Конн Иггульден

Чингисхан. Кости холмов

Моему сыну Артуру посвящается

Пролог

Клокотало пламя костра. Вокруг двигались в бесноватой пляске тени темных фигур с изогнутыми клинками в руках. Быстро кружились их широкополые одеяния; все громче завывали их голоса, оглушая улюлюкающим пением. Чуть дальше сидели музыканты с инструментами на коленях. Перебирая пальцами струны, они извлекали ритмичные звуки и отстукивали ногами в такт музыке.

Перед костром тянулась вереница монгольских воинов – их поставили на колени, связали за спиной руки и обнажили грудь. Холодные и бесстрастные лица пленников были обращены в сторону ликующих победителей. Монгольский военачальник Курхаск получил сильные увечья во время битвы. Кровь запеклась на губах; правый глаз распух и закрылся. Хотя с монголом бывало и хуже. Курхаск восхищался мужеством соплеменников, на чьих лицах не было ни малейшего признака страха. Исполненный гордости за своих, монгол наблюдал за тем, как голосят и общаются со звездами темнокожие воины пустыни, размахивая кривыми саблями, обагренными кровью тех, кого он знал с давних пор и недавно еще видел живыми. Племя темнокожих воинов представлялось Курхаску таким необычным. Такими странными казались ему и головные уборы в виде полоски ткани, обернутой многочисленными кольцами вокруг головы, и похожие на платья просторные рубахи поверх широких штанов. Большинство темнокожих мужчин носили бороду – до того густую и пышную, что рот, скрытый в гуще черных волос, алел, будто кровоточащая рана. Эти люди в основном были выше и мускулистее даже самых высоких и крепких монгольских богатырей. От жителей пустынь далеко разило необыкновенными ароматами диковинных пряностей. Многие жевали какие-то темные корешки, то и дело сплевывая себе под ноги сгустки коричневых слюней. Стараясь не выдать презрения к темнокожим воинам, Курхаск молча наблюдал, как они доводят себя до безумства, дергаясь и крича в головокружительном танце.

Монгольский военачальник понуро опустил голову. Теперь он понимал, что действовал слишком самонадеянно. Двадцать человек, которых отправил вместе с ним Тэмуге, были всего лишь сезонными воинами и не имели должной подготовки. Защищая повозки с товарами, они действовали медленно и неумело и попали в плен. Вернувшись в мыслях на несколько месяцев назад, Курхаск понял, что порученная ему мирная миссия усыпила в нем бдительность. Оказавшись в краю высоких горных перевалов и приносящих скудные урожаи долин, монголы вели торговлю незатейливыми вещами с местными земледельцами, бедность которых поражала даже суровых монгольских воинов. Впрочем, дичь водилась в этих местах в изобилии, а однажды пришельцы изловили и поджарили на костре жирного оленя. Возможно, это и стало их роковой ошибкой. Крестьяне пытались предупредить Курхаска, показывая на горы, но он ничего не понял. И хотя монголы не ссорились с горными племенами, горцы напали. Под покровом ночи они внезапно вышли из тьмы и с дикими воплями, рубя кривыми саблями, налетели на спящих. Вспоминая кровавую резню, он зажмурил глаза. Только восемь мужчин остались в живых. Правда, Курхаску ничего не было известно о судьбе его старшего сына. Того отправили разведывать путь, и монгол надеялся, что юноша выжил и сможет доставить хану печальную весть. Лишь одна эта мысль теперь и утешала его обиду.

Горцы разграбили повозки, забрали серебро и нефрит. Глядя исподлобья, Курхаск заметил, что кое-кто из врагов даже облачился в монгольские дээлы, забрызганные темной спекшейся кровью.

Свою монотонную песнь горцы исполняли неистово и исступленно, пока в уголках губ не скопилась белая пена. Когда глава племени обнажил клинок и с криком ринулся к пленникам, Курхаск гордо выпрямил спину и обменялся взглядом с товарищами.

– Еще не кончится ночь, а мы уже отойдем в мир духов и увидим родные холмы, – сказал он соратникам. – Хан обо всем узнает и обратит эту страну в пыль.

Негромкая речь, казалось, лишь усилила бешенство горца. По гневному лицу мусульманина быстро забегала тень клинка, которым он размахивал над головой монгольского воина. Курхаск невозмутимо наблюдал. Чувствуя дыхание неотвратимой гибели, он нашел в себе силы отбросить страх и встретить ее спокойно. По крайней мере, это давало ему некоторое удовлетворение. Он надеялся, что жены будут долго оплакивать его смерть, когда узнают.

– Не теряй мужества, брат, – добавил он.

Кривая сабля отсекла голову воина раньше, чем тот успел дать ответ. Хлынула кровь, горцы закричали и затопали ногами в знак одобрения. Ратник ухмыльнулся и обнажил зубы. В обрамлении черной как смоль бороды и смуглой кожи они казались ослепительно белыми. Сабля вновь опустилась, и еще один монгол рухнул на пыльную землю. Курхаск едва мог дышать. Гнев и злоба сдавили горло. Он умирал в далекой стране озер и чистых горных ручьев, в двух тысячах миль от Яньцзина. Местное население испытывало благоговейный трепет перед необычными чужеземцами и вело себя дружелюбно. В то самое утро, когда Курхаск собирался в дорогу, крестьяне пожелали ему доброго пути и на прощание дали тягучих сладостей, от которых слипались зубы. Он скакал под ясно-голубым небом, не подозревая о том, что горцы следят за ним. Он так и не понял, почему они напали. Разве что позарились на чужое добро. В поисках сына Курхаск украдкой осматривал окружающие холмы, надеясь, что тот станет свидетелем смерти отца. Допуская, что мальчик видит его, Курхаск не мог позволить себе умереть недостойно. Его мужественная смерть стала бы последним подарком для сына.

Мусульманину понадобилось три удара, чтобы отсечь третью голову. И когда она наконец скатилась на землю, он поднял ее за волосы и предъявил соплеменникам, смеясь и что-то бормоча на своем странном языке. Монгол уже начинал разбирать некоторые пуштунские слова, но понять поток речи ему было не по силам. В хмуром молчании он наблюдал за кровавой расправой до тех пор, пока не остался последним живым пленником.

Курхаск поднял голову и бесстрашно посмотрел вдаль. Чувство облегчения овладело им, когда он приметил, что там, куда не проникал свет костра, что-то зашевелилось. Светлое пятнышко двигалось в темной мгле. Курхаск улыбнулся. Это он, его сын, подавал ему знаки. Монгол склонил голову прежде, чем мальчик скрылся из виду. Далекое светлое пятнышко исчезло во тьме, но Курхаск был спокоен, волнения и тревоги покинули его. Хан обо всем узнает.

Монгольский военачальник снова поднял глаза, когда мусульманин занес окровавленный клинок над его головой.

– Наши еще встретят тебя, – сказал Курхаск.

Не поняв слов, мусульманин замешкался.

– Пусть песок закроет твой рот, неверный, – вдруг прокричал он, но монгол тоже не понял его. Лишь утомленно пожал плечами.

– Ты не ведаешь, что творишь, – промолвил он, прежде чем окровавленный клинок опустился.

Часть первая

Глава 1

Шквал ветра налетел на хребет высоких холмов. В небе проплывали хмурые тучи, волоча по земле ленты серых теней. В утренней тишине земля казалась пустой и безлюдной, когда двое всадников двигались во главе узкой колонны – джагуна из ста молодых воинов. Монголы, возможно, проскакали уже тысячу миль, не встретив никого на пути, и только скрип кожи да фырканье малорослых лошадей нарушали царившее вокруг безмолвие. Временами они останавливались и напрягали слух, и тогда тишина словно накатывала на них со всех сторон.

О том, что Субудай – важный военачальник на службе у хана, можно было судить лишь по его манерам и выправке. Доспехи из нашитых на кожаную основу железных пластин порядочно износились, во многих местах виднелись дыры и ржавчина. Зарубки на шлеме свидетельствовали о том, что тот не раз спасал жизнь своему владельцу. Но, несмотря на жалкий вид обмундирования, этот человек по-прежнему оставался таким же суровым и безжалостным, как скованная морозом земля. За три года набегов на северные земли он проиграл всего одну мелкую стычку, но уже на следующий день вернулся и разгромил непокорное племя, не позволив недоброй вести о его неудаче разлететься по свету. Субудай явил образец военного мастерства в далекой стране, где воздух делался холоднее с каждой милей в глубь безлюдных пространств. У Субудая не было карт, и только молва указывала ему путь к далеким большим городам, стоявшим на реках, которые зимой сковывал такой прочный лед, что на нем можно было зажарить быка.

Справа от Субудая скакал Джучи – старший сын самого хана. Юноше едва исполнилось семнадцать лет, но, возможно, именно ему предстояло унаследовать власть над народом. Возможно, когда-нибудь он даже будет командовать Субудаем во время войны. Но пока у Джучи были такие же доспехи из засаленной кожи и железных пластин, те же седельные мешки, то же оружие, что и у всех остальных воинов. Субудай хорошо знал, что Джучи потребуется совсем немного воды, чтобы приготовить питательный бульон из обычной пайки сушеной крови и молока. Выживание требовало серьезного отношения, ибо земля не прощала беспечности. К тому же оба усвоили уроки зимы.

Джучи чувствовал пытливый взгляд военачальника и не терял бдительности. С ним он провел больше времени, чем даже с отцом, но старые привычки трудно преодолеть. Джучи не доверял никому, даже Субудаю, несмотря на безграничное уважение к этому человеку. Командир Волчат был создан для войны, хотя и отрицал это. Субудай превыше всего ценил разведку, военную выучку, тактику, лук и стрелы, но те, кто шел за ним на войну, верили только в то, что он победит при любых шансах. Другие могли придумать новую конструкцию меча или седла, а вот Субудай создавал новые армии, и Джучи знал, что иметь такого наставника – особая честь. Юноша надеялся, что на востоке дела его брата Чагатая продвигались так же успешно. Как же легко было теперь, скача по холмам, помечтать и представить, как онемеют от удивления отец и братья, когда увидят, как Джучи повзрослел и окреп.

– Какая самая важная вещь лежит у тебя в мешках? – вдруг спросил его Субудай.

Джучи на мгновение поднял глаза на сгущающиеся облака. Субудай любил проверять его знания.

– Мясо, генерал. Без мяса я не смогу воевать.

– Разве лук не важнее? – переспросил Субудай. – Кто ты без лука?

– Никто, генерал. Но без мяса я ослабну и не смогу стрелять.

Услышав, что юноша повторяет его же собственные слова, Субудай проворчал:

– Когда мясо закончится, сколько ты протянешь на сушеной крови и молоке?

– Шестнадцать дней – самое большее. Если не умру от ран.

Джучи отвечал не задумываясь. С тех пор как вместе с Субудаем они покинули цзиньскую столицу, юноша хорошо выучил ответы.

– Какое расстояние ты сможешь пройти за это время? – продолжал Субудай.

– Чуть больше полутора тысяч миль, если буду менять лошадей. И еще половину этого расстояния, если буду спать и есть в седле, – пожал плечами Джучи.

Заметив, что юноша с трудом концентрируется на ответах, Субудай сменил тактику.

– Чем опасны холмы впереди нас? – резко спросил он.

Джучи растерянно поднял голову.

– Я…

– Быстро! Люди ждут от тебя решения. Их жизнь зависит от твоего слова.

Джучи сглотнул. Субудай давно стал для него учителем.

– Солнце у нас за спиной, значит, когда мы поднимемся на вершину холма, то будем видны как на ладони с расстояния нескольких миль, – ответил Джучи. Субудай начал было кивать, но юноша продолжил: – Земля сухая. Когда перевалим за гребень гряды, в воздухе за нами останется облако пыли.

– Хороший ответ, Джучи, – похвалил Субудай.

С этими словами он ударил пятками лошадь и помчался вперед к гребню холма. Как и предсказывал Джучи, отряд из ста всадников поднял ввысь целый столб красноватой пыли и мелкого песка. Кто-нибудь мог легко их заметить и сообщить об их местонахождении.

Достигнув вершины, Субудай не остановился и проскакал чуть дальше. Джучи последовал за ним, и в следующее мгновение глоток пыли заставил его прокашляться в руку. Субудай остановил лошадь в пятидесяти шагах от гребня. Дальше начинался крутой спуск в долину. Без всякой команды монголы окружили своего полководца широким двойным полукольцом наподобие натянутого лука. Тактика поставленного над ними военачальника давно была им знакома.

Насупив брови, Субудай уставился вдаль. Внизу, зажатая холмами, тянулась плоская равнина. По равнине бежала река, полноводная после весенних дождей. Вдоль берега реки медленно продвигалась колонна, пестреющая хоругвями и знаменами. От волнения Джучи почувствовал, как внутри что-то сжалось, но все равно испытал некоторый восторг от увиденного – зрелище и в самом деле заслуживало восхищения. Десять или одиннадцать тысяч русских конных витязей шествовали впереди под развевающимися красно-золотыми штандартами. Позади конного войска тянулся длинный обоз из телег и запасных лошадей. На повозках и рядом с ними двигалось несколько тысяч женщин, детей и прислуги. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за серых туч и позолотило долину гигантским лучом. Латы витязей весело заиграли на солнце.

Их лошади, массивные и косматые, были почти вдвое крупнее монгольских низкорослых скакунов. Дай сами всадники в глазах Джучи тоже выглядели необычно. Закованные в кольчугу с головы до колен, они казались тяжелыми и грузными, точно изваянными из камня. Лишь голубые глаза да кисти рук оставались незащищенными. Облаченные в доспехи витязи подготовились к битве, в руках они держали длинные копья. Направленные стальным наконечником к небу, копья были вставлены торцом в кожаную чашку у стремени. Еще Джучи разглядел секиры и мечи, висящие на ремне возле талии. К седлу каждого воина был прикреплен листообразный щит. Над головами колыхались узкие треугольные флаги. В игре солнечного света и тени все смотрелось довольно эффектно.

– Они должны нас заметить, – пробурчал Джучи, подняв глаза на облако пыли вверху.

Субудай услышал его и повернулся в седле.

– Это не люди степей, Джучи. Их глаза не приспособлены видеть на таком расстоянии. Ты испугался? Их мужчины такие огромные. Я бы испугался.

На мгновение Джучи овладела злость. Если бы эти слова сказал его отец, их можно было бы принять за насмешку. Но Субудай говорил с огоньком в глазах. Чуть старше двадцати, он был еще слишком молод, чтобы командовать даже сотней. В нем не было страха, и Джучи знал, что его командира не пугают ни мощные боевые кони русских, ни грозные всадники. Он верит только в скорость и стрелы своих Волчат.

Джагун делился на десять арбанов, каждый с десятником во главе. Только десятники, по приказу Субудая, имели тяжелое вооружение. Остальные носили кожаные туники, поддетые под дээлы. Джучи знал, что Чингис предпочитал тяжелую конницу легкой, но воины Субудая, кажется, научились воевать с минимальными потерями. В бою они могли действовать проворнее и быстрее русских тяжеловесов, и к тому же в монголах отсутствовал страх. Вместе со своим полководцем они жадно смотрели вниз и ждали, когда их заметят.

– Ты знаешь, что твой отец прислал гонца с приказом возвращаться домой? – спросил Субудай.

– Об этом все знают, – кивнул Джучи.

– Я намеревался идти дальше на север, но я слуга твоего отца. Он велит – я подчиняюсь. Тебе это понятно?

Джучи пристально посмотрел на своего командира, позабыв на время о русских витязях в долине.

– Понятно, – ответил он с бесстрастным видом.

Субудай тоже посмотрел на своего воспитанника довольным взглядом.

– Надеюсь, что это так, Джучи. За твоим отцом можно идти хоть на край земли. Хотелось бы услышать, что он скажет, когда увидит, как сильно ты возмужал.

Джучи едва справился с приступом гнева, на миг исказившим его лицо, но тотчас взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Во многих отношениях Субудай заменил ему отца, но юноша не забывал и о том, что этот человек – преданный слуга хана. Достаточно одного слова Чингиса – и Субудай убьет его собственными руками. Глядя на Субудая, Джучи подумал, что, наверное, в его сердце останется немного места для сожалений, но слишком мало для того, чтобы сохранить юноше жизнь.

– Отцу понадобятся преданные люди, Субудай, – объяснил Джучи. – Он не позвал бы нас, чтобы строить или отдыхать. Снова отыщет новые земли для разорения. Он как волк – вечно голоден и будет насыщать брюхо, пока не лопнет.

Нелестные слова в адрес хана заставили Субудая сердито нахмурить брови. За три года походов он ни разу не слышал, чтобы Джучи говорил об отце с любовью и теплотой. Правда, в его словах время от времени звучала тоска, но и та проявлялась все меньше с течением лет. Покинув дом мальчиком, Джучи вернется к отцу мужчиной. В этом Субудай давно перестал сомневаться. Несмотря на свою несдержанность, в бою Джучи действовал хладнокровно, и солдаты глядели на него с уважением.

– У меня есть еще один вопрос для тебя, Джучи, – сказал Субудай.

– У тебя всегда есть вопрос, генерал, – хихикнул Джучи.

– Мы водили этих железных витязей за собой многие мили, чтобы измотать их лошадей. Перехватывали и допрашивали их разведчиков. И все же я так и не узнал, что за Иерусалим они ищут и кто такой этот Иисус. – Субудай пожал плечами. – Может быть, настанет день, когда я увижу его насаженным на мой меч, но мир велик, а я не могу разорваться на части.

Говоря с Джучи, Субудай не отрывал глаз от вооруженных всадников в долине и длинный обоз позади них.

– Так вот мой вопрос, Джучи. Эти витязи для меня ничего не значат. Твой отец велел мне возвращаться назад, и я готов отправиться в путь прямо сейчас, пока на летних пастбищах довольно корма для лошадей. Тогда что мы тут делаем? Ждем, когда враг вызовет нас на бой?

– Отец назвал бы это именно так. Он сказал бы, что для мужчины нет ничего лучше, чем прожить жизнь на войне с врагами. А еще он, наверное, сказал бы, что тебе нравится это занятие, генерал, и это единственная причина, по которой ты это делаешь, – ответил Джучи с холодным блеском в глазах.

Субудай ничуть не смутился.

– Может, он так и сказал бы. Только ты прячешься за его словами. Зачем мы здесь, Джучи? Их тяжеловесные кони нам не нужны даже на мясо. Зачем мне рисковать жизнью своих воинов только ради того, чтобы разгромить эту колонну?

– Если не ради этого, тогда не знаю, – нервно пожал плечами Джучи.

– Ради тебя, Джучи, – серьезно ответил Субудай. – Когда ты вернешься к отцу, тебе будут известны все виды боя и для любого времени года. Вместе с тобой мы брали большие и малые города, прошли через пустыни и дремучие, непроходимые леса. Чингис не найдет в тебе слабости. – Глядя в окаменевшее лицо Джучи, Субудай улыбнулся. – Я буду испытывать гордость, когда люди скажут, что ты постигал военную науку под началом Субудая Храброго.

Джучи не мог не ухмыльнуться, услышав прозвище Субудая от него самого. В военных лагерях не было секретов.

– Ну вот, – буркнул Субудай, указывая вдаль на всадника, мчавшегося в начало колонны. – Перед нами враг, выступающий во фронт. Большой храбрец.

Джучи представил внезапный страх, который смешает ряды неприятелей, как только они посмотрят в сторону холмов и увидят монголов. Субудай лишь тихонько посмеивался, когда от колонны отделилась большая группа всадников и начала двигаться вверх по склону холма, держа копья наизготове. Когда же пространство, разделявшее оба войска, достаточно сузилось, Субудай дерзко обнажил зубы. Русские выступали, самонадеянно восходя по холму, и он страстно желал преподнести им урок.

– Джучи, где твоя пайцза? Покажи мне.

Джучи протянул руку за спину, где на седле висели колчан и лук. Подняв сумку из грубой кожи, юноша вынул оттуда дощечку из чистого золота с печатью в виде волчьей головы на ней. Вещица весила около двадцати унций и была тяжеловата, но невелика по размерам, чтобы удобно было держать в руке.

Субудай не обращал внимания на всадников, упрямо скачущих вверх по склону, чтобы встретиться с перворожденным сыном самого Чингиса.

– Твоя пайцза, Джучи, дает тебе право командовать тысячей под моим началом. Пайцза сотника из простого серебра, такая, как эта. – Субудай протянул дощечку из светлого металла, чуть больше той, что была у Джучи. – Разница в том, что серебряную пайцзу дают командиру, которого выбрали начальники арбанов.

– Знаю, – ответил Джучи.

Субудай бросил взгляд на русских всадников. Они подступали все ближе.

– Десятники этого джагуна просили, чтобы в бой их вел ты, Джучи. Я тут ни при чем.

Субудай протянул серебряную пайцзу, и Джучи с радостью принял ее, отдав золотую дощечку военачальнику. Субудай имел торжественный, нарочито сдержанный вид, хотя глаза блестели ярким огнем.

– Когда вернешься к отцу, Джучи, ты будешь знать все звания и должности, – продолжил он. Затем сделал несколько уверенных взмахов рукой. – Правое крыло. Левое крыло. Центр.

Субудай направил взгляд поверх голов русских витязей, чьи кони легким галопом старательно взбирались по склону. Как только на дальнем утесе блеснула яркая точка, он уверенно кивнул.

– Пора. Ты знаешь, что делать, Джучи. Командуй.

Субудай молча похлопал юношу по плечу и скрылся за гребнем холма, оставив джагун под командой только одного военачальника.

Чувствуя на своей спине взгляд сотни воинов, Джучи постарался не выдать овладевшее им приятное возбуждение. Командиры арбанов избирались воинами. Затем десятники выбирали одного командира, за которым вся сотня шла на войну. Быть избранным таким образом означало удостоиться большой чести. Внутренний голос шептал Джучи, что все эти люди чтят только его отца, но, подавив в себе подобные мысли, юноша отбросил сомнения. Он заслужил это право. Вера в себя придала ему сил.

– Готовь луки! – скомандовал Джучи, и монгольские всадники разомкнули строй, оставив больше свободного места для удобства стрельбы.

Чтобы снять напряжение, Джучи крепче взялся за поводья. Он обернулся через плечо, но Субудай на самом деле исчез из виду, оставив его одного. Воины не сводили с Джучи глаз, и он принял невозмутимое выражение лица, зная, что они надолго запомнят его бесстрашие. Готовые к бою луки поднялись в ожидании сигнала, и Джучи вытянул вверх сжатую в кулак руку, чувствуя, как в груди сильно забилось сердце.

Когда противник оказался на расстоянии четырехсот шагов, рука Джучи опустилась, и воздух рассекли стрелы. Было слишком далеко, и те из них, что долетели до русских, ударились о щиты и упали наземь. Поднятые вверх и немного вперед, длинные щиты русских всадников служили им надежной защитой, закрывая тела воинов почти целиком. Монгольские стрелы вновь взмыли в воздух, но и вторая атака не дала результата. Русские не потеряли ни одного воина.

Мощные лошади русских скакали не слишком быстро, но расстояние между армиями сокращалось. Джучи наблюдал. Когда между ними осталось двести шагов, он вновь поднял руку, и монгольские луки снова были готовы пустить стрелу. Но Джучи не знал, пробьют ли стрелы вражеские доспехи с этого расстояния.

– Стреляйте так, как будто впервые взяли лук в руки, – закричал он.

Его люди ухмыльнулись, но выполнили приказ. Джучи машинально поморщился, видя, как стрелы пролетели точно над головами врагов, словно пущенные напуганными новичками. Совсем немногие стрелы попали в цель, повалив на землю лишь нескольких всадников и лошадей. Неприятель подступал ближе. Уже слышался гул атаки и было видно, как передние шеренги опустили длинные копья в предвосхищении битвы.

Джучи переживал, но внезапная злоба подавила в нем страх. Теперь хотелось только обнажить меч и направить своего скакуна на врага. Отчаянно покачав головой, Джучи, однако, отдал совсем другой приказ.

– Всем отступать и укрыться за гребнем холма, – прокричал он.

Джучи потянул за поводья, и конь помчался назад. Выкрикивая что-то несвязное, монголы беспорядочно последовали за командиром. Джучи услышал, как за спиной раздались глухие возгласы ликования, и желчь подступила к горлу. То ли от страха, то ли от гнева, юноша не знал.

Илья Мажаин сморгнул пот, мешавший глазам видеть позорное отступление монголов. Как и тысячу раз прежде, он ослабил поводья и положил руку на грудь, обратившись с молитвой к святой Софии, чтобы та даровала победу над врагами веры. Под кольчугой к груди прижималось самое ценное – золотой медальон с крошечным кусочком косточки пальца святой. Новгородские монахи уверяли Илью, что он будет жить, пока с ним медальон, и Илья верил, что неуязвим. Покинув вместе с товарищами город Святой Софии, он отправился на восток, где долго служил великому князю и даже намеревался идти в Иерусалим, чтобы защищать город от иноверцев. Но набеги монголов нарушили его планы.

– Дай их мне, Господи, и я сокрушу их кости, раздавлю их поганые идолища, – тихонько молил Илья, подавшись вперед в седле и сгорая от желания сойтись с отступавшим врагом лицом к лицу.

Монголы бешено мчались вниз по дальнему склону, но лошади русских не отступали, и расстояние между противниками неуклонно сокращалось. Илья чувствовал настроение своих витязей, которые ехали рядом, выкрикивали ругательства и громко подбадривали друг друга. Они теряли товарищей в ночных перестрелках. Разведчики бесследно исчезали, или, того хуже, их тела находили позже с такими увечьями, от которых выворачивало желудок. За последний год Илья повидал столько сожженных городов, сколько не видел за всю прежнюю жизнь, и черный дым пепелищ отчаянно призывал его к отмщению. Но монголы всегда исчезали раньше, чем он приходил на помощь. Теперь он гнал своего жеребца вперед, несмотря на то что утомленное восхождением животное уже начинало терять силы, хрипело и фыркало белой пеной, сгустки которой прибивало ветром к груди седока.

– Вперед, братья! – кричал Илья.

Он верил, что в этих местах поганые больше никого не побеспокоят. Монголы осквернили все, что ему было дорого, – от улиц родного города до величественной простоты храма благословенной святой.

А впереди монголы беспорядочно отступали, едва различимые в облаке поднятой пыли. Илья отдал приказ выстроиться в плотную колонну из пятидесяти шеренг по двадцать человек в каждой. Витязи привязали поводья к луке седла и, управляя лошадьми только ногами, прикрываясь щитом и с копьями наперевес, наклонились вперед через шеи лошадей. Воистину это было великое воинство, и оно было готово дать бой!

Путь отступавших монголов лежал мимо невысокого холмика, поросшего старыми липами. Когда русские подошли ближе к древнему лесу, Илья заметил, как в зеленоватой дымке что-то зашевелилось. Он едва успел раскрыть рот, чтобы предостеречь остальных, как воздух наполнился свистом сотен стрел. Но даже тогда Илья ни секунды не колебался. Он велел держать строй. Он еще верил, что сквозь засаду можно пройти.

Внезапно слева, громко заржав, повалилась подбитая лошадь. Повредив русскому военачальнику левую ногу, она чуть не выбила его из седла. Илья взвыл от боли и только изрек проклятие, видя, как вместе с лошадью рухнуло на землю бездыханное тело всадника. Град стрел беспрестанно обрушивался на русских ратников, и Илья с ужасом смотрел на то, как один за другим они выпадают из седла и валятся под копыта коней. Стрелы проходили сквозь кольца кольчуги, словно сквозь полотно, выбивая наружу кровавые брызги. С яростным криком Илья бил ногами своего измотанного жеребца, понуждая того продвигаться вперед. Но вот монгольская конница развернулась и, ведомая в бой своим командиром, начала наступление. Монголы действовали синхронно и быстро. Их приземистые лошадки резво неслись вперед, тогда как седоки ни на секунду не прекращали стрелять из луков. Илья почувствовал острую боль: стрела пронзила ему плечо. Но едва он успел опомниться, как два войска сошлись в бою, и он взял себя в руки. Он ударил копьем в грудь врага, но из-за слабости в плече оно вырвалось из руки так быстро и резко, что Илье на миг показалось, будто он сломал себе пальцы. Онемевшей, почти бесчувственной рукой Илья обнажил меч. Но вокруг с трудом можно было что-нибудь разглядеть. С земли поднялась густая красноватая пыль, и в этой пыли монголы, точно дьяволы, сновали повсюду, хладнокровно стреляя из лука по рядам неприятеля.

Илья прикрылся щитом, но от удара угодившей в щит стрелы его повело назад. Правая нога выскочила из стремени, и Илья зашатался, полностью потеряв равновесие. Не успел он выпрямиться, как другая стрела пронзила ему бедро. Крича от боли, Илья поднял меч и направил коня прямо на лучника.

Монгол этого ждал. Илья заметил лишь бесстрастное выражение его лица и то, что ростом тот был совсем как безбородый отрок. Илья ударил, но монгол проскользнул под мечом, выбив мощным толчком русского из седла. Ошеломленный Илья грохнулся на землю.

Переносье шлема смялось, разбив Илье несколько передних зубов. Ослепленный слезами, он все же поднялся с земли и сплюнул кровь вместе с обломками разбитых зубов. Левая нога подогнулась, и он снова беспомощно опустился, тщетно пытаясь отыскать меч, который выронил во время падения.

Меч лежал почти рядом на пыльной земле, но когда Илья наконец заметил его, было поздно. Позади послышался топот копыт. В последний момент Илья нащупал свой золотой оберег и едва успел произнести несколько слов молитвы, как монгольский клинок рассек ему шею. Он так и не увидел кровавой расправы над остатками его войска – слишком неповоротливого и медлительного, чтобы противостоять воинам Субудая, полководца великого хана.

Отдав приказ десятку своих людей прочесать местность и доложить о передвижениях главной колонны русских, Джучи спешился, чтобы осмотреть убитых. Кольчуги русских не спасли им жизнь. Многие из распластанных на земле тел были буквально усеяны стрелами. Невредимы остались лишь шлемы. Джучи не нашел ни одного убитого в голову. Подняв шлем, он потер его пальцем в том месте, где на металле осталась только блестящая царапина от удара стрелы. Качество изделия заслуживало похвалы.

«Нападение из засады удалось. Все прошло так, как и планировал Субудай», – спокойно подумал Джучи. Полководец будто читал мысли врагов. Джучи глубоко вдохнул, силясь справиться с дрожью, которая овладевала им после каждого боя. Нехорошо, если другие заметят его волнение. Он не знал, что сейчас воины смотрят на него, широко шагающего с зажатыми в кулаки руками, и видят в нем лишь человека, неудовлетворенного достигнутым результатом и все еще жаждущего кровопролития.

В засаде стояли еще три джагуна. Они всю ночь провели в лесу, и теперь их командиры выехали из-за деревьев. После нескольких лет, проведенных в войске Субудая, Джучи знал этих воинов, как своих братьев, – так наказал ему когда-то Чингис. Двое из них – Мехали и Алтан – имели крепкое телосложение, отличались преданностью, но им не хватало воображения. Джучи кивнул им обоим, как только они вывели лошадей на усеянное трупами поле. Третьим сотником был Кара – мускулистый коротышка с лицом, отмеченным шрамом от старой раны. Несмотря на безупречную учтивость с его стороны, Джучи чувствовал неприязнь Кары, причин которой не мог объяснить. Возможно, суровый воин злился на него из-за его отца. То, как Джучи взошел по служебной лестнице, у многих вызывало подозрения. Субудай открыто посвящал Джучи во все свои замыслы и учил всем военным хитростям, как когда-то Чингис учил простого юношу-урянхайца, сделав его позднее своим полководцем. Субудай смотрел в будущее, тогда как другие, подобно Каре, видели в Джучи только избалованного ханыча, продвигаемого вверх не за боевые заслуги.

Пока Кара подъезжал ближе, хмыкая при виде трупов, Джучи понял, что теперь он с ним на равных. Джучи принял серебро перед боем и до сих пор испытывал благодарность за оказанную ему честь и доверие жизни ста человек. И вместе с тем это означало, что Кара по крайней мере некоторое время не станет осторожничать в присутствии ханского сына. Джучи хватило одного взгляда, чтобы понять, что коротышка уже об этом подумал.

– Чего мы теперь ждем? – вдруг крикнул Кара. – Субудай будет биться, а мы любоваться травкой и сидеть без дела?

Джучи не понравились его слова, однако он отвечал вежливо, словно Кара просто поприветствовал его. Если бы командиром был коротышка, то он немедленно повел бы воинов к Субудаю. И вдруг Джучи интуитивно сообразил, что Кара по-прежнему ждет от него приказаний, несмотря на его понижение в чине. Джучи заметил, что Мехали и Алтан тоже наблюдают за ним. Возможно, они делали это просто в силу привычки, но тут у него появилась идея, и он решил воспользоваться моментом.

– Видишь, какие у них доспехи, Кара? – спросил он. – Одна часть свисает со шлема, закрывая все лицо, кроме глаз. Другая часть кольчуги идет до самых колен.

– Она не защитила их от наших стрел, – возразил Кара, пожимая плечами. – Когда они спешены, то так медлительны, что становятся легкой мишенью. Думаю, для нас такая вещь бесполезна.

Видя, что Кара сконфужен, Джучи осклабился от удовольствия.

– Еще как полезна, Кара.

Субудай стоял высоко на холмах, окружавших долину. Его лошадь фыркала рядом, пробуя на вкус опавшие сосновые иголки. Чуть поодаль почти пять тысяч воинов отдыхали в полной боевой готовности. Темник дожидался возвращения разведчиков. Двести человек отправились во все концы, и теперь только оставалось получить их донесения, чтобы составить картину местности на многие мили вокруг.

Субудай не сомневался, что организованная Джучи засада окончится полным успехом. Войско противника уменьшилось на одну тысячу, но все же оставалось еще слишком большим. Колонна витязей медленно продвигалась по речной долине в надежде, что ударный отряд вернется с победой. Русские не захватили с собой лучников, и это стало их роковой ошибкой. Но русские мужчины были такими огромными и сильными, что Субудай не мог рисковать, выступив простой лобовой атакой. Он собственными глазами видел, как эти богатыри, даже пораженные стрелой, продолжали бой, унося жизни двух, а то и трех его людей. Это были воины огромной отваги. Однако одного этого мало. Храбрецы наступают, когда атакованы, и Субудай строил планы, исходя из этой закономерности. Он был убежден, что любую армию можно разбить наголову, если навязать ей свои условия. Но к его армии это, естественно, не относилось.

Двое разведчиков наконец примчались с донесением о последней позиции русских. Субудай велел им спешиться и начертить все палочкой на земле, дабы не возникло недопонимания.

– Сколько они выставили дозорных? – спросил он.

Чертящий схему монгол ответил без промедлений:

– Десять сзади, генерал, на большом расстоянии. По двадцать спереди и на флангах.

Субудай кивнул. Теперь он знал достаточно, чтобы начать сражение.

– Дозорных убрать, особенно тех, которые в тылу колонны. Снимите их, когда солнце встанет в зенит, и чтоб ни один не остался в живых. Я выступаю, как только увижу сигнал, что дозорные убиты. Знак подадите флагом. Повторить приказ.

Воин быстро повторил все слово в слово, как его научили. На войне Субудай не прощал недоразумений. Несмотря на умелое использование сигнальных флажков на дальних расстояниях, ему еще приходилось полагаться на рассвет, полдень и закат как на единственные временные ориентиры. Субудай задумчиво посмотрел вверх, сквозь ветви деревьев, – солнце скоро должно было встать в зенит. Ждать оставалось недолго, и он вновь ощутил, как защемило под ложечкой, что обычно бывало с ним перед битвой. Субудай сказал Джучи, что начинает бой лишь ради того, чтобы дать тому очередной урок. Так оно и было. Однако он не открыл Джучи всей правды. Субудай утаил, что в обозе русских имелись перевозные кузнечные мастерские. А поскольку кузнецы были ценнее всех прочих ремесленников, донесения о дымящих на ходу железных повозках очень заинтересовали монгольского военачальника.

Субудай молча улыбнулся, сияя от нараставшего возбуждения. Как и Чингис, он не любил завоевывать города. Этим просто приходилось заниматься, потому что, как говорится, не передавив пчел, не отведать и меду. Субудай жаждал сражений, каждое из которых либо служило лишним доказательством его мастерства, либо позволяло совершенствоваться в военном искусстве. Наивысшее наслаждение ему доставляло угадывать мысли противника, а затем рушить его планы и наносить полное поражение. Субудай не знал, зачем эти русские витязи зашли так далеко от родной земли. Да и какое это имело значение. Чингис не позволил бы вооруженным людям ходить по его земле – а ему принадлежал весь мир.

Носком сапога Субудай затер нарисованный на земле план, а затем повернулся ко второму разведчику, который все это время смиренно ждал, когда ему уделят внимание.

Под топот копыт и лязг оружия десятитысячного войска Андрей Мажаин то и дело оборачивался и глядел на гребень холма, за которым исчез его младший брат Илья. Куда же тот делся? И хотя Илья превосходил старшего брата и телом, и верой, для Андрея он по-прежнему оставался Илюшей. Андрей тяжело покачал головой. Он обещал матери, что будет присматривать за ним. Андрей был уверен, что брат настигнет врагов. Теперь, когдав этих местах показались монголы, остановить движение колонны Андрей не решался. Разведчики, посланные им во все концы, тоже как будто исчезли. Он снова посмотрел назад, силясь разглядеть вдали стяги тысячного отряда своего брата.

Впереди долина сужалась. Склоны холмов покрывала густая зеленая трава, и вся природа была наполнена красотой и покоем. Андрей полюбил эти места, но теперь думал о них все меньше, не сводя глаз с горизонта. Мажаин полушепотом обратился к Пресвятой Богородице, когда впереди внезапно появились монголы. Их войско прошло через перевал и теперь двигалось навстречу русским.

Стало быть, разведчики погибли, и опасения Андрея подтвердились. Он выругался, но не смог удержаться, чтобы еще раз не бросить взгляд назад в надежде увидеть Илью. В тот же миг сзади послышались крики, и Андрею уже пришлось полностью развернуться и излить новые ругательства. Темная лавина всадников неожиданно начала стремительную атаку на тылы русского войска. Мажаин не мог понять, каким образом монголам удалось незаметно обойти его. Мысль о том, что враги передвигаются по холмам, точно горные духи, казалась просто невероятной.

Андрей верил, что его войско способно сокрушить монголов в бою. Ратники уже отцепили щиты и приготовились к битве, ожидая только его приказа. Андрей, старший сын знатного новгородского боярина, возглавил войско, поскольку именно его отец дал денег на вооружение, стараясь заслужить благосклонность одного крупного и влиятельного монастыря.

Мажаин знал, что не может начать сражение, оставив незащищенным обоз. Ничто так не раздражает бойцов, как ведение боя на два фронта одновременно. Поэтому сначала Андрей приказал трем командирам сотен прикрыть тылы. Заметив краем глаза движение на дальнем холме, он несколько успокоился и улыбнулся. Вдали, из-за гребня холма, возвращались тяжеловесные кони. Над ними развевались на ветру русские стяги. Оценив расстояние, Андрей принял решение и подозвал гонца.

– Скачи к моему брату и скажи, чтобы шел защищать тыл. Он должен помешать монголам вступить в бой.

Юноша поскакал налегке – без доспехов и без оружия. А Мажаин наконец повернулся вперед. Он был уверен в своей победе. Прикрытый с тыла, он мог схватиться с несущимся навстречу врагом и не сомневался, что сокрушит монголов, раздавит их, словно железный кулак.

