Уиндем Джон

Уна

Джон Уиндем

УНА

С делом Диксона я впервые столкнулся в тот день, когда к нам явилась депутация из Мамбери, чтобы узнать, не займемся ли мы расследованием их заявления по поводу странных событий, случившихся недавно в этой деревушке.

Пожалуй, однако, сначала мне следует объяснить — кто такие эти «мы».

Я занимаю пост инспектора ОЗЖ — сокращение, обозначающее Общество Защиты Животных — в округе, который включает в себя Мамбери. Не воображайте, пожалуйста, что я до умопомрачения люблю животных. Просто, когда я нуждался в работе, один из моих друзей, пользующийся в Обществе влиянием, оказал мне протекцию, и я теперь, смею сказать, достаточно добросовестно выполняю свой долг. Что же касается животных, то они ведь чем-то похожи на людей, так что некоторым из них я даже симпатизирую. И в этом я в корне отличаюсь от моего коллеги инспектора Альфреда Уэстона — он обожает их (вернее будет сказать — обожал) всех — принципиально и без исключения.

Потому ли, что, несмотря на скромное жалование, ОЗЖ не слишком доверяет своему персоналу, или потому, что при обращении в суд желательны два свидетеля, или по каким-то другим причинам, но существует практика назначения в каждый округ двух инспекторов. Одним из результатов этой практики и стало мое ежедневное и тесное общение с Альфредом.

Так вот, Альфреда можно назвать любителем животных, так сказать par exellence.[1] Между ним и любой скотиной в прошлом всегда возникало полное взаимопонимание, во всяком случае, со стороны Альфреда. Не его вина, что животные не всегда разделяли это чувство — уж он-то, будьте уверены, старался изо всех сил. Одна мысль о четырех ногах или о пухе и перьях полностью преображала Альфреда. Он пылал любовью ко всем скотам без исключения, он готов был говорить с ними и о них так, как если бы то были друзья его детства, страдающие временным притуплением интеллекта.

Сам Альфред был крепким, хотя и не очень высоким мужчиной, который смотрел на мир сквозь очки в толстой оправе с непоколебимой серьезностью. Разница между нами состояла в том, что я тянул лямку, а он действовал по призванию, по велению сердца, подстегиваемого необычайно сильным воображением. Компаньон он был не из удобных. Под мощным увеличительным стеклом его фантазии повседневное постоянно приобретало черты трагедии. При обычнейшем заявлении о побоях, нанесенных лошади, видение дьяволов, варваров, извергов в человеческом образе столь ярко возникало в мозгу Альфреда, что он испытывал горькое разочарование, когда выяснялось (а это бывало частенько), что, во-первых, все события сильно преувеличены, а, во-вторых, владелец лошади либо тяпнул сверх меры, либо просто вспылил.

Случилось так, что утром того дня, когда прибыла депутация из Мамбери, мы оба сидели в нашей конторе. Депутация была многочисленней, чем обычно, и по мере того, как комната наполнялась народом, я видел, как широко раскрывались глаза Альфреда, уже предвкушающего нечто сенсационное (или кошмарное — в зависимости от точки зрения). Даже я почувствовал, что предстоит событие, почище консервной банки, привязанной к кошачьему хвосту, или чего-то в таком же роде.

Наши предчувствия оправдались. Рассказ очевидцев отличался сбивчивостью, но пропустив его через фильтр, мы получили следующее: ранним утром прошлого дня, некий Тим Даррел, отвозя, как обычно, молоко на станцию, столкнулся на деревенской улице с необычайным феноменом. Зрелище оказалось столь неожиданным, что, затормозив, он издал вопль, заставивший всю деревню броситься к окнам и дверям. Мужчины разинули рты, а женщины завизжали, увидев на своей улице пару удивительных существ.

Из подробностей, которые нам удалось вытянуть из очевидцев, складывалось впечатление, что больше всего эти существа походили на черепах, но черепах, совершенно невероятных, поскольку ходили они на задних лапах. Рост пришельцев достигал, по-видимому, пяти футов и шести дюймов. Тела «черепах» были заключены в овальные панцири, защищавшие их сзади и спереди. Головы были величиной с человеческую, безволосы и, казалось, имели ороговелую поверхность. Над твердым блестящим выступом — предположительно носом — располагались большие сверкающие глаза.

Это описание, само по себе достаточно удивительное, было неполным, поскольку не включало самой странной детали, на которой сходились все при наличии многочисленных расхождений по ряду других пунктов. Деталь эта заключалась в том, что у странных созданий в месте соединения грудного и спинного панцирей торчала, высовываясь почти на две трети, пара совершенно человеческих рук!

Естественно, что, услышав эти россказни, я предложил то же самое, что пришло бы в голову любому: то есть, что это чья-то дурацкая шутка, что кто-то вырядился так, желая нагнать на селян страху.

Депутация вознегодовала. Во-первых, заявили они убежденно, никто не стал бы проделывать подобные шутки под ружейным огнем, который открыл старый шорник Холлидей. Он выпустил в чудищ с полдюжины зарядов из своего двенадцатикалиберного дробовика, но это их ничуть не испугало, так как дробь попросту отскакивала от панцирей. Когда же из людей, с опаской выходивших из домов, чтобы получше рассмотреть чудищ, образовалась толпа, странные существа вдруг забеспокоилась. Они обменялись хриплыми квакающими звуками, а затем какой-то переваливающейся рысцой пустились вниз по улице.

Расхрабрившиеся жители деревушки последовали за ними. Чудища, видимо, не имели представления о том, куда они направляются, и кинулись к Баркерову болоту. Там они сразу же попали в одно из многочисленных «окон» и после непродолжительного барахтания, сопровождаемого громким кваканьем, утонули.

Обсудив событие, деревенские власти решили обратиться не в полицию, а к нам. Намерения у них были, без сомнения, хорошие, но я резонно сказал:

— Не понимаю, чего вы от нас хотите, раз эти существа утонули?

— Больше того, — заметил Альфред, не страдающий избытком такта, — как мне представляется, нам придется доложить начальству, что жители Мамбери просто-напросто загнали этих несчастных животных, кем бы они там ни были, до смерти и не предприняли никаких мер для их спасения.

Члены депутации были несколько обескуражены, но тут же выяснялось, что они сказали еще не все. Они, насколько это было возможно, проследили путь этих животных и пришли к выводу, что последние могли появиться только со стороны поместья Мамбери-Грендж.

— А кто там живет? — спросил я.

Мне ответили, что доктор Диксон. Он поселился там года три-четыре назад. Это обстоятельство привело нас прямо к вкладу в нашу историю Билла Парсона. Только Билл поначалу долго колебался делать ли ему этот самый вклад.

