной и к моменту начала чистки РККА: раздел «Тактика инженерных войск», констатировалось в приказе комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г., «в инженерных войсках не пройден»…224

В 1940-м саперы ДВФ освоили инженерное оборудование обороны – а вот в «дорепрессионном» 1935-м бо́льшая их часть (входившая в состав Примгруппы ОКДВА) службу заграждений, по признанию годового отчета самих же «инжвойск» ОКДВА, отработала слабо. А в «дорепрессионном» 1936-м снизился и этот невысокий уровень: как констатировала составленная в штабе армии «Краткая характеристика результатов боевой подготовки войск ОКДВА […] за 8 1/2 месяцев 1936 г.», «общее состояние подготовки инженерных войск» – «неудовлетворительное»…225

В 1940-м саперы ДВФ не умели выполнять «свои важнейшие задачи в наступательном бою», но с такой из этих задач, как наведение мостовых переправ, они (как вынуждены были доложить Москве даже составители годового отчета ОКДВА от 11 октября 1935 г.) не справлялись и в 35-м. А часть их (саперы Приамурской группы ОКДВА) не умела решать и другую задачу инженерного обеспечения наступления – прокладку колонных путей и дорог в горно-лесистой местности… В «дорепрессионном» 1936-м переправочное дело в саперных частях ОКДВА, как значится в упомянутой в предыдущем абзаце «Краткой характеристике…», стали знать еще хуже!

Осенью 1940-го саперы ЗОВО хорошо справлялись с устройством заграждений, а вот в единственной саперной части «дорепрессионного» БВО/ЗОВО, о выучке которой сохранились хоть какие-то сведения, – отдельном саперном батальоне 37-й стрелковой дивизии это дело, даже по словам годового отчета самой дивизии от 1 октября 1936 г., освоили лишь на «удовлетворительно»…

Д. Связисты

Из приказа наркома обороны № 0360 от 20 декабря 1940 г., констатировавшего, что, согласно результатам осеннего инспектирования военных округов, «подготовка частей связи может быть признана удовлетворительной только в части индивидуальной подготовки некоторых категорий специалистов», можно понять, что выучка указанных частей была тогда неудовлетворительной. Впрочем, говоря о рядовом составе, приказ отметил лишь «недостаточность» у связистов практических навыков в работе в сложных метеоусловиях и ночью, в определении и устранении повреждений в телефонных и телеграфных аппаратах и на линиях, слабую подготовленность телеграфистов и телефонистов, обслуживающих определенные типы аппаратуры и телефонных станций и плохую работу телеграфистов-линейщиков («линии строятся плохо и небрежно»)226. В.А. Анфилов указывает также на то, что перед началом войны «личный состав частей связи был недостаточно подготовлен к эксплуатации радиосредств»227.

«Дорепрессионное» положение дел с большинством упомянутых в приказе № 0360 аспектов выучки связистов имеющимися у нас источниками не освещается, но выучка частей связи только с натяжкой могла быть признана удовлетворительной и тогда, хотя бы из-за повсеместного и значительного – упомянутого даже в приказе наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. об итогах 1935/36 учебного года и в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года – искажения связистами передаваемой информации.

В ОКДВА (сведений по другим округам у нас практически нет) телеграфисты-линейщики в мае «дорепрессионного» 1936-го в целом (как показали проверки в ряде частей) были подготовлены на «хорошо», но уже осенью того же года их выучка была не лучше, чем в 1940-м: прокладывавшиеся ими проводные линии устойчивой связи, как правило, не обеспечивали. Судя по документам соединений Особой Дальневосточной, не лучше работали они и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го…