– Встать в строй! – прокричал он, направляя копье на врага. – С Богом! Вперед!

Гонец скакал во весь опор по пыльной земле. Сейчас, когда русских атаковали с двух сторон, скорость имела решающее значение. Пригнувшись как можно ниже, он прижался к лошади. Теперь их головы поднимались и опускались почти в унисон. Гонец был молод и полон энергии и уже почти домчался до отряда Ильи Мажаина, когда попытался остановить лошадь, не веря своим глазам. Из-за вершины холма выехало всего четыре сотни всадников, и все они словно прошли через ад. Многие из них были запачканы бурыми пятнами крови, а в их манере держаться в седле было что-то незнакомое и странное.

И вдруг юноша понял, в чем дело. Он в панике потянул за поводья, но было уже поздно. Стрела сразила его точно в грудь. Тело безвольно повисло на поводьях, и лошадь понесла.

Скача вниз по склону, ни Джучи, ни его воины даже не взглянули на распростертое на земле тело. Им понадобилось много времени, чтобы стянуть кольчугу с убитых, но хитрость дала результат. Монголов никто не остановил, и ничего не подозревавшие русские оказались атакованы с трех сторон. Как только спуск завершился, Джучи ударил пятками лошадь и вынул огромное копье из кожаной чашки. Копье было тяжелым и громоздким, а потому пришлось постараться, чтобы удержать его прямо и ровно на полном скаку.

Андрей быстро мчался вперед, сосредоточив всю свою мощь на кончике боевого копья. Он видел, как содрогнулись его воины при первой атаке монгольских лучников, пустивших в воздух тучу смертоносных стрел. Противник наступал стремительно, но и колонну на такой скорости уже невозможно было ни остановить, ни развернуть. Лязг щитов и топот копыт оглушали, и все же Андрей услышал раздавшиеся за спиной крики, и ясность ума моментально вернулась. Он точно вышел из забвения, но лишь для того, чтобы с ужасом обнаружить, что родной брат Илья атакует с фланга главные силы русского войска.

Однако изумленный Мажаин вскоре заметил, что нападавшие ниже ростом и одеты в окровавленные кольчуги. Некоторые из них потеряли шлемы, обнажив озлобленные монгольские лица. Андрей побледнел, поняв, что брат убит и атакованный с двух сторон арьергард русских будет разбит. Не в состоянии развернуться, он пытался отдать приказ своим и кричал что было сил, но никто не слышал его.

А впереди монголы подпускали русских все ближе, осыпая их градом стрел. Оборона русских была пробита, и колонна зашаталась, словно раненый зверь. Витязи валились сотнями. Точно какой-то великан косил их ряды незримым серпом.

Сзади монголы уже подобрались к обозу, убивая на своем пути всех, кто держал в руках оружие. Андрей силился собраться с мыслями, разобраться в происходящем, но враги уже окружили его. Копье вонзилось в шею вражеской лошади, разверзнув огромную рану и окропив его брызгами теплой крови. Вот в воздухе сверкнул меч, и Андрей ощутил удар по голове. Шлем спас его от немедленной смерти, но он едва не лишился сознания. Внезапно что-то ударило его в грудь, и он уже не смог ни вздохнуть, ни позвать на подмогу. Тщетно пытаясь сделать хотя бы еще один глоток воздуха, он в конце концов ослаб, рухнул на землю и застыл, прежде чем предсмертные конвульсии успели скрутить его тело.

В тот же вечер, озаряемый вспышками костров, Субудай объезжал лагерь своей десятитысячной армии. С убитых уже сняли все ценное, и полководец немало порадовал подчиненных, отказавшись в их пользу от своей доли добычи. Для тех, кто не получал платы за участие в боевых действиях, окровавленные медальоны, кольца и геммы стали вожделенной целью в том новом обществе, которое создавал Чингис. На войне человек мог разбогатеть, хотя все свое богатство монголы по-прежнему измеряли числом лошадей. Однако Субудая больше интересовали перевозные кузни, особенно колеса, снабженные спицами, окольцованные железом и более удобные для ремонта по сравнению с цельными дисками монголов. Субудай уже велел пленным русским оружейникам продемонстрировать монгольским ремесленникам свое искусство.

Субудай подошел к Джучи, когда тот осматривал переднее копыто своего скакуна. Юноша хотел поклониться, но полководец опередил его и склонил голову сам, выражая ему почет. Воины джагуна, которым командовал Джучи, засияли от гордости.

Субудай поднял руку и показал Джучи пайцзу, которую взял у него в то утро.

– Ты заставил меня поволноваться, когда русские восстали из мертвых, – произнес он. – Смелое решение. Возьми. Это принадлежит тебе по праву. Ты заслуживаешь большего, чем серебро.

Полководец подкинул золотую дощечку в воздух, и Джучи подхватил ее, стараясь не терять самообладания. Лишь похвала самого Чингиса значила бы нечто большее в эту минуту.

– Завтра отправляемся домой, – объявил Субудай. – Всем быть готовым к рассвету.

Глава 2

Струйка пота затекла под левую мышку, и Чагатай сразу почувствовал зуд и жгучее желание сунуть руку под свои лучшие доспехи и почесать. Но затем все же решил, что, хотя он и второй сын великого хана, прибегнуть к такой крайней мере было бы очень некстати пред очами правителя Корё[1], появления которого ожидали с минуты на минуту.

Чагатай украдкой взглянул на человека, который привел его в далекий, окруженный стеной город Сонгдо. Из-за полуденного зноя в королевских покоях было ужасно душно, однако Джелме, даже облаченный в лакированные латы, похоже, не испытывал ни малейшего неудобства. Он стоял неподвижно и теперь сильно походил на корейских придворных и стражников правителя, точно вырезанных из дерева.

Где-то вдали слышалось журчание бегущей воды, но в такой духоте и гнетущем молчании зала тихий плеск ручейка казался ревом настоящего водопада. Зуд становился невыносимым, и Чагатай старался изо всех сил занять свои мысли чем-то другим. Уставив взор в потолок из белой штукатурки и древних сосновых балок, юноша напомнил себе, что никаких причин для опасений у него нет. При всей своей доблести правители династии Ван не сумели остановить каракитаев, когда те вторглись в их земли и построили крепости. Если бы не армия Джелме, правитель Корё так и сидел бы узником в собственном дворце. Эта мысль пробудила в Чагатае смутное чувство довольства самим собой. В свои пятнадцать лет он уже обладал полной мерой гордости и высокомерия молодого воина и считал, что в его случае это оправданно. Джелме со своими людьми отправился на восток, чтобы проверить на прочность военную мощь соседей, и впервые в жизни увидел синюю гладь океана. Каракитаи встретили монголов недружелюбно и были изгнаны из Корё, как побитые собаки. Хотя Чагатай понимал, что все это было предпринято лишь для того, чтобы получить дань с Корё, – обращался их правитель за помощью или нет.

Обливаясь потом, Чагатай терзал себя воспоминаниями о легком бризе с южного моря. Правда, по мнению юноши, прохладный ветерок – это самое лучшее, что было во всей этой сине-зеленой пустыне. И если Джелме корейские корабли просто очаровали, то Чагатая перспектива путешествия по глади моря совсем не радовала. Раз по нему нельзя скакать на коне, то какая в нем польза? Уже при одном воспоминании о поставленном на якорь и качающемся на волнах корабле правителя начинало выворачивать желудок.

Во дворе ударил колокол, и эхо разнесло звон по саду, где пчелы трудолюбиво гудели над зонтиками цветущих акаций. Чагатай живо представил себе, как буддистские монахи бьют бревном в огромный колокол, и немедленно выпрямился, снова вспомнив о правилах приличия. Правитель вот-вот прибудет и положит конец его мучениям. Уже сама мысль о скором избавлении от зуда под мышкой делала его вполне терпимым.

Колокол пробил вновь, и слуги раздвинули черные ширмы, впустив в зал аромат сосен с окружавших холмов. Заметив, что посвежело, Чагатай непроизвольно вздохнул. Толпа вельмож, одолеваемых желанием увидеть правителя, зашевелилась, и, пользуясь всеобщим оживлением, Чагатай все же сунул два пальца под мышку и энергично принялся чесать, но, почувствовав на себе взгляд Джелме, снова принял невозмутимый вид. Тем временем правитель Корё наконец прибыл.

«Не такие уж они и высокие, эти корейцы», – подумал Чагатай, когда миниатюрный монарх порхнул в резной проем дверей. Юноша полагал, что правителя зовут Ваном, как и всех его предков, но кому было дело до того, как эти гибкие, маленькие человечки называют друг друга? Вместо этого Чагатай обратил внимание на пару служанок из свиты. Девушки с золотистой кожей были куда интереснее человека, которому прислуживали. Юный воин с любопытством разглядывал, как эти девушки суетятся вокруг своего господина, поправляя его платье и помогая сесть.

Правитель, казалось, не обращал никакого внимания на любопытных монголов, дожидаясь, когда служанки закончат работу. Его глаза были почти такого же темно-янтарного цвета, что и глаза Чингиса, но им явно недоставало способности того вселять страх. В сравнении с ханом корейский правитель был просто ягненком.

Наконец служанки выполнили свою задачу, и взор правителя сосредоточился на монгольском арбане из десяти воинов, которых Джелме привел с собой. Чагатай только дивился тому, как этот кореец может носить столько одежды в такой жаркий день.

Правитель заговорил, однако Чагатай не понимал ни слова и вместе с Джелме был вынужден ждать, когда речь переведут на китайский, которым он так упорно пытался овладеть. Но и тогда он едва улавливал значение слов и поэтому слушал с нарастающим раздражением. Чагатай не любил чужеземные языки. Если человек знает, как на чужом языке будет «лошадь», зачем ему нужны другие слова? Очевидно, Чагатай полагал, что все языки равноценны, а людям из дальних стран просто не известен правильный способ общения, и им стоило бы лучше заняться его изучением, вместо того чтобы нести всякую тарабарщину.

– Вы сдержали свое обещание, – торжественно произнес переводчик, оборвав размышления Чагатая. – Крепости каракитаев сожжены, и нечестивый народ покинул прекрасную горную страну.

Снова наступило молчание, и Чагатай нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Двор правителя Корё как будто наслаждался неспешностью. Чагатай припомнил, как познакомился с их напитком, который назывался нокча. Джелме рассердился, когда Чагатай залпом опорожнил первую чашку и протянул ее за новой порцией напитка. Видимо, бледно-зеленая жидкость ценилась слишком дорого, чтобы ее пить вместо воды. Неужто одного воина должно заботить то, как ест и пьет другой! Чагатай ел, когда был голоден, и часто забывал являться на придворные застолья. Он никогда не понимал интереса Джелме к бессмысленным ритуалам, но не говорил о своих мыслях вслух. Чагатай поклялся себе, что запретит излишества, когда станет править монгольским народом. Пища не заслуживает того, чтобы ей уделяли столько внимания или изобретали тысячу способов ее приготовления. И совсем неудивительно, что корейцы оказались награни завоевания. Им стоило бы пользоваться одним языком и питаться двумя-тремя блюдами, приготовленными быстро и без лишней суеты. Тогда у них оставалось бы больше времени на то, чтобы упражняться во владении оружием и тренировать тело.

Размышления Чагатая замерли, как только заговорил Джелме, явно предварительно взвесив каждое слово.

– Вам повезло, что каракитаи напали на мой передовой отряд. И тогда наши желания уничтожить этот жалкий народ совпали. Теперь я говорю от имени великого хана, чье войско спасло вашу страну от страшного врага. Где дань, обещанная твоими министрами?

Когда переводчик закончил, правитель слегка выпрямился на троне. И Чагатай подумал, что, может быть, этот дурак принял слова монгола за оскорбление? Или вспомнил о вражеском лагере на подступах к городу? По первому приказу Джелме его верные воины подожгли бы эти полированные балки, подпиравшие свод над головой корейского властелина. Для Чагатая оставалось загадкой, почему они не сделали этого до сих пор. Разве Чингис отправил их сюда не для того, чтобы оттачивать военное мастерство? Чагатай едва ли принимал во внимание искусство ведения переговоров, которому ему еще предстояло учиться. Джелме пытался объяснить необходимость умения вести дела с иностранными государствами, но юноша не видел в этом никакого смысла. Человек был либо друг, либо враг. И если он враг, то у него можно отнять все, чем он владеет. Придя к такому выводу, Чагатай улыбнулся. Хан не нуждался в друзьях. Ему нужны только слуги.

И снова он погрузился в мечты о том, как будет править своим народом. Племена ни за что не согласились бы признать его брата Джучи, даже если бы тот и был сыном хана. Чагатай самолично принял участие в распространении слухов о том, что Джучи появился на свет в результате надругательства над его матерью много лет назад. Своей отстраненностью от мальчика Чингис сам позволил слухам пустить глубокие корни. Воспоминания вызвали улыбку на лице Чагатая, и рука непроизвольно скользнула на рукоятку меча. Клинок, видевший рождение нации, отец передал не Джучи, а ему, Чагатаю. И в самой глубине сердца он знал, что никогда не принесет Джучи клятву верности.

Один из корейских советников припал к трону и тихим шепотом обратился к правителю. Шептались они достаточно долго, так что к тому времени, когда советник наконец занял прежнее место, разодетые в дорогие платья и драгоценные камни придворные заметно упрели и осоловели от духоты.

Правитель заговорил снова, и его слова медленно переводили на китайский.

– Почетные союзники могут принять дары в знак новой дружбы, как и было условлено, – сказал правитель. – Сто тысяч листов промасленной бумаги – труд многих месяцев – уже готовы. – При этих словах в толпе собравшейся корейской знати раздался многоголосый шепот, хотя Чагатай не мог даже представить, чем же так ценна бумага. – Десять тысяч шелковых платьев и равноценное количество нефрита и серебра. Двести тысяч кынов[2] железа и столько же бронзы из рудников и железоделательных мастерских. Шестьдесят тигровых шкур из моих кладовых завернуты в шелк и готовы к отправке. Наконец, восемьсот возов дуба и бука – от правящей династии в знак победы, дарованной вами народу Корё. Примите наш дар и ступайте с миром и честью и помните, что вы всегда можете рассчитывать на нас как на преданных друзей и союзников.

Когда переводчик закончил, Джелме сухо кивнул:

– Я принимаю твою дань, государь.

Хотя шея Джелме слегка покраснела, Чагатаю показалось, что тот все же намерен проигнорировать попытку правителя сохранить лицо. Дань получали завоеватели, и Джелме еще долго молчал, обдумывая слова правителя. Когда он снова заговорил, его голос звучал твердо:

– Я только прошу добавить к этому шестьсот отроков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Я буду учить их искусству моего народа, и они познают многие сражения и великий почет.

Чагатай силился не выказывать явно своего одобрения. Ему хотелось увидеть, как эти болтуны после всех разговоров о дарах и почетных союзниках проглотят такое требование. Заявление Джелме вскрыло подлинную расстановку сил в монарших покоях, и придворные заметно разволновались. Последовала гнетущая тишина, и советник снова склонился к трону. Чагатай с интересом следил за развитием событий, заметив, как побелели костяшки пальцев правителя, крепче взявшегося руками за подлокотники трона. Чагатай устал от их позерства. И даже нежнорукие женщины у ног корейского правителя утратили для него привлекательность. Ему хотелось лишь поскорее вырваться на свежий воздух, может быть, даже поплескаться в реке в лучах еще жаркого солнца.

Однако Джелме стоял недвижимо, а его суровый взгляд как будто заставил понервничать столпившихся вокруг трона придворных. Их острые взгляды то и дело косились на монголов, молчаливо ожидавших какого-нибудь ответа. Население Сонг до составляло менее шестидесяти тысяч жителей, и город располагал не более чем трехтысячным войском. Правитель, конечно, мог важничать сколько угодно, но Чагатай понимал истинное положение дел. Поэтому, когда ответ наконец-то был дан, он не удивил никого.

– Вы окажете нам честь, генерал, если примете на службу такое число наших юношей, – произнес правитель Корё.

Выражение монаршего лица было печально, но Джелме ответил переводчику словами доброжелательства, которые Чагатай, впрочем, уже не слушал. Его отец велел Джелме возвращаться домой спустя три года походов по восточным землям. Как было бы замечательно вновь увидеть родные холмы, и Чагатай едва сдерживал свое нетерпение. Джелме, кажется, думал, что эта бумага будет иметь какую-то важность, но Чагатай сомневался, что Чингис оценит ее. Хотя бы в этом отец был предсказуем. Хорошо, что Джелме потребовал шелк и дерево твердых пород. Подобные вещи стоило иметь.

Внезапно во дворе снова раздался удар колокола, возвестив об окончании аудиенции. Служанки помогли своему господину подняться и засеменили за его спиной. Как только обстановка слегка разрядилась, Чагатай вздохнул с облегчением и довольно почесал у себя под мышкой. Домой. Джучи с Субудаем тоже скоро прибудут туда. И Чагатаю не терпелось увидеть, как изменился его брат за три года. В свои семнадцать он, должно быть, совсем возмужал, а Субудай, несомненно, хорошо его обучил. Предвкушая грядущие опасности, Чагатай принялся разминать шею руками.

В южной части цзиньской державы воины третьей армии Чингиса предавались разгульному пьянству. За их спиной жители Кайфына, затворившись за его высокими стенами и мощными воротами, оказались в отчаянном положении. Некоторые китайцы прибыли сюда следом за императором, когда тот оставил Яньцзин и бежал на юг три года назад. Они своими глазами видели в северном небе дым сожженной столицы. Какое-то время казалось, что монголы оставили их в покое, но потом войско Хасара потянулось следом за ними, оставляя на земле обгорелые раны, точно пройдя каленым железом по живой плоти.

Беззаконие и хаос царили на улицах Кайфына. Даже в центре города стало небезопасно. Те, кто располагал вооруженной стражей, могли подняться на городские стены и посмотреть вниз на армию осаждавших. Но то, что они видели там, не давало ни утешения, ни надежды. Для китайцев даже обычная осада Хасара была оскорблением.

В тот день брат великого хана устроил ради забавы соревнование по борьбе среди своих воинов. Бесчисленные табуны коней, лишь изредка тревожимые кнутами табунщиков, бесцельно паслись вблизи беспорядочно разбросанных монгольских юрт. Монголы не столько взяли Кайфын в осаду, сколько расположились лагерем у его стен. Китайцам, ненавидящим и боящимся этих кочевников, было больно смотреть, как развлекаются их враги, убивая время игрищами и борьбой, когда в Кайфыне уже начался голод. Хотя жестокость была хорошо знакома и китайцам, даже они удивлялись безжалостности монголов, которые не проявляли ни малейшего сострадания к тяготам и лишениям горожан и только возмущались, что те так долго не сдают город. Уже три месяца монголы не снимали осады, проявляя какое-то нечеловеческое, безграничное терпение.

Императорская столица Яньцзин пала под натиском этих варваров-коневодов. Огромная армия цзиньцев не смогла остановить их. С учетом этого опыта в Кайфыне потеряли всякую надежду. Улицами правили свирепые шайки бандитов, и только сильные отваживались высунуть нос из дому. Пищу раздавали на главной площади, но иногда раздача не проводилась вовсе. И никто не знал, то ли еда закончилась, то ли ее похитили по пути.

А тем временем в лагере продолжался поединок борцов. И когда борец, известный под именем Баабгай, Медведь, поднял противника над своей головой, Хасар вскочил на ноги и возбужденно заорал на пару с Хо Са. Побежденный поначалу пытался сопротивляться, но Баабгай стоял недвижим, светясь лучезарной улыбкой, словно глупый ребенок. Ставки резко пошли на убыль, а потом вовсе прекратились. Побежденный был до того изможден, что ему хватало сил только на то, чтобы вяло тянуть Баабгая за квадратные кончики пальцев.

Приметив этого борца среди китайских рекрутов за его рост и силу, Хасар немедленно забрал его себе. И теперь Хасар с нетерпением ждал, когда сможет выставить Баабгая против одного из чемпионов у себя дома. Если он правильно рассчитал шансы, то мог бы за один поединок обобрать сразу несколько человек, включая брата Тэмуге.

Баабгай нетерпеливо ждал приказа Хасара. Мало кто мог столько времени удерживать на вытянутых руках взрослого воина. Порозовевшее лицо Баабгая блестело от пота.

Но Хасар смотрел сейчас куда-то сквозь гиганта-борца, обратив мысли к посланию Чингиса. Гонец, присланный его братом, так и стоял рядом, не сходя с того места, куда поставил его Хасар несколько часов назад. Мухи жадно слизывали соль с кожи гонца, но юноша не смел шелохнуться.

Хорошее настроение Хасара вдруг улетучилось, и он раздраженно подал знак своему чемпиону.

– Сломай его! – выкрикнул он.

Резко вдохнув, толпа замерла, а Баабгай вдруг присел на одно колено и опустил своего противника на выставленное бедро другой ноги. Затем в тишине раздался хруст переломанного хребта, все вокруг закричали и принялись делить выигрыш, а Баабгай снова расплылся в беззубой улыбке. Хасар отвернулся, когда покалеченному наконец перерезали горло, милостиво не бросив его живьем на поживу псам и крысам.

Почувствовав, что мысли делаются все мрачнее, Хасар дал сигнал, чтобы начинали следующую схватку и принесли новый бурдюк черного арака: может, хоть это рассеет хмурые думы. Если б он узнал раньше, что Чингис будет созывать войска, то потратил бы отпущенное время с большей пользой, пройдя в глубь китайских земель. Вместе с Хо Са и сыном Чингиса Угэдэем он провел несколько замечательных лет, сжигая города, разоряя их население и неуклонно подступая все ближе к убежищу малолетнего императора. Это было счастливое время.

Не склонный к самоанализу Хасар все же пришел к выводу, что командовать войсками ему по душе. Для таких людей, как Чингис, это было вполне естественно. Хасар и представить не мог, чтобы Чингис позволил кому-нибудь вести себя в отхожее место, не говоря уже о сражениях. К Хасару это чувство пришло не сразу, но теперь потребность властвовать росла в нем, как мох на болоте. С братьями – Чингисом, Хачуином и Тэмуге – он не виделся уже долгих три года. Его воины всегда ждали от него приказа, куда идти и что делать. Поначалу Хасар считал это занятие утомительным, понимая, что вожак жив, только пока стоит во главе стаи. Но потом он открыл для себя еще одну истину: править людьми столь же приятно, сколь и опасно. Его ошибки были только его ошибками, но зато и его победы принадлежали только ему одному. Лето пришло на смену весне, затем настала осень, и Хасар изменился. Он не хотел возвращаться домой. Тут, под Кайфыном, он был отцом десяти тысяч сынов.

Хасар окинул взглядом окружавших его людей – тех, кого он увел так далеко от родных юрт. Его правая рука – Самука, – как всегда, был пьян и весело наблюдал за поединком. Угэдэй неистово орал, обливаясь хмельным потом. На фоне широкоплечих богатырей он казался даже меньше, чем был на самом деле. Хасар невольно задержал взгляд на мальчике, подумав, как тот воспримет известие о возвращении домой. В возрасте Угэдэя все казалось таким новым и интересным, и Хасар решил, что мальчишка обрадуется. Пока Хасар изучал лица своих людей, тоска скрутила его сильнее. Они получали тысячи женщин, а коней, серебра и оружия в таком количестве, что на подсчеты потребовалась бы целая жизнь. Хасар глубоко вздохнул. И все же великим ханом был Чингис. Хасар мог мечтать о восстании против старшего брата, как о крыльях, с помощью которых он перелетел бы через стены Кайфына.

Страсти вокруг поединка борцов накалились, толпа шумно ликовала, но Хо Са как будто заметил настроение полководца и протянул ему бурдюк с черным араком. Недовольный Хасар лишь натянуто улыбнулся. Хо Са и Самука слышали, что передал гонец великого хана, и оба знали, что день был потерян.

Когда-то тангутский командир лишь содрогнулся бы при мысли о пьяной пирушке в обществе вшивых кочевников. До появления монголов Хо Са жил незатейливой жизнью аскета и гордился своим положением в армии своего правителя. Хо Са поднимался с рассветом, после часа гимнастических упражнений шел купаться в холодной воде и начинал день с черного чая и хлеба с медом. Жизнь, которую вел Хо Са, казалась ему идеальной, и порой он жаждал прожить ее именно так, хотя и боялся ее скучного однообразия.

Теперь, в часы самых глухих и темных ночей, когда амбиции мужчины предстают во всей неприкрытой красе, Хо Са знал, что нашел себе и место, и образ жизни, который тангут никогда не принял бы. В войске монголов он стал третьим по званию, и люди, подобные Хасару, доверяли ему свою жизнь. Укусы блох и вшей были только скромной платой за новую жизнь. Следуя взгляду Хасара, Хо Са обратил пьяный взор в сторону Кайфына. Если император способен только на бегство за высокие стены, то это вовсе не император, насколько мог судить об этом Хо Са. Он снова приложился к бурдюку и, сделав глоток, скривил лицо.

Временами тангуту действительно не хватало покоя и однообразия прошлой жизни, однако он знал, что они не потеряны навсегда. И эта мысль приносила ему утешение, когда он уставал или был ранен. К тому же теперь он был очень богат и не испытывал недостатка ни в золоте, ни в серебре. Когда бы Хо Са ни вернулся домой, у него будут жены, рабы и дорогое имущество.

Второй поединок окончился переломом руки, и оба бойца поклонились Хасару прежде, чем тот позволил им уйти залечивать раны. События дня, возможно, будут стоить ему десятка раненых и нескольких убитых, но затея стоила этих жертв, чтобы укрепить воинственный дух его людей. В конце концов, они воины, а не жеманные девицы.

Хасар сердито смотрел на гонца. Именно Хасар взял те самые одиноко стоящие укрепления, которыми теперь монголы пользовались в качестве почтовых станций. Невредимая линия крепостиц тянулась до самого Яньцзина, обугленные руины которого остались на севере. Если бы всего на восемнадцать дней раньше Хасар осознал, что созданный им новый торговый путь позволит ханскому гонцу быстро и беспрепятственно доставить ему приказ возвращаться домой, то стер бы эти крепостицы с лица земли. Разрешит ли брат остаться ему здесь еще на год и дождаться падения Кайфына? От злости Хасар пнул ногой камень, заставив гонца вздрогнуть. Ответ был очевиден. Чингис ожидал, что брат бросит все и вернется, доставив домой ханского сына Угэдэя. Как же все это было досадно. Хасар гневно смотрел на Кайфын, словно эти могучие стены можно было сокрушить одним только гневом. Третья схватка борцов уже давно началась, и разгоряченная алкоголем толпа одобрительно ликовала, но Хасар едва ли проявлял интерес к поединку.

– Повтори приказ, – вдруг обратился он к гонцу.

Из-за громкого шума юноше пришлось дважды повторить донесение:

– Возвращайся домой, брат, и испей черного арака с нашим народом. По весне будем пить кровь с молоком.

Потом гонец склонил голову, недоумевая, почему веление хана вызвало такую реакцию.

– Это все? – буркнул Хасар. – Скажи, как выглядел брат, когда отправлял тебя с донесением?

Гонец нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Великий хан обсуждал планы со своими приближенными, господин. У них были карты со свинцовыми гирями, но я не слышал, о чем они говорили до моего прихода.

Тут Хо Са поднял голову и уставился на гонца остекленевшими от пьянки глазами.

– Кровь и молоко означают, что он готовит новую войну, – произнес Хо Са.

При этих словах гул толпы внезапно стих. Угэдэй застыл, напрягая слух. Даже борцы остановились, неуверенные, следует ли им продолжать схватку. Хасар сощурил глаза, потом пожал плечами. Слышали его или нет, ему уже было все равно.

– Раз мой братец разложил свои драгоценные карты, значит, так оно и есть, – тихо вздохнув, сказал Хасар.

Если бы Чингис знал, что он стоит под стенами Кайфына, то наверняка подождал бы. Малолетний император ускользнул от них из Яньцзина. Мысль о том, что цзиньский императорский двор увидит отступление монголов, была почти невыносима.

– Брат послал за Субудаем и Джелме? – спросил Хасар.

Под пристальными взорами толпы гонец нервно сглотнул слюну.

– Меня не посылали к ним, господин.

– Но ты ведь знаешь. Гонцы все знают. Говори, или я вырву тебе язык.

Юноша, проглотив все сомнения, быстро заговорил:

– К ним послали еще двоих гонцов с приказом вернуться к хану. Это все, что я слышал, господин.

– А войска, что остались дома? Готовятся к походу или просто ждут?

– Войскам дан приказ согнать зимний жир, господин.

Заметив ухмылку Самуки, Хасар тихо выругался.

– Тогда это война. Возвращайся назад и скажи брату: «Я скоро прибуду». Этого достаточно.

– Должен ли я сказать, что ты прибудешь до конца лета, господин? – спросил гонец.

– Да, – ответил Хасар и плюнул на землю, как только гонец скрылся из виду.

Монголы заняли все города на сто миль вокруг Кайфына, взяв императора в кольцо разрухи и голода. И вот, когда Хасар уже почуял дыхание победы, его вынуждают отступить. Увидев, каким воодушевлением пылают глаза Угэдэя, Хасар отвел взгляд.

Но затем он подумал, что снова увидеться с братьями будет все же неплохо. К тому же интересно было сравнить трофеи Джелме и Субудая с тем, что награбил он, разоряя китайские города. Ведь чтобы уложить все это добро на телеги, пришлось вырубать целые леса. Хасар даже набрал рекрутов из китайцев и мог возвращаться домой с войском, которое было теперь на две тысячи человек больше того, которое он привел с собой. Хасар тяжело вздохнул. Паче всех прочих трофеев он хотел принести Чингису кости мертвого императора.

Глава 3

Кобыла Чингиса быстро несла его по открытой равнине. Он отпустил поводья и выпрямился, разрезая телом теплый воздух. Длинные черные волосы развевал степной ветер. Легкая туника без рукавов распахнулась на груди, обнажив густую паутину шрамов. Старые штаны засалились и потемнели, как и мягкие сапоги в стременах. Чингис был без меча, и только лук висел в кожаной сумке у бедра, да небольшой кожаный колчан с ремнем через грудь подскакивал за плечами.

Небо над головой чернело от птиц. Они шумно хлопали крыльями, когда соколы вонзали в них острые когти и несли пойманную добычу хозяину. Вдалеке три тысячи воинов выстроились в кольцо и медленно гнали впереди себя все живое, что попадалось им на пути. Прошло немного времени, и центр кольца уже наполнился сурками, лисами, оленями, крысами, дикими собаками и множеством прочих мелких зверьков. Видя, как земля потемнела от живности, Чингис улыбнулся и обнажил зубы в предвкушении бойни. Заметив оленя, в панике метавшегося в центре круга, Чингис с легкостью сразил его меткой стрелой, вонзившейся глубоко под лопатку. Брыкаясь, олень рухнул, а Чингис обернулся и посмотрел на своего брата Хачиуна в надежде, что тот видел удачный выстрел.

Облавная охота давала мало возможностей для развлечения, зато помогала накормить много народу, когда у племени заканчивалось мясо. И все же Чингис любил ее, выделяя места внутри круга тем, кого хотел уважить и наградить. Как и Хачиун, Арслан, самый преданный хану человек, тоже был там. В свои шестьдесят кузнец был строен, точно лезвие ножа, и пока еще неплохо сидел в седле. На глазах у Чингиса он сбил голубя, когда тот пролетал над его головой.

Вот пред очами Чингиса пронесся борец Толуй, свесившись с седла за испуганно мелькнувшим в траве жирным сурком. Но тут из зарослей высокой травы появился волк. Лошадь Толуя резко шарахнулась в сторону, едва не сбросив седока. День удался на славу. Круг смыкался плотнее, и в самом его центре сотня наиболее толковых и ценных командиров сновала взад и вперед по кишащей зверьем земле. Животные сбились в такую плотную массу, что скорее погибали под копытами лошадей, чем от стрел. Кольцо сжималось до тех пор, пока воины не сошлись плечом к плечу, а довольные собой охотники не истратили весь запас своих колчанов.

Приметив в траве еще одного волка, Чингис ударил пятками лошадь и пустился в погоню за удирающим зверем. Чингис уже готов был пустить стрелу, когда увидел Хачиуна. Тот тоже гнался за хищником, но потом развернул коня, уступив выстрел брату, и довольный Чингис завершил дело. Братьям было около сорока, оба крепки и в прекрасной форме. После сбора войск они возглавят поход в новые земли, и Чингис уже предвкушал победу.

Из цзиньской столицы он вернулся усталым и разбитым болезнью. Почти год ушел на поправку здоровья и восстановление сил, но теперь прежняя слабость стала только воспоминанием. К концу лета Чингис уже почувствовал былую силу, а вместе с ней и желание сокрушить тех, кто дерзнул лишить жизни его людей. Лишь бы враг оказался смелым и сильным, предоставил ему возможность до конца насладиться местью.

Чингис протянул руку за новой стрелой, но колчан опустел, и он вздохнул. Скоро сюда прибегут юноши и девушки с молотками и ножами в руках, чтобы довершить охоту и начать готовить туши животных для великого пира.

Хану доложили, что войска Хасара и Субудая в двух днях пути. Как только они вернутся, их будут чествовать рисовой водкой и черным араком. Еще Чингису не терпелось увидеть, как выросли и повзрослели его сыновья за годы разлуки. Такой сладостной казалась сейчас мысль о военных походах и завоевании новых земель вместе с Чагатаем и Угэдэем, чтобы и они смогли стать настоящими ханами. Чингис знал, что Джучи тоже вернется, но воспоминания о нем бередили старую рану, и ему не хотелось думать об этом. Он был вполне счастлив в годы мирной жизни с женами и подрастающими детьми, но верил, что Отец-небо создал его для некой иной цели, и наименее вероятно, чтобы предназначением этим была тихая жизнь в то время, когда весь мир спит.

Чингис подъехал к Хачиуну в тот момент, когда брат похлопывал Арслана по плечу. Земля между ними была залита кровью и завалена мехом, и мальчишки крутились едва ли не под копытами лошадей, перекрикиваясь и подзывая друг друга восторженными голосами.

– Видели, какого волка я завалил? – сказал обоим Чингис. – Две стрелы ушли только на то, чтобы его остановить.

– Отличный выстрел, – ответил Хачиун, светясь от пота на лице.

В это мгновение тощий мальчонка оказался так близко от стремени Хачиуна, что тот наклонился, чтобы шлепнуть его по спине, но мальчик упал и распластался на земле, вызвав всеобщий смех.

Арслан улыбнулся, умиленный тем, как мальчик, встав на ноги, злобно взглянул на ханского брата и пустился бежать.

– Совсем еще дети, это нынешнее поколение, – сказал он. – Я почти не помню, каким был в его годы.

Чингис кивнул. Детям племен больше не будет ведом страх преследования, который познал он и его братья. Слушая их смех и звонкие голоса, он только дивился тому, чего достиг. Лишь немногие пастухи водили еще стада в долинах и на холмах его родной земли. Всех остальных он собрал в единый народ под началом одного человека и Отца-неба. Возможно, поэтому и был он достоин вызова, брошенного ему племенами пустыни. Мужчина без врагов становится мягкотелым и быстро жиреет. Нация вырождается. При этой мысли Чингис улыбнулся. Врагов по всему миру хватало, и он благодарил небо за то, что их были миллионы. Лучшего способа прожить жизнь он не представлял, а впереди его ждали счастливые годы.

Арслан заговорил снова, но голос его стал серьезнее.

– Уже многие месяцы, повелитель, я думаю оставить ратные дела. Пришло мое время. Я уже слишком стар для нового зимнего похода и, возможно, стал чересчур осторожен. Войскам нужен кто-нибудь помоложе и посмелее.

– Тебе еще жить да жить, – так же серьезно возразил Хачиун.

Арслан покачал головой и взглянул на Чингиса, ожидая его ответа на свои слова.

– Я дождусь, пока вернется мой сын Джелме, но больше не хочу покидать родные края. Я верен тебе, Чингис, и не нарушу клятвы. Если скажешь, я сяду в седло и буду скакать, пока не упаду. – Арслан замолчал. Он говорил о смерти. Ни один воин не мог упасть из седла, пока был жив. Лишь убедившись, что хан не сомневается в его преданности, он заговорил снова: – Никто не может скакать по степям вечно. Мои ноги и плечи болят, руки немеют при первом дуновении холода. Может быть, годы работы с металлом дают о себе знать. Кто знает?

Поджав губы, Чингис медленно подвел свою кобылу ближе к старому командиру, чтобы крепко пожать его плечо.

– Ты был со мной с первого дня, – сочувственно сказал он. – Никто не служил мне лучше тебя. Если хочешь прожить остаток лет в покое, я освобождаю тебя от твоей клятвы.

С видимым облегчением Арслан склонил голову.

– Благодарю тебя, мой повелитель, – ответил он. Видно было, что его переполняют эмоции. – Я знал тебя, когда ты был одинок и враги преследовали тебя. Я увидел в тебе силу и посвятил тебе жизнь. Я знал, что этот день придет, и подготовил себе замену. Решать тебе. Но я советую назначить Зургадая командиром тумена вместо меня.

– Никто не сможет заменить тебя, – решительно ответил Чингис. – Но я уважаю твой выбор и мудрость. Я знаю этого Зургадая. Его прозвали Джебе, или Стрела.

– Это так, – подтвердил Арслан, слегка скривившись. – В первый раз ты встретил его много лет назад, когда мы воевали с племенем бесуд. Он убил твою лошадь.

– Я вспомнил его! – неожиданно воскликнул Чингис. – Клянусь, он ловко стрелял. Кажется, с трехсот шагов? Помню, я чуть было не расшиб себе голову.

– Он слегка сдал, государь, но не намного. Он хранит тебе верность с тех самых пор, как ты пощадил его жизнь.

– Передай ему свою пайцзу и пригласи в мою юрту для совещаний, – кивнул Чингис. – Мы устроим праздник в твою честь. Сказители сложат о тебе песню и исполнят ее Отцу-небу, и все воины услышат, что великий человек покидает свой пост. – Чингис задумался на мгновение, и Арслан покрылся гордым багрянцем. – Ты получишь тысячу коней из моего табуна и двенадцать женщин, чтобы прислуживали твоей жене. Я пришлю троих молодцев охранять твою старость. Ты не останешься в одиночестве. Я дам столько овец и коз, что ты сможешь запастись жиром на сто лет вперед.

Арслан слез с коня и прикоснулся лбом к сапогу Чингиса.

– Это большая честь для меня, повелитель. Но мне надо совсем немного. С твоего позволения я возьму жену и малое стадо коз и лошадей для разведения. Вместе мы найдем себе тихое место возле реки. На холмах больше не осталось воров, но, если кто-то объявится, мои лук и меч могут еще поговорить с ним вместо меня. – Арслан с улыбкой взглянул на человека, который у него на глазах превратился из мальчика в завоевателя государств. – Может, я еще построю маленькую кузницу и выкую свой последний меч, который унесу с собой в могилу. В моих ушах по-прежнему стучит молот, и теперь я спокоен.

Глядя на человека, который стал для него вторым отцом, Чингис почувствовал, как слезы навернулись у него на глаза. Он тоже соскочил с лошади и быстро обнял Арслана, заставив замолчать шумевших вокруг детей.

– Чудесная мечта, старик.