— А это будет кан… конфиденциально? — спросил он.

На много миль кругом здесь все знают, что главный интерес Билла — чужие кролики. Я заверил его, что тайна будет соблюдена.

— Тогда ладно. Дело было стало быть так, — начал он. — Месяца эдак три назад…

Очищенная от второстепенных деталей, история Билла сводилась к следующему: так сказать, обнаружив себя на территории Мамбери-Грендж, он вздумал, полюбоваться новым крылом дома, пристроенным доктором Диксоном сразу же после его вступления в наследство. О пристройке ходило много слухов и, увидев полоску света между занавесями, Билл решил воспользоваться благоприятным случаем.

— Я вам точно говорю, дурные дела там творятся, — сказал он. — Перво-наперво, увидел я у дальней стены клетки, да еще с эдакими здоровенными решетками. Лампа там висит так, что я не смог разобрать, кто сидит в клетках, но и то сказать: зачем они нужны в доме-то? А когда я подтянулся на руках, чтобы рассмотреть получше, то посреди комнаты увидал страшенную штуковину. Жуть какую. — Он сделал паузу и драматически задрожал.

— И что же это было? — спросил я спокойно.

— Это… трудновато объяснить… В общем, оно лежало на столе. И смахивало, пожалуй, больше всего на белую подушку, но только шевелилось. Вроде бы легонько дергалось, рябью покрывалось, понимаете ли…

Я не очень понимал. И сказал:

— Это все?

— Не совсем, — ответил Билл, с видимым наслаждением подбираясь к кульминационному пункту своего рассказа. — Вообще-то оно было бесформенным, но кое-что у него все же было: пара рук, человеческих рук, что торчали по бокам!

Я отделался от депутации, пообещав заняться заявлением. Когда, закрыв дверь за последним посетителем, я повернулся, то обнаружил, что Альфреду нехорошо. Глаза его за стеклами очков пылали, а тело трясла крупная дрожь.

— Сядь-ка, — посоветовал я, — а то у тебя что-нибудь сейчас отвалится.

Я предчувствовал, что мне предстоит выслушать целую диссертацию, и уж, конечно, она сможет достойно конкурировать с тем, что нам только что сообщили. Но сейчас Альфреду хотелось сначала узнать мое мнение, и он мужественно боролся, с трудом удерживая собственное. Я решил пойти ему навстречу.

— Дело в действительности куда проще, чем кажется — сказал я. — Или кто-то все же разыграл деревенщину, или там в самом деле оказались какие-то необыкновенные животные, в описании которых эти вахлаки за время пересудов все перепутали.

— Но ведь они согласны насчет рук и панцирей! — взвился Альфред.

Тут он был прав. А руки, во всяком случае кисти рук, были отличительным признаком того, похожего на подушку, предмета, который Билл видел в Мамбери-Грендж…

Альфред напомнил мне еще о некоторых обстоятельствах, из коих явствовало, что я ошибаюсь, а затем закатил многозначительную паузу.

— До меня ведь тоже доходили кое-какие слухи насчет Мамбери-Грендж, — заявил он мне.

— Например? — спросил я.

— Ничего определенного, — признался он, — но если все сопоставить… Во всяком случае, дыма без огня…

— Ладно, выпаливай, — пригласил я.

— Я думаю, — начал он внушительно, — я думаю, что мы напали на след чего-то очень серьезного. Чего-то такого, что расшевелит наконец людскую совесть касательно тех жестокостей, которые творятся под прикрытием вывески научных исследований. Знаешь, что, по моему мнению, происходит под самым нашим носом?

— Валяй, валяй, — поощрил я его хладнокровно.

— Я думаю, что мы имеем дело со супервивисектором, — ответил он, многозначительно подняв палец.

Я нахмурился:

— Не понял. Либо — вивисекция, либо — не вивисекция. Супервивисекция просто…

— С-с-с, — произнес Альфред. Или что-то вроде этого. — Я хочу сказать, что мы имеем дело с человеком, который оскорбляет Природу, уродует Божьи создания, гнусно искажает истинный облик тварей Господних, пока они не станут неузнаваемыми полностью или в частностях. Облик, которым они обладали до того, как он этот облик стал изменять, — пояснил Альфред весьма туманно.

Только теперь я стал понимать, какую теорию выдвинул Альфред на этот раз. Его воображение отхватило огромный кус пирога и, хотя дальнейшие события показали, что въелся он и не так уж глубоко, но тогда я расхохотался.

— Ясно, — сказал я. — Я ведь тоже читывал «Остров доктора Моро». Ты полагаешь, что явишься в Грендж и тебя там встретит лошадь, разгуливающая на задних ногах и беседующая о погоде? А может быть, ты рассчитываешь, что дверь тебе откроет суперпёс, который спросит как твоя фамилия? Шикарная идейка, Альфред! Но пойми, в реальной жизни все иначе! Конечно, жалоба — есть жалоба, и мы обязаны ее расследовать, но я боюсь, старина, что тебе придется здорово разочароваться, ежели ты вообразил дом, где все наполнено густым запахом эфира и воплями пытаемых животных. Остынь-ка, Альфред. Спустись с небес на землю.

Однако проколоть шкуру Альфреда не так-то легко. Фантазии — неотъемлемая часть его жизни и, хотя он и был уязвлен разоблачением источника своего вдохновения, он все же не погас. Он мысленно продолжал вертеть эту историю то так, те эдак, добавляя к ней то тут, то там новые детали.

— Но почему же черепахи? — слышал я его бормотание. — Ведь выбор рептилий еще больше затрудняет… — Он пережевывал это несколько минут, а затем добавил: — Руки! Руки и кисти рук! Откуда, во имя дьявола, достал он пару рук?!

Глаза его раскрылись еще шире, а пламя в них разгорелось еще ярче, пока он обдумывал эту идею.

— Продолжай в том же духе! Держись этого курса! — посоветовал я. Однако вопрос, который он задал, действительно был неприятен и темен.

На следующий день после полудня я и Альфред появились у сторожки Мамбери-Грендж и назвали свои имена недоверчивому человечку, который жил в сторожке, одновременно исполняя обязанности привратника. Он покачал головой, выражая сомнение, что нам удастся осуществить свое намерение попасть внутрь, но все же взялся за телефонную трубку.