В начале 1941 г. советские радисты были «недостаточно подготовлены к эксплуатации радиосредств», но и в 1935-м даже в передовом КВО радиостанции содержались так, что не были постоянно готовы к работе, а в передовом БВО – так, что 45 % полковых раций к концу года требовали ремонта^228. А в «дорепрессионном» 1936-м в КВО матчасть радиоаппаратуры плохо знали даже в элитной 44-й стрелковой дивизии и в той единственной части связи этого округа (отдельном батальоне связи 15-го стрелкового корпуса), от которого сохранились такие правдивые источники, как протоколы комсомольских собраний… В двух из трех проверенных в 1936-м УБП РККА частей связи БВО (отдельных батальонов связи 16-го стрелкового корпуса и 2-й и 81-й стрелковых дивизий) радисты либо плохо знали устройство радиостанции, либо слабо владели техникой передачи. И только в третьем крупнейшем округе – ОКДВА – знание радиостанции и навыки работы на ней оценивались тогда в целом на «удовлетворительно». Впрочем, единственная проверка выучки радистов ОКДВА, материалы которой сохранились, осуществленная в марте 1937 г. в подразделениях связи 69-го артполка 69-й стрелковой дивизии, показала, что батарейные радисты не только не знают материальную часть радиостанции, но и не в состоянии ее настроить… А в КВО и БВО накануне чистки РККА умение эксплуатировать радиосредства, как отмечалось в приказе комвойсками КВО И.Э. Якира № 051 от 7 апреля 1937 г. и как явствует из столь же плохого, как и в КВО, содержания радиоаппаратуры связистами БВО, было откровенно неудовлетворительным (т. е., возможно, даже хуже, чем в начале 1941-го).

* * *

Как видим, и в последние перед началом Великой Отечественной месяцы боевая выучка Красной Армии была не хуже, чем до репрессий 1937–1938 гг. В некоторых аспектах – даже лучше!

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). М., 1994. С. 224–225.

2 Там же. С. 194.

3 Там же. Т. 12 (1). М., 1993. С. 82, 16. То, что Мерецков, говоривший вообще-то об августовских и сентябрьских смотровых учениях в целом, имел в виду именно учение в 6-й стрелковой дивизии, явствует из того, что описанный им случай имел место при преодолении предполья оборонительной полосы, а преодоление предполья в августе – сентябре отрабатывалось именно на учении 6-й дивизии (за которым Мерецков к тому же наблюдал лично).

4 Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 40.

5 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.

6 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 61 об.

7 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 40.

8 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12.

9 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 589. Л. 176.

10 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

11 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 117.

12 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 56–55 (листы дела пронумерованы по убывающей), 39; Ф. 37464. оп.1. Д. 11. Л. 63.

13 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

14 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 575. Л. 69.

15 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 166.

16 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 122 об., 249 об., 61 об.

17 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 116.

18 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 12; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 4. Л. 52.

19 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 51.

20 См.: Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 31, 58.

21 Там же. С. 35.

22 Там же. Т. 13 (2–1). С. 194.

23 Там же.

24 Там же. С. 224–225.

25 Там же. Т. 12 (1). С. 368.

26 Там же. С. 41.

27 Там же. Т. 13 (2–1). С. 271.

28 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

29 Там же. Оп. 36. Д. 4227. Л. 32–33.

30 Там же. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

31 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

32 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 13. Л. 18 об.

33 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

34 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1049. Л. 105.

36 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 204. Л. 58.

37 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

38 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 89 об. (первый из двух листов этого дела, имеющих номер 89).

39 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

40 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 16.

41 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361.

42 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11 и об.

43 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 151–152.

44 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 24 об. – 25.

45 Там же. Д. 574. Л. 103.

46 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 374.

47 Там же. Л. 389.

48 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.

49 Там же. Д. 213. Л. 56, 58.

50 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 221; РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 151–152; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 87 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

51 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 35.

52 Там же. Т. 13 (2–1). С. 194.

53 Там же. Т. 12 (1). С. 83. В стенограмме доклада Штерна 31-я кавдивизия ошибочно названа 3-й.

54 Там же. Т. 13 (2–1). С. 225.

55 Там же. Т. 12 (1). С. 49.

56 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361.

57 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12 об.

58 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 36. Л. 18.

59 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 406, 40, 43; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 20, 135, 136.

60 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 1460. Л. 230 об.; Д. 583. Л. 9; Д. 575. Л. 128.

61 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

62 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26 об.

63 Там же. Д. 573. Л. 11; Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 82–83.

64 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 587. Л. 21, 50; Д. 582. Л. 2; Д. 575. Л. 130; Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 249 об.

65 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 93.

66 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 30.

67 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 43.

68 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 156, 169.

69 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38.

70 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 142; Ф. 9. Оп. 29. Д. 268. Л. 133.

71 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 362.

72 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 8.

73 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 12, 11.

74 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 67; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 6.

75 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 60.

76 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 362, 40.

77 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 214. Л. 55; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 48, 57. 67.

78 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 (2).

79 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 36.

80 Там же. Т. 13 (2–1). С. 193.

81 Цит. по: Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 87.

82 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 17.

83 Там же. Т. 12 (1). С. 312.