Земли в долине Орхона казались самыми зелеными на всем белом свете. Сама же река была широка и прозрачна. Субудай и Хасар наконец вернулись, и теперь надо было содержать двести тысяч мужчин и женщин да еще вдвое большее число лошадей. Под правящей дланью хана население росло, и где-нибудь обязательно слышался детский крик. После возвращения из Китая Чингис кочевал на Орхоне почти постоянно, отказавшись от берегов Авраги. Конечно, Аврага навсегда осталась священным местом рождения нации, однако ее долина была засушливой и плоской. Здесь же, на Орхоне, водопад вспенивал и разбивал воду белыми брызгами, вдоволь снабжая питьем табуны лошадей и стада овец. Поправляя здоровье и набираясь сил, Чингис не раз плавал в его глубоких заводях.

Первым вернулся Хасар. По прибытии он немедленно встретился с братьями, чтобы обнять их всех: Чингиса, Хачиуна и даже Тэмуге, который больше не участвовал в походах, а занимался внутренними делами и улаживал споры между родами. Вместе с Хасаром вернулся и Угэдэй. Мальчику исполнилось только тринадцать лет, но он имел мускулистое тело, длинные руки и ноги, и можно было надеяться, что ростом мальчик пошел в отца. В резких чертах лица Угэдэя братья находили сходство с мальчишкой, благодаря которому они, изгнанные и покинутые всеми, остались в живых, избежав голодной смерти. Слегка подталкивая Угэдэя в затылок, Хасар с гордым видом подвел его к отцу.

– А он неплохо обращается с луком и мечом, братец, – сказал Хасар, подняв бурдюк черного арака, и направил струю крепкого напитка себе в рот.

Радостный крик жены Чингиса Бортэ донесся из ханской юрты, и стало ясно, что Угэдэй сейчас будет окружен женщинами.

– Ты вырос, У гэдэй, – смущенно сказал Чингис. – Вечером расскажешь о своих странствиях.

Стараясь не выдать своего возбуждения, Угэдэй напряг лицо и учтиво поклонился отцу. Три года вдали от дома – большой срок, но Чингис радовался тому, что юный воин вернулся. У него были те же желтые глаза, как у отца, и Чингис оценил его твердость и невозмутимость. Хан не обнял сына, чтобы проверить крепость и силу его тела, решив не делать этого на виду у многочисленных воинов. Ведь день, когда Угэдэй поведет их за собой в бой, когда-нибудь обязательно наступит.

– Ты уже достаточно взрослый и, наверное, начал пить? – спросил Чингис, приподняв в руке бурдюк.

Когда мальчик кивнул, отец бросил ему бурдюк, и Угэдэй ловко поймал его под громкие возгласы и веселые взгляды толпы. А когда в шатер вошла мать и обвила ребенка руками, он сохранял твердость, стараясь показать отцу, что он уже не маленький мальчик и не растает в объятиях матери. Но Бортэ едва ли обращала на это внимание. Лаская лицо мальчика обеими ладонями, она рыдала по случаю его благополучного возвращения.

– Оставь его, Бортэ, – пробурчал Чингис жене, стоя у нее за плечом. – Он достаточно взрослый, чтобы воевать вместе с отцом.

Но женщина не обратила внимания на его слова, и Чингис только тихо вздохнул и немного смягчился.

Когда великий хан увидел Субудая, едущего прямо к нему через многолюдную толпу на равнине, в груди больно заныло. Вместе с полководцем вернулся Джучи. Оба мужчины спешились, и вместе с полководцем Джучи направился к хану уверенным шагом прирожденного воина. Чингис обратил на это внимание. Как заметил и то, что сын был уже на дюйм выше отца. И только карие глаза по-прежнему напоминали о том, что отцом Джучи мог быть другой человек. Чингис не знал, как будет общаться с сыном, потому, игнорируя юношу, инстинктивно обратился к Субудаю:

– Надеюсь, ты вернулся с победой?

Субудай ответил с довольной усмешкой:

– Я видел много чудес, мой господин. И продвинулся бы еще дальше на север, если бы не твой приказ возвращаться назад. Значит, война?

Печаль легла на лицо Чингиса, но он лишь покачал головой.

– Об этом потом, Субудай. Врагов на ваш век еще хватит, но мой верный Арслан покидает меня. Как только вернется Джелме, мы устроим пир в честь моего старого друга.

Услышав новость, Субудай выразил сожаление:

– Я многим ему обязан, повелитель. В моем войске есть отличный поэт. Могу ли я предложить его услуги?

– Десяток моих поэтов и сказителей, как тигры, сошлись в поединке за честь сложить песнь о кузнеце-полководце. Твой человек тоже может присоединиться к ним, – ухмыльнулся Чингис.

Говоря с Субудаем, хан почувствовал, что Бортэ наблюдает за сыном. Она как будто ждала, пока ее первенцу окажут хотя бы немного публичного признания, прежде чем позвать его в дом. Наступило молчание, и Чингис наконец повернулся к Джучи. Как же трудно было держать себя в руках под этим пронзительным и дерзким взором его карих глаз. В монгольских станах уже давно никто не смел так смотреть на хана. И Чингис слышал, как сильно колотится сердце, словно перед ним стоял сейчас враг.

– Рад видеть тебя в добром здравии, отец, – начал Джучи голосом более низким, чем ожидал хан. – Перед моим уходом ты был еще слаб от яда убийцы.

Чингис заметил, как дрогнула рука Субудая, будто он хотел поднять ее и подать Джучи предупредительный знак. Полководец, казалось, был мудрее своего воспитанника. Однако юноша держался перед отцом уверенно, как если бы был рожден в законном браке и дома его ожидал радушный прием.

– Похоже, я не из тех, кого можно легко убить, – добродушно ответил хан. – Добро пожаловать в мой дом, Джучи.

Юноша не двинулся с места, ведь оказанное ему отцом гостеприимство, подобающее лишь рядовому солдату, слегка напоминало насмешку. Чингис не сказал этих слов ни Субудаю, ни Хасару – для друзей такие слова не нужны.

– Ты оказываешь мне честь, мой господин, – поблагодарил Джучи, склоняя голову, чтобы отец не увидел гнева в его глазах.

Взвешивая слова молодого человека, Чингис задумчиво кивал головой. Тем временем Джучи уже взял в ладони руки матери, склонив к ней бледное, напряженное лицо. Хотя глаза Бортэ наполнились слезами радости, с Джучи она вела себя сдержаннее, чем с Угэдэем. В такой обстановке мать не посмела обнять своего высокого юного воина. Прежде чем Чингис успел заговорить снова, Джучи повернулся к младшему брату, и все напряжение моментально схлынуло прочь.

– Вот ты где, молодой человек, – произнес Джучи.

Угэдэй хитро улыбнулся и бросился навстречу Джучи, чтобы отвесить ему тумака в плечо и спровоцировать поединок, который вскоре закончился, как только голова Угэдэя оказалась под мышкой старшего брата. Чингис недовольно следил за происходящим, силясь подобрать какую-нибудь колкость, дабы обуздать легкомысленное поведение Джучи. Тем временем старший брат отвел Угэдэя в сторону, невзирая на глухие возражения против того, чтобы надрать ему уши. Впрочем, хан еще не отпускал сына, а потому Чингис уже открыл было рот, чтобы позвать его назад, но тут заговорил Субудай:

– Твой сын хорошо усвоил науку, повелитель. Он командовал тысячей в бою, и мужчины уважают его.

Чингис поморщил лицо, поняв, что упустил нужный момент.

– Не слишком ли быстро ты его научил? – поинтересовался он.

Какой-нибудь малодушный сейчас же признал бы правоту хана, но Субудай, преданный юноше, которого пестовал в течение трех долгих лет, возразил:

– Твой сын быстро научился командовать, повелитель. А главное, он научился вселять в людей веру в победу. Мой поэт сложил о Джучи много стихов, да и воины им довольны. Он способен повести за собой. Лучшей похвалы для него мне не найти.

Чингис направил взгляд туда, где развлекались Джучи с Угэдэем. Вместе они казались моложе и скорее походили на мальчишек, что росли в юрте Чингиса. Он недовольно покачал головой, а когда снова заговорил, надежды Субудая растаяли.

– Дурная кровь может ударить в голову в любую минуту. В бою он может предать. Будь осторожен и не доверяй ему свою жизнь.

Субудай не смел перечить хану, чтобы не нарваться на грубость, хотя и сгорал от желания возразить против несправедливости. В конечном счете он оставил свои возражения при себе и склонил голову.

– Джелме и Чагатай всего в трех днях пути отсюда, – немного повеселев, продолжил Чингис. – Скоро увидишь моего настоящего сына, Субудай, и тогда поймешь, почему я горжусь им. Украсим землю светильниками и будем есть и пить столько, что люди еще долго будут помнить об этом.

– Как прикажешь, повелитель, – ответил Субудай, пряча от хана свое недовольство.

За три года Джучи вырос у него на глазах и стал настоящим мужчиной, таким, который способен вести за собой целые армии. Субудай не видел в нем слабости и знал, что Джучи разбирается в людях. Наблюдая за тем, как хан глядит на старшего сына, Субудай искренне сочувствовал Джучи, словно ощущал боль, которая должна была терзать юношу. Ведь никому не пожелаешь быть отвергнутым собственным отцом. Если бы хан обращался со всеми своими полководцами так же, как он обращался с Джучи, насмешки отца не причиняли бы тому столько боли.

Когда Чингис, Хачиун и Хасар отвернулись, Субудай чуть заметно покачал головой и, приняв снова невозмутимый вид, присоединился к ним, чтобы заняться приготовлениями к празднику. Ждать прибытия Джелме и Чагатая осталось недолго, но Субудай совсем не горел желанием увидеть, как Чингис будет восхвалять своего второго сына, отдавая ему преимущество перед первым.

Глава 4

Джелме не спал. Что-то мешало ему уснуть. В кромешной тьме он привстал и внимательно прислушался. Дымовое отверстие юрты было закрыто, и глаза никак не могли приспособиться к темноте. Лежавшая рядом с ним китаянка шевельнулась, Джелме протянул руку и коснулся ее лица.

– Тихо, – прошептал он.

Джелме хорошо знал звуки ночного лагеря: и ржание лошадей, и смех, и ночную капель, что так навевала сон. Знал во всех мелочах, как сопят и храпят его люди. Но какая-то часть его, как у дикого пса, всегда была начеку. Джелме имел достаточно опыта за плечами, чтобы не отмахнуться от жгучего чувства опасности, как от дурного сна. Тихонько отбросив меховое покрывало, он, в одних старых штанах и с голой грудью, поднялся с постели.

Хотя едва слышимый звук шел издалека, определенно это трубил дозорный. Как только его сигнал стих, Джелме схватил меч, подвешенный к центральному столбу юрты. Натянув сапоги и накинув на плечи халат, полководец выскочил в ночную мглу.

Лагерь уже начал просыпаться. Ворча спросонья и пощелкивая языком своим скакунам, воины садились в седла. До стана Чингиса оставался всего день пути, и Джелме мог только гадать, что за сумасшедший отважился бы скакать ночью, рискуя ногами драгоценных лошадей. Попадись на пути всего одна норка сурка – и у коня сломана передняя нога. Джелме и представить не мог, чтобы на этих безлюдных равнинах оказались враги. Он не знал никого, кто осмелился бы напасть на него здесь. И все же на всякий случай готовился отразить нападение, не желая оказаться застигнутым врасплох в собственном лагере.

К юрте Джелме подбежал по темной траве Чагатай. Его неровная поступь выдавала количество выпитого накануне арака. Когда вокруг юрты зажглись светильники, ослепленный, юноша сощурил глаза, но Джелме не проявил ни малейшего снисхождения. Ведь воин всегда должен быть готов вскочить на коня и скакать, и недомогание ханского сына мало интересовало сейчас Джелме.

– Возьмешь сотню, Чагатай, – велел он, не скрывая своего недовольства. – Прочешешь местность вокруг: нет ли кого. Кажется, мы тут не одни.

Наследник хана быстро зашагал назад, на ходу свистом собирая своих командиров. Джелме подзывал подчиненных и быстро отдавал приказы. Дозорные дали ему не много времени, и он не тратил попусту ни минуты. Отряды собирались один за другим, никто не сидел без дела. Мужчины готовили оружие к бою, женщины и дети собирали вещи и грузили их на телеги. Ночь быстро наполнилась лязгом металла и человеческими голосами. Тяжеловооруженная стража проезжала парами по лагерю в поисках врагов или воров.

В центре всего этого круговорота и оживления стоял Джелме. Криков тревоги пока никто не подал, но он услышал далекий вой рога еще раз. В мерцающем зареве шипящих светильников на бараньем жиру слуги подвели к Джелме его жеребца и поднесли полный колчан.

Когда войско было готово, Джелме выступил в ночь. Рядом с ним скакали первые пять тысяч воинов – чистокровных монголов, закаленных в боях. Никто не любил воевать в темноте, ведь, если придется вступить в бой, потерь среди людей и лошадей не миновать. Джелме крепко сжал зубы, впервые за ночь ощутив холод.

Чингис мчался во тьму. Он был сильно пьян и едва держался в седле, крепко упираясь в стремена, чтобы не упасть с лошади. Как того требовал старинный обычай, каждый раз, принимаясь за новый бурдюк арака, он окроплял землю несколькими каплями, которые предназначались духам – хранителям его народа. Еще больше лил хан в пламя праздничного костра, кружась и пританцовывая в клубах сладкого дыма. Несмотря на возлияния, Чингису всякий раз доставалось изрядное количество хмельного напитка, и вскоре он совершенно потерял меру.

Праздник начали справлять два дня назад. Чингис торжественно приветствовал вернувшихся сыновей и военачальников и прилюдно оказал им всяческие почести. И даже вечно печальный и хмурый Джучи повеселел, как только подали большие тарелки добытой во время недавней охоты дичи. Хасар и Угэдэй тоже накинулись на лучшие куски с возгласами удовольствия. За истекшие годы им довелось отведать немало удивительных и необычных блюд, но ни в Корё, ни в Цзинь, где столы ломились от яств, никто не мог принести им хотя бы тарелку кушанья из заплесневелой баранины. Это мясо зарыли в землю прошлой зимой и откопали только теперь, специально к возвращению полководцев. Глаза Хасара намокли от слез, хотя он заявил, что это скорее следствие острого духа протухшего мяса, нежели ностальгия по редкому деликатесу. Конечно, никто ему не поверил, но это не имело значения.

Когда празднество подошло к кульминационной точке, повсюду царил шум и пьяный разгул. Самые крепкие воины потащились по чужим юртам в поисках женщин. Женщины племени были в безопасности, но китайские рабыни и русские пленницы стали легкой добычей. Они громко кричали, но их надрывные крики, заглушенные барабанами и гудением рогов, едва ли кто-нибудь слышал.

На чтение поэм не хватило и дня. Некоторые исполнялись нараспев, как в древние времена, одним певцом двумя тонами одновременно. Другие просто читались вслух всем, кто готов был послушать. Когда же первая ночь пиршества подошла к концу и наступил рассвет, возле костров собрались почти все.

Закончился и второй день праздника, но поэты так и не исполнили свои баллады о подвигах Арслана, дожидаясь приезда его сына. В ту же ночь Чингис сам наполнил чашу старого кузнеца и сказал:

– Арслан, Чагатай и Джелме всего в дне пути отсюда. Поедешь со мной встречать наших детей?

Тот кивнул и скривил рот в пьяной улыбке.

– Я возьму сказителей, чтобы спели им песни о тебе, старик, – с трудом вымолвил Чингис.

Идея показалась ему грандиозной, и он с радостным чувством кликнул своих полководцев. Субудай и Джучи отправились за лошадьми, а Хасар с Угэдэем, спотыкаясь, поковыляли к хану. Угэдэй выглядел немного зеленоватым, но Чингис не обратил внимания даже на то, что от сына веяло кислым запахом рвоты.

Замечательную серую кобылу хана подвел Хачиун.

– Ты с ума сошел, брат! – задорно кричал он. – Кто устраивает скачки ночью? Кто-нибудь упадет.

Чингис показал на темноту, затем махнул своим товарищам.

– А мы не боимся! – заявил он, и вся компания шумно выразила одобрение. – Со мной моя семья и полководцы. Со мной кузнец Арслан и Субудай Храбрый. Пусть земля боится нас, если мы упадем. Мы разверзнем ее нашими стальными черепами! Готовы?

– Я поеду рядом с тобой, брат, – ответил Хачиун, и оба возглавили небольшую колонну всадников.

Впрочем, колонна росла по мере того, как к ней присоединялись другие. Среди них был и шаман Кокэчу, один из немногих, кто выглядел трезвым. Чингис поискал младшего брата Тэмуге, но тот остался стоять на земле, неодобрительно покачивая круглой головой. «Дай черт с ним! – подумал Чингис. – Бесполезный слизняк никогда не умел ездить в седле».

Хан огляделся, посмотрел на свою семью, проверяя, чтобы у всех были полные бурдюки арака и рисового вина. Плохо, если выпивка скоро закончится. Двенадцать певцов тоже присоединились к колонне. Их лица пылали от возбуждения и восторга. Один сказитель не устоял и уже принялся читать первые строки своей поэмы, вызвав негодование хана, который едва удержался, чтобы не скинуть того с коня и не отправить назад.

Звезды проливали на землю немного света, и Чингис мог видеть своих сыновей, братьев и полководцев. Он пребывал в добром расположении духа и даже посмеялся, представив, какая была бы потеха, если б сейчас на пути у этой своры головорезов вдруг оказался бы какой-нибудь незадачливый вор.

– Даю белую кобылу тому, кто доскачет до лагеря Джелме и моего сына Чагатая раньше меня, – объявил хан и затаил дыхание, дожидаясь, когда предложение пройдет по рядам. Ответом его попутчиков стал азартный оскал на их лицах. – Скакать что есть сил, если у вас есть мужество! – прокричал Чингис, дождавшись ответа, потом вонзил пятки в бока любимой кобылы и стремглав понесся по степи.

Остальные помчались за ним. Все, кто оказался рядом с лошадью, покинули лагерь следом за своим ханом. Абыло их, наверное, тысячи две. Никто не раздумывал и не колебался, хотя земля была твердой и падение запросто могло стоить жизни.

Скачка на бешеной скорости по черной земле слегка освежила разум Чингиса, но в области левого глаза больно стучало, отдавая в висок. Он вспомнил, что где-то поблизости текла река. Мысль опустить голову в ледяную воду искушала и не давала покоя.

От веселого настроения не осталось и следа, когда Чингис заметил во мгле движение на фланге. Сердце не успело ударить дважды, а в голове уже пронеслась мысль, что, возможно, он сильно рискует жизнью, не взяв с собой ни знамен, ни барабанов, ни всего прочего, что возвещало бы на всю округу о приближении хана. Затем он снова вонзил пятки в лошадь и с яростным криком направил животное вперед. Должно быть, это люди Джелме окружали его с обеих сторон. Словно умалишенный, Чингис мчался в самый центр линии нападавших, туда, где рассчитывал встретить своего темника.

Хасар и Хачиун скакали чуть позади, а потом Чингис увидел Джучи. Прижавшись всем телом к седлу, он догонял отца, все время подбадривая криками своего скакуна.

Возглавленная самим ханом рваная колонна всадников неслась в направлении передовой линии войска Джелме. Двое упали, когда их лошади споткнулись о невидимое препятствие. Не в силах остановиться, новые всадники налетали и валились на упавших лошадей и людей. Еще трое сломали ногу и были выбиты из седла. Некоторые мужчины вскакивали на ноги и смеялись как ни в чем не бывало, тогда как другим больше не суждено было подняться. Но Чингис ничего этого не замечал, столь сосредоточен он был в тот момент на опасности, исходившей от войска Джелме, и так увлечен скачкой наперегонки с дерзким сыном.

Джучи не предупредил Джелме, смолчал и Чингис. Если сын решил поиграть на нервах взволнованных воинов с натянутым луком в руках, то отец, едва раскрыв рот, смог лишь подавить внезапный хмельной озноб. Чингис мог только скакать.

Джелме не спешил отдавать приказ и вглядывался в темноту. Прежде он распорядился обойти с флангов приближавшуюся колонну всадников, и теперь они неслись прямо в уготованную им ловушку. Хотя в свете звезд трудно было что-либо разглядеть и все они слились в однообразную черную массу, Джелме достаточно было только скомандовать – и дождь стрел в тот же миг обрушился бы на врага.

Он колебался. Впереди, должно быть, мчался Чингис. Кто еще мог поступать так безрассудно? Хотя никаких предупреждений от него никто не слышал. Джелме понимал, что не позволит врагу вклиниться в передовую линию отборного войска. Противника сначала следовало обстрелять из луков.

Вместо этого полководец напрягал зрение, крутил головой то вправо, то влево, пытаясь разглядеть живые тени. Мог ли это быть хан? Джелме готов был поклясться, что слышал пение впереди. В той серой массе, что неслась на него, кто-то пел. В темноте лишь одного полководца освещал свет факела – чтобы заметили и разглядели. Джелме поднял руку, и тысячи луков согнулись как один, готовые к выстрелу.

– По моей команде! – прокричал полководец как можно громче.

Ветер холодил пот на его лице, но Джелме это не волновало. Не у кого было спросить, и сейчас никто не подсказал бы ему, что делать. Решение мог принять только он сам. Взглянув последний раз на приближающихся черных всадников, он напряженно улыбнулся и нервно закачал головой. Он не знал, как поступить.

– Не стрелять! – вдруг прокричал он. – Подпустить ближе! Расширить строй!

Сотники и десятники повторили приказ отрядам. Джелме оставалось только ждать, что произойдет дальше. Либо всадники остановятся, либо будут атаковать. И он ждал, пока серая масса не приблизилась на сотню шагов, очутившись глубоко между флангами. Осталось только пятьдесят шагов, но тени по-прежнему следовали за тем, кто вел их на верную гибель.

Лишь теперь он заметил, что некоторые из них сбавили темп, а с флангов послышались голоса узнавших друг друга друзей и родных. Джелме наконец отбросил сомнения и поблагодарил Отца-небо за то, что предчувствие не подвело. Но, обернувшись назад к передовой линии войска, он только раскрыл рот от неожиданности. Плотная масса всадников вклинилась в передовой отряд с оглушительным шумом. Кони и люди падали друг на друга, воины Джелме вновь натянули луки и взялись за мечи.

– Свет! Принести свет! – крикнул Джелме, и рабы бросились сквозь ряды воинов, чтобы осветить кучу стонущих тел и ржущих, бьющих копытом коней.

Признав посреди всей этой массы Чингиса, Джелме даже чуть побледнел, боясь, что хан оторвет ему голову. Возможно, ему следовало отступить и освободить им путь? Когда хан открыл глаза и выругался, Джелме с облегчением вздохнул. Изрыгая проклятия, Чингис с трудом присел, и Джелме тут же подал знак двум воинам помочь хану встать. Но тот отклонил их помощь.

– Где ты, Джелме? – позвал Чингис, покачивая головой.

Джелме выдвинулся вперед и нервно сглотнул слюну, заметив кровь на лице хана, когда тот провел рукой по подбородку и отошел в сторону.

– Здесь, повелитель, – ответил Джелме, стараясь глядеть прямо.

Он не смел смотреть на других пострадавших, хотя и узнал сердитый голос Хасара, пытавшегося сбросить с себя чье-то бессознательное тело.

Чингис повернулся к Джелме и наконец удостоил его вниманием.

– Скажи-ка, генерал, кто-нибудь доскакал до твоей передовой линии раньше меня?

– Кажется, никто, повелитель, – немного оторопев, ответил темник.

Удовлетворенный ответом, Чингис устало кивнул на тех, кто остался позади него.

– Ночь едва началась, а у меня уже раскалывается голова.

Чингис ухмыльнулся, и Джелме заметил, что у хана не хватает одного зуба с правой стороны. Чингис сплюнул кровавую слюну на траву и строго взглянул на соседнего воина, который едва успел отскочить назад.

– Разводи костры, Джелме. Твой отец где-то здесь. Он приехал со мной, хотя скакал не так быстро, как я. Если Арслан еще жив, мы выпьем за его здоровье рисового вина и арака. Неси все съестное, что у тебя есть.

– Добро пожаловать в мой лагерь, повелитель, – учтиво ответил Джелме.

Поняв, что все прискакавшие навеселе, он расплылся в улыбке. Даже его отец недоверчиво рассмеялся и, стараясь держаться прямо, оперся на своего храброго сына.

– Почему ты не остался? – процедил Джелме уголком рта.

Арслан пожал плечами и покачал головой, сверкая глазами и вспоминая, как все началось.

– А кто бы остался? Он тянет всех нас за собой.

Десятитысячная армия Джелме продолжила пиршество на лоне природы. Даже малолетних детей и тех разбудили и привели посмотреть на великого хана. Чингис вышагивал по лагерю, считая своим долгом погладить малышей по головке, но был взволнован и не находил себе места. Он слышал, как горнисты протрубили отряду Чагатая сигнал возвращаться, и теперь с нетерпением ждал его прибытия. Хан не винил Джелме за проявленную им бдительность, но очень хотел увидеть сына.

Слуги Джелме принесли гостям вина и холодной еды и развели громадные костры, пустив в дело драгоценный корейский лес. Мокрую траву устелили толстыми войлочными покрывалами и одеялами. Чингис, скрестив ноги, занял почетное место и усадил справа от себя старого Арслана. Хачиун, Хасар и Субудай тоже присоединились к ним и присели к костру, передавая друг другу мехи рисового вина. Джучи занял место справа от Хасара, так, чтобы Угэдэй был следующим. Никто из старших как будто не обратил на это внимания, хотя Джучи показалось, что Хачиун видит все. Шаман Кокэчу возблагодарил Отца-небо за успехи Джелме и те богатства, которые он привез из походов. Шаман шел по кругу, громко взывая к духам и расплескивая капли арака. Капли тут же подхватывал ветер, и Джучи почувствовал, как одна капелька вдруг упала ему на лицо и скатилась по подбородку.

Когда Кокэчу присел к огню, в дело вступили музыканты. Под ритмичный бой барабанов и удары бубна сказители затянули протяжные песни. В зареве костров мужчины и женщины пели, рассказывали предания и танцевали до седьмого пота. И все, кто пришел с Джелме, были счастливы почтить великого хана.

У костра было жарко, и Джучи чувствовал этот жар, идущий из самого сердца красно-желтого пекла, на своем лице. Джучи смотрел на полководцев отца, и на мгновение их с Хачиуном взгляды пересеклись. Юноша отвел глаза, но знал, что дядя с интересом следит за ним. Несмотря на короткий контакт, их взгляды сказали друг другу о многом. Ведь глаза, как известно, зеркало души.

Чагатай прибыл под аккомпанемент ликующих криков воинов своего джагуна. Джелме был доволен, что хорошая встряска в седле и степной ветер вывели его воспитанника из хмельного ступора. Второй сын Чингиса лихо спрыгнул на землю со своего скакуна. Юноша казался таким сильным, таким полным жизни. Чингис поднялся, чтобы поприветствовать его, и, когда отец взял сына за руку и похлопал его по спине, воины одобрительно зашумели.

– Ты вырос таким большим, мой мальчик, – сказал Чингис.

От пьянки его глаза остекленели, лицо опухло. Чагатай низко поклонился отцу, явив образец послушного сына.

Пожимая руки товарищам отца и похлопывая их по спине, Чагатай проявлял сдержанность и не давал волю чувствам. К нарастающему неудовольствию Джучи, его брат неплохо держался: шагал, выпрямив спину, и улыбался, сверкая белыми зубами. Гладкая кожа пятнадцатилетнего юноши еще не была изуродована ни многочисленными шрамами, ни болезнью. Чингис глядел на сына с нескрываемой гордостью. Видя, с каким восторгом отец усадил Чагатая возле себя, Джучи благодарил Отца-небо за то, что мог спрятать свой гнев за языками высокого пламени костра. Чагатай поприветствовал Джучи только коротким, холодным взглядом. Несмотря на три года разлуки, он даже не потрудился найти для старшего брата хотя бы несколько теплых слов. Внешне Джучи оставался спокоен, но одному небу было известно, какая лютая злоба пробудилась в нем от этого взгляда. И на миг ему вдруг захотелось просто встать, растолкать этих напившихся дурней да повалить одним ударом Чагатая на землю. Джучи представил себе этот удар и ощутил, как мышцы плеч наполнились силой и заиграли. Но Субудай научил его терпению. Когда Чингис наполнял чашу Чагатая вином, Джучи смеялся вместе со всеми, мечтая при этом о братоубийстве.

Глава 5

К рассвету поэт Субудая дошел лишь до середины сказания о битве в Барсучьей Пасти, где Арслан разгромил бесчисленное войско цзиньцев. Под взглядами Чингиса и его полководцев поэт повествовал о подвигах Арслана правдивее, чем обычно. Тогда, на горном перевале на пути к Яньцзину, все сражались геройски. И все вспоминали теперь те жестокие дни с гордостью и волнением в крови, смешанной пополам с вином. Никто, кроме этих отважных героев, не смог бы понять, что значит стоять плечом к плечу против армии императора и видеть ее унижение. Битва при Барсучьей Пасти стала для них мостиком в новый мир – мир могущества и опасностей. Они прошли на восток, и Яньцзин пал.

Первые лучи солнца обагрили силуэты нескольких тысяч всадников, с женщинами и детьми в седле, покинувших длинным потоком ханский лагерь на Орхоне, чтобы послушать предания об Арслане. И когда взошло солнце, поэмы и сказания слышались отовсюду, шаманы и поэты до хрипоты повторяли их вновь и вновь.

Чингис и не подозревал, сколько народу соберется послушать о подвигах минувших дней, но люди все приходили и приходили. Даже те, кто не переставал пить хмельное и набивать рот жирной бараниной и козлятиной, были без остатка поглощены представлением. Услышав снова историю о том, как Арслан спас когда-то Чингиса, вызволив его из волчьей ямы, хан припомнил имена тех, о ком не вспоминал уже много лет. Арслан первым принес ему клятву верности, обещав коней, юрты, соль и свою жизнь в ту пору, когда у Чингиса не было никого, кроме несчастной матери, голодной сестры да непослушных братьев. Поступок Арслана стал небывалым актом доверия, и Чингис трогательно вспоминал великие перемены, участником и очевидцем которых был этот старик. И все, кто слышал теперь правдивую повесть о жизни героя, никогда не забудут, что значил для них этот человек и дела его рук.

Наконец сказители замолчали, чтобы передохнуть и восстановить охрипшее горло к вечернему представлению. К тому времени уже стало ясно, что к ночи здесь соберется весь монгольский народ.

Чингис не планировал чествовать своего первого полководца в этом пустынном месте. Река текла далеко отсюда, почва была сухой и каменистой, и травы для коней не хватало. Но именно отсутствие постоянных поселений и давало повод для утешения. В конце концов, его народу не следовало привыкать к роскоши и удобствам, подумалось хану, когда он мочился на голую землю. Суровые условия обитания делали их сильнее по сравнению с теми, кто жил в городах.

Внезапно размышления хана прервались громкими возгласами удивления и веселья. Поблизости, точно гудящий рой пчел, собралась шумная ватага воинов. Приглядевшись, Чингис заметил там Чагатая. Тот влез на телегу, чтобы быть в центре внимания. Потом раздался громкий, душераздирающий рев, от которого бежал мороз по коже, и толпа зевак замерла. Насупив брови, Чингис взялся за рукоять меча и зашагал сквозь толпу. Заметив хана, собравшиеся уступали ему дорогу в страхе лишиться руки или головы.

Монгольские полководцы столпились вокруг железной клетки на телеге, но Чингиса не интересовали ни полководцы, ни Чагатай, который стоял с гордым видом владельца клетки. В тот момент его интересовал только зверь за железными прутьями – кошка небывалых размеров. Чингис лишь изумленно покачивал головой, прищуривая один глаз из-за боли, что причиняли выбитый зуб и похмелье. Чтобы заглушить эту боль, хан распорядился взмахом руки подать арака и промочил горло. Но и после этого он не мог оторвать глаз от зверя, что расхаживал взад и вперед по клетке, злобно рыча и выставляя напоказ кривые белые клыки. О полосатом оранжево-черном тигре хан слышал и раньше, но видел его впервые. Огромные челюсти зверя, глухие удары хвоста завораживали, побуждая сердце усиленно биться. В его желтых глазах виделся грозный вызов, внушающий благоговейный трепет.

– Ну, чем не подарок для хана? – спросил Чагатай.

Достаточно было одного короткого взгляда Чингиса, чтобы самоуверенность Чагатая убавилась наполовину. Толпа замерла в ожидании реакции хана. Джелме явно почувствовал себя неловко, и Чингис кивнул ему с пониманием.

– В жизни не видал подобного зверя, Джелме. Как тебе удалось его изловить?

– Это дар правителя Корё тебе, повелитель. Его поймали еще детенышем, но приручить так и не смогли. Мне говорили, что он способен догнать человека, даже если тот будет на лошади, а потом убить и лошадь, и всадника.

Чингис приблизился к самой клетке и заглянул тигру в глаза. Их взгляды встретились, и зверь совершенно внезапно рванулся вперед, расшатав клетку своим огромным весом. Слишком пьяный, чтобы успеть отскочить, Чингис почувствовал, как лапа тигра коснулась его предплечья, принеся острую боль. Едва сознавая, что произошло, Чингис взглянул на кровоточащую рану на руке. Одного прикосновения когтя хватило, чтобы сделать глубокий порез.

– Ну и скорость… – удивился он. – Даже змеи иногда атакуют медленнее. И это при таких размерах! Готов поверить, что он и впрямь может убить и лошадь, и человека. Эти челюсти легко проломят башку.

Чингис не совсем ровно стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, но никто не посмел заговорить о ране, боясь пристыдить хана.

– В Корё есть такие воины, которые занимаются ловлей тигров, – сказал Чагатай уже менее уверенно, – но они действуют группами и пользуются луками, копьями и сетями.

Пока он говорил, его взгляд случайно упал на Джучи, и Чагатай задумался. Как и отец, Джучи был очарован зверем и стоял у самой клетки.

– Осторожней, Джучи, – громко предупредил его Чагатай. – Он и тебя может подрать.

Джучи сердито насупил брови. Он хотел возразить, но передумал, не желая хвастаться быстротой реакции в присутствии истекавшего кровью отца.

– А ты охотился в Корё на тигров? – вместо этого спросил Джучи.

– В столице Корё тигров нет, – пожал плечами Чагатай и замолчал. Под буравящим взглядом Джучи говорить было трудно. – Я поохотился бы, если б увидел там хоть одного.

– Вряд ли, – ответил Джучи, хмуря брови. – Что-то я сомневаюсь, чтобы Джелме стал рисковать жизнью мальчишки. Вон чудище какое.

В толпе раздался смешок, и лицо Чагатая налилось злостью. Всего несколько мгновений назад он владел толпой, но отец, а потом брат отняли у него эту власть. Теперь надо было защитить оскорбленное достоинство. В пятнадцать лет юноша, естественно, вел себя агрессивно и готов был накинуться на любого, кто бросал ему вызов.

– Джучи, думаешь, что ты сможешь сразиться с тигром? Я много дал бы, чтобы посмотреть на это.

Джелме едва успел раскрыть рот, чтобы прекратить спор, но Джучи было уже не остановить.

– Твои условия, брат, – сказал он. – Я преподам твоей кошке урок вежливости. Как-никак киска ранила моего отца.

– Это пьяная глупость, – вставил слово Джелме.

– Отчего же, пускай попробует, – быстро ответил Чагатай. – Ставлю сто повозок из моей доли корейской дани. Слоновая кость, металл, золото, дерево. – Юноша махнул рукой, словно все это сущий пустяк. – Если прикончишь тигра, все это добро – твое.

– Ты встанешь передо мной на колени на глазах у всего народа, – выставил свое условие Джучи.

Ярость переполняла его, доводя до безрассудства. Глаза пылали злобой на Чагатая, но юноша только глумливо хихикнул в ответ:

– За это тебе придется сделать больше, чем убить тигра, братишка. За это тебе придется стать ханом. Или даже больше того.

Джучи схватился за рукоять меча и обнажил бы клинок, если бы Джелме не взял юношу за запястье.

– Вы что, собираетесь драться как дети на глазах у людей? Да еще во время праздника в честь моего отца? Этот тигр – дар правителя Корё хану. И только он может решать, что с ним делать.

Глаза Джелме горели от гнева, и Чагатай потупил взор, тотчас присмирев. За годы обучения он прошел через суровые наказания и не раз выслушивал строгие нотации полководца. Привычка подчиняться усвоилась им хорошо.

Выслушав разговор сыновей, Чингис наконец заговорил:

– Я принимаю этот дар.

Желтые очи хана, казалось, были точно того же цвета, что и глаза рычащей за их спинами громадной кошки. Братья склонили головы, пока отец не дал волю рукам. Когда хан был пьян, то легко мог ударить за один только взгляд.

– Тяжеловооруженные воины могут встать в круг, – подумав, продолжил Чингис, – пусть держат мечи и копья острием внутрь круга. И тогда пусть кто-нибудь сразится со зверем, если захочет.

– Тигры – самые опасные животные из всех, что я видел, – с напряжением в голосе добавил Джелме. – Вокруг женщины и дети… – Он запнулся, встав перед выбором между необходимостью повиноваться и безрассудством, которое, как казалось, замыслил Чингис.

– Тогда отправь детей и женщин назад, генерал, – ответил Чингис, пожимая плечами.

Воспитание Джелме не позволяло ему вступить в пререкания, и он смирился перед неизбежностью. Чагатай тоже не осмелился поднять на него глаза.

– Слушаюсь, мой господин. Мои люди свяжут тяжелые доски в кольцо, а доски можно подпереть катапультами.

Чингис кивнул, не вникая в детали решения поставленной задачи, и повернулся к Джучи. Доведенный своей несдержанностью и гордыней до отчаяния, тот стоял недвижим. Даже Чагатай, похоже, был сильно напуган и теперь имел вид провинившегося ребенка. Решения принимал Чингис, остальные – их выполняли.

– Убьешь этого зверя – и тогда твой брат, возможно, преклонит пред тобой колени, – спокойно произнес Чингис. – Люди будут смотреть на тебя, мальчик. Может быть, они увидят в тебе хана?

– Или труп, или и то и другое, – ответил Джучи без колебаний.

Он не мог отступить, зная, что отец и Чагатай ждут от него проявления слабости. Джучи поднял глаза на тигра и понял, что большая кошка выйдет победителем из этой схватки, только его это почему-то мало заботило. В семнадцать лет он мог не задумываясь поставить на кон даже собственную жизнь. Сделав глубокий вздох, он пожал плечами.

– Я готов, – ответил Джучи.

– Тогда сделайте круг и поставьте клетку внутрь, – распорядился Чингис.

Джелме отправил своих людей за досками и веревками, а Джучи знаком подозвал Чагатая. Не придя еще в себя окончательно, младший брат все же легко соскочил на землю. От прыжка телега с клеткой качнулась, и в тот же миг раздалось рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Для схватки с тигром мне понадобится хороший меч, – сказал Джучи брату. – Твой меч.

Силясь скрыть свой триумф, Чагатай сощурил глаза. Джучи не сможет устоять против тигра. Чагатаю было известно, что корейцы ходят на тигра не менее чем ввосьмером, и то это были специально обученные ловцы. Он смотрел сейчас в глаза мертвецу и с трудом верил такой удаче. Поддавшись внезапному порыву, Чагатай снял с ремня меч, что подарил ему отец три года назад, и протянул брату. Лишившись клинка, Чагатай испытал чувство потери, но сердце его ликовало.