Я таил коварное желание, чтобы его опасения подтвердились. Дело, конечно, надо было расследовать хотя бы для того, чтобы успокоить жителей деревушки. Но мне очень хотелось, чтобы прошло какое-то время и Альфред выпустил хотя бы часть паров. Пока же его фантазия и ажиотаж непрерывно разгорались. Воображение Э. По и Э. Золя просто чепуха в сравнении с продуктами фантазии Альфреда, особенно если последняя получит нужную пищу. Всю эту долгую ночь Альфреда, вероятно, преследовали во сне кошмары, и сейчас он был как раз в том состоянии, когда фразы вроде «гнусное издевательство над нашими безъязыкими друзьями», «свирепая кровожадность скальпеля», «разрывающие душу вопли миллионов корчащихся жертв вопиют к небесам», сами собой текли с его языка. Мне это осточертело, но если бы я не согласился сопровождать его, он бы безусловно отправился один и попал в беду, начав разговор с обвинения всех и вся в жестокости, пытках и садизме.

В конце концов я убедил Альфреда, что его задача будет заключаться в проницательном наблюдении и поисках новых улик, а разговор буду вести я. Потом, если он не удовлетворится результатами, ему будет предоставлена возможность высказаться. Мне оставалось лишь надеяться, что Альфред выдержит напор своих бушующих чувств.

Привратник, говоривший по телефону, повернулся к нам с выражением удивления на лице.

— Он сказал, что примет вас, — объявил он, будто не веря, что правильно расслышал. — Вы найдете его в новом крыле — вон в том строении, что из кирпича.

Новое крыло, в которое заглядывал браконьер Билл, оказалось гораздо большим, чем я ожидал. Оно занимало площадь, равную площади всего старого дома, но было одноэтажным. В ту самую минуту, когда мы подошли к пристройке, дверь в ее дальнем конце отворилась и высокая, одетая в свободный костюм, фигура с растрепанной бородкой появилась на пороге.

— Господи боже мой! — воскликнул я подходя. — Так вот почему мы так легко сюда проникли. Понятия не имел, что вы тот самый Диксон! Кто бы мог подумать!

— Ну если продолжить эту тему, — парировал он, — то и вы занялись делом, весьма необычным для интеллигентного человека.

Тут я вспомнил о своем спутнике.

— Альфред, — сказал я, — разреши представить тебя доктору Диксону, некогда бедному учителю, пытавшемуся в школе вколотить мне в голову начатки биологии, а затем, по слухам, наследнику миллионов или что-то в этом роде.

Альфред взирал с подозрением. Какая ошибка — с самого начала начать заигрывать с врагом! Он недружелюбно кивнул, но руки не протянул.

— Входите, — пригласил Диксон.

Он привел нас в комфортабельную комнату, — наполовину кабинет, наполовину контору, которая явно подтверждала слухи о его богатстве. Я уселся в роскошное кресло.

— Вероятно, вы уже знаете от своего сторожа, что мы здесь с официальным визитом, — сказал я. — Поэтому лучше покончить с этим вопросом, прежде чем мы приступим к празднованию нашего воссоединения. Не вредно было бы снять тяжесть с души моего друга Альфреда.

Доктор Диксон кивнул и бросил на Альфреда оценивающий взгляд. Последний продолжал стоять, ничем себя не желая компрометировать.

— Я сообщу вам всю информацию в том виде, в котором мы ее получили, — продолжал я и приступил к изложению фактов. Когда я дошел до описания черепахопoдобных существ, Диксон оживился.

— Ах, так вот что с ними случилось! — воскликнул он.

— А! — вскричал Альфред, причем в ажиотаже его голос поднялся до визга. — Итак вы признаетесь! Вы признаетесь, что несете ответственность за эти несчастные существа!

Диксон взглянул на него с удивлением:

— Я нёс за них ответственность, но не знал, что они несчастны. А вам откуда это известно?

Альфред и внимания не обратил на вопрос Диксона.

— Именно это нам и надо было выяснить! — визжал он. — Вы признаетесь, что…

— Альфред, — холодно сказал я, — успокойся и перестань пританцовывать на месте. Дай мне договорить.

Мне удалось произнести еще несколько фраз, но Альфред уже более не мог сдерживать давление своих паров. Он ворвался в разговор.

— Где, где вы взяли эти руки? Нет, вы мне ответьте, откуда они взялись! — требовал он с прокурорской интонацией в голосе.

— Ваш друг, по-видимому, несколько… э-э-э… театрален, — заметил доктор Диксон.

— Слушай, Альфред! — сказал я резко. — Сначала дай мне закончить, а свою арию про вампиров ты споешь позже, ладно?!

Закончил я чем-то вроде извинения, которое мне казалось необходимым. Я сказал Диксону:

— Мне неприятно обрушивать все это на вас, но войдите и в наше положение. Когда нам приносят жалобу, у нас нет иного выхода, как расследовать ее. По-видимому, тут произошло нечто выходящее из обычных рамок, но я не сомневаюсь, что вы нам все разъясните. А теперь, Альфред, — добавил я, поворачиваясь к нему, — у тебя, вероятно, найдется вопрос-другой, но постарайся помнить, что фамилия нашего хозяина не Моро, а Диксон.

Альфред рванулся вперед, точно его с поводка спустили:

— Я хочу знать цели, причины и методы всех этих преступлений против Природы. Я требую, чтобы мне сказали, по какому праву человек этот счел возможным превращать нормальные живые существа в неестественные пародии на их натуральные формы?

Доктор Диксон добродушно кивнул:

— Весьма умелый допрос, хотя и не очень точно сформулированный, — сказал он. — Я считаю предосудительным широко и тавтологически употреблять слово «природа» и хотел бы указать, что слово «неестественный» вульгаризм, лишенный всякого смысла. Очевидно, что если какая-нибудь вещь создана, то процесс ее создания был естественным для ее творца, точно так же, как для материала было естественно принять данную форму. Творить можно лишь в естественных границах собственной природы — это аксиома.

— Никакая игра в слова не… — начал было Альфред, но Диксон ровным голосом продолжал:

— Как я понимаю, вы хотите сказать, что моя природа позволила мне использовать определенный материал таким образом, который не может быть одобрен вашими предрассудками? Не так ли?

— Возможно найдутся и другие формулировки, но я называю это вивисекцией! Вивисекцией! — вскричал Альфред, произнося это слово, точно проклятие. — Может, у вас и есть на это разрешение, но тут произошли такие события, которые потребуют очень убедительных разъяснений, чтобы предотвратить передачу дела в полицию!

Доктор Диксон кивнул:

— Я так и думал, что у вас может возникнуть подобная идея. Жаль, что дело складывается таким образом. Я сам намеревался вскоре сделать сообщение о своей работе, и тогда эта информация стала бы достоянием общественного мнения.

— Но мне нужны минимум два, а, возможно, и три месяца для подготовки публикации об открытии. Я думаю, что вы лучше поймете в чем дело, если я расскажу все по порядку.