84 Там же. С. 26.

85 Там же. Т. 13 (2–1). С. 193.

86 Там же. С. 177, 194; Т. 12 (1). С. 32, 49, 75, 78; Сандалов Л.М. Стояли насмерть // Военно-исторический журнал. 1988. № 10. С. 12.

87 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 225–226.

88 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 204, 184.

89 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 30.

90 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 62.

91 Там же. Л. 59.

92 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 153.

93 Там же. Л. 204.

94 Там же. Ф. 9. оп.36. Д. 2529. Л. 169.

95 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 177.

96 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33.

97 Там же. Ф. 37464. Оп. 1. Д. 12. Л. 100.

98 Там же. Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 170.

99 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 196. Л. 204.

100 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 28 об. – 29.

101 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 47.

102 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

103 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 88.

104 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

105 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 39.

106 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 325.

107 Там же. Ф. 31983. Оп. 2 Д. 202 Л. 11 и об.

108 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 86 (второй из листов этого дела, имеющих номер 86).

109 Там же. Ф. 40334. Оп. 1. Д. 196. Л. 100.

110 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 11.

111 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 35–36.

112 Там же. Д. 1759. Л. 81.

113 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

114 Цит. по: Соколов Б. Михаил Тухачевский. Жизнь и смерть красного маршала. Смоленск, 1999. С. 344.

115 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 8.

116 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 176–177.

117 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 177.

118 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2244. Л. 35 (листы отчета имеют отдельную пагинацию).

119 Там же. Д. 2733. Л. 2; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 67.

120 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2344. Л. 47.

121 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 406; Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 120.

122 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49.

123 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 7; Ф. 37464. Оп. 1. Д. 11. Л. 76.

124 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27; Ф. 900. Оп. 1. Д. 269. Л. 166.

125 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 185. Л. 18, 22.

126 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 219. Л. 439.

127 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

128 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 72.

129 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 185. Л. 22. Ср.: Там же. Л. 19–18 (листы дела пронумерованы по убывающей).

130 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 147; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 65.

131 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 27 и об.

132 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 45. Л. 181.

133 Там же. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 422. Л. 34 об.

134 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

135 Там же. Оп. 29. Д. 213. Л. 45.

136 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 41. Л. 38; Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 361, 325.

137 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 573. Л. 7.

138 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11.

139 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 152.

140 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 234–235.

141 Там же. С. 177. В приказе наркома обороны № 15119-с от 27 сентября 1940 г. речь шла не о комсоставе, а об артиллерийских частях и подразделениях. Но успешность сложных стрельб зависит прежде всего от стрелково-артиллерийской выучки командира батареи.

142 Там же. Т. 12 (1). С. 82–83, 89.

143 Там же. С. 83, 89, 90, 55.

144 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 8.

145 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 412.

146 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 36–37.

147 Там же. Д. 1854. Л. 202; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 53.

148 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 58, 87 и об. (второй из листов этого дела, имеющих номер 87).

149 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 33–34.

150 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 89.

151 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 87 (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 87).

152 Русский архив Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 194, 235.

153 Там же. Т. 12 (1). С. 38, 39, 90.

154 Там же. С. 37–38, 55–56.

155 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174, 250 (2).

156 Там же. Д. 4227. Л. 34, 36–37.

157 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 614. Л. 57.

158 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 174.

159 Там же. Д. 2611. Л. 250 (2).

160 Там же. Ф. 36393. Оп. 1. Д. 12. Л. 304.

161 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 105; Д. 214. Л. 131; Оп. 36. Д. 1413. Л. 481 об.

162 Там же. Оп. 36. Д. 4227. Л. 36–37.

163 Там же. Д. 2611. Л. 250 (2).

164 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 165.

165 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 83.

166 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 413.

167 Там же. Д. 614. Л. 59.

168 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 193.

169 Там же. С. 198.

170 Там же. С. 178.

171 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 10.

172 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 202. Л. 11 об.

173 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 58, 75.

174 Анфилов В.А. Указ. соч. С. 93–94.

175 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 16.

176 Там же. Т. 13 (2–1). С. 177; Т. 12 (1). С. 17, 82.

177 Там же. Т. 13 (2–1). С. 177, 193.

178 Там же. С. 270.

179 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 220. Л. 262.

180 Там же. Ф. 62. Оп. 3. Д. 40. Л. 49; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 58.

181 Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 220. Л. 262; Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 47, 42.