– Меч снова станет моим, когда эта зверюга отгрызет тебе башку, – произнес Чагатай тихо-тихо, чтобы больше никто не услышал.

– Посмотрим, – ответил Джучи.

Не удержавшись, он снова взглянул на животное в клетке. Заметив направление его взгляда, Чагатай рассмеялся.

– Джучи, я тебя обманул. Никогда не признаю ханом внебрачного полукровку, – заявил Чагатай и ушел, чувствуя на спине полный ненависти взгляд старшего брата.

На закате место для поединка было готово. Под бдительным взором Джелме на траве установили мощные буковые и дубовые доски, крепко связанные веревками, и подперли их со всех сторон платформами катапульт. Получившаяся таким образом арена составляла сорок шагов в поперечнике, но не имела ни входа, ни выхода. Джучи должен был перелезть через ограду и открыть клетку самостоятельно.

По приказу Джелме по всему периметру круга зажгли масляные светильники, и собравшийся люд облепил со всех сторон ограждение, подойдя к нему как можно ближе. Поначалу казалось, что увидеть схватку со зверем смогут лишь те, кто влезет на ограждение, но Чингису хотелось, чтобы зрелище видели все, поэтому Джелме придвинул телеги и установил на них сосновые лестницы, прочно скрепив их наподобие пирамид. Словно муравьи, люди лезли на эти башни, и время от времени какой-нибудь пьяный увалень падал с них на головы тех, кто стоял внизу такой плотной массой, что земля скрылась из виду.

Лучшие места у арены заняли Чингис и его полководцы. К исходу третьего дня празднований они были сильно пьяны, и паче всех, почти до беспамятства, напился сам хан. Весь день прошел в чествовании Арслана, монголы много пили за его здоровье и желали старому воину долгих лет. И все же молва о поединке ханского сына с невиданным зверем давно разнеслась по их стану, и все были возбуждены близостью смерти. С последней повозкой из улуса на Орхоне прибыл Тэмуге. Он и принял большую часть ставок, сделанных воинами на сроки поединка. Ставить на Джучи никто не решился. Никто не верил, что он победит в этой схватке с полосатым кошмаром, который хлещет хвостом и пожирает одним только взглядом.

Когда опустилась ночь, единственным светлым пятном на черной равнине была эта арена, точно золотое окно, окруженное всем монгольским народом. Без лишних распоряжений мальчики барабанщики начали отбивать военные ритмы. С обеда Джучи отдыхал в юрте Джелме, и теперь народ с нетерпением ждал появления ханского сына.

Джучи с мечом отца на коленях сидел на низкой постели, а Джелме стоял перед ним. Джучи был одет в тяжелые доспехи, подаренные ему Субудаем. Железная чешуя толщиной в палец, нашитая поверх туники из толстой ткани, закрывала тело юноши от шеи до самых колен. Юрту наполнял кисловатый запах пота.

– Они зовут тебя, – сказал Джелме.

– Слышу, – натянуто повторил Джучи.

– Я не могу запретить тебе. Ты должен идти, – ответил Джелме. Он хотел было положить руку на плечо юноши, но не смог. Рука поднялась и опустилась. Полководец вздохнул. – Могу лишь сказать, что вся эта затея – полное безрассудство и глупость. Если бы я знал, что из этого выйдет, то еще в Корё отпустил бы кошку в лес.

– Все решено, – промычал Джучи. Он поднял глаза на Джелме и горько улыбнулся: – Сейчас мне нужно встать и прикончить зверя, кажется так?

Джелме сдержанно улыбнулся. Шум снаружи сделался громче, и уже было слышно, как люди все снова и снова повторяют имя Джучи. Это был момент его славы, но Джелме понимал, что мальчик не доживет до утра. Пока строили ограждение, клетку спустили на землю, и полководец внимательно рассмотрел ее обитателя и оценил мощь его мускулов. Животное, которое гораздо быстрее и вчетверо тяжелее человека, невозможно остановить. Джелме оставил предчувствие при себе, а Джучи тем временем поднялся и размял плечи. Первенец хана унаследовал молниеносную реакцию отца, но этого было мало. Военачальнику не позволено истолковывать приказы хана по-своему, но хорошо усвоенная привычка покорности теперь тяготила Джелме как никогда. Он доставил тигра своему господину, но не мог просто взять и отправить мальчишку на смерть. По лицу юноши скатилась крупная градина пота, и Джелме снова заговорил. Только на этот раз его голос звучал чуть громче шепота.

– Я возьму хороший лук и поднимусь на стену. Если упадешь, постарайся продержаться, и я убью его.

В глазах юноши мелькнул проблеск надежды. Но Джелме припомнил единственный случай, когда ему довелось побывать на тигровой охоте. Это было в Корё. В тот раз тигр, даже пораженный стрелой в самое сердце, сумел достать и выпотрошить опытного ловца.

– Ты не должен показывать страх, – тихо сказал Джелме. – Если тебе суждено сегодня расстаться с жизнью, умри достойно. В честь твоего отца.

Джучи ответил ему неистовым взглядом.

– Если от меня зависит его честь, значит, он слабее, чем я представлял, – отрезал Джучи.

– Все люди смертны, – спокойно продолжал Джелме, игнорируя дерзость. – Неважно, когда это случится: сегодня, в будущем году или через много десятков лет, когда ты будешь дряхлым, беззубым старцем. Следует думать только о том, как ты встретишь свою смерть.

На миг лицо Джучи скривилось в улыбке.

– Ты вселяешь в меня неуверенность, генерал. Пожалуй, я оценил бы эти «много десятков лет».

Джелме пожал плечами, удивляясь способу Джучи выражать мужество.

– Тогда скажу тебе только одно. Иди и убей тигра. И твой брат встанет перед тобой на колени в присутствии всего народа. Твое имя будет известно всем, а когда ты наденешь шкуру убитого зверя, люди будут смотреть на тебя с восхищением и трепетом. Так лучше?

– Да, – ответил Джучи. – Если я буду убит, не промахнись, генерал. Я не хочу, чтобы мое тело сожрали.

Сделав глубокий вдох, он на мгновение показал зубы и сквозь низкий дверной проем юркнул в ночную мглу. Увидев его, народ закричал, и гул голосов наполнил равнины, заглушив рев заждавшегося зверя.

Толпа расходилась перед ним, уступая путь, но Джучи не видел ни пожирающих его взглядов, ни возбужденных лиц. Он медленно шел, приближаясь к ограждению арены. Масляные светильники потрескивали и шипели, и в их мерцающем свете юноша ловко вскочил на ограду и спрыгнул на траву за ней. Тигр наблюдал за пришедшим пристальным, ужасающим взглядом, и Джучи не хотелось открывать клетку. Подняв глаза, он посмотрел на лица своего народа. Его мать была единственной женщиной, которую он узнал среди этих людей, но глядеть на нее он не мог. Боялся, что это лишит его мужества. И он тут же отвел глаза, заметив лишь, как Бортэ вскинула руки и ухватилась за край доски, как будто хотела протянуть их своему первенцу.

Лицо отца было неподвижным, взор – мутным, но дядя Джучи, Хачиун, кивнул ему, как только их взгляды встретились. Субудай сидел с холодным, бесстрастным видом, однако Джучи знал, что под маской равнодушия скрывается боль. Осуществлению планов хана полководец не мог помешать, но Джучи был уверен, что представление не доставит тому удовольствия. Инстинктивно Джучи кивнул Субудаю, и тот ответил ему тем же жестом. Тигр, доведенный гулом толпы до бешенства, злобно рычал, раскрывал огромную пасть и пытался грызть прутья клетки. Джучи заметил, что перед ним молодой самец, сильный и неопытный. Юноша почувствовал дрожь в руках и знакомую сухость во рту, как перед битвой. Мочевой пузырь уже напомнил о себе, и Джучи взялся за рукоять отцовского меча, сделанную в виде головы волка. Клинок был превосходный, и Джучи давно хотел иметь такой. Юноша не знал своего деда Есугэя и только надеялся, что дух его предка придаст ему сил. Джучи выпрямился во весь рост. Новый глубокий вдох успокоил его.

Чагатай внимательно следил за происходящим; глаза блестели, отражая огонь светильников. Джучи ненадолго задержал на нем взгляд, выразив брату презрение, потом повернулся к клетке.

Толпа загудела еще сильнее, когда он приблизился к самым прутьям и протянул руку, чтобы открыть запиравшую дверцу скобу. Тигр как будто понял его намерение и застыл в ожидании. Их взгляды встретились, и Джучи тихо поприветствовал зверя.

– Ты сильный и быстрый, – сказал он чуть слышно. – Я тоже. Если я убью тебя, то буду гордо носить твою шкуру до конца своих дней.

Джучи поднял скобу, толкнул дверцу и быстро отпрянул назад. Толпа притихла, следя за тем, как полосатая масса просочилась наружу, словно пролитое масло из опрокинутого кувшина.

Джучи отошел назад на шесть широких шагов и замер, выставив вперед клинок, готовый к удару. Сердце юноши глухо билось в груди, ноги отяжелели. Самому себе он казался таким неуклюжим в сравнении с этим зверем, которого пришел убивать.

Поначалу тигр не проявлял к нему интереса. Зверь шел вдоль ограды, ища выход наружу. От раздражения хвост животного извивался, толпа зрителей вновь зашумела. Тигр поднялся на задние лапы и, растянувшись во всю длину, обрушился на деревянную стену. Когти оставили на твердом дереве глубокие борозды. В клетке сила и грация зверя были не так заметны. Но на воле его сила казалась просто смертельной.

Нервно глотая слюну, Джучи ждал нападения хищника. Юноша не терял бдительности. Их взгляды снова встретились, и потом взор тигра замер, животное прижалось к земле, приподняв голову. Зверь хлестнул хвостом по траве, и толпа снова притихла.

Джучи открыл свою душу Отцу-небу. Юноша был уверен, что человек не способен противостоять такому монстру. Дрожь в руках вдруг исчезла. Джучи ждал.

Тигр начал атаку. Она была подобна внезапному взрыву, и Джучи едва успел что-то сделать. В трех шагах от него четкие очертания кошки слились в неясную массу, летящую на него, как ураган.

Юноша не воспользовался мечом. Даже не попытался. Он отскочил в сторону, но зверь оказался быстрее, зацепив его плечо. От столкновения Джучи покатился в траву, не надеясь уже подняться. Краем глаза он заметил, как тигр опустился на землю, затем головокружительно быстро развернулся и в считаные мгновения очутился прямо над ним. Пасть, в которую легко поместилась бы его голова, сдавила левое предплечье Джучи с такой силой, что от боли и неожиданности он издал громкий крик. Переворачиваясь на спину, юноша правой рукой вонзил меч в оранжево-черную грудь противника, и оба покатились по земле. Толпа гулко ревела, неистово подбадривая смельчака внизу на арене.

Джучи чувствовал, как громадная кошка пыталась ударами задних лап разорвать его тело. Доспехи пока защищали его живот, хотя железные пластины одна за другой летели в воздух, срываемые длинными когтями величиной с человеческий палец. Животное не прекращало драть лапами свою жертву, крепко сдавливая левую руку Джучи мощными клыками, и он уже слышал, как хрустят его кости. Он чувствовал горячее дыхание зверя, но снова и снова вонзал в него меч. Страх перед смертью словно придал Джучи мощи, сделав его сильнее, чем прежде. Под весом животного Джучи не мог встать на ноги и, когда тигр отпустил его руку, чтобы укусить еще раз, снова глубоко впихнул ее в жуткую пасть, невзирая на боль.

Давясь и захлебываясь слюной, хищник замотал головой, чтобы высвободить клыки. Не выдерживая напряжения, сухожилия руки рвались, тело Джучи повисло в зубах большой кошки, и слезы от нестерпимой боли навернулись у него на глаза. Он едва не лишился сознания, но что-то подсказывало ему, что зверь еще жив, и юноша снова и снова вонзал стальной клинок в густую шерсть, пока оставались силы. Когти хищника изодрали доспехи Джучи в лохмотья, и юноша ощутил новый приступ ужасной боли в ногах. Он выронил меч, но сумел вынуть нож и вонзить его в лохматую шею врага в тот самый миг, когда зверь выпустил руку из пасти.

Зловонная кровь фонтаном била Джучи в лицо, и он закричал. Черная пелена заволокла глаза, а вдали гудела толпа, хотя ее шум теперь звучал для него не громче шелеста листьев. Джучи казалось, что смерть уже мчится на крыльях ветра, но он снова и снова бил зверя ножом.

И вдруг хищник ослаб и упал, пригвоздив своим весом Джучи к земле. Юноша чувствовал только боль, не зная, что Субудай и Джелме уже спрыгнули на арену и бежали к нему, держа в руках готовые к стрельбе луки. Джучи слышал голос отца, но прерывистое дыхание тигра над его лицом мешало разобрать слова. Зверь еще был жив, но лежал недвижим. Воздух вокруг наполняло его неровное дыхание, но даже теперь Джучи не прекращал наносить смертельные удары ножом.

Держа лук наготове, Джелме прикрывал юношу от возможной атаки недобитого зверя, пока Субудай ногами пытался столкнуть тушу тигра с обессилевшего тела юного воина. Громадная голова свесилась набок, но грудь еще вздымалась, а желтые глаза хищника горели ненавистью и злобой. Густая кровь сочилась из горла, заливая белый мех на груди. Затем животное на глазах застывшей толпы попыталось в последний раз приподняться, но снова рухнуло вниз, испустив дух уже навсегда.

Субудай склонился к Джучи, отбив ногой его правую руку, когда тот машинально едва не ударил полководца ножом. Левая рука юноши безвольно болталась, глубокие раны на ногах сильно кровоточили. Все его тело было залито кровью, словно его закутали в темно-алое покрывало. Забрав нож, Субудай протер большими пальцами глаза Джучи, дав им снова увидеть свет. Юноша по-прежнему находился в состоянии шока и едва ли осознавал, что все еще жив.

– Можешь подняться? Слышишь меня? – кричал ему Субудай.

Джучи обнял полководца правой рукой, оставив кровавый след на его доспехах. Взяв Джучи за левое запястье, Субудай помог ему встать. Однако юноша был слишком слаб, чтобы держаться на ногах самостоятельно, и беспомощно висел на руках полководца, пока не подоспел Джелме. Бросив лук, он подставил плечо под другую руку Джучи. Поддерживая его с обеих сторон, Субудай и Джелме развернули ханского сына лицом к его отцу.

– Он жив, повелитель! – победно воскликнул Субудай.

Как Джелме и предполагал, лица зрителей переполнял благоговейный трепет перед героем. Лишь Чагатай тщетно старался спрятать гневное недовольство под личиной спокойствия. Заметив желчный вид своего воспитанника, Джелме крепко сжал зубы. За свое мужество Джучи заслужил огромного уважения, и, обмолвившись несколькими словами с Субудаем, Джелме оставил юношу на его попечении, а сам отошел, чтобы поднять упавший в траву меч Джучи.

– Твой сын, повелитель, кажется, заслужил этот клинок, – сказал он, поднимая меч так, чтобы все видели его рукоять с наконечником в виде головы волка.

И воины выразили свое одобрение гулкими ударами по деревянному ограждению арены. Но Чингис смотрел на них пустыми глазами, лицо не выражало эмоций, походя на железную маску.

Джелме ждал ответа. Ханский сын медленно истекал кровью. Но мысли хана лишь бешено кружились в его голове, гордость и тщеславие смешались в них с жаждой крови и ненавистью. То, что сын выживет в этой схватке, хан ожидал меньше всего, и такой поворот событий не входил в его планы. Головная боль снова вернулась, во рту появился кисловатый привкус. Чингис долго смотрел вниз на арену, потом наконец кивнул, и Джелме склонил голову в знак покорности его воле.

Вкладывая меч в бесчувственные пальцы Джучи, Джелме прошептал ему на ухо:

– Они будут помнить эту победу, мой мальчик.

Но тот, казалось, ничего не услышал, и Джелме подумал, что Джучи без сознания.

– Его раны еще очень опасны. Он может умереть, – сказал Субудай Джелме. Но тот лишь недоуменно пожал плечами.

– Все в руках Отца-неба. Самое главное, что он выстоял в схватке со зверем. Этого никто не забудет.

Говоря эти слова, Джелме еще раз поднял глаза на Чагатая. Не найдя его на прежнем месте, полководец вздохнул. Он снова подхватил обессиленное тело Джучи, и толпа вновь взревела. Чингис бросил несколько слов в темноту, и те, кто стоял рядом, быстро засуетились, столпившись вокруг одной точки, не видимой снизу. Потом хан поднял руку, подав Джелме и Субудаю знак оставаться на месте.

Вскоре возле хана вновь возник Чагатай. Сильные руки воинов подталкивали его сзади, побуждая идти вперед. И он шел, подчинившись их воле. Условия поединка слышали все, и Чингис тоже как будто не мог позволить сыну незаметно раствориться во мраке. Хан не смотрел на него, но Чагатай слышал приказ и против собственной воли влез на деревянную ограду арены. Джелме и Субудай молча наблюдали за тем, как Чагатай спрыгнул вниз и медленно приблизился к ним. Он мог бы сделать из этого пышное представление, мог сдержать данное слово всего одним великодушным жестом и заслужить всеобщий почет. Но младшему брату Джучи недоставало опыта, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Стоя перед лишенным сознания братом, он только дрожал от волнения, ненависти и унижения.

Чагатай еще раз взглянул на отца, но помилования не получил. Юноша быстро опустился на одно колено, вызвав новый взрыв всеобщего шума и крика, затем медленно встал и с оскорбленным видом зашагал назад к деревянной ограде. Кто-то протянул ему руку, чтобы помочь забраться наверх, и юноша быстро исчез за стеной.

Джелме утомленно покачал головой.

– Кажется, ты воспитывал лучшего сына, дружище, – тихо сказал он Субудаю.

– Надеюсь, его отец знает об этом, – ответил тот.

Мужчины обменялись понимающими взглядами, потом велели своим людям спуститься на арену и заняться свежеванием тигра. Мясо съедят воины, и оставалось надеяться, что все желающие получат хотя бы по маленькому кусочку. Ведь охотников до ловкости и силы такого зверя найдется немало. Подумав об этом, Джелме снова вспомнил о Чагатае. Узнает ли и он вкус тигрового мяса или лишь до дна изопьет чашу своего гнева?

Глава 6

Чингис навестил Джучи лишь два дня спустя. После ночи разгула, что последовала за поединком с тигром, почти все обитатели лагеря долго и крепко спали. Чингис и сам провел целые сутки в юрте, выходя на улицу только за тем, чтобы освободить желудок, пораженный беспробудной трех дневной пьянкой. Еще один день ушел на переезд обратно на берега Орхона. Лагерь Джелме хорошо подходил для празднований в честь Арслана, но стадам и лошадям требовались вода и тучные пастбища. Во время переезда Чингис пришел в себя с привычной быстротой, хотя желудок напомнил о себе снова, когда хан стоял возле юрты шамана Кокэчу. Мысль о том, что когда-то было достаточно и одной ночи, чтобы избавиться от последствий такого количества зелья, вгоняла хана в уныние.

Открыв дверцу юрты, Чингис увидел перед собой картину мирной, спокойной жизни, напомнившей ему о смерти отца. Проглотив едкую от кислоты слюну, хан нырнул внутрь и сурово уставился на перемотанное холщовыми тряпками тело, лежащее в полумраке. Кокэчу был занят делом. Он старательно протирал тело Джучи водой и не видел, кто вошел в дверь. Ворчливо обернувшись, шаман понял, что перед ним стоит хан, поднялся и поклонился.

После нещадно палящего солнца тень дарила приятное облегчение, и Чингис немного вздохнул от надоедливой суеты улицы.

– Он просыпался? – поинтересовался хан.

Кокэчу величественно покачал головой.

– Только ненадолго, господин. Из-за ран в его теле горячка. Мальчик просыпается иногда, стонет и снова засыпает.

Влекомый воспоминаниями, Чингис подошел ближе. Возле юноши лежал меч – тот самый клинок, который достался ему в честном бою и который когда-то унаследовал его отец. В своих ножнах меч хранил много воспоминаний, и Чингис снова как будто почувствовал в воздухе запах гнили. Память о том, как он пришел к умирающему отцу, чье тело медленно пожирал яд, причиняла боль. Стоя над распластанной на постели фигурой сына, хан тяжело вздохнул. Кокэчу внимательно следил за ним, и Чингис предпочел ответить ему таким же пристальным взглядом, вместо того чтобы спокойно смотреть на сына.

– Он будет жить, шаман? Мне уже сотню раз задавали этот вопрос.

Кокэчу снова взглянул на неподвижно лежащее тело. Грудь ровно вздымалась и опускалась, но шаман молчал. Движением руки он показал на обмотанные повязками ноги и левую руку с наложенной шиной.

– Ты сам видишь его раны, господин. Зверь сломал ему обе кости руки и еще три ребра. Мальчик вывихнул палец на правой руке, но это не самое страшное. Глубокие раны нарывали и истекают гноем. – Шаман покачал головой. – Бывало, люди выживали и с более опасными ранениями.

– Ты запечатал раны? – спросил Чингис.

Кокэчу ответил не сразу, но потом заговорил очень быстро. После падения Яньцзина к шаману попали книги по медицине и магии, которые были намного ценнее золота и нефрита. Он не ожидал, что его новый метод лечения будет подвергнут сомнению, поэтому голос шамана лишился привычной уверенности.

– У меня есть китайские книги, господин. Просто поразительно, как много им известно о человеческом теле. Перед тем как зашить рану, они льют в нее кипящее вино. Я сделал то же самое и поставил припарки, чтобы сбить жар.

– Значит, ты запечатал их не по обычаю нашего народа, – ответил Чингис безразлично. – Скажи, чтобы принесли жаровню, и прижги раны как следует. Это должно помочь.

Кокэчу хорошо знал, что продолжать спор бессмысленно и небезопасно.

– Твоя воля, мой господин, – согласился шаман.

По распоряжению хана Кокэчу, конечно, прижжет раны Джучи каленым железом, хотя теперь колдун твердо верил, что это грубый обычай варваров, практика, недостойная такого ученого человека, каким он теперь считал себя. Шаман скрыл свое недовольство, и Чингис как будто был удовлетворен. Кокэчу заметил, что хан намерен уйти, и заговорил вновь, все еще надеясь понять человека, который повел за собой целый народ.

– Боль будет сильной, господин. Если мальчик проснется, должен ли я что-нибудь передать ему от тебя?

Чингис взглянул на шамана пустыми глазами и вышел, не сказав больше ни слова.

Военачальники собрались в юрте хана. Она была в полтора раза выше и в два раза шире других. Хасар и Хачиун пришли вместе с Тэмуге, хотя тот отвечал только за порядок в улусе и не принимал участия в военных походах. Джелме, Субудай и Чагатай расположились на низких кушетках, расставленных для совета вкруг. Ханская юрта была почти пустой и походила скорее на юрту бедного пастуха, однако простая обстановка никого не удивляла: все знали, что Чингиса мало интересовали богатство и роскошь.

Арслан и его преемник Джебе прибыли позже остальных. На избранника Арслана присутствие сразу такого количества вождей монгольского народа как будто не произвело впечатления. И когда Арслан знаком предложил ему сесть, новичок кивнул всем собравшимся с таким видом, словно имел полное право здесь находиться. Военачальники посмотрели на Джебе без особого интереса, зато Арслана приветствовали радушно, сменив безразличие улыбкой признательности. Все знали, что он останется в родных степях. Арслан уже погрузил вьючные мешки с вещами на трех кобылиц и трех жеребцов и вскоре должен был отправиться в глушь вместе с женой и небольшим стадом.

Светясь от гордости за отца, Джелме счел своим долгом уступить тому свое место. Оба мужчины обменялись взглядами, и хотя они ничего не сказали друг другу, Арслан тоже как будто был тронут проявленным уважением.

Когда в юрту вошел Чингис, мужчины остались сидеть, но все же немного выпрямили спины. Хан расположился на куче седел и одеял напротив входа и велел слуге подать чашу козьего молока. Хотелось хоть немного успокоить желудок.

Дождавшись, пока хан допьет молоко, Арслан начал речь:

– Повелитель, позволь рекомендовать тебе человека, которого ты назвал Стрелой.

Чингис посмотрел на новое лицо, отметив ширину плеч Джебе. Халатбыл раскрыт на голой груди, и красноватая кожа светилась здоровьем и бараньим жиром. Даже сидя у хана в юрте, Джебе, казалось, не терял бдительности и был готов в любой момент вскочить на ноги, если бы это потребовалось. Это был прирожденный воин. Рядом с ним Чингис почувствовал себя стариком.

– Добро пожаловать в мою юрту, Джебе. После того, что о тебе говорил Арслан, ты всегда будешь желанным гостем в моем доме. В ближайшие дни тебя проверят. Не забудь, что своими делами ты должен прославлять его имя.

– Не забуду, повелитель, – ответил Джебе.

Его самоуверенность не вызывала сомнений, и, как только Чингис отвел взгляд, Хасар чуть заметно ухмыльнулся.

Чингис глубоко вздохнул и положил руки на колени. Как и все остальные, хан хорошо знал, что сегодняшняя их встреча перевернет мир, и наслаждался этой тихой минутой, пока военачальники ждали, когда он начнет говорить.

– После того как вы покинули меня, чтобы закончить осаду Яньцзина, я отправил посланцев в далекие земли. Некоторые из них вернулись с дарами и товарами и заключили от моего имени договоры о союзе с правителями дальних стран. На других напали, а некоторые не вернулись вообще.

Хан замолчал, но никто не нарушал тишины. Затаив дыхание, полководцы внимали каждому слову человека, который собирался отправить их на разорение чужих земель, как волков на охоту. Весь улус знал, что приближается война, и быть первыми, кто узнает об этом в подробностях, было приятно.

– Одна группа посланцев побывала в западных странах, что лежат в двух тысячах миль от нас. Вернулся только один. Остальных вырезали, как скот. Сначала я не придал этому большого значения. Еще недавно в наших собственных землях с дозорным отрядом могло расправиться любое племя, встретившееся ему на пути.

Некоторые из собравшихся, те, что были постарше, согласно закивали в ответ, хотя Субудай и Джебе едва ли помнили те времена.

– Вернувшийся посланец поведал мне, что правитель той страны зовется шахом Ала ад-Дином Мухаммедом, – с трудом выговорил Чингис, потом кивнул на Тэмуге. – По совету брата я отправил к шаху посольство из ста воинов. Все были хорошо вооружены, хотя оружие было скорее для устрашения. Они добрались до ближайшего города Отрара и встретились там с его правителем. Ему доставили письма с моим посланием к шаху. – Чингис скорчил лицо при одном воспоминании. – Я ожидал, что он выдаст моих людей или, по крайней мере, скажет, где они. Я называл его «возлюбленным сыном» и вел разговор лишь о торговле и дружбе.

Хан снова уставился на Тэмуге и смотрел на него до тех пор, пока тот не отвел глаза. Ведь не увенчавшуюся успехом идею отправить посольство к шаху подал именно он.

– Городской базар в Отраре – лобное место. Я послал туда трех лазутчиков, чтобы они тайно посмотрели, каким будет прием. – Закипая от гнева, он на миг показал зубы. – В городе стоит двадцатитысячное войско. Моих людей схватили, а письма разорвали на глазах у толпы.

Чингис еще раз одарил Тэмуге недобрым взглядом.

– Даже после этого я стерпел! Этому шаху служит болван, но я думал, что, возможно, он еще одумается и встанет на верный путь. Узнав, что восточнее Отрара есть более крупные города, я послал трех военачальников прямо к самому шаху с требованием, чтобы правителя Отрара связали и выдали мне для наказания, а моих людей отпустили. Но и там меня выставили на посмешище.

Лицо хана побагровело от злости. Военачальники тоже ощутили, как быстро замолотили сердца в их груди.

– Шах Мухаммед прислал мне их головы, – продолжал Чингис, медленно сжимая правую руку в кулак. – Беда произошла не по моей вине, но я молил Отца-небо, чтоб даровал мне сил совершить справедливое возмездие.

Внезапно вдалеке раздался истошный мужской крик, и все как один немедленно вздрогнули и прислушались. Чингис тоже прислушался, потом закивал с удовлетворенным видом.

– Это Джучи. Мой шаман занялся его ранами.

Чингис посмотрел на Чагатая, и вопрос невольно слетел с губ второго ханского сына.

– Он пойдет на войну вместе с нами?

Чингис принял отрешенный вид, но ответил:

– Он убил тигра. И число наших воинов возросло. – Вспомнив о том, как Чагатай преклонил перед братом колено, Чингис сморщил брови. – Он получит назначение, как и ты, если выживет. Он пойдет через горы Алтая на запад и покажет этим пустынножителям, кому они посмели нанести оскорбление.

– А как же Цзинь? – не удержался Хасар. – На юге Китая есть богатейшие города. Они остались нетронутыми.

На это Чингис ничего не ответил. Он по-прежнему мечтал покорить Южный Китай. Вести свой народ на запад было рискованно, а мысль о том, чтобы послать хотя бы одного из полководцев на разорение извечных врагов, соблазняла. Припомнив численность цзиньского войска, Чингис снова скривил гримасу. Одному тумену не справиться с миллионами. Неохотно, но хан все же решил, что Китай пока подождет.

– Они никуда не денутся от нас, мой дорогой брат. Ты еще увидишь их, обещаю.

Хасар поморщился и хотел сказать что-то еще, но Чингис его опередил:

– Подумайте сами, ради чего мы идем на войну и рискуем собственной жизнью? Ради золота и постройки всяких дворцов, которые мы разрушаем? Мне они не нужны. Мужчина должен провести жизнь на войне с момента рождения и до последнего вздоха. – Внимательно оглядев всех присутствующих, хан остановил взгляд на Джебе и Чагатае. – Кто-то скажет вам, что ищет счастья и будто весь смысл жизни и состоит в достижении этой простой цели. Но я скажу вам так. Овцы счастливы, когда жуют траву на пастбищах, сокол счастлив, когда он в небе. Для нас счастье – это мелочь, пустяк ценой в человеческую жизнь. Мы боремся и страдаем, потому что через это мы понимаем, что еще живы. Возможно, Хасар, ты хочешь увидеть покоренные китайские города, но разве могу я оставить без ответа брошенный вызов? Долго ли еще сносить мне плевки ничтожных правителей на мою тень? – Хан говорил все громче, заполняя голосом все пространство вокруг. Снаружи снова донесся крик Джучи, и желтые глаза Чингиса как будто вздрогнули, отразив эхо далекого крика. – Могу ли я оставить смерть своих людей неотомщенной? Никогда в жизни. – Он убедил всех. Он это знал, как всегда. – Когда я уйду, не желаю, чтобы люди сказали: «Посмотри на эти горы богатств, на его города, его дворцы и дорогую одежду». – Чингис ненадолго умолк. Потом продолжил: – Вместо этого хочу, чтобы сказали: «Убедись, что он действительно мертв. Это коварный старик. Он завоевал полмира». – Хан и сам глухо посмеялся над этой мыслью, и все остальные немного расслабились. – Мы здесь не для того, чтобы добывать богатства оружием. Волк не думает о безделушках. У него только одна забота: чтобы стая была сильна и чтобы другой волк не смел перебегать ему дорогу. И хватит об этом. – Обойдя всех взглядом, хан остался доволен. Он поднялся и учтиво обратился к Арслану: – Твои кони готовы, генерал. Я буду думать о тебе. Пусть отдыхают твои кости, пока мы в походе.

– Долгих лет и победы тебе, повелитель, – ответил Арслан.

Когда все поднялись с мест, в ханской юрте сразу стало немного тесно. Чингис, как правитель народа, мог выйти первым, но уступил это право Арслану. За ним последовали остальные, и только Джебе чуть задержался, чтобы напоследок осмотреть ханское жилище. Молодой еще воин приметил все и кивнул сам себе, удовлетворенный отсутствием излишеств. Он понял, что за таким человеком, как хан, можно идти хоть на край света и все, что рассказывал о хане Арслан, подтвердилось. Джебе незаметно для всех улыбнулся. Он родился и вырос в горах, где бывали такие суровые зимы, что отец загонял овец в юрту, чтобы спасти их от холода. Глаза Джебе светились воспоминаниями. Теперь он поведет тумен в битву за своего хана. Если бы только знал Чингис, что выпустил на волю настоящего волка. Джебе вновь довольно кивнул. Он покажет хану, на что способен. Придет время, и все мужчины и женщины его народа будут знать его имя.

Снаружи Арслан в последний раз проверил мешки и лошадей, не позволяя серьезности момента помешать давно заведенной привычке. Чингис наблюдал, как тот досматривает каждый узел и дает наставления трем мальчикам-пастухам, которые будут сопровождать его до места первого ночлега. Никто не нарушил молчания, пока старик не закончил осмотр. Убедившись, что все в порядке, Арслан обнял на прощание Джелме, и все увидели слезы гордости на лице счастливого сына. Наконец старый воин подошел к Чингису.

– Я был рядом с тобой с самого начала, мой господин, – сказал Арслан. – Если б только я был моложе, я скакал бы с тобой до конца.

– Знаю, Арслан, – ответил Чингис. Он показал рукой на улус, что широко раскинулся по берегам Орхона. – Без тебя ничего этого не было бы. Я буду чтить твое имя всегда.

Арслан никогда не любил телесных контактов с другими людьми, но все же крепко пожал руку Чингиса. Простившись, он сел в седло, и жена взглянула снизу на мужа, гордая оттого, что такие великие люди уважили Арслана своим присутствием.

– Счастливого пути, мой старый друг, – крикнул ему вслед Чингис, когда Арслан прищелкнул языком и лошади тронулись в путь. А пастухи, размахивая хлыстами, погнали животных за их хозяином.

Вдали по-прежнему слышался крик ханского сына, и казалось, его истошному воплю не будет конца.

Приводить в движение и управлять таким множеством людей и скота – непростая задача. Сто тысяч воинов, четверть миллиона лошадей да еще полмиллиона овец, коз, яков, верблюдов, быков. Животных было так много, что пастись в одном месте они могли не дольше месяца, и потому нужда заставляла искать новые пастбища.

Морозным утром, когда на востоке едва забрезжил рассвет, Чингис скакал вдоль длинной вереницы повозок с женщинами и детьми. От холода они жались друг к другу, и хан, как заботливый отец, старался не упустить из виду ни одной мелочи. Колонна, окруженная со всех сторон стадами скота, растянулась на многие мили. К голосам животных Чингис привык с детства и почти не замечал несмолкаемого блеяния коз и овец. Его военачальники были готовы к войне; сыновья – тоже. Оставалось только узнать, будут ли готовы мусульманские народы сойтись с ними на поле брани. Своим высокомерием они заслужили беспощадного истребления.

Несмотря на страшные раны, Джучи выжил. Чингис поручил Чагатаю командование войском из десяти тысяч воинов и теперь едва ли мог бы наделить старшего сына меньшими полномочиями, особенно после его победы над лютым зверем. Об их поединке люди говорили до сих пор. Но прежде чем Джучи сможет командовать войском, пройдут месяцы. А до того времени он будет кочевать вместе с женщинами и детьми, окруженный заботами слуг до полного выздоровления.

Посреди суеты собиравшихся в дорогу людей Чингис проезжал мимо юрты своей второй жены Чахэ, тангутской принцессы. Ее отец, правитель царства Си Ся, почти десять лет оставался верным вассалом монголов, платя им дань шелком и древесиной ценных пород. Чингис тихо выругался, вспомнив о том, что не распорядился о том, чтобы дань отправили по пути следования монголов на запад. Полностью полагаться на то, что правитель тангутов сохранит ему верность, Чингис не мог. Распоряжение об этом следовало отдать Тэмуге, прежде чем колонна двинется в путь. Чахэ, закутанная в меха, вместе с тремя своими детьми сидела в телеге. Завидев отца, их с Чахэ старшая дочь улыбнулась и поклонилась.

Не останавливаясь, хан продолжил поиски повозок Бортэ и своей матери Оэлун. Они никогда не расставались, потому и теперь должны были быть где-то вместе. Чингис в этом не сомневался и недовольно поморщил лоб.

По пути хану встретились двое мужчин, варивших козлиное мясо на маленьком костерке. Рядом стояла высокая стопка пресных лепешек, готовых отправиться вместе с мясом в далекий путь. Увидев самого хана, один из мужчин предложил ему голову козла на большом деревянном блюде, тыча пальцем на вареные белки глаз. Чингис покачал головой, и мужчина низко поклонился в ответ. Хан продолжил свой путь, а воин один глаз бросил высоко в воздух для Отца-неба, а другой отправил себе в рот и принялся с удовольствием жевать лакомство. Глядя на эту сцену, Чингис улыбнулся. Люди не забывали обычаев старины, награбленные богатства еще не извратили их души. Хан вспомнил о новых дорожных станциях, что протянулись длинными линиями на восток и на юг и были укомплектованы воинами-калеками да престарелыми. Меняя коней в любом из этих пунктов, гонцы могли теперь преодолевать большие расстояния гораздо быстрее, чем прежде. Монголы далеко ушли от тех полуголодных, раздираемых междоусобицами племен, которых Чингис знал ребенком, и все же мало изменились с тех пор.

Проскакав больше мили из начала колонны, Чингис наконец спешился. Среди повозок и скота он увидел сестру Тэму-лун, которая много лет назад, когда Чингиса изгнали из племени, была всего лишь грудным дитем. С тех пор она выросла и стала красавицей, а потом вышла замуж за воина-олхунута. Чингис видел его только на свадьбе сестры, но юноша показался ему крепким, да и Тэмулун радовалась своему браку.

Пока Чингис поправлял сбрую лошади, Тэмулун давала указания служанкам-китаянкам собирать последние вещи. Юрту разобрали и уложили на телеги еще засветло, и теперь от нее осталось лишь темное круглое пятно на траве. Заметив Чингиса, Тэмулун улыбнулась, подошла к нему и взяла в руку поводья.

– Не волнуйся, братец, мы уже готовы. Правда, никак не могу найти мой любимый железный горшок. Наверняка его засунули в самый низ и завалили другими вещами.

Сестра говорила спокойно, хотя ее глаза задавали вопрос. Хан почти не виделся с ней после свадьбы, и теперь, когда все собирались на войну, его появление вызывало тревогу.

– Теперь уже скоро, – ответил Чингис, ненадолго забыв о заботах.

Он любил Тэмулун, хотя в некоторых отношениях она навсегда осталась для него ребенком. Сестра не помнила о тех первых зимах изгнания, когда ее братья и мать прятались от врагов и голодали.

– Все ли в порядке с мужем? – спросила она. – Я не видела Палчука три дня.

– Не знаю, – ответил Чингис. – Он в войске Джебе. Я решил поручить ему командование тысячей и велел дать золотую пайцзу.

– Ты хороший брат, Чингис. Он очень обрадуется, – захлопала в ладоши повеселевшая Тэмулун, тут же решив сообщить мужу добрую весть. Однако, чуть-чуть подумав, она немного расстроилась. Легкая тень скользнула по ее лицу. – Ты считаешь, что он достоин этого назначения, или сделал это только ради меня?

Перемена в настроении сестры застигла Чингиса врасплох.

– Ради тебя, сестра. Разве мне не следует продвигать свою родню? Могу ли я позволить, чтобы муж единственной сестры имел низкий чин?

Но ответ Чингиса не успокоил сестру. Взволнованное выражение не изменилось. Подобные вещи были выше понимания ее брата, как он ни старался понять.

– Он не откажется, Тэмулун, – сказал Чингис.

– Я знаю! – ответила она. – Но его будет беспокоить, что он получил повышение с твоей помощью.