Он помолчал, задумчиво глядя на Альфреда, который был вовсе не похож на человека, который собирается что-то понимать. Затем Диксон заговорил:

— Главное состоит в том, что в противоположность вашим подозрениям, я не пересаживал тканей, не оперировал, и никаким способом не менял естественных живых форм. Я создал их.

Несколько мгновений ни я, ни Альфред не могли уяснить значения сказанного, хотя Альфреду, видимо, казалось, что он что-то понял.

— Ха! — воскликнул он. — Можете темнить сколько угодно, но ведь все равно вам была нужна основа. Для начала вам нужно было какое-то живое существо, то самое, которое вы так жестоко изуродовали, чтобы получить потом все эти ужасы

Диксон отрицательно покачал головой.

— Нет, я выразился совершенно точно. Я создал, а затем внес в свое создание нечто вроде жизни.

Мы так и разинули рты. Я недоверчиво сказал:

— Уж не хотите ли вы сказать, что можете творить живые существа?

— Фи! — ответил Диксон. — Конечно могу, равно как и вы. Даже этот Альфред может, разумеется, с помощью особы женского пола. Но я говорю, что могу оживлять мертвую материю, так как нашел способ вносить в нее жизнь, вернее, некую жизненную силу.

Последовавшее длительное молчание было прервано Альфредом.

— Не верю я этому! — громко сказал он. — Невозможно представить, чтобы вы здесь, в этой паршивой деревушке, решили загадку жизни. Вы попросту заговариваете нам зубы, потому что боитесь нас.

Диксон спокойно улыбнулся:

— Я сказал, что нашел некую жизненную силу. Насколько я знаю, могут существовать десятки ее разновидностей. А вообще-то — почему бы и нет? Кто-то же должен был рано или поздно наткнуться на одну из этих разновидностей. Удивительно, что это не случилось гораздо раньше.

Но не таков был Альфред, чтобы так легко уступить.

— Не верю я, — повторил он. — И никто не поверит, разве что вы представите веские доказательства, если только таковые существуют.

— Разумеется, — согласился Диксон. — Кто же верит на слово? Хотя, боюсь, что изучив мои образцы, вы найдете их конструкцию грубоватой. Ваш друг — Природа — тратит много лишнего труда на то, что можно сделать куда проще. Конечно, что касается рук, которые, по-видимому, вас особенно беспокоят, то если бы их можно было достать сразу после смерти прежнего владельца, они могли бы пойти в дело, но я не уверен, что это облегчило бы задачу. Однако, такие случаи — исключение, а создание упрощенных членов дело не такое уж трудное — смесь инженерного искусства, химии и здравого смысла.

Все это стало возможным уже давно, но без метода оживления не имело значения. Когда-нибудь для замены утраченных членов научатся делать их точные копии, но это потребует весьма сложной техники.

А что до ваших опасений, будто мои образцы испытывают страдания, мистер Уэстон, то уверяю вас, мы с ними квиты они стоили мне много труда и денег. И, во всяком случае, вам было бы трудновато добиться моего осуждения за жестокость к животным, которых никогда не существовало и привычки которых неизвестны.

— Я в этом не уверен, — стоял на своем Альфред.

Бедняга был, я думаю, слишком огорчен нависшей над ним угрозой неудачи, чтобы величие открытия Диксона дошло до него.

— Возможно, что демонстрация… — предложил Диксон. — Будьте добры следовать за мной…

Рассказ Билла о впечатлениях от лаборатории подготовил нас к зрелищу клеток со стальными решетками, но не к другим вещам, обнаружившимся там же. Одной из них была вонь.

Доктор Диксон извинился, когда мы стали кашлять и задыхаться.

— Я забыл предупредить вас о консервирующих препаратах…

— Утешительно знать, что это всего лишь консервирующие пре… — простонал я между двумя приступами кашля.

Комната была футов сто в длину и тридцать в ширину. Билл, конечно, почти ничего не увидел, заглядывая в щелку между занавесями, и я с удивлением рассматривал собранные в комнате разнообразные предметы. Лаборатория распадалась на секции: химия в одном углу, верстак и токарный станок — в другом, электрическая аппаратура — в третьем и так далее.

В одном из отделений стоял хирургический стол и шкаф для инструментов. При виде стола и шкафа глаза Альфреда широко раскрылись и на лице появилось выражение торжества.

В другом закутке было устроено нечто вроде мастерской скульптора — на столах лежали формы и отливки. Еще дальше стояли большой пресс, довольно внушительная электрическая плавильная печь, но многое другое оборудование было мне решительно незнакомо.

— Нет ни циклотрона, ни электронного микроскопа. Прочего — всего понемножку, — заметил я.

— Не совсем так. Вот электронный… Привет! А куда же подевался ваш друг?!

Альфред прямо-таки вцепился в хирургический стол. Он обнюхивал его сверху, он ползал под ним, явно отыскивая следы крови. Мы подошли к нему.

— А вот и одна из главных виновниц воображаемых кошмаров, — сказал Диксон. Он выдвинул ящик, вынул из него руку и положил ее на операционный стол. — Ознакомьтесь!

Предмет был желтовато-воскового цвета. По форме он очень походил на человеческую руку, но при внимательном осмотре я заметил, что она совершенно гладкая, без пор и морщин. Ногтей тоже не было.

— На данной стадии она не представляет особого интереса, — заметил Диксон, наблюдая за моей реакцией.

Рука не была целой — ее как бы обрубили где-то между плечом и локтем.

— А это что такое? — спросил Альфред, показывая на торчащий из руки железный прут.

— Нержавейка, — ответил Диксон. — Требует меньше труда и денег, нежели изготовление матриц для моделирования костей. Когда я перейду на массовое производство, возможно мне потребуются кости из пластика, так как конструкцию придется облегчать.

Альфред казался встревоженным и разочарованным: эта рука вовсе не говорила в пользу версии о вивисекции.

— Но почему именно рука? И зачем все это? — требовал он разъяснения, делая жест, охватывающий всю комнату.

— Отвечу в порядке заданных вопросов. Рука или вернее — кисть потому, что это самый совершенный из существующих инструментов, и я, разумеется, не могу придумать ничего лучшего. А «все это» — потому, разумеется, что я однажды натолкнулся на решение главной загадки и мне захотелось, в порядке проверки теории, создать совершенное существо или нечто, близкое к нему.

«Черепахи» были первым шагом. У них было достаточно мозга, чтобы жить и вырабатывать рефлексы, но слишком мало, чтобы развить конструктивное мышление. На том этапе такой необходимости не было.

— А вы думаете, что ваше «совершенное творение» обладает «конструктивным мышлением?» — спросил я.