182 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1854. Л. 205.

183 Там же. Д. 2529. Л. 169; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 620. Л. 26.

184 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 87; Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 11.

185 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 43, 41; Д. 196. Л. 75 об.

186 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 584. Л. 26.

187 Там же. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 7.

188 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 218. Л. 8; Д. 213. Л. 47, 41.

189 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 583. Л. 11.

190 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 169.

191 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 26..

192 РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 213. Л. 409.

193 Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 31.

194 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 402.

195 Там же. Д. 614. Л. 81 об. (второй из двух листов этого дела, имеющих номер 81).

196 Подсчитано по: Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2529. Л. 170–172.

197 Там же. Оп. 29. Д. 213. Л. 409–418.

198 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 18.

199 Там же. С. 18–19.

200 Там же. С. 42.

201 Там же. С. 82.

202 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 102.

203 Там же. Д. 1049. Л. 72, 105; Д. 582. Л. 3, 12, 29, 48, 58; Д. 1460. Л. 230 об.; Д. 1058. Л. 265.

204 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2344. Л. 46.

205 Там же. Оп. 29. Д. 213. Л. 19.

206 Там же. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 213. Л. 46, 68.

207 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4227. Л. 34.

208 Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 80. Л. 483.

209 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 41.

210 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 8–9.

211 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 1759. Л. 94.

212 Там же. Д. 2611. Л. 249 об. (1 об.).

213 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 18.

214 РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 62. Л. 430, 431; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 51.

215 РГВА. Ф. 31983. Оп. 2. Д. 203. Л. 56.

216 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 12 (1). С. 37, 89; Т. 13 (2–1). С. 193.

217 Там же. Т. 12 (1). С. 17.

218 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 271.

219 Там же. Д. 582. Л. 3, 11, 54, 58.

220 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 193.

221 Там же. Т. 12 (1). С. 82.

222 Там же. Т. 13 (2–1). С. 176, 178.

223 РГВА. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 574. Л. 331.

224 Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 2611. Л. 250 об. (2 об.).

225 Там же. Ф. 33879. Оп. 1. Д. 579. Л. 552.

226 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 198.

227 Анфилов В.А. Указ. соч. С. 109.

228 РГВА. Ф. 4. Оп. 16. Д. 19. Л. 229.

Заключение

Таким образом, в ходе массовых репрессий 1937–1938 гг. и после них выучка командиров, штабов и войск Красной Армии отнюдь не ухудшилась, а осталась на прежнем, весьма низком уровне (в отдельных аспектах, похоже, даже улучшилась! Можно, по-видимому, говорить о некотором улучшении к концу 1940 – началу 1941 гг. по сравнению с «предрепрессионным» уровнем технических знаний командиров-артиллеристов, полевой выучки механиков-водителей танков и специальной выучки бойца-сапера и саперных подразделений…). Единственное обнаруженное нами ухудшение – выявившееся в 1938 г. неумение нового высшего комсостава принимать адекватные решения при изменении обстановки в ходе начавшейся операции – оказалось явлением преходящим. К 1941-му, как явствует из подробно разбиравшей изъяны выучки высшего комсостава директивы наркома обороны № 503138/оп от 25 января 1941 г. «Об итогах и задачах оперативной подготовки высшего командного состава Красной Армии», оно уже заметным не было.