– Ну и что? – недоумевал Чингис.

Тэмулун на мгновение подняла глаза на смущенного брата.

– Но ведь он будет думать, что не заслужил нового звания.

– Тогда пусть докажет, что он его достоин, – ответил Чингис, пожимая плечами. – Пайцзу всегда можно забрать назад.

Сестра снова посмотрела на брата, но уже твердым взглядом.

– Ты не сделаешь этого. Уж лучше не повышать его вовсе, чем возвысить, чтобы потом разжаловать, когда вздумается.

– Я скажу Джебе, чтобы назначение шло от него, – вздохнул Чингис. – Он как раз принимает командование над туменом Арслана. Это не покажется странным, если только твой драгоценный муженек не дурак.

– Ты хороший человек, Чингис, – ответила Тэмулун.

Чингис огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не слышит.

– Держи это в тайне, женщина! – С усмешкой на лице хан вскочил на лошадь и взял в руки поводья. – Оставь свой горшок здесь, раз не можешь его найти, – велел он напоследок. – Пора двигаться в путь.

Хан возвращался в начало колонны, и беспокойство, побудившее его проверить готовность людей к походу, постепенно исчезло. Чингис кивнул своим военачальникам, заметив и на их лицах выражение простой человеческой радости. Их народ сейчас снова тронется в путь, и каждый день будет открывать для них новый горизонт. И не было ничего лучше, чем чувство свободы, когда весь мир расстилается перед тобой. Присоединившись к братьям и темникам, Чингис громко затрубил в рог сигнал к началу движения и пустил свою лошадь рысью. Народ медленно последовал за своим ханом.

Глава 7

На высоких перевалах шел снег. Алтайские горы лежали так далеко, что мало кто из монголов бывал там. Лишь тюрки, уйгуры и урянхаи знали их хорошо, да и то старались обходить стороной эти места, непригодные для хорошей охоты и грозящие смертельными опасностями зимой.

Хотя конные воины могли бы перейти хребет всего за один день, тяжело груженные телеги, созданные для езды по степям, с трудом продвигались по глубокому снегу и плохо подходили для козьих троп. Новые колеса со спицами, привезенные Субудаем, обеспечивали более легкий ход по сравнению со сплошными дисками, которые легко бились и требовали замены, но такими колесами оборудовали только несколько повозок, и движение было медленным. Почти каждый день ставил новые препятствия на их пути. Иногда горные склоны были столь крутыми, что телеги приходилось спускать на веревках. Высоко в горах воздух делался разреженным, и было трудно дышать. Люди и животные быстро выбивались из сил, и тогда все были рады пройти хотя бы пять миль за один день. За каждой вершиной лежала узкая, извивающаяся долина, а за ней начинался новый крутой подъем через перевал. Хребет казался бесконечным. Обдуваемые всеми ветрами женщины и дети зябко кутались в меха. Когда останавливались на ночлег, желание поставить юрты еще до заката быстро пропадало, так как окоченевшие от холода пальцы не слушались. И почти все проводили каждую ночь под телегами, укрытыми одеялами и окруженными козами и овцами, которых привязывали к колесам. Чтобы прокормиться, приходилось резать коз, и некогда тучные стада постепенно сокращались.

На тридцатый день пути Чингис объявил привал значительно раньше обычного. Облака опустились так низко, что соседние вершины почти скрылись из виду. Пошел снег, и люди разбили временный лагерь с подветренной стороны широкого утеса, исчезавшего в белом тумане над головой. Здесь, по крайней мере, они могли найти хоть какую-то защиту от колючего ветра, и Чингис предпочел остановиться, вместо того чтобы вести людей в сгущавшихся сумерках через стоявший на их пути высокий хребет. Перейти его до заката все равно не успели бы. Чингис отправил отряд молодых воинов, которые должны были отыскать наиболее удобный путь на сто миль вперед, а также докладывать ему обо всем, что увидят. По этим горам проходила граница известного ему мира, и, наблюдая за тем, как слуги режут козленка, Чингис попытался представить себе мусульманские города. Как они выглядят? Похожи ли на каменные твердыни Китая? Еще раньше Чингис выслал шпионов в города мусульман, чтобы собрать нужные сведения об их богатствах, укреплениях и боевой силе. В предстоящей кампании пригодится все. И первые шпионы уже возвращались, уставшие и голодные. Общая картина начала складываться в его голове, хотя не хватало еще многих деталей.

Братья сидели возле хана в его юрте, установленной на большой телеге и возвышавшейся над макушками всех остальных. Вглядываясь в белоснежную мглу, Чингис видел разбросанные тут и там юрты, похожие на рассыпанные серые скорлупки с уходящими в небо струйками дыма. Места здесь были холодные и неприветливые, и все же Чингис не отчаивался. Его людям не нужны города. Жизнь племен, с ее родовой враждой и дружбой, семейными праздниками и свадьбами, бурлила вокруг него. И чтобы жить, его народу не требовалось оседать на земле. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Дуя на руки и потирая их друг о дружку, Чингис наблюдал за тем, как слуги-китайцы сделали разрез на груди козленка, а затем, сунув руку тому под ребра, пережали главную артерию возле сердца. Козленок перестал брыкаться, и слуги принялись со знанием дела свежевать тушку. Каждая ее часть найдет применение, а шкура укроет малышей хана от зимнего холода. Слуги опорожнили желудок козленка, вытряхнув на землю комок полупереваренной травы. Мясо собирались запечь в этом кожистом мешке на углях. Так было быстрее, чем варить его, как обычно поступали монголы. Мясо будет жестким, но в такой холод важно было съесть его быстро и восстановить силы. Подумав об этом, Чингис нащупал осколок зуба, сломанного в пьяной свалке, которой закончилась гонка в лагерь Джелме, и поморщился. Зуб все время болел, и Чингис подумывал просить Кокэчу удалить корень. Правда, такая перспектива не доставляла особой радости.

– На костре мясо скоро будет готово, – объявил Чингис братьям.

– Недостаточно скоро для меня, – сказал Хасар. – Я с рассвета ничего не ел.

Повсюду на перевале готовились тысячи горячих обедов. Сами животные получали всего по пучку сушеной травы и голодали, однако в этом им трудно было помочь. Но даже несмолкаемое блеяние скота не могло заглушить смех и болтовню людей, и, невзирая на холод, в их голосах звучало довольство. Они шли на войну и ко всему относились легко.

Вдалеке послышались дружные, веселые возгласы, и братья уставились на Хачиуна, который обычно знал обо всем, что происходит в лагере. Под их пристальными взглядами он просто пожал плечами.

– Яо Шу обучает молодежь, – ответил он.

Тэмуге неодобрительно фыркнул, но Хачиун не обратил на него внимания. Ни для кого не являлось секретом, что Тэмуге недолюбливает буддистского монаха, которого братья привезли из Китая. Яо Шу всегда был вежлив и обходителен, но все же умудрился поссориться с шаманом Кокэчу, верным последователем которого был Тэмуге. Быть может, в силу этих-то обстоятельств Тэмуге и посматривал на монаха с таким раздражением, особенно когда тот проповедовал воинственному народу свое учение о безволии. Чингис игнорировал возражения Тэмуге, лишь с завистью поглядывая на монаха. Тот, пользуясь только руками да парой ног, дрался лучше, чем большинство мужчин, вооруженных мечом.

Раздался еще один дружный возглас. На этот раз он был громче, словно посмотреть на урок монаха собралось больше мужчин. Пока женщины готовили пищу, мужчины, покончив с юртами, естественно, проводили время в борьбе и тренировках. На высоких перевалах это занятие часто бывало единственным способом согреться.

Хасар поднялся и наклонился к Чингису.

– Если мясо будет готово еще не скоро, я пойду посмотрю, брат. Рядом с этим Яо Шу наши борцы кажутся медлительными и неуклюжими.

Кивнув, Чингис заметил недовольную гримасу Тэмуге. Потом выглянул наружу, поглядел на висящий над углями желудок козленка и жадно принюхался.

Хачиун догадался, что брат искал предлог, чтобы тоже посмотреть тренировку монаха, и незаметно улыбнулся.

– Наверно, Чагатай тоже там, братец. Они с Угэдэем проводят много времени с Яо Шу.

Этого было достаточно.

– Амы все пойдем, – объявил Чингис, и лицо его просветлело.

Прежде чем Тэмуге успел возразить, хан вышел на холодный ветер. Остальные последовали за ним, хотя Тэмуге обернулся на мясо и с сожалением облизал губы.

Яо Шу как будто не чувствовал холода и обнажил грудь. Зайдя сзади, Чагатай заставил его развернуться. Снег еще шел, и белые хлопья падали и ложились на плечи монаха. Яо Шу дышал легко, тогда как Чагатай уже запыхался и получил несколько синяков. Ожидая внезапного удара, он не сводил глаз с палки монаха. Буддист презирал мечи и кинжалы, но при этом искусно применял палку, словно они были созданы друг для друга. Монах уже нанес Чагатаю пару ударов по ребрам и левой ноге, и теперь они сильно болели. Сам Чагатай не сумел пока нанести ни одного удара противнику, и скопившаяся злоба выходила наружу.

Вокруг быстро собиралась толпа зрителей. Заняться мужчинам было нечем, а поглазеть на поединки борцов всегда любопытно. В узком ущелье могло поместиться лишь несколько сотен человек, они пихались и затевали мелкие стычки, пытаясь уступить борцам достаточно места для поединка. Чагатай почувствовал движение толпы, а потом заметил отца и дядей, пробиравшихся сквозь ряды зрителей, которые расступались перед ними и пятились назад, стараясь не толкать хана и полководцев. Сжав зубы, Чагатай решился нанести хотя бы один, но хороший удар, пока видит отец.

Сказано – сделано. И Чагатай бросился вперед, нанося короткий, рубящий удар палкой. Если бы Яо Шу остался на месте, палка треснула бы ему прямо по голове, но монах нырнул под удар, резко стукнул нижним концом трости Чагатая под ребра и шагнул в сторону.

Удар не был сильным, но Чагатай побагровел от злобы. Яо Шу покачал головой.

– Сохраняй спокойствие, – шепнул монах.

Горячность была главной ошибкой юноши на тренировках. Он имел и чувство равновесия, и отменную реакцию, но всякий раз его подводил вспыльчивый характер. Уже не одну неделю Яо Шу пытался научить Чагатая вести бой максимально хладнокровно, оставляя и гнев, и страх в стороне. Две эти крайности, казалось, навсегда срослись в юном воине, и Яо Шу смирился с невысокими результатами ученика.

Чагатай развернулся, сделав пару шагов назад, и как будто был готов начать новую атаку. Но Яо Шу быстро отклонился, легко блокировал палку Чагатая снизу да еще ударил его в щеку кулаком левой руки. Как и много раз прежде, глаза юноши вспыхнули, переполняясь злостью. Чагатай атаковал снова и снова, по ущелью разносился стук и треск палок, следом за ним летело эхо восторженных мужских голосов, но всякий раз удары юноши отражались, не достигая цели. Его руки и плечи уже горели от напряжения, и, когда Чагатай попытался отскочить в сторону, монах подножкой отправил его на землю.

В пылу схватки борцы покинули открытое пространство и оказались на площадке между двумя юртами. Яо Шу хотел было поговорить с Чагатаем, но почувствовал, что кто-то стоит за спиной, и резко повернулся, не теряя бдительности.

Это был Хачиун. Яо Шу быстро поклонился брату хана, одновременно прислушиваясь к шагам приближавшегося к нему сзади Чагатая. Хачиун склонился пониже к монаху, хотя шумная толпа вряд ли могла услышать что-нибудь из их разговора.

– Может, уступишь ему, монах? – тихо попросил Хачиун. – Тут его отец и воины, которыми мальчик будет командовать.

Яо Шу поднял глаза и тупо уставился на монгола. Монаха с детства обучали владеть своим телом. Сама идея позволить ударить себя хвастливому мальчишке, каким был Чагатай, казалась нелепой. Быть может, кому-то другому, кто был бы скромнее и не стал бы трепаться о своем подвиге на протяжении месяцев, Яо Шу и позволил бы это сделать. Но только не избалованному ханскому сыну. И монах покачал головой.

Хачиун хотел продолжить речь, но Чагатай воспользовался моментом и отчаянно напал на монаха сзади. Хачиун раздраженно сжал зубы, наблюдая за тем, как Яо Шу несколькими легкими шагами, почти паря над землей, ушел от нападения. Он никогда не терял равновесия, и Хачиун понял, что сегодня у Чагатая не будет шанса даже коснуться монаха. На глазах у Хачиуна Яо Шу блокировал еще два удара и затем сам перешел в наступление, действуя жестче и стремительнее, чем прежде. Таким был его ответ Хачиуну.

Как ухнул Чагатай, когда палка выбила воздух из его легких, услышали все. Не успел он прийти в себя, а Яо Шу нанес ему новый удар по правой руке. От боли пальцы юноши разжались, и он выронил палку. Не останавливаясь, монах просунул трость Чагатаю между ног. В результате Чагатай споткнулся и кубарем полетел на замерзшую землю. Толпа молчала, когда Яо Шу поклонился оторопевшему ученику. Все ожидали, что он ответит монаху таким же поклоном, но вместо этого краснощекий юноша поднялся и быстро скрылся из виду, даже не обернувшись.

Яо Шу выдержал паузу дольше, чем требовалось, показав недовольство тем, что мальчишка проигнорировал его. По привычке монах обсуждал с молодыми воинами каждый бой, объясняя их ошибки и указывая на их успехи. За пять лет, проведенные вместе с монголами, он подготовил Чингису много хороших бойцов и руководил школой для двадцати самых перспективных. Чагатай не входил в их число, но Яо Шу достаточно хорошо узнал мир и понимал, что разрешение ханскому сыну остаться пойдет по высокой цене. Сегодня она оказалась для него слишком высокой, и монах прошел мимо Хачиуна, даже не удостоив его своим вниманием.

Многоликая толпа смотрела на хана в ожидании его реакции на грубость сына, но хан лишь одарил их холодным взглядом. Посмотрев вслед удаляющемуся монаху, Чингис повернулся к Тэмуге и Хасару.

– Думаю, мясо уже готово, – сказал он братьям.

Тэмуге на мгновение улыбнулся, хотя в этот момент он радовался не горячей пище. Своей наивностью монах нажил себе врагов в лице могущественных людей. Быть может, они научат его покорности. День прошел даже удачнее, чем Тэмуге мог ожидать.

Хотя Яо Шу был небольшого роста, но и ему пришлось низко склониться, чтобы пройти в юрту второй жены хана. Войдя внутрь, монах поклонился Чахэ, как и приличествовало простолюдину при встрече с тангутской принцессой. Вообще-то звания и чины монах ни во что не ставил, но все же восхищался тому положению, какое заняла эта женщина в монгольском обществе. Несмотря на обычаи новой родины, столь чуждые дворцовому этикету, принцесса выжила, и Яо Шу симпатизировал ей.

Хо Са пришел раньше и уже сидел, попивая маленькими глотками присланный отцом принцессы чай. Поприветствовав кивком Хо Са, Яо Шу принял из рук Чахэ крошечную чашечку горячего напитка и уселся сам. Яо Шу подозревал, что Хачиуну скоро будет точно известно, сколько раз Чахэ встречалась с ними, и монах даже предполагал, что снаружи их подслушивают шпионы ханского брата. От этой мысли чай показался кислым, и Яо Шу слегка поморщился. Этот мир был для него чужим. Придя сюда, чтобы проповедовать миролюбивое учение Будды, монах пока не знал, правильно ли он поступил. Монголы казались странным народом. Они как будто с интересом внимали всему, что Яо Шу говорил им, особенно если он излагал свои уроки в виде историй. Монах щедро учил их той мудрости, которую сам познал еще в детстве. Однако, заслышав призыв боевых рогов, монголы стряхивали с себя эти знания и шли убивать. Поступки этих людей были выше его понимания, но монах принял путь, уготованный ему судьбой. Сделав новый глоточек горячего чая, Яо Шу подумал вдруг о Чахэ. Приняла ли и она выпавшую ей долю?

Яо Шу долго молчал, а Чахэ и Хо Са обсуждали тем временем условия службы солдат-китайцев в туменах Чингиса. Примерно восемь тысяч человек проживали некогда в китайских городах, а кое-кто из них даже служил в армии цзиньского императора. Еще столько же были родом из тюркских племен, что кочевали севернее монгольских. Китайские рекруты не оказывали большого влияния, но Чахэ добилась, чтобы хану и всем его приближенным прислуживали ее люди. Через них она была осведомлена о том, что происходит в лагере, не хуже самого Хачиуна.

Монах любовался утонченностью этой женщины, пока та обещала Хо Са поговорить с мужем о похоронных обрядах для китайских солдат. Яо Шу допивал остатки чая, смакуя его горьковатый привкус и наслаждаясь журчанием родной речи. Яо Шу ее не хватало, вне всяких сомнений. Погруженный в раздумья, он внезапно услышал свое имя и вернулся к действительности.

– …может, Яо Шу нам расскажет, – сказала Чахэ. – Он видится с сыновьями мужа не меньше других.

Поняв, что не слышал вопроса, Яо Шу, чтобы скрыть замешательство, протянул опустевшую чашку за новой порцией чая.

– Что вы хотите узнать? – спросил он.

– Вы не слушаете нас, мой друг, – вздохнула Чахэ. – Я спросила, когда Джучи будет в состоянии принять командование войском.

– Возможно, в следующее новолуние, – немедленно ответил Яо Шу. – Раны еще не зажили, а на ногах и на руке навсегда останутся шрамы от раскаленного железа. Придется восстанавливать мышцы на этих участках. Я могу с ним поработать. Он хотя бы слушает в отличие от своего глупого брата.

Чахэ и Хо Са слегка напряглись. Прислугу отправили с поручениями, но и стены имели уши.

– Я видел твое занятие сегодня, – сказал Хо Са и ненадолго замялся, осознавая щекотливость положения. – Что тебе сказал генерал Хачиун?

Яо Шу поднял глаза, недовольный тем, что Хо Са заговорил почти шепотом.

– Это не настолько важно, Хо Са, чтобы обсуждать это здесь. Лучше я промолчу. Я всегда говорю, что думаю, – печально произнес монах. – Я и сам был когда-то глупым пятнадцатилетним юнцом. Может быть, из Чагатая еще вырастет сильный мужчина. Не знаю. Но пока что это только взбалмошный и злобный мальчишка.

Странно было слышать такую исповедь от монаха, обычно довольно сдержанного в высказываниях, и Хо Са вздрогнул от неожиданности.

– Этот «злобный мальчишка» может однажды возглавить монголов, – прошептала Чахэ.

Яо Шу даже фыркнул в свой чай.

– Мне иногда кажется, что я слишком долго живу среди этих племен. Мне безразлично, кто из них унаследует бунчук своего отца, даже если их новые враги одержат верх в этой войне.

– Здесь у тебя есть друзья, Яо Шу, – напомнил Хо Са. – Почему тебе безразлична наша судьба?

Монах задумчиво нахмурил лоб.

– Когда-то я считал, что смогу быть голосом разума среди этих людей. Смогу повлиять на хана и его братьев, – с горечью произнес Яо Шу. – Самоуверенность молодости. Я думал тогда, что вселю мир в ожесточенные сердца его сыновей. – Щеки монаха немного порозовели. – Но вместо этого я, возможно, еще увижу, как Чагатай возглавит народ своего отца и поведет племена на войну еще более кровавую и разрушительную, чем велась до сих пор.

– Ты и сам сказал, что он еще мальчишка, – тихо сказала Чахэ, растроганная переживаниями монаха. – Он будет учиться. А может, племена возглавит Джучи.

Голос принцессы смягчил лицо монаха. Он протянул руку и легонько погладил Чахэ по плечу.

– Сегодня был трудный день, принцесса. Забудьте, что я сказал. Завтра я буду другим человеком, без прошлого и с неизвестностью впереди, как всегда. Простите, что пришел с плохим настроением. – Монах слегка скривил рот. – Порой мне кажется, что я плохой буддист, но я не смог бы жить где-то еще.

Чахэ улыбнулась, кивая Яо Шу. А погруженный в раздумья Хо Са снова налил себе чаю. Когда Хо Са наконец заговорил, его голос был очень тихим, и едва можно было разобрать слова.

– Если Чингис падет на войне, ханом станет Хачиун. У него тоже есть дети, и все мы станем как листья на ветру.

Чахэ вздернула голову и прислушалась. В свете масляной лампы принцесса была прекрасна, и Хо Са вновь подумалось, что хан счастливый человек, раз обладает такой женщиной, как она.

– Если муж назначит своим преемником кого-то из сыновей, Хачиун наверняка будет считаться с его решением.

– Если вы подтолкнете его к этому, он назовет Чагатая, – заметил Хо Са. – Ни для кого не секрет, что хан недолюбливает Джучи, а Угэдэй и Толуй еще слишком молоды. – Хо Са сделал паузу, подозревая, что Чингису вряд ли понравилось бы, что посторонние мужчины обсуждают с его женой такой личный вопрос. Но любопытство взяло верх. – Вы говорили с ханом об этом?

– Пока нет, – ответила Чахэ. – Но вы правы. Я не хочу, чтобы власть унаследовали сыновья Хачиуна. Что было бы со мной в таком случае? Еще не так давно племена изгоняли родню покойного хана.

– Чингису это известно лучше, чем кому-либо, – сказал Хо Са. – Ему не хотелось бы, чтобы вы страдали, как страдала его мать.

Принцесса кивнула. Было так приятно поговорить открыто на родном языке, совсем не похожем на монгольскую речь с ее гортанными и придыхательными звуками. Чахэ поняла, что скорее предпочла бы вернуться к отцу, чем видеть Чагатая у власти, но Хо Са говорил правду. Хачиун имел своих жен и детей. Будут ли они обходиться с ней так же хорошо, как сейчас, если ее муж погибнет? Возможно, Хачиун будет уважать ее или даже отправит домой в Си Ся. Хотя для Хачиуна было бы безопаснее истребить жен и сыновей прежнего хана сразу после его смерти, дабы упредить возможность организации заговоров. И Чахэ, взволнованная столь мрачными мыслями, прикусила губу. Чингис не допустит Джучи. В этом она не сомневалась. Юноша не вставал с постели уже больше месяца, а ведь тот, кто хотел бы править народом, должен чаще показываться на людях, чтобы его не забыли. Но и про Чагатая принцесса знала лишь то, что это тоже не лучший выбор. Она была уверена: ее детям при нем долго не протянуть. И тогда она подумала, что могла бы использовать все свое очарование, чтобы склонить Чагатая на свою сторону.

– Я подумаю над этим, – заявила она друзьям. – Мы найдем правильный выход.

На улице стонал и завывал ветер, проносясь между телегами и монгольскими юртами. Позволив мужчинам откланяться и идти спать, Чахэ попрощалась, и оба заметили печаль в ее голосе.

Выйдя на ветер и снег, Яо Шу съежился от холода и укутался потеплее. Однако его беспокоил не только холод, к которому монах привык за столько лет жизни среди кочевников.

Время от времени Яо Шу чувствовал, что совершил ошибку, придя к коневодам степей. Он любил этих людей за их детскую непосредственность и глубокое убеждение в возможности подстроить мир под себя. Хан монголов поражал Яо Шу умением завоевывать души людей и способностью вести за собой племена. Но старания монаха найти среди этих кочевников тех, кто готов был внять слову Будды, не увенчались успехом. Только маленький Толуй, казалось, принимал его учение, да и то потому лишь, что был еще слишком юн. Его брат Чагатай беззастенчиво осмеивал всякую философию, отрицавшую грубое насилие и беспощадное истребление врагов, тогда как Джучи слушал монаха без особого интереса, не позволяя словам и идеям западать в душу.

Яо Шу шел в глубокой задумчивости по заснеженным тропам лагеря. Но даже теперь он сохранял бдительность и, едва завидев зловещие тени, понял, что попал в западню. Тени надвигались на него со всех сторон. Монах досадно вздохнул. Лишь один глупый мальчишка мог подослать их напасть на него в эту ночь. Отправляясь к Чахэ, Яо Шу даже не захватил свою трость, полагая, что находится в безопасности.

И все-таки он был далеко не ребенок, чтобы позволить этим дуракам застигнуть его врасплох. Готовясь отразить нападение, Яо Шу подумал о том, велел ли Чагатай своим людям убить его или только сломать пару ребер? Хотя это и не имело значения: его ответ был бы одинаков и в том и в другом случае. Вместе с кружащимся снежным вихрем монах юркнул в просвет между юртами и первым налетел на мелькнувшую впереди темную фигуру. Человек оказался слишком медлительным, и монах свалил его одним ударом в челюсть. Яо Шу не собирался никого убивать, но, услышав, как на шум потасовки отозвались голоса остальных нападавших, понял, что их было много. Глухой топот шагов слышался со всех сторон, и Яо Шу сосредоточился, пытаясь совладать с гневом в груди. Маловероятно, чтобы он знал нападавших, вряд ли и они знали его. Монах почему-то снова подумал, что время, проведенное среди этих племен, слегка изменило его. Будда словно покровительствовал им, глядя на все сквозь пальцы. Яо Шу думал об этом, подбираясь к другой тени. Холод, по крайней мере, больше не ощущался.

– Куда он делся? – прошипел кто-то всего в шаге от него.

Яо Шу внезапно возник за спиной говорившего и опрокинул его на землю, прежде чем тот смог оказать сопротивление, затем скользнул вперед. Испуганный крик упавшего человека отразился эхом от высоких утесов, и Яо Шу услышал быстрое приближение еще нескольких мужчин.

Первого из них он встретил мощным ударом по ребрам, почувствовав, как они хрустнули под краем его ладони, затем быстро отскочил назад. Заметив какое-то движение, монах инстинктивно увернулся, но из-за снега не увидел еще двоих воинов, один из которых резко обхватил Яо Шу за талию и швырнул на твердую землю.

Яо Шу пнул ногой, но уткнулся во что-то твердое, больно ударив стопу. Монах поднялся и окинул взглядом неприветливые лица окружавших его людей. Ему было досадно узнать среди них троих юношей из своего же учебного класса. Но эти хотя бы отводили глаза. Остальных, что держали тяжелые палки, монах не знал.

– Теперь ты попался, монах, – сказал чей-то низкий голос.

Яо Шу приготовился, чуть присев на полусогнутых ногах, чтобы лучше держать равновесие. Он понимал, что со всеми ему не справиться, но снова был готов преподать урок.

Восемь человек набросились на него со всех сторон, и Яо Шу уже почти прошмыгнул между двумя из них и едва не выбрался на свободу, когда, к несчастью, кто-то схватил его за платье. Почувствовав, как чьи-то пальцы скользнули по голой коже его головы, монах резко дернул головой назад и с разворота ударил нападавшего ногой по коленям. Хватаясь за разбитые колени, человек с криком грохнулся в снег, но к этому времени монах получил множество сильных ударов палками и потерял ориентацию. Яо Шу еще пытался отбиваться ногами, кулаками и головой, но его сбили с ног. Тяжелые палки поднимались и опускались на него с безжалостной яростью. Монах не издал ни звука, даже когда кто-то наступил ему на правую ногу, раздробив мелкие кости ступни.

Перед тем как Яо Шу лишился сознания, он как будто услышал голос Хачиуна и понял, что нападавшие оставили его и растворились за белой завесой снега. Монах лежал на земле, а в голове, точно вихрь белых снежинок, кружились слова его собственных учителей. Они когда-то говорили ему, что держать в себе гнев – все равно что хвататься за раскаленный уголь, только сам обожжешься. Но когда сильные руки подняли монаха с земли, он лишь крепче держался за свой уголек и чувствовал только тепло.

Глава 8

Когда Хачиун вошел в юрту, предназначенную для ухода за ранеными, Яо Шу поднял глаза. Днем больных мужчин и женщин, хорошенько укутанных мехами, везли на телегах. Всегда находился кто-то, кому следовало проколоть нарыв или перевязать рану. Троих человек из тех, что лежали вместе с монахом, он знал. Это были те юноши, которых Яо Шу ранил сам. Монах не разговаривал с ними. Его молчание как будто смущало их, и они отводили глаза.

Добродушно поприветствовав Джучи, Хачиун присел на краешек его постели. Полководец был рад перекинуться с ним парой слов. Во время беседы Хачиун восхищенно поглаживал жесткие складки и сплющенную морду тигровой шкуры, что лежала в ногах у Джучи. И Яо Шу заметил, что двое мужчин были друзьями. Субудай тоже приходил каждый день на рассвете, и Джучи, несмотря на уединение, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в лагере. Наблюдая с некоторым любопытством за разговором дяди с племянником, Яо Шу пощупал повязку на разбитой ноге и слегка вздрогнул.

Закончив беседу с Джучи, Хачиун повернулся к монаху. Полководец явно не находил нужных слов, чтобы начать разговор. Хачиун знал не хуже других, что подстроить нападение на монаха мог лишь Чагатай, но так же хорошо понимал, что это недоказуемо. Чагатай горделиво расхаживал по лагерю, и многие воины смотрели на юношу, выражая ему поддержку и одобрение. В отмщении эти люди не видели ничего дурного, и Хачиун догадывался, что думает об этом происшествии Чингис. Хан не стал бы считаться с мнением других, а если бы такое случилось, то не лишился бы сна и покоя. Лагерь – это суровый мир, и Хачиун думал, как бы объяснить это монаху получше.

– Кокэчу говорит, что через несколько недель начнешь ходить, – наконец сказал Хачиун.

– Со мной все будет в порядке, генерал. Наше тело – это животное. На мне все заживет как на собаке, – пожал плечами Яо Шу.

– Мне ничего не известно о тех людях, которые напали на тебя, – солгал Хачиун. Яо Шу машинально перевел взгляд на тех троих, что лежали рядом. – Драки в лагере случаются постоянно, – добавил Хачиун, разведя руками.

Яо Шу смотрел на него спокойно, лишь удивляясь тому, что брат хана, похоже, чувствует себя виноватым. Ведь он не принимал в этом никакого участия и мог ли отвечать за Чагатая? Вряд ли. И более того, если бы не появление Хачиуна, монаха могли бы покалечить куда серьезнее. Нападавшие разбежались по своим юртам, унеся с собой раненых. Яо Шу почти не сомневался, что Хачиун мог бы назвать всех их поименно, если бы захотел, и, возможно, даже упомянул бы их родню. Но какое это имело значение? Монголы свято чтили законы мести, а Яо Шу не держал зла на юных глупцов, действующих по указке. Однако монах все же принес себе клятву преподать Чагатаю новый урок, когда придет время.

Монаху было досадно, что его убеждения отошли на второй план, уступив место столь низменному желанию, но он не мог ничего с этим поделать и с нетерпением ждал, когда представится случай. Яо Шу почти не общался с людьми Чагатая, но и они поправлялись, и в скором времени Джучи должен был остаться единственным соседом монаха по больничной юрте. Возможно, в лице Чагатая Яо Шу нажил себе врага, но он видел поединок с тигром. И, глядя на огромную полосатую шкуру на постели Джучи, монах не сомневался, что приобрел еще и союзника. Яо Шу казалось, что тангутская принцесса тоже обрадуется, когда узнает об этом.

Снаружи раздался голос Чингиса, и Хачиун машинально поднялся с постели. Вошел хан, и все сразу заметили, что его лицо сильно опухло и раскраснелось, левый глаз едва открывался.

Оглядевшись по сторонам, хан поприветствовал кивком Яо Шу и обратился к брату. На Джучи хан не обратил никакого внимания, словно того и вовсе не существовало.

– Где Кокэчу, брат? Зуб надо рвать.

Шаман вышел на слова хана, принеся с собой странный запах, от которого Яо Шу скривил нос. Тощего чародея и кудесника монах невзлюбил. Он считал шамана знатоком в лечении переломов, но Кокэчу обходился с больными как с надоедливыми насекомыми и беззастенчиво заискивал перед ханом и его полководцами.

– Зуб, Кокэчу, – пожаловался Чингис. – Пора.

Крупные капли пота стекали по его лбу, и Яо Шу догадался, что хан испытывает острую боль, хотя привычку не показывать свои чувства он возвел в культ. Яо Шу иногда казалось, что эти монголы просто какие-то ненормальные. Боль – всего лишь часть жизни. Боль следовало принимать и стараться понять, но не подавлять и носить в себе.

– Конечно, мой великий хан, – ответил Кокэчу. – Я вырву его и дам еще травы, чтобы снять опухоль. Ложитесь на спину, господин, и откройте рот как можно шире.

Хан неохотно разлегся на последней свободной койке и запрокинул голову так далеко, что Яо Шу смог даже увидеть воспаленную плоть. Монах отметил при этом, что у монголов хорошие зубы. Коричневый обрубок четко выделялся в ряду белых зубов. Яо Шу склонялся к тому, что мясная диета этих людей была источником их силы и жестокости. Сам монах избегал употребления мясной пищи, полагая, что она причина хворей и дурного настроения. Правда, монголы как будто процветали, питаясь только мясом и молоком.

Кокэчу развернул кожаный сверток, в котором хранились маленькие кузнечные щипцы и набор тонких ножей. Чингис покосился на инструменты, но, заметив, что монах наблюдает за ним, взял себя в руки и принял бесстрастное выражение лица, впечатлив монаха своим спокойствием. Хан, видимо, решил расценивать предстоящую пытку как суровое испытание, и Яо Шу оставалось гадать, сохранит ли хан хладнокровие до конца.

Кокэчу щелкнул щипцами и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дрожащие руки. Заглянув в открытый рот хана, шаман крепко сжал губы, не решаясь взяться за дело.

– Я постараюсь сделать все как можно быстрее, мой господин, но мне придется удалить корень.

– Делай, что надо, шаман. Удаляй, – резко ответил Чингис.

Хан, должно быть, испытывает страшную боль, раз так говорит, решил Яо Шу. Когда Кокэчу прикоснулся к больному зубу, Чингис крепко вцепился в края койки, но потом распластал руки на постели, как будто уснул.

Яо Шу с интересом наблюдал за тем, как Кокэчу сунул щипцы глубоко в рот, пытаясь ухватить осколок. Но они дважды соскальзывали с него, как только шаман сдавливал рукоятки и начинал тянуть. С недовольной гримасой Кокэчу вернулся к своему свертку и выбрал нож.

– Мне придется разрезать десну, господин, – нервно произнес шаман.

Кокэчу заметно дрожал, словно на кон была поставлена его жизнь. И возможно, именно так оно и было. Хан ничего не ответил, но, пытаясь сохранить контроль над телом, снова сжал и расслабил руки. И как только Кокэчу склонился с ножом, с усилием вонзая его в твердую плоть, хан сильно напрягся всем телом. Гной и кровь брызнули в рот, и Чингис, давясь, отпихнул шамана, чтобы сплюнуть кровавую массу на пол, затем снова улегся. В глазах хана Яо Шу видел безумие и тихо восторгался силой воли этого человека.

Сделав еще одно усилие, Кокэчу выдернул нож, затем просунул в рот щипцы, ухватился за обломок и потянул. Шаман едва не упал, когда длинный корень с обломком зуба выскочили наружу. Бранясь, Чингис поднялся с постели и сплюнул еще раз.

– Это не все, господин, – заявил шаман.

Чингис сердито взглянул на него и улегся на прежнее место. Вторая половинка корня вышла наружу быстро, и хан присел, схватившись за больную челюсть. Он явно испытывал облегчение, что все завершилось. Его губы запачкались алой кровью, и время от времени он нехотя сглатывал горечь.

Джучи тоже следил за тем, как отцу удаляют зуб, хотя пытался притворяться, что ничего не видит. Когда Чингис встал, Джучи упал на постель и принялся разглядывать березовые жерди, подпиравшие свод юрты. Яо Шу думал, что хан так и уйдет, не поговорив с сыном, но был удивлен, когда Чингис задержался и похлопал Джучи по ноге.

– Уже ходишь? – спросил Чингис.

Джучи медленно повернул голову.

– Хожу.

– Значит, и в седле можешь сидеть.

Чингис заметил меч с головой волка на рукояти. Джучи все время держал клинок в поле зрения и, быстро протянув к нему правую руку, сжал рукоять в кулаке. Меч лежал поверх тигровой шкуры, и Чингис не удержался и провел рукой по ее жесткому меху.

– Раз ходишь, значит, можешь скакать, – повторил Чингис. Теперь он мог бы развернуться и уйти, однако что-то остановило его. – Мне даже показалось, что эта кошка разорвет тебя на куски, – сказал он.

– Это едва не случилось, – ответил Джучи.

К его удивлению, отец ему улыбнулся, показав красные зубы.

– Все-таки ты одолел эту зверюгу. Ты получишь тумен, и мы пойдем на войну.

Яо Шу понял, что хан пробует навести мосты в отношениях с сыном. Джучи будет командовать десятью тысячами воинов. Хан оказывает ему огромное доверие, заслужить которое очень непросто. Но к сожалению Яо Шу, мальчишка ответил дерзостью:

– Какой еще награды я мог бы ожидать от тебя, повелитель?

Последовало напряженное молчание, потом Чингис недоуменно пожал плечами и продолжил:

– Что ж, мальчик. Я дал тебе больше, чем нужно.

Минули дни, и лавина повозок, табунов и отар вылилась с гор на равнины. К югу и западу лежали города, которыми правил шах Мухаммед. Племена слышали о том оскорблении, которое нанесли их хану, и все знали об убийстве послов. Возмездие давно стало их вожделенной целью.

Оставив позади холодные горы, разведчики разлетелись во все стороны от основной массы кочевников. Военачальники бросили кости, чтобы разыграть право вести тумен в первый рейд. И поскольку Джебе выпало четыре коня, спор выиграл он. Узнав об этом, Чингис вызвал преемника Арслана к себе, чтобы сделать необходимые распоряжения. Джебе нашел хана в окружении его братьев, все были поглощены обсуждением планов предстоящей войны. Заметив наконец стоящего в дверях молодого человека, хан подозвал его кивком, почти не отрывая глаз от новеньких карт, расчерченных углем и чернилами.

– Темник, мне сведения нужны больше, чем горы трупов, – сказал Чингис. – Шах может укрыться в таких же больших городах, как в Китае. Необходимо встретить его армию раньше и навязать наши условия. А до того дня мне нужно все, что ты сможешь узнать. Если в городе меньше двух тысяч воинов, пусть сдаются. Отправь ко мне ремесленников и купцов – они хоть немного знают эту страну.

– Великий хан, а если они не сдадутся? – спросил Джебе.

Хасар ухмыльнулся, не отрываясь от карт, но желтые глаза хана поднялись на полководца.

– Тогда очисти путь, – ответил Чингис.

Когда Джебе развернулся, чтобы уйти, Чингис тихонько свистнул. Джебе развернулся назад и вопрошающе посмотрел на хана.

– Теперь это только твои воины, Джебе, не мои и не чьи-то еще. Поначалу они будут приглядываться к тебе. Помни об этом. Я видел, как воины ломались и бежали, но потом побеждали при совершенно неравных шансах. И все потому, что поменяли их командиров. Запомни, Джебе, никто не сделает эту работу за тебя. Ясно?

– Да, повелитель, – ответил Джебе.

Он изо всех сил старался скрыть свой восторг, хотя чувства переполняли его и голова шла кругом. Это была его первая самостоятельная операция. Десять тысяч человек будут подчиняться ему одному, их жизнь и честь будут только в его руках. Чингис улыбнулся украдкой, не сомневаясь в том, что ладони молодого человека намокли от пота, а сердце готово было выпрыгнуть вон.