— Мозг у нее не хуже вашего, а по объему даже больше, — ответил Диксон, — хотя, конечно, она нуждается в опыте, то есть в образовании. И все же поскольку ее мозг уже полностью развит, то обучение идет гораздо быстрее, чем, например, у ребенка.

— А можно нам познакомиться с этим… с ней? — спросил я.

Диксон разочарованно вздохнул.

— Люди всегда хотят перепрыгнуть через промежуточные этапы, прямо на готовенькое. Ну, да ладно. Только сперва маленький опыт, ибо боюсь, что ваш друг еще не совсем убежден.

Он подвел нас к шкафу с хирургическими инструментами и открыл дверцу холодильного отделения. Вынул оттуда бесформенную белую массу, положил ее на стол. Потом откатил стол в тот конец комнаты, где стояла электрическая аппаратура. Из-под бледной аморфной массы торчала человеческая кисть.

— Бог мой! — воскликнул я, — да ведь это биллова «подушка с ручками».

— Да, он не так уж ошибался, хотя, судя по вашим словам, и прибавил кое-что от себя. Эта штука — мой главный помощник. У нее есть все нужные системы: пищеварительная, нервная, дыхательная. Фактически она живет. Но существование у нее не очень интенсивное — по сути дела она служит стендом для испытания только что собранных органов, — и, возясь с аппаратурой, добавил: — Если вы, мистер Уэстон, хотите убедиться… разумеется, не испортив ее, что «подушка» не живая, то прошу вас…

Альфред осторожно приблизился к белой массе. Он уставился на нее сквозь очки внимательно, но с отвращением. Испытующе потыкал в нее указательным пальцем.

— Значит, в основе лежит электричество? — спросил я Диксона.

— Возможно. А, возможно, и химия. Не думаете же вы, что я раскрою вам все свои секреты?

Он взял бутылку с каким-то серым раствором и отлил немного в мензурку. Закончив приготовления, сказал:

— Удовлетворены, мистер Уэстон? Мне бы не хотелось, чтобы потом меня обвиняли в каком-нибудь жульническом трюке.

— Она не кажется мне живой, — осторожно признал Альфред.

Мы смотрели, как Диксон прикреплял к аморфной массе электроды. Затем он тщательно выбрал на ее поверхности три точки и в каждую из них ввел при помощи шприца немного серо-голубоватой жидкости. Затем дважды опрыскал всю массу из нескольких пульверизаторов. Наконец, в быстрой последовательности защелкал переключателями.

— Теперь, — сказал он улыбаясь, — придется минут пять подождать. Можете скоротать время, гадая, какие именно действия имели решающее значение.

Прошло три минуты, и аморфная масса начала слабо пульсировать. Постепенно пульсация учащалась и усиливалась, пока по массе не побежали длинные ритмичные волны. Затем она не то осела, не то перевалилась на один бок, обнажив спрятанную раньше руку. Я увидел напряженные пальцы, старающиеся ухватиться за гладкую поверхность стола.

Мне кажется, я закричал. Пока пальцы не задвигались, я ведь не мог заставить себя даже поверить в возможность того, о чем говорил Диксон.

— Дружище! — вскричал я. — А если то же самое проделать с трупом…

Он отрицательно качнул головой:

— Нет, не получается. Я пробовал. Вероятно, это можно назвать жизнью. Но она в чем-то совсем другая, чем у нас. В чем тут собака зарыта, я пока еще не разобрался…

Другая или нет, но я понимал, что вижу перед собой начало настоящей революции, открывающей необычайные перспективы. А в это время этот кретин Альфред топтался вокруг стола, как будто был в цирке и его вызвали на арену, чтобы удостовериться, что никакого жульничества с зеркалами и бечевками нет и в помине. И он получил по заслугам, когда его стукнуло электрическим разрядом напряжением в несколько сотен вольт.

— А теперь, — сказал Альфред, убедившись, что в принципе гипотезу об обмане придется исключить, — нам хотелось бы осмотреть то «совершенное творение», о котором вы говорили.

По-видимому, он все еще был далек от понимания истинной сути показанных нам чудес, и вбил себе в башку, что какое-то преступление все же имело место и что надо лишь собрать улики, нужные для правильной судебной квалификации преступного деяния.

— Хорошо, — согласился Диксон. — Между прочим, я назвал ее Уной.[2] Другие имена не подходили по смыслу, а так как она безусловно единственная в своем роде, так пусть и будет Уной.

Диксон подвел нас к самой большой клетке, последней в ряду. Стоя на некотором расстоянии, он окликнул ее обитательницу. Не знаю, что я ожидал увидеть, как не знаю и того, что именно надеялся увидеть Альфред. Во всяком случае, воздуха, чтобы прокомментировать то, что, тяжело ступая, двигалось к нам, у нас обоих не хватило.

«Совершенное творение» Диксона было самым ужасающим гротеском из тех, что можно вообразить наяву или увидеть во сне. Попытайтесь, если сможете, представить себе конический панцирь из какого-то стекловидного вещества. Закругленная верхушка конуса находилась на высоте добрых шести футов от земли. Диаметр основания составлял четыре фута шесть дюймов, а, может, и больше. Вся эта штука поддерживалась тремя короткими цилиндрическими ногами. Еще были четыре руки, пародировавшие человеческие, торчавшие из сочленений на середине туловища. Глаза, расположенные дюймах в шести ниже верхушки конуса, внимательно смотрели из-под роговых век.

На мгновение я почувствовал себя на грани истерики.

Диксон с гордостью оглядел свое страшилище.

— К тебе посетители, Уна! — сказал он ей.

Ее глаза остановились на мне, а потом повернулись к Альфреду. Один из них мигнул, причем, когда веко опустилось, раздался легкий щелчок. Послышался мощный резонирующий голос, который, казалось, не имел никакого определенного источника.

— Наконец-то! Долго же мне пришлось добиваться своего! — сказал голос.

— Господи! — возопил Альфред. — Эта уродина еще и говорит!

Упорный взор Уны не отрывался от него.

— Этот сгодится! Мне нравятся его стеклянные глаза! — громыхал голос.

— Уна, успокойся! Это вовсе не то, что ты думаешь, — вмешался Диксон. — Я должен просить вас, — добавил он, обращаясь к нам обоим, но глядя только на Альфреда, — быть осторожнее в выборе выражений. Уне, конечно, недостает жизненного опыта, но она обладает чувством собственного достоинства, а также и сознанием ряда своих физических преимуществ. У нее довольно вспыльчивый характер и, оскорбляя ее, вы ничего не выгадаете. Естественно, что сначала ее внешний вид кажется странным, но я сейчас все разъясню.