Соответственно общепринятое мнение об ухудшении боевой выучки Красной Армии в результате массовых репрессий 1937–1938 гг. является ошибочным. Приходится признать, что ошибался не только германский военный атташе в СССР Э. Кёстринг, докладывавший 22 августа 1938 г., что «из-за ликвидации большого числа высших офицеров, которые совершенствовали свое искусство десятилетиями практики и теоретических занятий, Красная Армия парализована в своих оперативных возможностях» и что «отсутствие старших и вообще опытных командиров будет отрицательно влиять на обучение войск в течение длительного времени»1. (Его выводы были чисто умозрительными: ведь «суждения Кёстринга о РККА были основаны почти исключительно на собственных наблюдениях и результатах изучения им советской печати», а за работой какого советского высшего штаба, за боевой подготовкой какой советской воинской части мог он наблюдать, если сам же признавал, что «скорее араб в бурнусе пройдет незамеченным по Берлину, чем иностранный агент по России»2? Что он мог извлечь из подцензурной печати тоталитарного государства?) Ошибалась не только чехословацкая военная делегация, посетившая СССР в октябре 1937 г. с целью «проверки состояния подготовки Красной Армии» и доложившая, что «поток массовых репрессий» «вызывает опасения относительно […] ее неспособности вести наступательные действия и далее из-за неимения тактического и стратегического опыта [у. – А.С.] новых молодых командиров». (О глубине знакомства этой делегации с последствиями чистки РККА красноречиво свидетельствует уже то, что, по ее утверждению, «молодые командиры» «тысячами в звании лейтенантов стали командирами полков»…3) Ошибались и такие авторитетные эксперты, как представители советского высшего комсостава 30—40-х гг.: генерал армии Д.Г. Павлов (заявивший 13 мая 1940 г. на заседании комиссии Главного Военного совета Красной Армии, что, как продемонстрировала война с Финляндией, «операция 1937–1938 гг.» армию «подсидела»), генерал-майор В.С. Тамручи и генерал-майор артиллерии А.А. Вейс (утверждавшие в 1941-м, что «отступление Красной Армии есть результат проведенных в 1937–1938 гг. арестов, в итоге чего армия […] осталась без опытных командных кадров»), генерал армии А.И. Еременко (отметивший между 1945 и 1947 гг. в рукописи своих воспоминаний, что «истребление военных кадров перед войной» «отразилось на боеспособности армии»)4. Приходится признать ложным даже предельно ясное утверждение Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, подчеркнувшего в 1965 или 1966 г., что, «если сравнить подготовку наших кадров перед событиями этих лет, в 1936 году, и после этих событий, в 1939 году, надо сказать, что уровень боевой подготовки войск упал очень сильно»!5

Но если выучка Красной Армии после ее чистки не ухудшилась, нельзя считать репрессии, которым подвергся в 1937–1938 гг. командный и начальствующий состав РККА, одной из причин (и тем более главной причиной) разгрома Красной Армии в 1941 г. (а также малоуспешных действий советских войск в боях на Хасане в 1938 г. и в войне с Финляндией 1939–1940 гг.).

Но почему же тогда боевая выучка Красной Армии накануне Великой Отечественной была (как мы могли убедиться уже в главе 7) низкой? В каком – если не в 1937-м – году искать корни такого положения дел? Как представляется, мы в состоянии ответить и на этот вопрос, но об этом – в следующей книге.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Цит. по: Гиленсен В.М. Фатальная ошибка. Роль немецкой разведки в принятии А. Гитлером решения о нападении на СССР // Военно-исторический журнал. 1998. № 4. С. 30.

2 Там же.

3 Пфафф И. Прага и дело о военном заговоре // Военно-исторический журнал. 1988. № 11. С. 55–56.

4 «Зимняя война»: работа над ошибками (апрель – май 1940 г.). Материалы комиссий Главного Военного совета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании. М., 2004. С. 346; Решин Л.Е., Степанов В.С. Судьбы генеральские… // Военно-исторический журнал. 1992. № 12. С. 12, 14; Еременко А.И. Смоленские ворота в Европу, или Три часа с И.В. Сталиным // Военно-исторический журнал. 1993. № 12. С. 8.

5 Симонов К.М. Заметки к биографии Г.К. Жукова // Военно-исторический журнал. 1987. № 9. С. 50.

Content

Андрей Смирнов
Крах 1941 – репрессии ни при чем! «Обезглавил» ли Сталин Красную Армию?

Введение

Глава 1 В НАЧАЛЕ МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ (вторая половина 1937 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

Глава 2 В БОЯХ У ОЗЕРА ХАСАН (июль – август 1938 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

3. БОЕГОТОВНОСТЬ ВОЙСК

Глава 3 ПЕРЕД ОКОНЧАНИЕМ МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ (осень 1938 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

Глава 4 В БОЯХ НА РЕКЕ ХАЛХИН-ГОЛ (май – сентябрь 1939 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

Глава 5 В КАМПАНИИ ПРОТИВ ПОЛЬШИ (сентябрь – октябрь 1939 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ (общевойсковые, пехотные и танковые)

2. ВОЙСКА (пехотинцы)

Глава 6 В ВОЙНЕ С ФИНЛЯНДИЕЙ (ноябрь 1939—март 1940 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

Глава 7 В ПОСЛЕДНИЕ ПРЕДВОЕННЫЕ МЕСЯЦЫ (август 1940—май 1941 г.)

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

2. ВОЙСКА

Заключение