– Тогда вперед, – сказал напоследок хан, возвращаясь к своим картам.

Весенним утром Джебе выступил во главе десятитысячного войска ветеранов, жаждущих прославить имя своего командира. Уже через несколько дней мусульманские купцы начали стекаться в лагерь, словно сам дьявол подгонял их.

И было множество желающих обменять и продать сведения этой неизвестно откуда взявшейся силе, и Чингис приветливо принимал толпы торговцев в ханской юрте, а затем отпускал их с мошнами, полными серебра. А за их спинами медленно разгорался пожар.

Джучи присоединился к своим воинам спустя два дня после того, как Чингис навестил его в юрте для раненых. Выйдя из полуторамесячного заточения, Джучи исхудал и побледнел, но сел верхом на любимого коня, невзирая на боль. Повязки с левой руки еще не сняли, а незажившие до конца раны на ногах то и дело давали о себе знать, но, подъезжая к рядам воинов, Джучи улыбался. Узнав, что он скоро прибудет, его люди выстроились поприветствовать своего командира и первенца хана. Сохраняя строгое выражение лица, Джучи концентрировал внимание на собственной слабости. Подавая приветственный знак, он поднял руку, и хор мужественных голосов восславил благополучное выздоровление Джучи и его победу над тигром, шкуру которого тот постелил под седлом на спине своего коня. Отныне высушенная пасть будет рычать на рукоять меча с головой волка.

Заняв свое место в переднем ряду, Джучи развернул коня и обернулся на армию, которую доверил ему отец. Из десяти тысяч воинов более четырех были родом из Цзинь. Они сидели в седле, как монголы, и носили монгольские доспехи, но Джучи знал, что стреляют из лука они не так быстро и не так хорошо, как его соплеменники. Еще с пару тысяч мужчин происходили из тюркских племен, что кочевали севернее и западнее монголов. Однако в отличие от последних эти темнокожие люди хорошо знали среднеазиатские страны. Джучи показалось, что отец умышленно дал ему этих людей, отличающихся более слабым темпераментом, хотя и они были жестоки, любили борьбу и охоту. И Джучи был ими доволен. Последние четыре тысячи происходили из племен найманов, ойратов и джаджиратов. Окинув взором их ряды, Джучи как будто заметил слабость в их хмурых лицах. Монголы знали, что Джучи не был любимым сыном Чингиса, возможно, даже не был его сыном вообще. И Джучи прочел на их лицах оттенок сомнения, да и приветствовали они его не так восторженно, как остальные.

Джучи чувствовал, как по телу струится энергия, собирая всю его волю воедино. Сейчас ему хотелось, чтобы раненая рука заживала подольше. Но он видел, как Субудай превращал разрозненных людей в коллектив, и жаждал поскорее взяться за дело.

– Я вижу перед собой мужей, – начал Джучи. Голос его звучал твердо, но многие ухмыльнулись. – Я вижу воинов, но пока не вижу здесь армии.

При этих словах ухмылки на лицах стали исчезать, а Джучи показал им на широкую лавину телег, катящихся с гор перед ними.

– У нашего народа достаточно мужчин, чтобы не подпускать волков, – заявил он. – Сегодня вы пойдете со мной, и я посмотрю, что я смогу из вас сделать.

Джучи ударил пятками по бокам коня, хотя ноги уже начинали болеть. Десятитысячное войско двинулось следом за ним на равнины. Джучи подумал, что будет гонять их, пока они не ослепнут от изнеможения или, по крайней мере, пока будет в силах переносить боль в ногах. А он будет терпеть. Как терпел всегда.

Отрар – жемчужина в ожерелье городов Хорезма – с давних пор богател на перекрестках древних империй. Почти тысячу лет этот город охранял северные границы страны, получая свою долю богатств, что стекались на запад по торговым путям. Высокие стены служили надежным прикрытием для тысяч кирпичных домов. Некоторые из них имели три этажа. Чтобы защититься от палящего солнца, дома красили в белый цвет. Улицы города всегда кишели людьми и предлагали самые удивительные товары со всего мира, на любой вкус и кошелек. Правитель города Иналчук каждый день раздавал милостыню в мечети и делал публичные заявления о своей преданности учению пророка. Но вдали от посторонних глаз он распивал запретное вино и содержал гарем, где предавался утехам любви с рабынями самых разных национальностей.

По мере того как солнце клонилось к холмам и воздух наполняла прохлада, мужчины и женщины расходились по домам и улицы Отрара понемногу теряли свою кипучую энергию. Отерев глаза от пота, Иналчук сделал выпад в сторону своего учителя фехтования. Этот человек не был глуп, и порой Иналчук подозревал, что учитель позволяет своему господину заработать очки. Наместник не возражал, пока тот сохранял благоразумие. Как только учитель подыгрывал ему чересчур очевидно и открывался, Иналчук бил сильнее, оставляя на его теле рубец или синяк. Это была игра. Все на свете было только игрой.

Краем глаза Иналчук заметил появление главного писца. Тот вошел во внутренний двор и остановился в ожидании хозяина. В наказание за невнимательность учитель улучил момент, чтобы нанести удар, но Иналчук успел отскочить, а затем низким выпадом всадил тупое острие клинка в живот своего противника. Учитель тяжело упал, и градоправитель залился смехом.

– Знаю я твои уловки, Акрам, и не собираюсь тебя поднимать. Хватит с меня и одного раза.

Учитель улыбнулся и вскочил на ноги. Поскольку уже темнело, Иналчук поклонился учителю и передал ему клинок.

Когда солнце село, в небе над Отраром разнеслись голоса муэдзинов, воздававших благодарение Аллаху. Пришло время вечерней молитвы, и дворик начал заполняться домочадцами. Они расстилали рядами молитвенные коврики и, опустившись на них, склоняли головы. Когда собрались все, Иналчук занял свое место в первом ряду, и все волнения и заботы исчезли.

Пока совершали обряд и бормотали в унисон слова молитвы, Иналчук с нетерпением ждал, когда завершится дневной пост. Рамадан уже близился к концу, и даже такой влиятельный человек, как он, не мог нарушить запрет. Рядом, точно птицы, щебетала прислуга, и градоправитель предпочитал не давать им улик, которые они могли бы использовать против него самого в суде шариата. Скорчившись на коврике и отбивая земные поклоны, правитель думал о том, каких женщин взять ему с собой в баню. Хотя священный месяц еще не истек, все дозволялось после заката. По крайней мере, в собственном доме он мог быть властителем. И наместник уже представил, как накапает меду на спину своей нынешней фаворитке, когда присоединится к ней.

– Аллах акбар! – громко произнес он.

Бог велик. И правитель снова подумал, что мед – превосходная вещь, истинный дар Аллаха всему человечеству. И если бы не начавшая полнеть талия, Иналчук ел бы этот дар каждый день. Но всякое удовольствие как будто имело цену.

Как истый образчик благочестия и пример своим домочадцам, он отбил последний поклон. Во время молитвы солнце совсем скрылось за горизонтом, и правитель умирал от голода. Скрутив молитвенный коврик, Иналчук быстро зашагал через двор и исчез за дверями дворца. Писец последовал за своим господином.

– Где войско хана? – спросил наместник через плечо.

Писец, как обычно, зашуршал пачкой бумаг, хотя Иналчук не сомневался, что его главный помощник и так знает ответ. Заед бин Салех состарился на службе, однако возраст еще не затуманил его разум.

– Хвала Аллаху, монгольская армия движется медленно, господин, – ответил Заед. – Они растянулись по всему пути в горы.

Иналчук нахмурил брови. Видение намазанной медом нежной кожи покинуло его воображение.

– Их больше, чем мы предполагали?

– Возможно, сто тысяч воинов, господин, хотя при таком количестве телег легко ошибиться. Неверные ползут по земле, как гигантская змея.

– Даже у такой змеи, как эта, только одна голова, Заед. Если хан – помеха, я поручу ассасинам убить его, – улыбнулся Иналчук, представив себе змею.

Писец криво улыбнулся, обнажив зубы, желтоватые, как слоновая кость.

– Я бы скорее поцеловал скорпиона, чем связался бы с этими шиитскими мистиками, господин. Они опаснее своих кинжалов. Разве они не отрицают халифов? Думаю, они не настоящие мусульмане.

Иналчук рассмеялся и похлопал писца по плечу.

– Ты, кажется, боишься их, мой Заед? Но их можно купить, и лучше их никого не найти. Разве это не они положили отравленную лепешку на грудь Саладину, пока тот спал? Вот что самое главное. Они делают то, что обещают, а вся эта мистика лишь для отвода глаз.

Заед недоуменно пожал плечами. Ассасины сидели в своих горных замках, и даже шах не мог заставить их убраться оттуда. Они поклонялись смерти и насилию, и писцу казалось, что его господину не следует говорить о них так открыто даже в собственном доме.

Писец надеялся, что после его осторожного укора Иналчук замолчит, однако правителя посетила новая мысль. И он продолжил:

– Ты ничего не сказал о вестях от шаха Мухаммеда. Неужто он до сих пор ничего не ответил?

– Подкрепление пока не прибыло, господин, – покачал головой Заед. – Мои люди ожидают их на юге. Я сообщу, как только они появятся.

За разговором они добрались до банного комплекса дворца. Заеду, как и всем другим рабам-мужчинам, запрещено было входить внутрь, а потому Иналчук задержался возле дверей, обдумывая распоряжения.

– Мой кузен располагает армией более чем в миллион человек, Заед. Этого больше чем достаточно, чтобы раздавить кочевников вместе с их телегами и дохлыми козами. Отправь новое послание и скрепи моей личной печатью. Напиши, что… двести тысяч монголов прошли через горы. Надеюсь, он поймет, что мой гарнизон способен только показать им свои пятки.

– Возможно, шах придерживается того мнения, что они не станут нападать на Отрар, господин. Есть другие города, которые не имеют таких стен, как у нас.

Иналчук вздохнул с досадой и погладил умасленную кучерявую бороду.

– А куда еще они могут пойти? Ведь именно здесь, на рыночной площади этого города, ханских послов обезглавили, а потом свалили их головы в кучу по самый пояс высотой. Разве я действовал не по указанию моего дорогого кузена? Я следовал его приказам, полагая, что его армия будет готова отбросить монголов назад в их степи. И теперь я обращаюсь к нему, а он до сих пор медлит.

Писец не ответил. Стены Отрара еще никому не удавалось разрушить, но арабские купцы, возвращавшиеся из Китая, рассказывали, что монголы используют стенобитные машины и стирают с лица земли целые города. Вполне вероятно, что шах решил испытать силу монгольского хана на гарнизоне Отрара. И хотя в городе стояли двадцать тысяч солдат, Заед не чувствовал себя в безопасности.

– Напомни моему брату, что я спас ему жизнь, когда мы были детьми, – добавил Иналчук. – Он так и не вернул мне свой долг.

Писец склонил голову.

– Ваше послание доставят, господин. Я прослежу, чтобы взяли самых быстрых коней.

Иналчук быстро кивнул и скрылся за дверью. Когда он ушел, Заед только нахмурил лоб. Его хозяин, точно изголодавшийся кобель, будет предаваться любви до рассвета, а заниматься организацией обороны снова придется его рабам.

Заед не понимал плотских желаний, как не понимал и людей вроде ассасинов, которые ели липкие коричневые шарики из гашиша, отчего совершенно лишались страха и терзались страстным желанием убивать. Когда Заед был молод, телесная страсть мучила и его, однако благословенная старость принесла облегчение от плотских стремлений. Планирование да науки были его единственной радостью в этой жизни.

Писец смутно осознавал, что должен поесть, дабы поддержать силы в продолжение долгой ночи. Сто его шпионов следили за продвижением монгольского войска, и старик каждый час получал от них донесения. Услышав за дверью ритмичное покрякивание своего господина, Заед покачал головой, словно капризный ребенок. Подобное поведение, когда мир готов был рухнуть, казалось непостижимым. Заед не сомневался, что шах Мухаммед имел намерение стать вторым Саладином. Иналчук был тогда только ребенком, но Заед еще помнил правление великого султана. Старик лелеял воспоминания о том, как отряды Саладина проходили через Бухару, отправляясь на завоевание Иерусалима. То были славные времена!

Шах не позволит Отрару пасть – в это Заед твердо верил. Под знамена шаха встало много князей, но все они только и ждали его ослабления. Проклятие всех сильных мира – в вероломстве его вассалов. Поэтому шах не сдаст процветающий город. Если Чингис будет остановлен под Отраром, у шаха появится возможность покорить мир.

Заметив, что страстные крики хозяина стали громче, Заед вздохнул. Он не сомневался, что Иналчук заглядывается на шахский трон. И если удастся быстро разбить монголов, то, возможно, этот трон будет вполне досягаем.

После захода солнца стало прохладно. Погруженный в мысли, Заед едва ли видел, как рабы зажигают масляные лампы, наполняя коридор светом. Он не чувствовал усталости. Ему требовалось совсем чуть-чуть времени, чтобы выспаться, и в этом он тоже усматривал благословение старости. Писец зашаркал в ночном полумраке, обдумывая тысячу вопросов, которые нужно решить до рассвета.

Глава 9

За месяц, проведенный вдали от главных сил ханских войск, Джебе потерял счет пройденным милям. Вначале он направился на юг и вышел к широкому озеру, формой напоминавшему полумесяц. Джебе никогда прежде не видел столько пресной воды, сколько было в этом большом водоеме, таком огромном, что даже самые зоркие разведчики не могли разглядеть противоположного берега. Джебе со своими людьми задержался там на несколько дней, забивая острогами жирных зеленых рыб, названия которых никто не знал, и пировал, с удовольствием вкушая свежую пищу. Решив не пересекать озеро вплавь на лошадях, он повел свой тумен вдоль глинистых берегов. Окрестности озера изобиловали разной живностью: от газелей и горных козлов, которых ловили и ели, до бурого медведя, который однажды с ревом выскочил из леса и едва не покалечил лошадь, прежде чем стрелы свалили его на землю. Водрузив на спину своего скакуна медвежью шкуру, Джебе надеялся поскорее прокоптить ее хорошенько, поскольку подкожное сало уже начало разлагаться. Соколы и орлы парили в небе высоко над головой.

Холмы и долины, знакомые с детства, напоминали Джебе о доме.

Как и велел Чингис, воины Джебе не причиняли зла мелким селениям, мирно проезжая мимо них мрачной колонной. Крестьяне разбегались либо в исступленном страхе провожали непрошеных гостей взглядом. Местные земледельцы напоминали Джебе скот, и он лишь удивлялся тому, как это можно было приковать себя на всю жизнь к одному клочку земли. Джебе разрушил четыре больших города и с десяток дорожных укреплений, закопав награбленное добро в тайниках на холмах. Воины тумена постепенно начали признавать Джебе своим командиром и скакали с высоко поднятыми головами, симпатизируя его тактике стремительных атак и бросков на огромные расстояния, которые преодолевались всего за несколько дней. Арслан в свою бытность командующим туменом действовал осторожнее, но он хорошо обучил Джебе, и молодой человек теперь выжимал из своих людей все возможное. Он намеревался занять почетное место среди других военачальников и не допускал проявления слабости и нерешительности теми, кто шел за ним следом.

Если город сдавался быстро, Джебе отправлял городских купцов на северо-восток, в те места, куда, по его мнению, мог добраться Чингис с тяжелым обозом телег и стадами скота. Джебе сулил купцам золото и подкупал их китайскими монетами в доказательство обещанной щедрости. И хотя многим из них пришлось увидеть, как огонь пожарищ сжигал дотла их дома, возбуждая ненависть к монгольскому темнику, купцы принимали подношения и отправлялись в дорогу. Они понимали, что с продвижением Чингиса на юг дома не имело смысла отстраивать заново, и Джебе находил, что эти люди прагматичнее монголов и смиренны перед судьбой, которая возвышает одних и низвергает других без всяких на то причин и оснований. Подобное отношение к жизни не вызывало у Джебе восхищения, но хорошо соответствовало его целям.

К исходу луны Джебе достиг новой горной гряды, которая лежала южнее большого кривого озера. От мусульманских купцов ему стало известно, что по магометанскому календарю шел месяц Рамадан и что Отрар стоит к западу от хребта. Дальше лежали золотые города шаха, названия которых Джебе давались с большим трудом. Он узнал про Самарканд и Бухару, а местные крестьяне показали их положение на черновых картах, которые, пожалуй, оценил бы даже Чингис. Путешествие в эти укрепленные города пока не входило в планы Джебе. Он увидит их позже, когда вся монгольская орда будет стоять за его спиной.

Огибая последний из холмов южной гряды, Джебе отметил на картах источники воды. Луна скрылась за облаками, и пора было позаботиться о ночлеге. Темник не давал воинам расслабляться и мог в любой момент развернуть войско и отправиться на войну. Хотя тумен Джебе был в походе дольше одного оборота луны, он не взял с собой тяжеловесные юрты и разбил лагерь в укромной долине, расставив дозоры на всех окрестных высотах. Один из дозорных внезапно вернулся в лагерь, и, судя по взмыленной лошади, Джебе догадался, что тот очень спешил.

– Я видел всадников, господин, там вдали.

– Тебя заметили? – спросил Джебе.

Юный воин гордо покачал головой.

– В жизни не заметят, господин. Я видел их перед самым закатом и сразу вернулся. – Дозорный замялся, и Джебе подождал, пока тот не заговорит снова. – Мне показалось… Это могли быть монголы, господин. Так скачут только монголы. Я видел их мельком в последних лучах заката, а потом стемнело. Шестеро всадников. Это могли быть только наши.

Забыв про зажаренного на ужин кролика, Джебе быстро встал.

– Кто еще мог бы зайти так далеко на юг? – спросил он вполголоса.

Тихонько свистнув, Джебе подал остальным команду отложить пищу и седлать лошадей. Для быстрой езды было слишком темно, однако Джебе заметил перед закатом тропу через холмы и не видел ничего страшного в том, чтобы всадники ехали в темноте более плотным строем. И тогда войско могло бы выйти на позицию уже к рассвету. Джебе отдал приказ командирам, а те довели его распоряжения до ушей остальных. Еще несколько секунд – и повсюду послышалось глухое щелканье языков, монголы седлали коней и выстраивались в колонну.

Луна по-прежнему пряталась за облаками, и ночь была темной. Но войско послушно следовало приказу, и Джебе был доволен. С ухмылкой на лице он рассуждал, что дозорный, возможно, видел людей Хасара или, еще лучше, разведчиков Субудая. Джебе теперь не хотелось ничего иного, кроме как удивить кого-нибудь из военачальников своим внезапным появлением на рассвете. Направив скакуна во главу колонны, Джебе почти шепотом давал по пути указания разведчикам и слал их вперед. Он был уверен в том, что полководцы хана с не меньшим удовольствием нанесли бы неожиданный визит ему самому. В отличие от прославленных военачальников Джебе еще только предстояло приобрести себе имя, и он с надеждой принял вызов незнакомой земли. Возвышение Субудая показало, что Чингис ценит талант человека больше его родословной.

Очнувшись от мертвецкого сна, Джучи лежал в кромешной тьме посреди соснового леса на склоне горы. Поднеся левую руку к лицу, он попытался разглядеть ее и усиленно захлопал ресницами. Арабы называли рассветом то время, когда черную нить можно отличить от белой, но, судя по всему, до рассвета было еще далеко. Джучи зевнул. Его измученное тело лениво пробуждалось к жизни, и он понял, что больше не уснет. По утрам кожа на ногах еще деревенела, и Джучи начинал каждый день, втирая масло в зарубцевавшиеся шрамы, что остались от раскаленного железа и тигриных когтей. Медленно растирая огрубевшую кожу пальцами, он чувствовал, как расслабляются мышцы, и с облегчением вздыхал. Потом раздался топот копыт и зов разведчика.

– Сюда, – ответил Джучи.

Воин спешился и опустился возле него на колени. Это был один из китайских рекрутов, и Джучи вручил ему горшок с маслом, чтобы тот довершил растирание кожи, пока он будет слушать. Разведчик быстро залопотал на родном языке, однако Джучи перебил его всего один раз, чтобы выяснить значение слова.

– Три недели мы не видели никаких следов войск, а теперь они сами подкрадываются к нам в темноте, – произнес Джучи, вздрогнув, когда пальцы китайца прошлись по больному месту на ноге.

– К рассвету мы могли бы уйти на много миль отсюда, генерал, – тихо предложил разведчик.

Джучи замотал головой. Его люди позволили бы ему бежать только в том случае, если бы он придумал какой-нибудь план, как заманить неприятеля в западню. Простое бегство подорвало бы его авторитет среди всех групп тумена.

Джучи изрек проклятие. В безлунную ночь очень трудно узнать, где находится враг и какова численность его войска. И даже лучшие разведчики тут были бы бесполезны. Единственное преимущество Джучи состояло в том, что он хорошо знал местность. Уединенная долина, что лежала южнее холма, стала на полтора месяца учебным лагерем, и Джучи пользовался ею, чтобы подготовить своих людей к новым трудностям. Вместе с разведчиками Джучи исходил долину вдоль и поперек и знал каждую тропинку, каждое укромное местечко.

– Собери командиров минганов и приведи ко мне, – велел он разведчику.

Десять младших командиров могли быстро довести приказ до каждого воина своей тысячи. Чингис ввел эту систему, и она хорошо себя зарекомендовала. Джучи добавил лишь изобретение Субудая давать имена каждой тысяче и каждому джагуну из ста человек. Такая практика служила лучшему взаимопониманию в бою, и Джучи был доволен нововведением.

Вернув горшок с маслом своему командиру, китаец спешно удалился. Довольный тем, что боль в ногах успокоилась хотя бы на время, Джучи поднялся с земли.

Когда воины Джучи подводили лошадей к вершине холма, откуда начинался спуск в долину, прибыли еще двое дозорных. Солнце пока не взошло, но к тому времени, когда над холмами забрезжило бледное зарево рассвета, все уже чувствовали, как в жилах шевелится жизнь. Заметив на лицах дозорных улыбку, Джучи жестом подозвал их к себе. Эти двое тоже были китайцы, однако обычно невозмутимых воинов явно что-то сильно развеселило.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Джучи.

Дозорные обменялись взглядами.

– Те, которые идут на нас, – монголы, генерал.

Джучи недоуменно сморгнул. В полумраке их лица были хорошо различимы, но ведь когда они находились в пути, спеша передать ему донесение, то скакали в полной темноте.

– Откуда ты знаешь? – спросил Джучи.

К его удивлению, один из них легонько стукнул себя по носу.

– По запаху, генерал. Ветер дует с севера на юг. Ошибиться невозможно. Мусульмане не натираются прогорклым бараньим жиром.

Разведчики ожидали, что Джучи вздохнет с облегчением, когда узнает новость, однако он сощурил глаза и резким жестом отослал их от себя. Монголы, которых видели разведчики, могли быть только из войска Арслана, хотя теперь его туменом командовал новый человек, поставленный отцом. Джучи не имел случая познакомиться с Джебе до того, как Чингис отправил его вперед. В предрассветном полумраке Джучи оскалил зубы. Джебе плохо знал окружающую местность, и Джучи решил встретить его здесь на своих условиях.

Джучи дал новые распоряжения, и войско ускорило шаг. Нужно было спуститься в долину до наступления рассвета. Новость о приближении монгольского тумена слышали все и, так же как Джучи, сгорали от нетерпения показать, на что способны. Даже разгром войск шаха Мухаммеда не доставил бы столько радости, сколько победа над своими.

В лучах восходящего солнца Джебе медленно продвигался вперед. Его воины крадучись окружали долину, где слышались голоса людей и ржание лошадей, разносившиеся далеко по холмам. Боясь обнаружить себя, Джебе оставил сорок кобылиц, у которых подошел цикл, далеко позади, чтобы те не начали подзывать жеребцов.

На рассвете Джебе с довольной улыбкой окинул взглядом долину. Темные пятна людей двигались внизу по земле, окруженной со всех сторон откосами холмов и скалистыми утесами. Шаманы рассказывали когда-то предания о громадных камнях, прилетающих с неба. Упав на землю, они и создали долины, такие как эта. Джебе заметил удобный уступ, с которого можно было бы руководить флангами своего войска, и, умело прячась за листвой деревьев, двинулся вперед в направлении примеченного утеса. Джебе не собирался никого убивать. Он хотел только попугать соплеменников, показать, что они в окружении и могут расстаться с жизнью. Они надолго запомнили бы эту сцену с наступающими со всех сторон вооруженными всадниками.

Обладая острым зрением, Джебе с удовлетворением отметил, что люди в долине не подавали признаков беспокойства.

Было очевидно, что они упражняются в военном деле, и темник разглядел вдали линию дисков, вероятнее всего, соломенных мишеней для лучников. Мужчины скакали шеренгами и пускали стрелы, затем разворачивались для новой попытки. Заслышав далекие звуки монгольских рогов, Джебе умильно улыбнулся.

Вместе с двумя командирами минганов и двумя знаменосцами Джебе привязал коня к сосне и припал к земле, осторожно продвигаясь к краю уступа. Несколько последних шагов пришлось ползти на животе, пока зеленая долина наконец не открылась целиком взору Джебе. Из-за большого расстояния узнать, кто темник, не получалось, но Джебе отметил строгость войсковых построений, а также точность и быстроту выполняемых ими маневров. Кем бы ни был их командир, он хорошо обучил своих людей.

Вот на высоком утесе в полумиле от Джебе мелькнула красная вспышка, а значит, левый фланг нашел подходящий спуск и был готов к атаке. Теперь Джебе ждал только сигнала с правого фланга, и, когда вдали показался и тут же исчез синий флажок, сердце полководца забилось быстрее.

Однако что-то не давало ему покоя, мешая концентрироваться на операции. Где же их дозоры, которые должны были предвидеть возможность окружения? Эта долина была весьма уязвима для нападения неприятеля, и Джебе не мог представить, чтобы кто-то из военачальников Чингиса был бы настолько беспечен. Джебе дал приказ разоружить дозорных, не позволяя им протрубить сигнал тревоги, однако все шло как-то уж чересчур гладко. Или просто Отец-небо покровительствовал ему и дозорных удалось снять без шума? Джебе недоверчиво покачал головой.

– Где их дозоры? – тихо спросил он.

Ближе всех к генералу оказался Палчук, муж ханской сестры Тэмулун. Джебе надеялся, что Чингис не ошибся в выборе, когда, изменив своим принципам, продвинул этого человека наверх.

– Войско невелико, и вокруг других войск нет, – ответил Палчук, пожимая плечами. – Может быть, они выставили дозоры ниже в долине?

По другую сторону низины блеснул огонек. На таком большом расстоянии флажки были бы незаметны, но тот, кто подавал знак, воспользовался осколком китайского стекла, отражавшего солнечные лучи. Отбросив сомнения, Джебе выпрямился во весь рост. В сотне шагов от военачальника лежали две тысячи воинов вместе с их лошадьми. Животные были хорошо обучены и поднялись с земли, не издав ни звука, как только руки покинули их шеи.

– Луки не брать. Не стрелять, – скомандовал Джебе. – Мы только немного поучим их.

Последовав примеру Джебе, Палчук прищелкнул языком и сел в седло. Полки Джебе выступали с четырех флангов и должны были сойтись в центре, где темник рассчитывал встретить командира другого тумена. Джебе дал себе слово, что не станет злорадствовать при их встрече.

Джебе поднял руку, но, не успев отдать приказ к началу атаки, заметил красную вспышку слева. На левом фланге кто-то снова подал сигнал.

– Чем они там занимаются? – громко спросил он.

Не успел Палчук дать ответ, как со всех сторон буквально из-под земли возникли вооруженные люди. Неожиданное появление монгольских воинов с луками в руках произвело шумное смятение в войске Джебе. Стало ясно, что они попали в засаду. Воины другого тумена в полной тишине поджидали их с самого рассвета, прячась в неглубоких ямах и мелких овражках под толстым слоем дерна из опавшей листвы и сосновых игл. Ошеломленный Джебе развернул лошадь и мгновенно оказался под прицелом десятков острых стрел.

Увидев Джучи, широко шагающего из-за деревьев, Джебе запрокинул голову и рассмеялся. Ханский сын хранил молчание до тех пор, пока не подошел ближе, и, остановившись возле стремени темника, опустил руку на эфес своего меча.

– Твои люди схвачены, генерал, – сказал он. – Никто не уйдет, и ты в моих руках.

Только теперь Джучи улыбнулся, и те, кто находился в его ближайшем окружении, злорадно ухмыльнулись.

– Я чувствовал, что дозоров должно быть больше, – ответил Джебе.

Включаясь в игру, он передал свой меч победителю. Довольный успехом, Джучи принял клинок, но тут же вернул его владельцу. И пока Джебе с удивлением смотрел на Джучи, тот протрубил в рог долгий сигнал, который эхом прокатился по всей долине. Далеко внизу воины прекратили маневры, и ликующие крики поднялись почти до самого неба.

– Добро пожаловать в мой лагерь, генерал, – произнес Джучи. – Может, спустишься со мною в долину?

Джебе склонился перед неизбежностью и подождал, пока люди Джучи не уберут оружие и подведут коней.

– Как ты узнал, что я буду руководить операцией именно отсюда? – спросил он Джучи.

– Я тоже выбрал бы это место, – ответил ханский сын, пожимая плечами.

– К тому же ты ученик Субудая, – сухо добавил Джебе.

Джучи улыбнулся, решив не упоминать о других четырех местах, где его люди сидели в засаде, устроенной на холмах. Часы ожидания и неудобства от холода и сырости все же стоили того, чтобы увидеть изумленное выражение на лице Джебе. Спускаясь по склону в долину, они, казалось, радовались неожиданному знакомству друг с другом.

– Никак не могу придумать имя своему тумену, – вдруг сказал Джучи.

Джебе посмотрел на него, недоуменно изогнув брови.

– Субудай называет своих людей Волчатами. Кажется, это звучит лучше, чем Воины Джучи или Тумен Джебе. Как ты думаешь?

Джебе видел своими глазами поединок этого необычного юноши с тигром. Теперь полосатая шкура свисала из-под седла Джучи, и Джебе чувствовал себя неуютно от зловония бурой медвежьей шкуры, на которой сидел он сам. Но Джучи как будто не замечал запаха.

– Может быть, Тигры или что-нибудь в таком роде? – осторожно предложил Джебе.

– О нет. Необязательно, чтобы это были животные, – ответил Джучи, бросив короткий взгляд на шкуру медведя.

Джебе понял, что его щеки наливаются краской, и снова усмехнулся. Ему нравился этот молодой человек, несмотря на то что поговаривали о нем в лагерях. Неважно, был ли он сыном Чингиса или нет, но Джебе чувствовал себя легко рядом с этим юношей. В нем не было заметно и толики пустого чванства, которым отличался его брат Чагатай, и это импонировало Джебе.

Спустившись в долину, военачальники выехали на поле, где их дожидался тумен Джучи, выстроенный квадратами правильной формы. Отдавая честь его командирам, Джебе поклонился им на виду у всего войска.

– Они смотрятся довольно грозно, – заметил Джебе. – Может, назвать их Железным Копьем?

– Железное Копье, – повторил Джучи, оценивая звучание слов. – Мне нравится слово «железное», но у меня так мало копий, что название вряд ли себя оправдает. Думаю, бессмысленно заставлять людей переобучаться на новое оружие, чтобы соответствовать этому названию.

– Тогда Железный Конь, – предложил Джебе, увлекшись игрой. – По крайней мере, лошади есть у всех.

Джучи потянул за поводья.

– Мне нравится! У Субудая – Волчата, у меня – Железный Конь. Да, аж кровь в жилах играет.

Джучи улыбнулся, и вдруг оба громко расхохотались, смутив стоящих рядом командиров.

– А как ты догадался, что это мы? – спросил Джебе.

– Почуял запах медвежьей шкуры, – ответил Джучи, и оба снова залились смехом.

Поскольку в здешних местах водилось достаточно дичи, мяса хватило на всех. По примеру своих командиров, сидевших рядом, как старые приятели, оба тумена быстро перемешались, и воины вели себя непринужденно. Лишь дозорные несли караул на вершинах высоких холмов, и на сей раз Джучи выдвинул посты на многие мили, как делал каждый день во время тренировок. Джучи невозможно было застигнуть врасплох в его же долине.

Джебе позволил своим воинам тренироваться вместе с воинами Джучи и провел большую часть дня в разговорах о тактике и территории, которую он обошел. Джучи предложил ему ночлег в своем временном лагере, и Джебе принял предложение, оставшись лишь до рассвета, поскольку решил отправиться в дальнейший путь на следующий день. Остановка в лагере Джучи стала приятной передышкой от скачки и скудного дорожного пайка. Джебе хорошо подкрепился, и Джучи снабдил его остатками своих запасов арака для командиров. Джучи, однако, ни разу не напомнил о том, как удивил его умело устроенной западней на холмах, и Джебе понимал, что отныне он в долгу перед ним. Люди будут говорить об этой засаде еще не один месяц.

– Оставляю тебя вместе с твоим Железным Конем, Джучи, – сказал Джебе. – Может быть, когда-нибудь и я тоже придумаю для своего тумена название.

– Я подумаю над этим, – обещалДжучи. На мгновение он вдруг лишился непринужденности и сделался серьезнее. – У меня мало друзей, Джебе. Могу ли я называть тебя другом?

Джебе ответил не сразу. Путь старшего ханского сына был тернист и не гладок, и при одной только мысли о том, чтобы оказаться между Чингисом и этим высоким юношей, по коже Джебе пробежал холодок. То ли из чувства долга, то ли потому, что Джучи действительно понравился ему, Джебе согласился. Ведь он всегда действовал импульсивно. Одним быстрым движением Джебе вынул нож, сделал надрез на ладони и протянул ее другу.

Поняв, что происходит, Джучи кивнул, повторил то же самое, и двое молодых людей пожали друг другу руки. Воины, стоявшие вокруг, знали, что это не шутка, и наблюдали за происходящим в молчании.

Момент скрепления дружбы был прерван, когда вдали показались два всадника. Судя по скорости, с которой приближались разведчики, военачальники догадались, что те везут важные новости, и Джебе решил задержаться с отъездом, пока не узнает, в чем дело.

Двое разведчиков были людьми Джучи, поэтому Джебе только стоял рядом и слушал, что они говорят.

– Враг на горизонте, генерал. В тридцати милях к югу отсюда. Движутся в западном направлении.

– Сколько их? – не удержался и спросил Джебе. Джучи кивнул, и разведчик ответил.

– Людям и лошадям нет числа, генерал. Больше, чем все войско хана. Может быть, в два раза больше. С ними громадные звери, каких я раньше не видел, в золоченых доспехах.

– Шах вышел на войну, – сказал довольный Джучи. – Мой Железный Конь поскачет посмотреть на них. Твои Медвежьи Шкуры с нами?

– Медвежьи Шкуры мне совершенно не нравится, – ответил Джебе.

– Отличное название. Обсудим это по дороге, – предложил Джучи и свистом подозвал коня.

Глава 10

Хотя путь через холмы, хорошо знакомые Джучи, давался легко, почти весь день ушел на то, чтобы добраться до места, откуда разведчики видели войско шаха. В горах порой случалось так, что две армии проходили соседними долинами, ничего не ведая друг о друге. Однако, если расчеты разведчика были верны, такое громадное войско не могло исчезнуть бесследно. К вечеру военачальники приблизились на достаточное расстояние, чтобы заметить впереди повисшую в небе у горизонта красноватую дымку. Теперь Джебе и Джучи предстояло обсудить план первой встречи с армией шаха. И можно было бы ожидать, что принятие решения о том, кто из них двоих возглавит войска, вызовет разногласия между ними. Джучи был сыном хана, но Джебе начал ходить на войну на семь лет раньше и обладал большим опытом. Однако у обоих на руках еще были незажившие раны, а потому никто из молодых людей не придавал этому особого значения. Они скакали на передовой пост, чтобы договориться о дальнейших действиях и вместе понаблюдать за неприятелем.

Впрочем, от веселого настроения Джебе вскоре не осталось и следа. Ханский сын нравился ему как человек, и Джебе во всем соглашался с ним, пока они ехали рядом во главе двадцати тысяч. Но Джебе не знал его в качестве командира и понемногу начал раздражаться тем, что должен уступить дорогу кому-то еще.

Двигаясь за облаком пыли, монгольские войска прошли через высокий перевал. Впереди расстилалась освещенная предзакатным солнцем земля, и темники направили лошадей на гребень холма, откуда открывался вид на лежащие внизу равнины. Еще раньше Джучи выставил здесь дозор. Пыль висела, подобно далеким грозовым облакам, и Джучи лишь молча сглотнул, представив численность вражеского войска, поднявшего в воздух столько песка.

Наконец полководцы остановились и подняли руки, подавая скачущим следом воинам сигнал прекратить движение. Пыль из-под копыт их собственных лошадей подхватывал теплый ветер и уносил высоко в небо. Враги будут знать, что за ними следят, хотя ясным днем движение такого огромного войска все равно не могло бы остаться незамеченным.

Сидя в седлах, Джучи и Джебе наблюдали в хмуром молчании. Всего в миле от них тянулась на запад армия под знаменами неприятеля. Эта бесчисленная армия из пеших и конных воинов и должна была сдержать продвижение монгольских туменов. Плоское дно долины простиралось на несколько миль в ширину, но и оно казалось слишком узким, чтобы вместить такую массу людей. Даже с большого расстояния Джучи разглядел-таки длинные копья, взметнувшиеся вверх, словно сосновый лес. Ряды железных доспехов сверкали в бронзовом блеске заката.

Желая узнать реакцию Джебе, Джучи бросил на него взгляд и заметил, что тот прильнул к шее своего скакуна, зачарованный открывшимся зрелищем.

– Видишь их луки? – спросил Джебе.

Джучи не видел, но кивнул в ответ, сожалея о том, что не может услышать мнение Субудая о силе врага, с которым предстояло столкнуться лицом к лицу.

– С двумя изгибами, как у нас, – продолжил Джебе, как будто он уже докладывал обстановку. – Хорошие щиты, длиннее наших. А верблюдов-то! Никогда не видел столько сразу, да еще на войне. По кочкам будут скакать быстрее наших лошадей. Нельзя допустить, чтобы это преимущество использовали против нас.

В Джебе всегда чувствовалось нечто такое, что поднимало Джучи настроение.

– Не забудь еще вон тех большущих существ, – добавил Джучи, – не то с рогами, не то с клыками на морде. Наши с ними тоже еще не знакомы.

– Это слоны, – пояснил Джебе. – Джелме рассказывал, что видел такого при корейском дворе. Страшные звери.

Разрезав воздух рукой, Джебе показал на черные фланги шахской армии:

– Кавалерия движется по краям, защищая центр. Там их генералы.

С высокого утеса расположение шахского войска было видно как на ладони. Небольшая группа всадников ровными рядами двигалась в центре, и, разглядывая ее, Джебе задумчиво обсасывал зубы.

– Видишь будки на спинах вон тех слонов, окруженных всадниками? – наконец сказал он. – В тех будках шахские военачальники. – Джебе замолчал и присвистнул. – Отличные всадники. Смотри, как держат строй.

– Страшные, правда? – ответил Джучи, косясь на вражеское войско.

– Не бойся, Джучи. Я же с тобой, – ухмыльнулся Джебе.

Джучи фыркнул в ответ, хотя действительно опасался. Такая силища могла проглотить армию его отца, и Джучи не видел в темных шеренгах уязвимого места.