В его голосе появились нотки профессионального лектора:

— После открытия метода оживления, первой моей мыслью было создать в качестве убедительного доказательства антропоидную форму. Однако, подумав, я отказался от идеи примитивной имитации. Я решил подойти к проблеме с логических и функциональных позиций, исправляя те черты, которые кажутся мне неудачными или слабо разработанными в конструкции человека и других животных. Позже возникла необходимость в дальнейших модификациях, исходившая из технических и конструкторских соображений. Однако в целом Уна — результат логических размышлений. — Он помолчал, с нежностью глядя на страшилище.

— Я… э-э-э… вы упомянули «логические позиции»… — осведомился я. Альфред все еще набирался духу, прежде чем поделиться своими впечатлениями. Он тупо разглядывал уродину, которая в свою очередь пристально всматривалась в самого Альфреда. Невооруженным глазом можно было видеть, как лучшее «я» Альфреда боролось с предубеждением. И он сумел встать выше своей недавней недоброжелательности.

— Я считаю неправильным, что такое большое животное содержится в таком маленьком помещении, — объявил он.

Одно из роговых век, мигнув, снова щелкнуло:

— Он мне нравится. У него благие намерения. Он мне подойдет! — гудел заунывный голос.

Альфред как-то увял. Имея длительный опыт покровительственного отношения к животным, он почувствовал себя не в своей тарелке, столкнувшись с таким, которое не только разговаривало, но и относилось к нему явно свысока. В его взгляде, которым он ответил на пристальный взгляд Уны, чувствовалась какая-то натянутость.

Диксон, не обращая внимания на то, что его прервали, продолжал:

— Вероятно, вас прежде всего поражает отсутствие у Уны головы. Это моя самая первая модификация. Нормальная голова слишком открыта и уязвима. Глаза, конечно, должны помещаться на вершине тела, но никакой необходимости в полуподвижной голове нет.

Однако, устранив голову, я должен был подумать о круговом обзоре. Поэтому я дал ей три глаза, два из которых вы видите, а третий находится на спине, хотя, строго говоря, спины у нее нет. Поэтому она может прекрасно смотреть в любом направлении без помощи такого сложного устройства, как голова, с ограниченным разворотом. Форма тела Уны почти гарантирует, что любой упавший с высоты или торчащий острый предмет скользнет по прочному пластиковому панцирю, и все же мне показалось желательным максимально застраховать мозг от возможных ударов, и я поместил его там, где должен был бы находиться желудок. А желудок я поместил выше, что создает определенные удобства для кишечника.

— А как она ест? — спросил я.

— Рот у нее на другой стороне, — ответил Диксон кратко. — Готов признать, что на первый взгляд ее четыре руки выглядят несколько экстравагантно. Однако, как я уже говорил, рука совершенный инструмент, если она имеет нужный размер. Поэтому, как вы видите, верхняя пара рук изящна и тщательно отделана, а нижняя — грубее и очень мускулиста и сильна. Вероятно, вас интересует дыхательная система? В ней я использовал принцип потока: вот здесь она вдыхает, а там — выдыхает. Вы должны признать, что это явно лучше нашей, весьма малоаппетитной системы.

Что касается проекта в целом, то Уна оказалась значительно тяжелее, чем я предполагал — она весит что-то около тонны. Чтобы скомпенсировать тяжесть, мне пришлось кое в чем изменить первоначальный замысел. Я переконструировал ноги и ступни, придав им форму слоновьих, чтобы правильно перераспределить вес, но, боюсь, это вышло не очень удачно. В последующих моделях придется как-то уменьшить вес.

Принцип трех ног введен потому, что, как это хорошо известно, двуногое существо затрачивает много энергии только на сохранение равновесия, а три ноги не только экономичнее, но и гораздо лучше приспосабливаются к неровной поверхности, чем четыре. Что же касается половой системы…

— Извините, что перебью, — сказал я, — но с этим пластиковым панцирем и костями из нержавейки… я… э-э-э… не понимаю…

— Дело в работе желёз. Именно они регулируют пол. Но в этом отношении кое-что еще нуждается в доделке, ибо, признаться, я не уверен, что остановился на лучшем решении. Подозреваю, что принцип партеногенеза[3] был бы… Но пока дело обстоит так, как я сказал. Я уже обещал ей самца. Должен сказать, что мне представляется очень интересным…

— Он подойдет, — прервал Диксона громыхающий голос чудовища, все еще продолжавшего внимательно изучать Альфреда.

— Конечно, — заторопился Диксон, — Уна никогда не видела себя со стороны и не знает, как она выглядит. Возможно, сна считает, что…

— Я знаю чего я хочу, — произнес металлический голос громко и решительно, — я хочу…

— Разумеется, разумеется, — перебил ее Диксон так же громко. — Я все объясню тебе чуть позже.

— Но я хочу… — повторил голос.

— Заткнись! — в полном бешенстве заорал Диксон.

Уна издала слабый лязгающий звук протеста и замолкла. Альфред напыжился с видом человека, который, тщательно сверившись со своими принципами, теперь считает своим долгом высказаться вслух.

— Этого я не могу одобрить! — провозгласил он. — Я допускаю, что это существо — дело ваших рук, но раз уж оно создано, то, по моему мнению, ему надлежит пользоваться теми же правами на защиту, какими обладают другие лишенные речи… э-э-э… любые другие животные. Я не буду говорить о практическом воплощении вашего открытия, отмечу лишь, что, как мне кажется, вы вели себя как безответственный мальчишка, дорвавшийся до модельной глины, и что вы заварили чертовскую, в буквальном значении этого слова, чертовскую кашу… И еще заявляю вам, что в глазах закона это существо просто неизвестный вид животного. Я намерен безотлагательно доложить властям, что, по моему профессиональному мнению, животное это содержится в слишком тесной клетке и, вероятно, лишено возможности заниматься физическими упражнениями.

Я не могу судить о том, как хорошо его кормят, но мне совершенно очевидно, что не все его нужды удовлетворяются. Уже дважды, когда оно пыталось их выразить, вы его прерывали.

— Альфред, — вставил я, — не думаешь ли ты, что быть может… — но тут меня прервал трубный голос страшилища:

— Да он просто душка! Как сверкают его глаза! Я хочу его! — Уна вздохнула так, что пол задрожал. Вздох звучал так печально, что однолинейное мышление Альфреда тут же приняло его за новую улику.

— Уж если и это не есть жалоба несчастного создания, — сказал он, приблизившись к клетке, — то я никогда…

— Берегитесь! — крикнул Диксон, бросаясь вперед.

Одна из рук Уны метнулась к прутьям решетки. Почти одновременно Диксон схватил Альфреда за плечи и оттащил назад. Раздался треск материи и на линолеум упали три пуговицы.

— Уф! — произнес Диксон.

Впервые Альфред испугался:

— Что это… — начал он.

Мощный злобный звук из клетки заглушил дальнейшее:

— Дайте мне его! Я хочу его! — угрожающе грохотал голос.

Все четыре руки вцепились в прутья, две из них яростно трясли дверцу. Два видимых нам глаза неотрывно смотрели ка Альфреда. У того появились некоторые признаки, предвещавшие изменение его взглядов на всю ситуацию. Глаза Альфреда за стеклами очков раскрылись еще шире.

— Э-э-э… не означает ли это… — начал он с изумлением.

— Мне-е, — выла Уна, переступая с ноги на ногу и сотрясая стены лаборатории.

Диксон с интересом наблюдал за своим детищем:

— Любопытно, любопытно, — сказал он задумчиво, — не переложил ли я гормонов…

Альфред начал улавливать смысл происходящего. Он еще дальше отошел от клетки. Это движение произвело на Уну неважное впечатление.

— Мне-е-е! — вопила она каким-то загробным голосом. — Мне-е! Мне-е-е!

Тембр этого звука был невыносим.

— А не лучше ли нам…? — предложил я.

— Пожалуй, при данных условиях… — согласился Диксон.

— Именно, — очень решительно подтвердил Альфред.

Тон Уны не позволял различать оттенки ее чувств. Звук, похожий на дребезжание оконных стекол, который раздавался за нашей спиной, когда мы шли к двери, возможно, выражал гнев, возможно, душевную боль, а возможно, и то и другое вместе. Мы невольно ускорили шаг.

— Альфред! — звал голос, похожий на безутешный рев сирены-ревуна. — Хочу Альфреда!!!

Альфред бросил испуганный взгляд назад, но шел, умудряясь даже сохранять известное достоинство.

Раздался удар, от которого завибрировала решетка и дрогнул весь дом. Я оглянулся и увидел, что Уна вновь отступает вглубь клетки с явным намерением повторить бросок. Мы кинулись к двери. Альфред выскочил первым.

Громоподобный удар потряс здание. Пока Диксон закрывал дверь, я успел увидеть Уну, толкающую перед собой, подобно взбесившемуся автобусу, обломки решетки и мебели.

— Думаю, нам понадобится помощь, чтобы справиться с Уной, — сказал Диксон.

Мелкий пот оросил чело Альфреда:

— Может быть, нам лучше… — начал он.

— Нет, — ответил Диксон, — она увидит вас в окно.

— О, — мрачно откликнулся Альфред.

Диксон провел нас в большую гостиную и подошел к телефону. Он попросил срочно прислать полицейских и пожарную команду.

— До их прибытия мы бессильны, — сказал он, кладя трубку. — Лабораторное крыло, возможно, выдержит, если Уну не будут раздражать, подавая ей несбыточные надежды…

— Несбыточные надежды! Да как вы смеете! — запротестовал Альфред.

Но Диксон продолжал:

— Наше счастье, что с того места, где стоит клетка, нельзя видеть дверь. Есть шанс, что Уна незнакома с дверьми вообще ни с их назначением, ни с их устройством. Но меня очень беспокоят масштабы разгрома, который она учинила. Послушайте только…

Несколько минут мы прислушивались к грохоту, треску и звону. В этой какофонии звуков можно было разобрать печальный двухслоговой вопль, который по всей вероятности означал слово «Альфред».

На лице Диксона отразилась мука, которая углублялась по мере того, как шло время.

— Все мои записи! Вся моя многолетняя работа! — горько говорил он. — Вашему Обществу это дорого обойдется, предупреждаю вас, хотя и не возвратит мне мои материалы. Уна всегда была спокойна, пока ваш друг не возбудил ее. Я с ней не знал никаких хлопот.

Альфред было запротестовал, но его возражения прервал грохот: сначала раздался звук падения чего-то тяжелого, а потом звон водопада битого стекла.

— Дайте мне Альфреда! Хочу Альфреда! — требовал нечеловеческий голос.

Альфред вскочил, потом в волнении вновь уселся на краешек стула. Было похоже, что он сейчас начнет грызть ногти.

— А-а-а! — воскликнул Диксон так неожиданно, что мы вздрогнули. — Так вот в чем дело! Надо было вычислять потребность в гормонах, исходя из общего веса тела, включая панцирь! Разумеется! Грубейшая ошибка! Ай-ай! Лучше бы я воспользовался первоначальной идеей партеногенеза… Боже!

Грохот, который вызвал это восклицание, поднял нас на моги и бросил к дверям.

Уна все же нашла выход из пристройки. Она шла через двери как бульдозер. Дверь, дверная рама, куски кирпичей волочились за ней. На мгновение она остановилась, созерцая погром. Диксон не терял ни секунды:

— Скорее! Наверх! Мы обманем ее!

Именно в эту минуту Уна заметила нас и издала дикий вопль. Мы помчались к лестнице наверх через весь холл. Быстрота была нашим единственным преимуществом. При огромной массе Уне требовалось больше времени для разгона. Я скакал по ступенькам, Диксон чуть опережал меня, а Альфред, как я полагал, следовал за мной по пятам. Все получилось, однако, иначе. Не знаю, оцепенел ли на мгновение Альфред, замешкался ли он, но когда я достиг верхней площадки и обернулся, то увидел его еще на самой первой ступеньке лестницы, а Уна летела за ним, громыхая, как колесница Джагтернаута, снабженная ракетными двигателями.

Альфред несся стремительно. Уна тоже. Возможно, она не была знакома с лестницами, возможно, что проектировщик и не предназначал ее для движения по последним, но она все же успешно преодолевала одну ступень за другой. Она уже поднялась на пятую или шестую, когда лестница обрушилась под ее тяжестью. Альфред, который пробежал уже половину лестницы, вдруг ощутил, как она зашаталась у него под ногами. Теряя равновесие, он вскрикнул и, хватая воздух руками, рухнул вниз. Уна в великолепном броске поймала Альфреда всеми четырьмя руками.

— Какая реакция! — восторженно пробормотал позади Диксон.

— Спасите! — блеял Альфред. — Помогите! На помощь!

— А-а-а! — ревела Уна в каком-то бесстрастном глубоком удовлетворении. Она пятилась, треща рухнувшими досками.

— Спокойствие! — подавал советы Альфреду Диксон. — Только не волнуйте ее.

Альфред, которого обнимали тремя руками и ласково похлопывали четвертой, на этот совет никак не отреагировал. Наступила пауза, очень важная для оценки ситуации.