Оба понимали, что противник заметил их, как только они появились на вершине холма. Всадники мчались вперед и назад вдоль рядов шахского войска, и монголы с интересом наблюдали за происходящим, подмечая все, что могли охватить взглядом. Многое пока оставалось неясным. Слышать рассказы о слонах – это одно, но видеть этих грозных исполинских животных воочию – совсем другое дело. Реальность выглядела ужасающе. Огромные головы, казалось, были вооружены и бивнями, и блестящим металлом. Джебе пока не знал, как остановить этих зверей, если они вступят в бой.

Едва он успел повернуться к Джучи, чтобы обратить внимание того на оживление в рядах противника, как множество конников отделились от главной колонны шахского войска и начали построение, подняв в воздух ураган пыли. Горны протрубили сигнал остановки, и шахское войско встало, сохраняя строгую дисциплину. Джебе и Джучи обменялись взглядами внезапной догадки.

– Они будут атаковать нас! – ответил Джебе за двоих. – Ты должен отвести войско, Джучи, и передать весть своему отцу. Все, что мы тут увидели, пригодится в ближайшее время.

Джучи покачал головой. Отец будет недоволен им, если он просто уйдет. Донесение мог бы доставить один-единственный разведчик, к тому же они пришли в земли шаха не для того, чтобы отступать перед его войсками.

Сожаление о том, что Джебе был рядом, впервые ранило сердце Джучи. Его друг проделал долгий путь, чтобы принять командование над туменом, и ему не хотелось теперь подчиняться старшему по положению.

– По крайней мере, мы на вершине, – заметил Джучи.

Он помнил атаку русской конницы, штурмовавшей склон холма, и понимал свое преимущество. Вдали конница мусульман начала стремительное наступление, и Джучи внезапно растерялся. Он сознавал, что не может вести тумен в лобовую атаку. Не имело смысла терять впустую людей. Джучи обдумал возможность стремительного удара во фланг, что позволило бы увести мусульман на равнину. Он знал, что монголы в хорошей физической форме и не подведут, но сомневался в том, что воины-китайцы выдержат испытание гонкой, не отстанут и не будут разбиты.

Однако Джебе как будто не замечал задумчивого смятения Джучи.

– На виду у своего шаха им придется наступать прямо на нас, – сказал он. – Им неизвестно, сколько у нас людей за холмом. Думаю, встреча с нами в такой дали от Отрара и хана для них так же неожиданна, как и для нас. Ты сможешь зайти с фланга?

Прежде чем ответить кивком, Джучи оценил расстояние. Джебе улыбался, словно они обсуждали борцовский поединок или условия пари.

– Тогда план будет таков. Я дождусь, когда они выдохнутся, взбираясь по склону, и тогда обрушусь на них сверху, как скала. А ты зайдешь с фланга и вклинишься в центр. Думаю, тебе пригодятся твои копья.

Джучи взглянул вниз на крутой откос.

– Жаль, что мы не сможем скатить на них камни, – заметил он.

Джебе удивленно закивал.

– Отличная идея! Я отдал бы вторую жену за горшки с маслом, чтобы скатить и их вместе с камнями, но посмотрю, что можно придумать.

В одно мгновение оба обменялись напряженными взглядами, в которых не виделось и следа той легкости, с которой произносились слова.

– Их слишком много, и если они окажутся такими же страшными в бою, как их оружие и броня, то нам их не одолеть, – сказал Джучи. – Я ударю с фланга, а потом отступлю и уведу за собой подальше от главных сил.

– Не Субудая ли голос я слышу? – поинтересовался Джебе.

Джучи даже не улыбнулся.

– Ты слышишь мой голос, Джебе. Я измотаю их силы и уведу подальше, чтобы к ним не подошло подкрепление.

Джебе поклонился ханскому сыну без напоминаний о том, что почти половину тумена Джучи составляли китайцы. Хотя они и скакали на крепких монгольских лошадях, но не обладали выносливостью рожденных в седле степняков.

– Удачи, генерал, – пожелал Джебе и развернул лошадь.

Джучи не ответил, а сразу принялся раздавать приказы своим людям. Десять тысяч из тех двадцати, что оставались за гребнем холма, быстро собрались и двинулись на восток в обход крутого откоса. Разворачивать наступление по подвижному сланцу будет непросто, и, по правде говоря, Джебе теперь и сам не знал, кому из двоих выпала более сложная задача.

Калифа аль-Найан беспокойно правил коня вверх по крутому склону. Слыша под собой тяжелый храп превосходного мерина, он понял, что животное начало выбиваться из сил, задыхаясь от жара и пыли. Мусульманин вырос в этих горах и знал даже тот самый холм, по которому теперь взбирался наверх, атакуя врага. Шах дал приказ, и Калифа послушно, хотя и против собственной воли, собрал всадников и повел их в бой. Заметив неожиданное появление монгольских разведчиков в сотне миль от того места, где, как казалось, им следовало находиться, шах Мухаммед пришел в ярость, и Калифа знал, что она может продлиться многие дни или даже недели. В таких обстоятельствах предлагать шаху подождать, пока не найдется более подходящего места для битвы, было бы опасно.

Подгоняя коня вперед по ухабистой почве, Калифа смотрел на вершину холма, которая будто парила высоко над головой. Возможно, наверху стоял всего лишь лагерь разведчиков. Вполне вероятно, что они унесут ноги еще до того, как Калифа поднимется на вершину, и тогда шах успокоится. Никто не знал, как удалось этим диким монголам поставить на колени китайского императора, но шах нуждался в быстрых победах, дабы утвердить свою власть.

Выбросив из головы лишние мысли, Калифа снова пришпорил коня. Хотя до настоящего летнего зноя было еще далеко, восхождение все же давалось непросто, и пот уже разъедал глаза. Калифа верил в своих людей, многие из которых происходили из его племени воинов пустыни. Шах не потратил и ломаного гроша на их военное снаряжение, и, несмотря на тяжелый вес новых щитов и доспехов, Калифа не сомневался, что их броня защитит его. Он вел за собой храбрейших воинов, сокрушителей крепостей и армий. Он чувствовал, как бьется о бедро лук, но при восхождении на такой крутой склон никто не смог бы пустить из него стрелу. Калифа еще раз вспомнил о шахе, но снова отбросил от себя ничтожные мысли. Он верил, что победит или падет в бою. Ведь Аллах не видит в этом различий.

У гребня холма Калифа понял, что будет битва. Кони старались изо всех сил, но почва была очень рыхлой, копыта увязали в песке, и животные продвигались мучительно медленно. Чувствуя свою уязвимость, Калифа принес покаяние Всевышнему и обнажил шамшер[3], прослуживший ему верой и правдой многие годы. Держа щит в левой руке, Калифа прикрылся им и теперь правил конем только с помощью ног в стременах. Как и многие его люди, он втайне ненавидел эти железные подставки для ног, которые мешали спешиваться быстрее. Однако на таком склоне, как этот, они оказались полезны, так как обе руки нужны были, чтобы держать оружие. Легким ударом ноги Калифа удостоверился, что кинжал в кожаных ножнах по-прежнему в сапоге, и пригнулся навстречу теплому ветерку, дувшему из-за холма.

Во времена мира цивилизованное общество не находило места для мясников, подобных Калифе, и все же оно нуждалось и будет нуждаться в них, пока разорение угрожает златоубранным городам и зеленым садам. Сменив имя и поступив на военную службу, ему удалось избежать суда за два тяжких убийства. Но это то, что он умел делать лучше всего. Иногда за его злодеяния платили, иногда за них преследовали, все зависело от обстоятельств. Схватка с врагом была ему по душе, а кровь на клинках его головорезов вознаграждалась золотом из шахской казны и рабынями.

– Держать строй, Али, иначе головой ответишь! – проревел Калифа своим.

О том, что враги не ушли, он догадался по облаку пыли, поднимавшемуся из-за холма. Мелкий песок из-под копыт лошадей и пот слепили глаза, но цель у Калифы теперь была только одна, и мерин сохранил еще достаточно сил.

Внезапно на самом гребне холма, словно вырастая из-под земли, показались огромные камни. Осознав, что происходит, Калифа громко предупредил своих людей, но сделать уже ничего не мог. И только в ужасе беспомощно наблюдал, как валуны катятся вниз, взлетают в воздух и падают с душераздирающим треском на людей и коней. Один камень просвистел мимо, и Калифа даже невольно вскрикнул, почувствовав дуновение летящей смерти. Ему показалось, что камень был живым существом, кровожадной бестией, сразившей с чудовищным хрустом соседнего всадника. Хотя Калифа заметил всего шесть камней, но каждый из них прошелся по плотным рядам его войска, унеся множество жизней и оставив за собой расплющенные доспехи да раздавленные тела. Всадники скакали слишком близко друг к другу, не располагая свободным пространством ни справа, ни слева, а потому избежать столкновения с камнем многие не смогли.

Когда наконец все камни скатились вниз и путь наверх был свободен, раздался ликующий возглас шахских всадников и конница продолжила штурм. Теперь до вершины оставалось не более четырехсот шагов, и Калифа снова пришпорил коня, желая поскорее отомстить тем, кто лишил жизни его людей. Увидев на вершине строй темных лучников, он инстинктивно прикрылся щитом. Калифа был уже довольно близко от них и мог слышать приказы на необычном языке. От злости он стиснул зубы. Шах дал ему сорок тысяч отборного войска, и теперь во всем мире не нашлось бы силы, способной помешать им совершить кровавую расправу над дерзким врагом.

Однако монгольские стрелы, пущенные с вершины холма, летели дальше обычного. Они с глухим звоном бились о щит, и Калифа не смел ни на секунду высунуть голову из укрытия. Сделав это единственный раз, он едва не расстался с жизнью, когда стрела зацепила его тюрбан и размотала его. И чтобы головной убор не мешал, Калифа попросту сбросил его на землю, и тот покатился вниз, подскакивая на кочках холма.

Поначалу щиты защищали от стрел, но, когда до вершины остались последние сто шагов, воздух над всадниками почти почернел от нового залпа и люди гибли десятками. Деревянный щит Калифы, обтянутый сушеной кожей гиппопотама, был самым легким и самым лучшим во всем снаряжении шахской армии. И он обеспечивал неплохую защиту от стрел, пока Калифе удавалось держать его, несмотря на сильный ушиб руки. Однако ничто не спасло коня. Внезапно Калифа понял, что животное умирает.

Калифа без труда выпрыгнул бы из седла, да только стремена мешали быстро высвободить ноги, и он едва не поддался панике, когда почувствовал, что правая нога застряла в железном капкане под брюхом издыхающего коня. Но в этот момент на мерина рухнула другая подбитая лошадь, и Калифа сумел выдернуть ногу из стремени. Он был спасен и благодарил Аллаха за избавление. Оказавшись напесчаной земле, Калифа поднялся и сплюнул кровь. Ярость клокотала в нем, как вулкан.

Монгольские лучники положили всю передовую шеренгу Калифы, и образовавшаяся свалка из тел людей и лошадей препятствовала продвижению задних рядов шахской конницы. Те, что остались живы, с жуткими криками выдергивали стрелы из рук и ног, но многие бездыханно распластались на земле, погребенные под телами животных. Калифа отдал новый приказ, и всадники спешились, чтобы провести лошадей сквозь месиво трупов. Расстояние между противниками сокращалось, и Калифа высоко поднял кривую саблю, грозя ею врагу на гребне холма. Еще сотня шагов – и Калифа даст выход своему желанию убивать. Пешком он продвигался как будто быстрее, но каждый шаг по рыхлому грунту по капле высасывал силы. Мусульманин яростно карабкался вверх, держа в руке саблю, готовую нанести первый удар. А сзади за ним наблюдал шах, и Калифа буквально чувствовал взгляд старика у себя на спине.

Высыпав из-за гребня холма, монголы двинулись вниз по склону. Их низкорослые скакуны словно скользили по земле. Упираясь передними ногами, лошади быстро перебирали задними, чтобы удерживать равновесие. Воины пустынь напрягли мышцы, готовясь отразить удар, но, к немалому удивлению Калифы, новая волна стрел сразила их наповал, прежде чем оба войска сошлись. Калифа мог только гадать, каким образом этим монголам удавалось натягивать тетиву, пускать стрелу и при этом управлять лошадью на таком крутом склоне. Но факт оставался фактом, и ряды шахской конницы таяли на глазах. Сотни воинов, тех, что сидели в седлах, и тех, что вели лошадей, погибли. Мало того, на этот раз за градом стрел последовала атака монгольской конницы. Боевой клич монголов слышался все громче, улетал вдаль и, отражаясь от окружавших долину холмов, возвращался многоголосым эхом.

Монголы надвигались, словно разрушительная волна, сметающая все на пути одним своим весом. Стоя позади тел двух убитых коней, Калифа лишь изумленно наблюдал за тем, как вокруг разворачивается бой. Выставив вперед копья, монголы острым клином врезались в ряды противника.

Калифа был еще жив, но двигаться дальше не мог. Сотни монгольских всадников заслонили путь. Управляя лошадьми только коленями, они били стрелами все, что подавало признаки жизни. И вот длинное копье уже проткнуло бок самому Калифе, расчленив спайки доспехов, словно бумагу. Бессвязно крича, мусульманин повалился на землю, но в этот самый момент заметил новое войско монголов.

Всадники Джучи атаковали шахскую конницу с фланга ниже по склону. Пробив стрелами брешь в шахских рядах, они ворвались внутрь их войска, кололи копьями и рубили мечами сбивавшихся в кучи людей. Калифа снова поднялся на ноги, чтобы наблюдать за сражением. Страх и горечь сдавили его горло. Стрелы еще свистели над головой, но он больше не уклонялся от них. Оба монгольских войска сошлись в центре, и вся эта объединенная масса погнала шахских воинов к подножию холма. Позади землю усыпали тела мертвых и раненых, потерявшие седоков лошади бешено неслись прочь, в панике выбивая из седел чудом уцелевших всадников.

Оказавшись в тылу монгольской конницы, Калифа заметил лошадь, зацепившуюся поводьями за труп, и побежал к скакуну, невзирая на боль в боку. Калифа вскочил в седло и прикрылся щитом, извергая проклятия на летящие стрелы. Вокруг все было наполнено пылью и стонами умирающих братьев, но Калифа снова сидел на коне, по-прежнему держал в руке шамшер и не просил о большем. Быть может, тридцать тысяч воинов пустыни, пытавшиеся сдержать натиск удвоенных сил противника у подножия холма, еще были полны энергии и могли выиграть битву. Калифе казалось, что монголы погорячились, введя в бой полное войско, и вот он уже мчался стремглав вниз по холму и кричал во все горло, призывая своих. Он считал, что монголов можно остановить и враг еще может быть повержен. И Калифа твердо в это верил.

Присоединившись к своим, он громогласно отдал приказы тем командирам, что оказались ближе. Пара мгновений, и шахские конники, бряцая латами и щитами, уже выстраивались в плотный квадрат. Монголы пытались атаковать его фланги и начали гибнуть от кривых сабель. Для Калифы битва была живым существом, он чувствовал ее пульс и верил, что еще может обратить потери в торжество победы. Его войско организованно отступало на плоскость равнины, увлекая за собой монголов. Калифа увел их со склона, лишив степняков преимущества нападения сверху, и, как только его конь очутился на твердой земле, Калифа перешел в контратаку, приободряя своих воинов словами пророка:

– Да лишатся они жизни, или будут распяты, или им отрубят руки и ноги, или они будут изгнаны с земли. И будут посрамлены они в этом мире, и будут жестоко наказаны после смерти!

Истые мусульмане, его люди слышали эти слова и наполнялись праведным гневом, перейдя в наступление на врага. В то же самое время шах наконец бросил в бой свежие силы пехоты. Передовые ряды сошлись в яростной схватке, и в небо поднялся ликующий вопль, когда монголы вдруг отступили, опасаясь атаки с тыла. А шахские воины тем временем подходили все ближе.

Оказавшись в меньшинстве, монголы дрогнули, и Калифа направил коня сквозь ряды своих воинов к передовой линии боя. Окрыленный успехом своего войска, Калифа по пути даже снес голову молодому монголу, подвернувшемуся под руку. Шахские конники напирали, их клинки багровели от вражеской крови. Дисциплина сплотила мусульманское войско, и Калифа гордился им. Он снова почувствовал неуверенность в рядах противника, и вдруг монголы прекратили атаку и обратились в бегство, оставив позади шахских пехотинцев.

Выдвинув вперед копьеносцев, Калифа ликовал, видя, как они бьют копьями в спины спасавшихся бегством монголов, вышибая всадников из седла.

– Во имя пророка, братья! – неистовствовал он. – Бейте этих собак!

Низко пригнувшись, монголы стремительно мчались через равнину. Калифа взмахнул рукой, и шахские конники, пришпорив своих рысаков, пустились в погоню. Проносясь мимо фланга главного войска шаха, Калифа надеялся, что гневный старик увидит его и щедро возблагодарит. Не прекращая погони, Калифа в последний раз бросил взгляд на крутой склон, ведущий к вершине холма. Земля чернела от трупов, и Калифа почувствовал прилив новых сил. Враги осмелились вторгнуться в его страну, но здесь их ждали только жаркий огонь да холодная сталь острых клинков.

Глава 11

После непродолжительной скачки на восток бескрайней долины монголы и их преследователи перешли на медленный галоп, который длился уже многие мили. До захода солнца люди Калифы трижды пытались сократить разрыв, но монгольские всадники, ловко поворачиваясь в седле, отбивались стрелами. В отличие от монголов воины пустыни на полном скаку стреляли неточно. Их кони, превосходные скакуны на короткой дистанции, были вынуждены приноравливаться к долгой погоне. И когда солнце коснулось горизонта на западе, более десяти миль уже отделяло их от главных сил шахской армии. Монголы полностью сконцентрировались на скачке, понимая, что отстать означает погибнуть.

Джучи и Джебе скакали вместе почти в самом центре своего войска. Они не знали, сколько бойцов полегло во время битвы на склоне и у подножия холма. К концу сражения противник овладел очевидным преимуществом, но оба были довольны достигнутым результатом. Чингису представят подробный доклад о сильных и слабых сторонах неприятеля, и то, что им удалось узнать, будет очень полезно их хану в самое ближайшее время. Но вначале надо было выдержать гонку. Они хорошо знали, что преследовать легче, чем убегать. Как у волков и орлов, глаза у человека расположены спереди головы. Гонка за врагом поддерживала присутствие духа и будоражила кровь, тогда как постоянные крики и голоса врагов за спиной лишь отнимали уверенность у преследуемых. И все же всадники обоих туменов не скисали и прилагали все силы.

– Думаешь, они будут преследовать нас и ночью? – спросил Джучи.

Джебе обернулся на гнавшихся следом за ними всадников. Их было, наверное, тысяч тридцать, но Джебе не знал, надолго ли еще их хватит. Вместе с Джучи они положили на холме столько врагов, что, казалось, ярость хорезмийцев заставит их продолжать преследование долгое время. Они обратили монголов в беспорядочное бегство и теперь не могли позволить им уйти от погони. Глядя на врагов, Джебе признавал, что те превосходные наездники. Они показали дисциплинированность и храбрость. Два монгольских тумена могли противопоставить им лишь стоическую выносливость, привитую суровыми зимами. И монголы не сдавались. Они могли скакать хоть на край света, если бы это потребовалось.

Джебе вновь оглянулся назад. Солнце уже почти скрылось из виду, расплывшись над горизонтом широкой золотой полосой, и впереди людей и коней стелились по плоской земле косые, живые тени. Джебе вспомнил, что оставил вопрос Джучи без ответа.

– Похоже, они настроены решительно и могут развить большую скорость в коротком рывке. На месте их командира я дождался бы, когда совсем стемнеет, и сократил бы расстояние, пока мы не сможем стрелять прицельно.

Джучи скакал осторожно, стараясь беречь силы. Левая рука ныла, кожа на ногах одеревенела, и при каждом движении бедер старые шрамы жалили, точно осы. Невзирая на это, Джучи едва удавалось скрыть чувство гордости за проведенную на склоне холма операцию. Вступление в бой тумена Джучи пошатнуло ряды шахской конницы, но Джебе еще ни разу не упомянул об этом.

– Как только стемнеет, пустим коней во весь опор и оторвемся от них на расстояние, которое им будет трудно преодолеть.

Джебе вздрогнул, подумав, что придется мчаться на полной скорости по неизвестным местам. Полководцы больше всего боялись, что долина скоро закончится, быть может, даже глухой расщелиной, и хорезмийцы знают об этом. Возможно, монголы все больше приближались к собственной гибели. Джучи напрягал зрение, пытаясь разглядеть, что ждет его впереди, но горы по обе стороны долины, казалось, терялись в бесконечности. Почувствовав признаки острого голода, Джучи вынул из кармана кусок вяленой баранины. В последних лучах догоравшего солнца Джучи заметил чернеющий впереди поворот. Не говоря ни слова, он откусил немного баранины, затем протянул руку и предложил мясо Джебе. Тот не возражал и, молча приняв угощение, оторвал пальцами кусок мяса, а остальное вернул назад. Друзья с утра ничего не ели и оба умирали от голода.

– Когда отец воевал против Си Ся, – сказал Джучи, пережевывая пищу, – правитель тангутов использовал связки железных гвоздей, чтобы остановить наступление конницы.

– Сейчас гвозди не помешали бы, – согласился Джебе. – Если бы у всех наших было хоть по пригоршне, то мы сейчас этим воякам выстелили бы дорогу железным ковром.

– В следующий раз, друг, – ответил Джучи. – Если он у нас будет.

Солнце село за горизонт, серые сумерки быстро опускались в долину, переходя во мрак, но до восхода луны еще оставалось немного времени. Джебе и Джучи отдали приказы, которые едва ли прозвучали громче стука копыт, но монголы постепенно прибавили скорость. Их жизнь зависела теперь от выносливости степных скакунов. На этих лошадях разведчики преодолевали по сто миль за день, и полководцы рассчитывали, что кони выдержат гонку. Как и их всадники, малорослые лошади были крепки, словно старая кожа.

Позади слышался ритмичный топот арабских скакунов, перешедший в быстрый галоп, но монголы уже оторвались. Джучи отдал приказ задним рядам, чтобы каждый боец пустил в противника по три стрелы. Решение было вознаграждено грохотом и воплями, разбежавшимися по холмам гулким эхом. И снова преследователи были отброшены назад, и монголы сбавили скорость, готовые в любой момент вновь перейти на галоп. Их лошади за один день проскакали огромное расстояние, да еще побывали в бою. Многие кони устали и мучились жаждой, но остановить их и дать им передохнуть пока было нельзя.

– Видел шахские знамена? – спросил Джучи.

Джебе кивнул, припоминая целый небосвод полумесяцев над шахским войском. Полководцы догадывались, что новая луна значила для их врагов что-то очень важное, может быть, потому что символизировала начало и окончание священного месяца. И Джебе надеялся, что полумесяц не был предзнаменованием удачи тем, кто скакал следом.

Серп новой луны бросал бледный свет, серебря мчащихся по долине всадников. Некоторые монголы, пользуясь этим светом, еще стреляли из лука, пока Джучи не отдал приказ беречь стрелы. В полутьме убить человека, прикрывающегося щитом, сложно, а стрелы были наперечет.

Калифа мчался в грозном молчании во главе конницы хорезмийцев. Никогда еще он не переживал ничего подобного, никогда ни за кем не гнался вот так, при свете луны, но никак не мог отделаться от мысли, что оставил шаха без конного войска на полной опасностей территории. Калифа не раз преследовал врага, но прежде погоня не длилась подолгу. В те короткие мгновения, когда армия неприятеля в панике отступала, преследователи яростно и самозабвенно обагряли клинки вражеской кровью, срубая головы с плеч убегавших людей, или стреляли им в спину до тех пор, пока не опустеет колчан. Со сладостным волнением вспоминал он те минуты после сражений, в которых скакал рядом со смертью.

Теперь же все было как-то иначе, и Калифа никак не мог разгадать замысла монгольских военачальников. Монголы двигались в строгом порядке, и все попытки настигнуть их до заката были отбиты. Неужели у них до сих пор не сдали нервы? Монголы не поддавались панике. Напротив, они как будто берегли силы своих лошадей, держась от преследователей лишь на расстоянии чуть большем одного пролета стрелы, не давая противнику возможности использовать луки по назначению.

В боку сильно ныло, и Калифа раздраженно скрипел зубами. Шах вел войска через эту долину, поскольку по ней проходил кратчайший путь к Отрару. Коридор между горами тянулся более чем на двести миль и выходил на просторную равнину возле города, где родился Калифа. Каждая миля все дальше уносила его от главных войск, все настойчивее возбуждала в нем подозрения, что монголы умышленно уводят их за собой. И все-таки он не мог прекратить погоню и дать им уйти. Кровь вскипала в нем, взывая к отмщению за тех, кто пал от монгольских стрел и мечей.

Поднималась луна, принося облегчение от утомительных вычислений углов между красной планетой, луной и восточной линией горизонта. Калифа не мог решить, предвещает результат вычислений удачу или несчастье, и напряжение ума утомило его. Возможно ли, чтобы монголы устроили засаду в такой дали от места сражения? Нет, конечно, это невозможно. Но чем выше поднималась луна, тем пристальнее вглядывался Калифа в темную даль, пытаясь заметить какой-нибудь знак, который монголы могли бы подать своим воинам, поджидавшим в засаде.

Калифа не видел впереди ничего, кроме спин уносящихся всадников. Они держались спокойно, будто вовсе и не было никакого преследования и никакой армии у них на хвосте, жаждущей только их смерти. И во мраке долины за каждой тенью мог померещиться враг. Холодало, но в гневе Калифа не чувствовал холода. Выпив только один глоток воды, он швырнул бурдюк на землю. Тот с самого начала не был полным, и воды все равно осталось совсем чуть-чуть. Калифа ощущал на себе взгляды своих людей, ожидавших приказа, но не находил для них слов. Ему нечего было сказать. Он не мог возвратиться к шаху и сообщить тому, что врагам удалось уйти.

Джебе и Джучи провели добрую часть ночи за разговорами, и взаимное уважение между двумя молодыми людьми крепло с каждым часом, проведенным в седле. Монголы дремали по очереди, всегда отдавая поводья другу на тот случай, если лошадь начнет отклоняться от курса. Никто не упал, несмотря на понурые головы. Практика сна в седле была широко распространена среди погонщиков табунов, хотя обычно лошади в таких случаях шли тихим шагом. Когда луна начала убывать, монголы сбавили темп, и преследователи немедленно улучили момент и погнали коней быстрее, снова сократив расстояние между собой и беглецами. Монголам еще неоднократно приходилось то ускорять, то замедлять бег, и к наступлению рассвета лошади обеих армий перешли на рысь, тяжело дышали и исходили пеной.

Завидев первые проблески зари, Джучи протянул руку и легонько толкнул Джебе. Луна догорала тонкой лучиной на вершинах холмов, и новый день начинался. Новая битва казалась вполне вероятной, и монголы протирали глаза от остатков сна и усталости. Ночь, тянувшаяся как будто целую вечность, внезапно рассеялась в один миг. Несмотря на то что враги мчались по следу, она прошла на удивление мирно, и друзья вместе доели последние припасы вяленого мяса и допили остатки теплой, затхлой воды.

У Джебе пересохло во рту и болело все тело, суставы ныли, словно туда попали пыль и песок. Поясницу ломило, и Джебе лишь дивился настойчивости и упорству врагов, ни на секунду не прекращавших преследования. Когда стало светлее, Джебе заметил, что арабские скакуны устали, гонка измотала их. Седоки тоже поникли, но не сдавались, не позволяя монголам оторваться от них слишком далеко.

Джучи гордился всадниками-китайцами, скакавшими наравне с людьми его племени. Но китайцы страдали сильнее других, и многие тащились в хвосте монгольского войска. И все же не отставали. Менее полумили разделяло две армии, и такое положение оставалось неизменным с наступления ночи.

Когда взошло солнце, Калифа отдал приказ своим командирам наращивать темп. Всю ночь он страдал от холода и усталости. Когда же забрезжил рассвет и впереди показалась широкая равнина, Калифа понял, что проскакал более сотни миль без остановки и отдыха. В молодости такое расстояние его попросту рассмешило бы, но в сорок лет, когда колени и лодыжки начинали болеть при каждом прыжке его скакуна, было уже не до смеха. Люди Калифы тоже выбились из сил, несмотря на природную выносливость народа пустыни. Но, услышав приказ, всадники вздернули головы и прибавили скорость. Это был их последний шанс принудить монголов к битве. Калифа не сомневался, что не упустит его.

Чтобы не привлечь внимания врагов раньше времени, не следовало пытаться догнать их одним резким рывком. Напротив, Калифа подгонял запыхавшегося скакуна постепенно, пока расстояние между ним и монголами не сократилось до четырехсот шагов. Только тогда Калифа высоко поднял руку и объявил во все горло начало атаки.

Хорезмийцы ударили пятками, и измученные лошади, отвечая командам своих седоков, понеслись неуклюжим галопом. Послышалось громкое ржание, и первая лошадь рухнула на землю, вытряхнув всадника из седла. Но Калифа не понял, что произошло у него за спиной, а потому даже не обернулся. От монголов его отделяло всего каких-то двести шагов, и он быстро вынул из колчана длинную черную стрелу.

Заметив угрозу сзади, монголы помчались быстрее, отбиваясь стрелами от преследователей. Даже на полном скаку монголы стреляли поразительно точно, и Калифа снова увидел, как со всех сторон всадники и кони падали под копыта тех, кто скакал следом. Разочарованно огрызаясь, Калифа натянул тетиву, и перья стрелы пощекотали его щеку. Конь несся на последнем дыхании и вряд ли мог продержаться долго. Монголы вновь ускользали, увеличивая разрыв. Калифа пустил стрелу им вслед и громко возликовал, когда она ударила в спину врага, сбив того наземь. Еще несколько десятков стрел попали в цель, хотя и не все смогли пробить доспехи монголов. Те же, кого подстрелили, летели под копыта вражеских лошадей и вскоре превращались в месиво дробленых костей и раздавленной плоти.

Охрипшим голосом Калифа снова и снова подгонял своих людей, но все было тщетно. Они совершенно выбились из сил, множество лошадей получили увечья и охромели. Кони становились на дыбы и отказывались продолжать бег, и воины лишь бессмысленно лупили их плетью и ножнами.

Калифа подумал было прекратить преследование, да усилий было положено слишком много. Ему все время казалось, что он может протянуть еще немного; казалось, что монголы вот-вот загонят до смерти своих лошадей и тогда будут сами истреблены. Воспаленными и покрасневшими от песка глазами Калифа смотрел вслед врагу, которому вновь удалось оторваться от преследователей больше чем на полмили. Разрыв не сократился и не увеличился и тогда, когда солнце поднялось выше. Убрав лук обратно в чехол у правой ноги, Калифа погладил коня по шее.

– Еще немного, могучее сердце, – тихо пробурчал он скакуну.

Калифа знал, что многие лошади будут загнаны до полусмерти. Эта гонка была выше их сил, и многие погибнут. Сзади снова раздался глухой шум и крик, еще одна лошадь споткнулась и полетела на землю. За ней упадут другие, Калифа понимал это, но арьергард монгольской конницы по-прежнему манил его за собой, и Калифа продолжал преследование, щуря глаза от пыли.

Вырвавшись из тенистого дола на равнину, монголы воспряли духом. Вдали показался утренний дымок селений, и конница двинулась на восток в сторону проторенной дороги. Но где-то впереди лежали города шаха, в которых преследователи могли бы найти подкрепление. Ни Джебе, ни Джучи не имели ни малейшего представления о численности шахских войск. Возможно, шах вывел всех мужчин на войну либо, напротив, оставил их защищать города от набегов врагов.

Дорога была широкой, вероятно, оттого, что всего пару дней назад по ней прошла огромная армия шаха. Покинув горы, точно песчаная буря, монголы растянулись узкой колонной по пятьдесят всадников в каждом ряду, чтобы уместиться на твердом грунте дорожного полотна. Когда солнце вошло в зенит, удушливая жара валила с ног лошадей со всех сторон, и люди снова гибли под ударами копыт. Монголы обливались потом, но не было ни воды, ни соли, чтобы подкрепить силы. Джебе и Джучи все чаще оборачивались и в отчаянии смотрели назад.

Арабские скакуны были лучше других лошадей, которых они видели до сих пор на войне, во всяком случае, те намного превосходили русских и китайских коней. Но зной выкачивал силы даже из них, люди Калифы начали отставать, и, лишь удалившись от преследователей на достаточное расстояние, Джебе скомандовал перейти на медленный бег. Он не хотел потерять их из виду или позволить им передышку и перегруппировку. Джебе рассчитывал, что, возможно, уведет шахских всадников миль за сто пятьдесят или больше, приближаясь к рекордам даже самых закаленных монгольских разведчиков. Низкорослые скакуны исходили пеной, шкура потемнела от пота и свежих ран, натертых седлом поверх старых мозолей.

Далеко за полдень монголы прошли мимо придорожного укрепления, со стен которого удивленные стражники выкрикивали им вслед ругательства. Монголы не отвечали. Каждый из них был погружен в собственный мир и сопротивлялся слабостям плоти.

Джучи болезненно переносил часы зноя. Кожа на бедре истерлась до мяса. Боль успокоилась, лишь когда вновь наступил вечер, принеся благословенное облегчение. Шрамы больше не ныли, но в левой руке чувствовались слабость и боль, от которой руку точно пронзало каленым железом, как только Джучи тянул за поводья. В рядах монголов давно уже никто ни о чем не говорил. Все держали рот на замке, как их учили, чтобы не терять влагу, когда находишься на пределе своих сил. Иногда Джучи поглядывал на Джебе, дожидаясь, когда тот решит, что пора остановиться. Но Джебе упрямо скакал вперед, почти не отрывая глаз от линии горизонта. В эти мгновения Джучи казалось, что молодой полководец готов скакать на край света.

– Пора, Джебе, – наконец не выдержал Джучи.

Медленно очнувшись, тот промямлил что-то бессвязное. Ему едва достало сил на то, чтобы сплюнуть слюну, да и та лишь повисла у него на груди.

– Мои китайцы еле плетутся в хвосте, – продолжил Джучи. – Мы можем потерять их. Конница шаха сильно отстала от нас.

Джебе обернулся, с трудом щуря застывшие веки. Монголы оторвались почти на целую милю. Передовые лошади хорезмийцев хромали и спотыкались, и Джебе оживился и кивнул, скривив лицо в усталой улыбке.

– На такой скорости они пройдут милю не раньше чем через четыреста ударов сердца, – ответил он.

Джучи кивнул. Все утро они занимались расчетом скорости противника. Используя особенности местности в качестве ориентиров, полководцы затем следили за прохождением передовыми шахскими конниками отмеченных точек. Для Джебе и Джучи вычисления не составляли труда, и молодые люди развлекались, высчитывая скорость и время, которые требовались их преследователям, чтобы пройти данное расстояние.

– Тогда скачем быстрее, – предложил Джучи.

Он подхлестнул скакуна и вырвался вперед, уводя за собой оба тумена. Враги сильно отстали, и, когда первые хорезмийцы достигли розоватого камня у дороги после того, как его прошел последний монгольский всадник, полководцы насчитали шестьсот ударов. Молодые люди переглянулись и молча кивнули друг другу. Они проскакали больше любого разведчика. Воины устали и ослабли, но время пришло. Джучи и Джебе передали приказ по рядам, чтобы все были готовы. Люди находились на пределе своих возможностей, но, несмотря ни на что, Джучи и Джебе видели в их воспаленных глазах нечто такое, за что можно было испытать чувство гордости.

Получив приказ Джучи, один из командиров китайских тысяч, замыкавших ряды монгольских туменов, вырвался вперед, чтобы поговорить с Джучи.

Пыль покрывала китайца таким толстым слоем, что в уголках глаз и на губах она напоминала потрескавшуюся штукатурку. И все же Джучи заметил, что командир рассержен.

– Генерал, наверно, я неправильно понял твой приказ, – начал он сиплым голосом. – Если мы развернемся лицом к врагу, мои люди окажутся в первых рядах. Разве ты хочешь, чтобы мы отошли назад?

Джучи взглянул на Джебе, но тот повернулся к горизонту и не сводил с него глаз.

– Твои люди устали, Сен Ту, – ответил Джучи.

Китаец не мог этого отрицать, но все-таки покачал головой.

– Мы продержались до сих пор. Моим людям будет обидно, если их переведут с передовой линии в тыл.

Командир-китаец пылал от гордости за своих, и Джучи решил, что будет лучше отменить данный приказ. Многие китайцы погибнут в этом сражении, но ведь и они были его воинами, и Джучи понял, что его попытки уберечь их лишены смысла.

– Хорошо. Встанете во фронт, как только я дам команду остановиться. Я пришлю вам копьеносцев. Докажите, что вы достойны оказанного доверия.

Китаец поклонился в седле и поскакал назад. Джучи больше не взглянул на Джебе, хотя тот одобрительно кивал.

Наконец настало время довести приказ до всех монголов. Усталые, они воспряли духом, точно получили по глотку арака, и, собравшись с последними силами, приготовили луки, копья и мечи к бою. Прежде чем войско остановилось, Джучи отправил копьеносцев укрепить арьергард и дождался, пока те не заняли позицию.

– Мы проделали долгий путь, Джучи, – произнес Джебе.

Ханский сын кивнул. После ночной гонки ему казалось, что он знаком с Джебе всю свою жизнь.

– Ты готов, старик? – спросил Джучи и попытался изобразить улыбку, несмотря на усталость.

– Я сейчас и впрямь как дряхлый старик, но я готов, – ответил Джебе.

Оба подняли левые руки и сжали их в кулаки. Монгольские тумены тяжело встали, и запыхавшиеся кони развернулись мордой к двигавшемуся прямо на них врагу.

Джебе обнажил клинок и нацелил его на приближающихся в клубах пыли всадников.

– У этих людей больше не осталось сил, – проревел он. – Покажите им, что вы сильнее.

Его конь захрапел, будто тоже чувствовал гнев, и, словно на крыльях, бросился на врага.

Калифа скакал в полудреме, точно плыл по течению, позабыв об опасностях. Временами он мысленно переносился в маленький виноградник близ Бухары, где впервые повстречался с женой, следившей за поспевающим урожаем. И сейчас он, несомненно, снова был там, а вся эта погоня – только мучительный ночной кошмар.

Лишь охрипшие крики его людей вывели Калифу из дремы, и только тогда он нехотя поднял голову и, щуря глаза, посмотрел вперед. Теперь он видел, что монголы остановились, и на мгновение его иссушенный зноем дух восторжествовал. Калифа заметил ряды поднятых копий, и внезапно разделявшее его с монголами расстояние начало стремительно сокращаться. Он едва не лишился способности говорить, пытался кричать, но голос выходил слабым хрипом. И когда только вода успела закончиться? Калифа уже не помнил. Он видел приближающихся всадников, и вот уже китайские лица скалили ему зубы. Даже теперь Калифа едва поднял щит.

Краем глаза он все же заметил, что копьеносцы держат левой рукой небольшие щиты. Лучники пользуются двумя руками, когда натягивают луки. Калифа мотал на ус, полагая, что эти сведения будут очень полезны для шаха.

Оба войска сошлись с оглушительным грохотом. Тяжелые деревянные копья ломали щиты и пробивали людей насквозь.

На узкой дороге монгольская конница вклинилась в ряды противника и, продвигаясь все глубже и глубже, разрезала его войско надвое.