— Что ж, — сказал я, — надо что-то делать. Нельзя ли ее отвлечь чем-нибудь?

— А чем можно отвлечь победоносную женщину в момент ее триумфа? — отозвался Диксон.

Уна издала… Впрочем, попробуйте сами вообразить успокоительное воркование слона.

— Помогите! — снова заблеял Альфред. — Она… Ох!!!

— Спокойствие и только спокойствие! — повторял Диксон. — Я полагаю, что вам ничто не угрожает. В конце концов, Уна млекопитающее, во всяком случае, частично… Вот если бы она принадлежала к другому классу, например, была бы паучихой…

— Вряд ли сейчас тот момент, когда Уне полезно слушать про нравы паучих, — предположил я. — Нет ли у нее какой-нибудь любимой еды или чего-нибудь еще, чем бы она соблазнилась?

Уна укачивала Альфреда тремя руками и с любопытством тыкала пальцем четвертой. Альфред трепыхался.

— Черт возьми! Да сделайте хоть что-нибудь! — требовал он.

Раздался визг тормозов подъезжающих машин. Диксон кинулся внутрь дома, и я слышал, как через окно он объяснял ситуацию людям, находившимся во дворе. Вскоре он вернулся в сопровождении топорника и брандмайора. Когда они увидели, во что превратился холл, у них глаза на лоб полезли.

— Необходимо захватить ее, не пугая, — втолковывал Диксон.

— Схватить это? — с сомнением произнес брандмайор. — А что это вообще за чертовщина такая?

— Сейчас не до объяснений, — нетерпеливо возразил Диксон. — Если вам удастся накинуть на нее веревки с разных сторон…

— Помогите! — снова заорал Альфред. Он вырывался изо всех сил. Уна еще крепче прижала его к своему панцирю и стала ласково похрюкивать. «Какой отвратительный звук», — подумал я. Пожарника он тоже потряс.

— Ради всего святого… — начал он.

— Скорее! — приказал Диксон. — Одну веревку мы можем набросить отсюда.

Пожарники убежали. Брандмайор выкрикивал распоряжения тем, кто стоял внизу, и, видимо, ему стоило больших трудов выражаться достаточно ясно. А топорник оказался молодцом: сделал отличную петлю и ловко набросил ее. Когда петля затянулась, она оказалась чуть пониже верхней пары рук и соскользнуть уже не могла. Веревку пожарник привязал к стояку перил.

Уна все еще была занята Альфредом и не замечала того что творилось вокруг. Если бы бегемот мог мурлыкать, да еще с оттенком сентиментальности, то такое мурлыканье очень походило бы на звуки, издаваемые Уной.

Осторожно открылась парадная дверь, и в ней показались лица пожарных и полицейских с выпученными глазами и разинутыми ртами. Еще минута, и другая группа протиснулась в дверь, ведущую в холл из гостиной. Один из пожарных, явно нервничая, вышел вперед и принялся разматывать веревку.

К сожалению, веревка задела за абажур и цели не достигла.

В это-то мгновение Уна и поняла смысл происходившего.

— Нет! — загромыхала она. — Он мой! Я хочу его!

Испуганный пожарный кинулся в дверь, наступая на пятки товарищей, и дверь захлопнулась. Уна бросилась за ними. Веревка натянулась, и мы отпрянули от нее. Столбик сломался, как тростинка, и веревка хвостом потянулась за Уной. Раздался отчаянный вопль Альфреда, все еще крепко прижатого к груди Уны, но, к его счастью, не к той стороне ее, которая совпадала с линией движения. Однако послышался страшный треск, посыпался каскад обломков досок, известки, все закрыла пелена пыли, сквозь которую доносились крики ужаса, заглушаемые ревом:

— Он мой! Не отдам! Он мой!

К тому моменту, когда мы добрались до окон, Уна уже преодолела все препятствия. Нам было хорошо видно, как она несется галопом по дороге, делая около десятка миль в час, волоча без видимого усилия на буксире около полудюжины полицейских и пожарных, намертво вцепившихся в веревку.

У сторожа хватило смекалки закрыть выездные ворота. Сам он, спасая жизнь, успел скрыться в кустах, когда Уна была уже в нескольких ярдах от него.

Ворота, однако, не были препятствием для Уны — она шла напролом. Правда, при столкновении с ними она чуть дрогнула, но ворота развалились и рухнули. Альфред размахивал руками и дико брыкался. До нас долетел слабый крик о помощи. Всю связку пожарных и полицейских проволокло по железному лому, в котором она и застряла. Когда Уна скрылась из наших глаз, только две темных фигурки продолжали героически цепляться за веревку.

Внизу раздался рокот заводимых моторов. Диксон крикнул, чтобы нас подождали. Мы слетели по задней лестнице и умудрились вскочить в пожарную машину в ту самую минуту, когда она тронулась.

Пришлось задержаться, чтобы убрать с пути обломки ворот, а затем мы помчались по проселочной дороге в погоню. Примерно через четверть мили след ушел в сторону по узкой, круто спускающейся вниз тропинке. Здесь мы бросили машину и пошли пешком.

На дне лощины находится, вернее, находился переброшеный через речку старый мостик для гужевого транспорта. Он выдержал бы несколько сот вьючных лошадей, но расчеты его строителей не предусматривали ничего подобного галопирующей Уне. К моменту нашего прихода центрального пролета моста уже не существовало, а пожарник помогал полисмену вытащить на берег бесчувственное тело Альфреда.

— А где же она? — взволнованно спросил Диксон.

Пожарник взглянул на него и молча показал на середину реки.

— Кран! Немедленно пошлите за краном! — требовал Диксон, но всех интересовала не судьба Уны, а процесс обезвоживания Альфреда и работы по его оживлению.

Боюсь, что приобретенный опыт навсегда изменил характер взаимоотношений, существовавших ранее между Альфредом и его немыми друзьями. В грядущем потоке судебных исков, контр-исков и контр-контр-исков я буду фигурировать только в роли свидетеля. Но Альфред, которому придется выступать, разумеется, в разных качествах, заявил, что когда его жалобы на нападение, похищение, попытку… впрочем, в его списке еще много других пунктов, так вот, когда они будут удовлетворены, он намерен переменить занятие. Ему трудно смотреть в глаза корове или какому-либо другому животному дамского рода, не испытывая предубеждения, которое может повлиять на верность альфредовых профессиональных суждений.

Примечания

1

По преимуществу (фр.).

2

Одна, уникальная, единственная (лат.).

3

Неполовое размножение.

Content

Уиндем Джон Уна

Джон Уиндем УНА

Примечания