Стрелы свистели возле ушей, и Калифа почувствовал, как что-то прожгло его живот. Опустив глаза, он увидел стрелу и схватился за древко. Конь захрапел и остановился. Издыхая от разрыва сердца, он упал на колени, а затем повалился на землю. Калифа рухнул вместе с ним, правая нога застряла в проклятых стременах, и во время падения тело мусульманина скрючилось, коленные связки порвались. Стрела вошла глубже, и он уже едва дышал. А над его головой монголы пролетали, как привидения.

Калифа ничего не слышал, и только ветер гудел в его ушах. Монголы обессилили его войско погоней, и Калифа испугался за судьбу всей шахской армии. Шаха надо предупредить, Калифа должен сообщить ему обо всем, но в этот момент жизнь ушла из него.

– Не щадить никого! – надрывался Джучи, перекрикивая топот копыт и вопли людей.

Хорезмийцы пытались организовать сопротивление, но обессилевшие руки едва могли поднять меч во второй раз, и монголы косили врагов, как колосья пшеницы. Джебе и Джучи во главе колонны своих всадников прорубались сквозь ряды неприятеля и, казалось, черпали свежие силы из каждого убитого ими человека.

Сражение длилось долго, и несколько часов спустя пыльная дорога покраснела от крови. Оно продолжалась и в сумерках, а завершилось лишь тогда, когда никого из врагов не осталось в живых. Тех, кто пытался бежать, догоняла стрела, или их отлавливали и резали ножом, как заплутавшего козленка. Джебе отправил разведчиков на поиски воды, и в конце концов монголы разбили лагерь на берегу маленького озерца в трех милях пути по дороге. И тогда воинам пришлось не сводить глаз с лошадей, чтобы те не лопнули от воды. Их то и дело больно лупили по носу и гнали от озера, не давая пить слишком много. И только напоив лошадей, люди сами бросились в озеро, жадно глотали воду, изрыгали ее обратно вместе с пылью и грязью, пока темные воды озера не покраснели от смытой крови. Монголы пили и чествовали своих полководцев, приведших их к такой славной победе. Джучи нашел время, чтобы отметить отвагу Сен Ту и его воинов-китайцев. Они громили врагов с бесподобным бесстрашием и теперь сидели у костров вместе со степняками обоих туменов, гордые за великолепно сыгранную ими роль.

Джучи и Джебе послали добровольцев назад к месту битвы, чтобы разделать туши погибших лошадей и принести мясо в лагерь. Мясо требовалось воинам так же, как и вода, чтобы отправиться в обратный путь в ставку Чингиса. Оба понимали, что совершили нечто героическое, но, едва обменявшись ликующим взглядом, погрузились в рутину лагерной жизни. Они уничтожили конницу шаха и дали Чингису шанс на победу.

Глава 12

Жители Отрара укрылись от неприятеля за высокими стенами и крепкими воротами. Сидя в седле, Чингис задумчиво наблюдал с вершины холма за городом, окутанным серым дымом погорелых предместий. Три дня хан исследовал городскую округу, но даже бывалые воины, бравшие многие цзиньские крепости и города, и те не нашли уязвимых мест в укреплениях Отрара. Его высокие стены из светло-серого известняка стояли на мощном фундаменте, сложенном из многотонных гранитных глыб. От железных ворот внутренних городских стен разбегался лабиринт опустевших улиц и рыночных площадей. Как непривычно было ездить по этим глиняным коридорам под высокими стенами и слышать эхо копыт. Правитель города знал, что монголы приходят на долгие месяцы, поэтому жители забрали с собой все ценные вещи, оставив снаружи лишь битые горшки да бездомных собак. Разведчики Чингиса обнаружили немало ловушек, приготовленных горожанами для захватчиков. Один юнец тринадцати лет, открыв ногой дверь, упал замертво, пронзенный стрелой прямо в грудь. После двух других случаев Чингис велел Тэмуге поджечь внешний город, и Отрар до сих пор задыхался от дыма. Посреди развалин и пепелища Волчата Субудая пытались сделать подкоп, чтобы обрушить стену и открыть для хана проход во внутренний город.

Недостатка в нужных сведениях не было. В обмен на золото местные купцы даже выдали расположение колодцев внутри каменных стен. Чингис со своими советниками несколько раз объехали вокруг города, но лишь воочию убедились в надежности каменной кладки.

Уязвимым город казался лишь с северной стороны, где перед ним высился холм. Разведчики нашли там заброшенные сады с пышными цветниками, искусственным водоемом и деревянным павильоном. Два дня назад Чингис отправил людей расчистить вершину холма, велев сохранить древние сосны на склонах. Он решил поставить стенобитные машины на месте деревянного павильона. Высоты холма как раз хватило бы, чтобы забивать камни в глотку наместника.

Взирая на Отрар с высоты, хан едва ли сомневался в том, что тот скоро окажется в его руках. Поставив себя на место правителя города, Чингис подумал, что скорее сровнял бы этот холм с землей, нежели дал бы врагам благоприятный шанс. И все же Чингис не был полностью удовлетворен положением дел. Переданный на попечение Хасара лагерь в тридцати милях к востоку от города защищали всего два тумена. Почти вся монгольская орда отправилась на завоевание Отрара. До возвращения разведчиков Чингис был уверен, что стены можно разрушить.

В то утро они сообщили, что с юга движется огромная армия, превосходящая восьмидесятитысячное войско хана не менее чем вдвое. Шах приближался, и Чингис понимал, что не может допустить, чтобы его зажали между Отраром и шахской армией. На вершине холма двенадцать человек чертили карты и делали на них пометки. Под руководством китайского каменщика Ляна рабочие собирали катапульты и складывали глиняные горшки с зажигательной смесью. До известия о приближении армии шаха мастер Лян тоже не сомневался, что город будет взят. Теперь же все зависело от военных успехов, и каменщик лишь разводил руками, если кто-то из его рабочих спрашивал о том, что готовит им будущее.

– По мне, так этот наместник пусть хоть сгниет в своем городе. Мне было бы все равно, если бы там не стояло двадцать тысяч солдат. Они же ударят нам в спину, как только мы отвернемся, – говорил Чингис.

Его брат Хачиун многозначительно кивал, подводя коня ближе.

– Мы не можем запереть ворота снаружи, брат, – ответил Хачиун. – Они спустят людей на веревках и снимут запоры с ворот. Я могу остаться тут, а ты поведешь войско навстречу врагам. Если понадобится подкрепление, пришлешь гонца, и я приду.

Чингис скривил лицо. Тумены Джебе и Джучи ушли за холмы и без вести пропали где-то в долинах. Он не мог оставить лагерь с женщинами и детьми без защиты, как не мог снять осаду с Отрара, где стоял большой гарнизон. Если разведчики не напутали, шести туменам хана противостояло стошестидесятитысячное войско. Никто другой не верил в способности монгольского воинства так сильно, как верил Чингис, но его шпионы и осведомители доносили, что это лишь одна из армий шаха. Чингис должен был не только разгромить ее, но и понести минимальные потери, иначе столкновение с новой армией стало бы для него последним. Впервые с тех пор, как он отправился на запад, Чингис задумался, не совершил ли ошибки. Неудивительно, что правитель Отрара, имея за спиной такую могучую силу, повел себя настолько высокомерно.

– Ты послал людей на поиски Джучи и Джебе? – неожиданно спросил хан.

Хачиун ответил кивком, хотя Чингис в то утро уже дважды задавал этот вопрос.

– Пока никаких вестей. Я разослал разведчиков на сто миль вокруг. Кто-нибудь приведет их.

– Я знал, что Джучи не будет рядом, когда он понадобится, но Джебе! – крикнул Чингис. – Ветераны Арслана сейчас нужны мне, как никогда! Выступать против такого войска – все равно что швырять гальку в реку. Да еще слоны! Кто знает, как остановить этих зверей?

– Забери тумены из лагеря, – предложил Хачиун.

Чингис выпучил на брата глаза, но тот только пожал плечами.

– Если проиграем битву, два тумена не защитят лагерь. Шах обрушит на него все свои силы. Ставки слишком высоки. На кону наша жизнь.

Чингис не ответил, наблюдая за тем, как рабочие поднимают плечи катапульты. Имей он в распоряжении один месяц, самое большее два, то проложил бы дорогу в город, но шах не собирался давать отсрочки. Взвешивая шансы, Чингис рассуждал. Вправе ли хан ставить на кон жизнь собственного народа? Риск быть раздавленным между молотом и наковальней был слишком велик.

Чингис молча покачал головой. Хан имел право поступать как вздумается с жизнью тех, кто пошел за ним. Если он проиграет, то лучше смерть, чем ходить за стадами овец на родных просторах. Он все еще помнил, что значит жизнь в страхе перед каждой тенью на горизонте.

– Когда мы стояли у стен Яньцзина, брат, я послал тебя обескровливать войско цзиньцев. Нам известно, куда направляется шах, и я не собираюсь сидеть сложа руки и дожидаться, пока он нанесет удар первым. Я хочу, чтобы его армию били вплоть до самого Отрара.

Хачиун поднял голову, заметив, что в глазах брата снова заблестел огонек. Взяв из рук слуги карту, Хачиун развернул ее уже на земле. А в следующий миг и Чингис вместе с братом склонился над картой в поисках подходящего места для битвы.

– При таком количестве людей и животных шаху придется разделить свое войско здесь и здесь или вести его через этот широкий перевал одной колонной, – сказал Хачиун.

Местность вокруг Отрара представляла собой всхолмленную равнину, занятую полями крестьян, но чтобы добраться до нее, шах должен был перейти горы, в которых его армия растянулась бы в длинную колонну.

– Когда они доберутся до перевалов? – спросил Чингис.

– Через два дня, не раньше, если будут двигаться медленно, – ответил Хачиун. – Потом они выйдут на равнину, и тогда уже ничто не сможет их остановить.

– Ты не сможешь контролировать сразу три перевала. Кто пойдет с тобой?

– Субудай и Джелме, – без колебаний ответил Хачиун.

Хан взглянул на младшего брата и понял, что в нем разгорается пламя надежды.

– Приказываю тебе, Хачиун, только понемногу обескровливать их, но не биться насмерть. Ударить и отступить, потом снова ударить, только не позволяй им заманить себя в ловушку.

Хачиун кивнул, не отрываясь от карты, но Чингис похлопал его по плечу.

– Повтори-ка приказ, братец, – кротко сказал он.

Хачиун ухмыльнулся, но сделал то, что велел Чингис.

– Боишься, что тебе не достанется? – спросил Хачиун.

Чингис не ответил, и Хачиун отвел взгляд и покраснел.

Хан встал с земли, следом за ним поднялся и Хачиун. По инерции он низко склонил голову, и Чингис ответил ему кивком. С годами он уяснил, что почитание обходится ценой теплых человеческих отношений, даже с родными братьями.

Они смотрели на него в ожидании решения всех военных задач, и хотя это превращало его в недосягаемую величину, с годами его величие перестало быть маской, став неотъемлемой частью его личности.

– Пошли за Субудаем и Джелме, – велел Чингис. – Если задержишь шаха достаточно долго, Джучи и Джебе помогут тебе. Даю их в твое распоряжение. С тобой половина моего войска, брат. Буду ждать тебя здесь.

Чингис подумал, что они с Хачиуном давно выросли из юных налетчиков. Десять полководцев будут воевать с шахской армией, и он не знал, все ли вернутся живыми с этой войны.

Чахэ покинула юрту, чтобы выяснить, почему снаружи внезапно поднялся шум. Солнце палило нещадно, и слуги-китайцы заслоняли принцессу от прямых лучей. Прикусив губу, она огляделась по сторонам: повсюду воины в полном боевом снаряжении и с запасом провизии покидали свои жилища.

Чахэ достаточно прожила среди монголов, чтобы понять, что они собираются не в простой разведывательный рейд по окрестным местам. Все мужчины, кроме воинов Хасара и его помощника Самуки, стояли у стен Отрара, и принцесса с досады кусала губы. Хо Са, разумеется, был возле своего командира, но Яо Шу тоже должен был знать, что происходит. Кратким и резким распоряжением она привела в движение слуг, отправившись на поиски буддистского монаха. Охваченный суетой лагерь гудел громче с каждой минутой, отовсюду слышались надрывные женские крики и плач. Процессия проследовала мимо женщины, рыдавшей на плече своего молодого мужа. Взглянув на нее, Чахэ нахмурила брови, ее подозрения усилились.

Принцесса заметила монаха, лишь проходя возле юрты Бортэ и Оэлун. Чахэ ненадолго застыла в неуверенности, но ситуация разрешилась сама собой, когда из юрты вышла Бортэ, покрасневшая и сердитая. Ханские жены заметили друг друга сразу и, обменявшись неловкими взглядами, остановились. Обе едва ли были способны скрыть раздражение.

– У вас есть новости? – спросила Чахэ первой, нарочито отдавая дань уважения старшей женщине.

Пустячный жест вежливости немного разрядил обстановку, напряженные плечи Бортэ чуть ослабли, и она ответила легким поклоном головы. Когда Бортэ заговорила, Чахэ поняла, что та очень устала.

– Чингис забирает тумены, – ответила Бортэ. – Хасар и Самука получили приказ выдвигаться в полдень.

Одна из служанок Чахэ вскрикнула от ужаса, но принцесса тут же отвесила ей пощечину. Чахэ снова повернулась к Бортэ, но та уже обратила взор к войску, что собиралось на противоположной стороне лагеря.

– А если на нас нападут? – спросила Чахэ.

Бортэ закрыла глаза и покачала головой.

– Сколько раз мне уже задавали этот вопрос с тех пор, как пришел приказ, – ответила она.

Заметив в глазах тангутки неподдельный страх, Бортэ смягчила тон. Чингис получил принцессу в качестве дара ее побежденного отца. Молоденькой девушкой она видела хаос военных сборов и на своем опыте познала тяготы и лишения, наступавшие вместе с ним.

– Ты боишься остаться без защиты, сестра? – спросила Бортэ.

Чахэ тоже смотрела вдаль, но теплое обращение заставило ее повернуться.

– Разве нам ничто не угрожает? – задала она встречный вопрос. – Что могут сделать женщины и дети против солдат, если те придут?

– Видно, что ты выросла не в степи, Чахэ, – вздохнула Бортэ. – Если на нас нападают, женщины берут ножи и сражаются за свою жизнь. Калеки садятся в седло, если могут, и воюют. Мальчики стреляют из лука. У нас достаточно коней и оружия, чтобы отразить нападение любого врага.

Слушая биение своего сердца, Чахэ молча смотрела прямо перед собой. И как только муж мог оставить ее без защиты? Принцесса знала, почему Бортэ так говорит. Паника могла разорить этот лагерь раньше, чем на горизонте появится враг. Рассчитывая на коллективную защиту, семьи поймут, что их лагерь сам навлекает опасности. Оставшись с детьми на руках, многие жены и матери предпочтут бежать ночью в горы и там поискать себе безопасное место. Чахэ и сама имела малолетних детей, так что мысль о побеге соблазняла ее, но она не поддавалась. Как и Бортэ, Чахэ была женой хана. И теперь им предстояло взять руководство лагерем в свои руки. Из всех женщин ханские жены были единственными, кто не имел права покидать лагерь.

Бортэ как будто ждала от нее ответа, и Чахэ глубоко задумалась, не зная, что сказать. Дети испугаются, когда увидят, как уходят последние воины. Малышам придется показать, что они в безопасности, хотя все это будет только притворством.

– Мне не слишком поздно браться за лук, сестра? – поинтересовалась Чахэ.

– С такими-то костлявыми, узкими плечами? Пожалуй, поздновато. Но ты можешь подыскать себе хороший нож, – улыбнулась Бортэ.

Чахэ кивнула, хотя чувство неуверенности все-таки шевельнулось внутри.

– Бортэ, я в жизни не убила ни одного человека.

– Возможно, тебе даже не представится случай. Нож понадобится, чтобы резать солому и вязать соломенные чучела воинов, которых мы посадим на запасных лошадей. При плохом освещении враги не поймут, что наши мужчины ушли.

Бортэ с облегчением подняла глаза, и обе женщины, обменявшись взглядами, разошлись, довольные собой. Между ними не могло завязаться подлинной дружбы, но обе поняли, что могут рассчитывать друг на друга, и утешились этим.

Когда солнце достигло зенита, Хасар в последний раз обернулся на лагерь. С детьми и женщинами, сновавшими между юртами, он напоминал живой муравейник. Даже лишившись своих защитников, лагерь по-прежнему оставался многолюдным – более ста тысяч человек населяли обширное скопление юрт на берегу реки, не считая многочисленных стад, что мирно паслись вокруг. Все, что монголы награбили в Китае – от нефрита и золота до шелка и старинного оружия, – все хранилось здесь. Даже собрания книг и манускриптов, которыми так дорожили Тэмуге и Кокэчу, тоже находились в лагере. Досадуя, что все это добро, брошенное на произвол судьбы, может стать легкой добычей шахских воинов, Хасар прикусил губу. Может быть, в лагере и наберется с тысячу калек да стариков, но он сильно сомневался, что безрукие и безногие дадут достойный отпор решительно настроенному врагу. Если они придут, лагерь будет сожжен. Хасар горько вздохнул, но его позвал брат, и ослушаться он не мог. Три жены и одиннадцать ребятишек Хасара остались где-то там, в гуще юрт, и теперь он сожалел, что не простился с семьей.

Ничего не поделаешь. Солнце было уже высоко, и Хасар должен был исполнить приказ. Полководец оглянулся на своего помощника. Самука, конечно, гордился своим повышением до командира тумена, но вместе с тем сожалел о том, что приходилось покидать лагерь. Прищелкнув языком, чтобы привлечь внимание Самуки, Хасар поднял и резко опустил руку. Его воины ударили пятками лошадей и двинулись в путь, оставляя позади все, чем так дорожили.

Джучи пребывал в приподнятом настроении. Вместе с Джебе они снова двигались через долины на запад, ведя за собой два тумена. Джучи потерял почти тысячу человек. Кого-то сразили в битве у холма, но большинство погибло от вражеских стрел либо от полного изнеможения во время незабываемой гонки. Погибшими в основном были китайцы, но те, кто выжил, ехали с высоко поднятыми головами, зная, что заслужили право следовать за своим командиром. Джебе потерял не меньше, но тех, кто лишился жизни, он знал еще со времен службы под началом Арслана. Они погибли достойной смертью, однако, невзирая на это, ни один из них не будет удостоен похорон в поднебесье, никто не вознесет их тела на высочайшие пики, чтобы скормить орлам и священным птицам. У живых не было времени воздать почести мертвым. Среди убитых оказался и шурин Чингиса Палчук. Острый клинок хорезмийца раскроил ему лицо. Джебе не знал, как хан воспримет печальную весть, и оба дня, проведенных на отдыхе возле озера, оставался в молчаливой задумчивости.

Джучи и Джебе вполне отдавали себе отчет в том, что хану грозит опасность, но кони были истощены. Полководцы были вынуждены ждать, пока лошади восстановят силы, прежде чем двинутся в обратный путь. И даже двух дней не хватило. Многие лошади еще не оправились до конца после утомительной скачки и прихрамывали. Военачальникам стоило большого труда отдать приказ убить раненых коней и разделить мясо между людьми. Десятки воинов везли с собой ребра или окорока, другие сами скакали на уцелевших конях хорезмийцев. Для людей, видящих в лошадях единственно ценный военный трофей, битва в долине стала подлинным триумфом, достойным войти в легенды. Каждый всадник вел на привязи еще двух-трех арабских скакунов. Многие из них хромали и страдали одышкой, но и они могли еще сгодиться на доброе дело, а потому монголы не бросили их в степи.

Ведя за собой восемнадцать тысяч всадников, Джучи и Джебе оставили большую долину и решили идти дальше кружным путем. Хотя возвращаться по своим следам было удобно, они выбрали новый маршрут, боясь, что в долине шах мог устроить засаду. Людям требовалась передышка перед новой схваткой с врагом.

По крайней мере, все напились вдоволь. Уходя от погони, монголы опорожняли мочевые пузыри, сидя в седле. По мере надобности струя теплой влаги стекала прямо по запыленной шкуре коней. На обратном пути кишечники были полны, и продвижение войска замедлялось потребностью испражняться. Во время остановок десять – двенадцать человек за один раз быстро спускались на землю, присаживались на корточки, подтирались тряпьем и возвращались в седло, стараясь не задерживать движение. Люди дурно пахли, были грязны и тощи, но земля, по которой они так долго странствовали, закалила их тела и души.

Возвращавшихся из разведки дальней гряды первым заметил Джучи. Так же как и Субудай, Джебе хорошо понимал необходимость знания окружающей местности, поэтому полководцы всегда высылали разведчиков на многие мили вокруг. Желая привлечь внимание Джебе, Джучи присвистнул, но тот уже увидел возвращавшихся разведчиков и только недоуменно приподнял брови.

– Кажется, я посылал в том направлении двоих, – заметил Джучи.

Однако теперь их было трое, и даже издалека оба ясно видели, что третий всадник ничем не отличается от остальных. Он скакал налегке, без доспехов, и не имел при себе никакого оружия, кроме меча, и ничего такого, что могло бы замедлить движение. Некоторые разведчики не брали даже мечи, целиком полагаясь на скорость.

Внезапно молодые военачальники ударили пятками лошадей и поскакали вперед, жадные до новостей.

Разведчик не был воином их туменов, но выглядел таким же усталым и запыленным. Когда Джучи, Джебе и разведчик встретились, тот немедленно спешился и поклонился, не выпуская поводьев из рук. Джебе поднял руку, и войско тоже остановилось. В присутствии сразу двух полководцев разведчик явно замешкался, не зная, к кому из них обратиться раньше.

Молчаливую паузу нарушила нетерпеливость Джучи.

– Ты нашел нас, – сказал он. – Докладывай.

От волнения, что говорит с ханским сыном, разведчик снова склонил голову.

– Я едва не отправился в обратный путь, когда заметил пыль от твоих коней, генерал. Меня послал Субудай. Шах двинул на нас большую армию.

Если разведчик ожидал, что его новость кого-то взволнует, то вынужден был разочароваться.

– И? – спросил Джебе.

Теряя самообладание, тот снова потупил взор и замешкался.

– Меня послали, чтобы привести тебя назад, генерал. Наш хан Чингис собирается дать сражение, но мне больше ничего не известно. Я в одиночку проскакал два дня, разыскивая вас повсюду.

– Мы можем ударить с тыла, если вернемся в долину, – предложил Джучи, не обращая внимания на разведчика.

Джебе обернулся и взглянул на свой тумен. Люди были на грани полного истощения сил. Воины степных племен могли проскакать целый день, но и после этого они оставались в состоянии воевать. Однако силы лошадей имели очевидный предел. Нападение на арьергард шахского войска не даст результата, если противник развернется и всей своей массой раздавит два монгольских тумена в лепешку. Джебе хмуро кивнул Джучи. Ведь Чингис ожидал бы от них активных действий.

– Войско шаха, должно быть, ушло вперед от того места, где мы оставили его в прошлый раз, – сказалДжебе. – Наверное, еще миль сто – и потом новая победа.

Джучи развернул лошадь, готовясь отправиться в обратный путь.

– Тогда нам предстоит хорошо провести время, генерал, – ответил он.

Разведчик беспокойно следил за их разговором, не зная, должен ли говорить что-то еще. Он с завистью смотрел на лошадей – низкорослых монгольских и статных арабских скакунов, что стояли вместе.

– Если у вас найдется для меня свежая лошадь, я поскачу вперед и доложу хану, что вы скоро прибудете.

При этих его словах Джебе и Джучи обменялись веселым взглядом.

– Ты видишь тут свежих лошадей? – спросил Джебе. – Если найдешь, возьми ее себе.

Снова оглядев сбившихся в кучки животных, разведчик на этот раз обратил внимание на то, что кони стояли, едва ступая на поврежденные ноги. Затем он взглянул на покрытых пылью суровых воинов. Лишь теперь разглядел он грязные, окровавленные повязки на руках и ногах многих из них. Готовые исполнить любой приказ своих командиров, они безразлично смотрели на разведчика. Бесконечная гонка через долину показала им, на что они способны. И тот, кто выжил, верил в свои силы, как никогда раньше. Они загнали до смерти тридцать тысяч хорезмийцев, и разве теперь на свете осталась такая задача, с которой они не смогли бы справиться?

Разочарованный разведчик бросил последний взгляд на генералов и сел в седло. Он был совсем еще мальчишкой, и, заметив его нервозность, Джучи улыбнулся, а затем окинул свежим взглядом свое войско. Эти люди были проверены в деле. Они не подведут. На мгновение Джучи испытал удовольствие, которое получал его отец, ведя солдат на войну. Казалось, во всем белом свете не было ничего лучше этого чувства.

Джучи прищелкнул языком, и разведчик обернулся.

– Передай отцу, что мы выступаем. Если у него будут новые распоряжения, пусть шлет гонцов в большую долину, что к северу отсюда. Ты найдешь нас там.

Разведчик серьезно кивнул и помчался назад, исполненный важностью порученной миссии.

Глава 13

Восседая в паланкине на спине слона, шах Ала ад-Дин Мухаммед плавно раскачивался из стороны в сторону, точно на палубе корабля. Горькие раздумья легли тяжелым грузом на сердце шаха. Свою конницу он видел в последний раз несколько дней назад, когда всадники, преследуя врага, умчались на восток. Каждое утро после молитвы шах снова и снова оглядывался на восход в надежде увидеть их возвращение, но надежда таяла с каждым днем. Племена пустыни не заслуживали доверия, и шах был уверен, что Калифа решил отсидеться в каком-нибудь дальнем городе. Его предательство сейчас не заботило шаха. Ала ад-Дин Мухаммед поклялся, что воздаст изменнику по заслугам, как только монголы будут отброшены обратно за горы или уничтожены.

Армия шаха неумолимо продвигалась вперед, приближаясь к горным перевалам, которые выведут ее к Отрару и монгольскому хану. Блеск оружия и доспехов огромного войска всегда утешал стареющее сердце хорезмшаха. По правде сказать, вторжение кочевников пришлось как нельзя кстати. Почти двенадцать лет он приводил к покорности царьков и князей, и когда те едва не вышли из-под контроля, в северные пределы страны вторглись враги, заставив непокорных вассалов забыть о распрях и мятежах и проявить преданность повелителю.

Под грохот шагавшего по каменистой земле войска трудно было не думать о Саладине. Великий правитель пленил Иерусалим и изгнал крестоносцев. Саладину противостояли враги пострашнее монгольского хана.

Каждую ночь, когда войско вставало лагерем на ночлег, Ала ад-Дин изучал при свете лампы написанную самим Саладином летопись его знаменитых сражений. Прочтя несколько строк перед сном, шах клал рукопись под подушку. Вместе с личным экземпляром Корана летопись составляла бесценное достояние шаха.

Ранним утром в завешенном шторками паланкине было еще прохладно, хотя восходящее солнце обещало палить безжалостно. В нарушение поста Ала ад-Дин Мухаммед начал день с тарелки фиников и кураги, запив все большим глотком холодного йогурта. Слуги принесли вяленую баранину и хлебную лепешку, которая давно зачерствела, но это не имело значения. До Отрара оставалось всего несколько дней пути, и, как только город будет освобожден, недоумок Иналчук попотчует своего двоюродного братца вкуснейшим мясом и лучшими фруктами.

Внезапно за шторками паланкина делано кашлянул слуга, и Ала ад-Дин Мухаммед вздрогнул.

– Что там еще? – спросил шах.

Шторка отодвинулась, и снаружи показался слуга, который стоял на верхней ступеньке лестницы, закрепленной ремнями на животе слона.

– Остался кофе, господин.

Ала ад-Дин Мухаммед кивнул и протянул руку за чашкой. Войско тронулось в путь почти час назад, и шах был приятно удивлен горячему, еще дымящемуся черному напитку. Поднося чашку к губам, шах наклонял ее осторожно, чтобы не пролить драгоценный напиток себе на бороду.

– Как это он у тебя не остыл? – недоумевал шах.

Видя, что господин доволен, слуга улыбнулся.

– Я поставил горшок в кожаный мешок, господин, вместе с золой, что осталась утром после костра.

Причмокнув, шах Мухаммед сделал глоточек восхитительного горького напитка.

– Молодец, Аббас. Здорово придумал.

Шторка паланкина задернулась, и слуга медленно зашагал вниз, стуча башмаками по деревянным ступеням под брюхом огромного зверя. Вне всяких сомнений, голову Аббаса уже занимали мысли о том, чем накормить своего господина после полуденной молитвы.

Если бы это было позволено, шах, пожалуй, даровал бы своим воинам освобождение от молитвы, пока войско было на марше. Ежедневно чтение молитв отнимало по три часа драгоценного времени, и постоянные остановки ужасно беспокоили шаха. Но тогда соперники получили бы повод обвинить его в нетвердости веры, и шах в который раз отказался от этой мысли. В конце концов, именно вера делала его людей сильными. Слова пророка внушали им необходимость молитвы, и даже шах не в силах был ему сопротивляться.

Ала ад-Дин Мухаммед наконец свернул из широкой долины и повел войско на север, к Отрару. Впереди тянулась гряда бурых гор, пройдя которые армия воинов, закаленных песками южных пустынь, обрушится всей своей мощью на орду диких монголов. Раскачиваясь в паланкине, Ала ад-Дин закрыл глаза и подумал о тех, кого он вел с собой на войну. С потерей конницы Калифы у шаха осталось всего пятьсот всадников – его личная гвардия, составленная исключительно из детей знатных семейств. Уже дошло до того, что приходилось использовать их на посылках и отправлять в разведку. Для отпрысков древних родов это было унизительным оскорблением, но иного выбора шах не имел.

Шесть тысяч верблюдов тащили припасы провианта и оружия для всего войска. Верблюды, конечно, не такие быстрые, как лошади, зато могли нести тяжелые грузы. Остальное войско двигалось пешком, лишь командиры удобно устроились на спинах коней. Поэтому теперь шах больше полагался на слонов, которых обожал за их боевую мощь. Каждое животное обладало силой восьмидесяти быков в расцвете лет.

Выглядывая из паланкина, шах Мухаммед испытывал гордость за собранное им войско. Такой армией гордился бы сам Саладин. Внизу, на вороном жеребце, скакал старший сын хорезмшаха Джелал ад-Дин. С замиранием сердца смотрел отец на прекрасного юношу, который однажды унаследует трон. Люди любили его, и было бы трудно не помечтать о тех временах, когда его потомки будут править всем мусульманским миром на протяжении столетий.

Снова вспомнился Калифа, и шах едва овладел собой, постаравшись больше не думать о нем, чтобы не портить чудесное утро. Как только окончится битва, Калифу с его людьми разыщут и вырежут всех до одного, как бешеных псов. Шах дал себе клятву воздать изменнику по заслугам, а войско тем временем продвигалось вперед, медленно приближаясь к перевалам в горах.

Разведчики примчались назад, когда Субудай, опустившись на одно колено, выглядывал через край утеса на раскинутые внизу под холмами равнины. Он наблюдал за растянувшейся на многие мили армией шаха и даже без доклада разведчиков мог понять, что войско пройдет через широкий перевал, который он вызвался контролировать. Как только разведчики спешились, Субудай махнул им рукой.

– Знаю! – крикнул он. – Ступайте и доложите остальным темникам. Мы встретим врагов здесь.

Вдалеке показался шахский эскорт. Срезая путь и поднимая клубы пыли, всадники скакали на север по крестьянским полям. Субудай попробовал поставить себя на место шаха, хотя это был непросто. Сам Субудай никогда не повел бы такую армию через один перевал. Он вообще не повел бы армию в горы и сдал бы Отрар на милость врагов. Чтобы преодолеть такое расстояние, шаху потребовался бы еще один месяц, зато монголам пришлось бы вести бой на открытом пространстве, лишившись всех преимуществ.

Шах, напротив, выбрал кратчайший путь, показав тем самым, что дорожит Отраром. Субудай очень внимательно изучал обстановку, примечая все, что могло бы помочь уничтожить противника. Полководец не хуже других знал, что Чингис прочно обосновался в этой стране. Речь больше не шла о том, чтобы отомстить одному городу. Дело уже касалось выживания их народа. Они разворошили осиное гнездо поопаснее империи Цзинь, и ставки снова были чересчур высоки.

Субудай задумчиво улыбнулся. Кто-то воевал за новые земли, или ради экзотических женщин, или даже ради золота. Но из разговоров с ханом Субудай сделал вывод, что подобные вещи Чингиса, как и его самого, мало интересуют. Отец-небо не дал человеку ничего, кроме жизни. Народ хана бродил по степям, точно одинокий скиталец. Его одиночество было первобытным и диким. Но вот люди сели в седло, и им начали покоряться страны, города и империи. Те, кто шел следом за ханом, возможно, когда-нибудь станут такими же безвольными и кроткими, как жители городов, но для Субудая это не имело значения. Он не был в ответе за выбор внуков и правнуков. Он отвечал лишь за себя. Упираясь коленом в твердую серую гальку и разглядывая облака пыли вдали, Субудай вновь убедился, что во всех своих действиях и поступках руководствуется только одним правилом.

– Бой до последнего вздоха, до последнего шага, – тихо произнес он слова, ставшие талисманом.

Полководец вполне допускал, что шахское войско не остановить и, возможно, монголов будут преследовать вплоть до равнин их далекой родины. Кто знает? Только Отцу-небу ведомо все. Но, как и Чингис, Субудай не успокоится до тех пор, пока не найдется неведомый враг, который нанесет удар первым. Удар даже более сокрушительный, чем можно было представить. Лишь тогда, в последний миг перед смертью, можно будет оглянуться назад с гордостью и без сожалений о прожитом.

Как только примчались гонцы от Хачиуна и Джелме, Субудай отбросил раздумья в сторону. За дни, проведенные у перевала, Субудай выучил имена всех всадников и поприветствовал их. Гонцы спешились и отвесили низкий поклон, польщенные тем, что темник помнит такие детали.

– Тумены скоро прибудут, генерал, – сообщил один из гонцов.

– Для меня есть приказ? – спросил Субудай.

Гонец покачал головой, и Субудай нахмурил лоб, так как был не в восторге оттого, что поступил под командование Хачиуна, хотя никогда не сомневался в его способностях лидера.

– Передайте своим командирам, что мы не можем тут ждать. Шах еще может пойти в обход. Нам нужно заставить его идти так, как надо нам.

Едва Субудай замолчал, как в поле зрения показались Хачиун и Джелме. Примчавшись на лошадях, они одним прыжком соскочили на землю и быстро зашагали к краю утеса. Субудай поднялся с земли и поклонился Хачиуну.

– Хотел увидеть все своими глазами, – объяснил Хачиун, всматриваясь в лежащую внизу равнину.

Всего несколько миль отделяли их от шахского войска, чьи передовые ряды уже просматривались сквозь густую пыльную дымку. Пыль висела в воздухе, словно крепостная стена, внушительные размеры которой могли любого привести в волнение.

– Я не мог уйти, не дождавшись от тебя приказа, Хачиун, – сказал Субудай.

Хачиун обернулся, буравя Субудая пытливым взглядом. Хачиун знал его еще простым воином, но Чингис выделил юношу из общей массы, полагая, что из того выйдет толк. Хачиун не забывал, что Субудай неоднократно оправдывал доверие хана.

– Хочешь сказать, что у тебя появились соображения? – спросил Хачиун.

– Этой огромной армией управляет один человек, – кивнув, начал Субудай. – Шах решил идти через этот перевал, а значит, командование его войском осуществляется не так, как у нас. Почему он не разделил войско и не поручил двум хорошим генералам провести его части через другие перевалы? Узнай своего врага – и ты узнаешь, как его победить. Нам это совсем не помешало бы.

Хачиун и Джелме переглянулись. Будучи не менее опытным, чем они сами, Субудай славился умением выходить из боя с минимальными потерями и в этом не имел себе равных. Он говорил не спеша, а тем временем армия шаха приближалась.

Заметив, что Джелме заглядывает ему через плечо, Субудай улыбнулся.

– Это их слабое звено, по которому мы и ударим, – продолжил он. – У нас на троих тридцать минганов, каждый под началом командира, который умеет думать и действовать самостоятельно. В этом наша сила. И еще в скорости. – Тут он снова вспомнил об осином гнезде. – Будем нападать всеми минганами, кроме четырех. Осиным роем. Пусть шах попробует поймать и раздавить их своими неуклюжими лапами. Мы для него слишком юрки.

– И что это за четыре тысячи, которые ты хочешь оставить? – поинтересовался Хачиун.

– Лучшие лучники, – ответил Субудай. – Самые лучшие из тех, что у нас есть. Они встанут вдоль перевала, высоко на скалах. Ты показал мощь наших луков на перевале у Барсучьей Пасти, помнишь? Я не мог бы найти лучший пример.

От лестных слов рот Хачиуна чуть изогнулся в улыбке. Когда-то он стоял с девятью тысячами стрелков против конницы цзиньцев, обстреливая врагов до тех пор, пока те не отступили.

– Если я поставлю своих достаточно низко, чтобы стреляли точнее, – возразил Хачиун, – лучники шаха достанут их своими стрелами. И мы до сих пор не знаем, что будут делать эти слоны.

Субудай безразлично кивнул.

– Не существует идеального плана, генерал. Разумеется, ты должен сам решить, куда поставить людей, но ведь при стрельбе вниз дальнобойность больше, чем при стрельбе вверх, разве не так? Я высказал свой план, как задержать продвижение шаха и его войска. Это мое мнение, но я готов следовать твоим приказам.

Хачиун задумался всего на пару секунд.

– Моли Отца-небо, чтобы ты не ошибся, Субудай. Я поставлю людей.

Неожиданно для Хачиуна и Джелме Субудай ухмыльнулся:

– Я никому не молюсь, генерал. Если бы я это сделал, Отец-небо сказал бы мне: «Субудай, у тебя лучшее в мире войско, генералы прислушиваются к твоим словам, твой враг глуп и неповоротлив, и тебе еще нужна моя помощь?» – Подумав об этом, он снова скроил кривую улыбку. – Нет, я буду пользоваться тем, что у нас есть. Мы разобьем их.

Хачиун и Джелме взглянули еще раз на огромную армию, идущую к перевалу. Сто шестьдесят тысяч храбро шагали вперед, только теперь, после слов Субудая, они уже не казались такими страшными.

Чтобы скоротать время, Ала ад-Дин Мухаммед развлекал себя игрой в шахматы и уже битый час обдумывал очередную партию, когда громкий шум и крики отвлекли его от игры.

От неожиданности шах подскочил, опрокинув со столика шахматную доску, и фигуры рассыпались на полу паланкина. Изрекая проклятия, шах раздвинул передние шторки и всмотрелся в даль. Слабый зрением, он едва смог разглядеть всадников, мчащихся навстречу его войску. Горны трубили сигнал тревоги, и шах испуганно заводил глазами в поисках своего слуги. Но Аббас уже спешил к господину. Проворно взобравшись по деревянной лестнице, он устремил свой взор туда, откуда наступали монголы.

– Что скажешь, Аббас?

Слуга нервно сглотнул слюну.

– Это… странно, господин. Как только они выскочили с перевала, то тут же разделились и поскакали в разных направлениях. У них полный хаос.

– Сколько их? – спросил шах, сгорая от нетерпения.

Аббас быстро принялся за подсчет и нервно зашевелил губами.

– Около двадцати тысяч, господин, но они все время в движении. Не могу сказать точнее.

Ала ад-Дин вздохнул с облегчением. Хан монголов, должно быть, сошел с ума, раз послал против него жалкую кучку людей. Монголы быстро приближались, и теперь шах смог разглядеть их получше. Они выступали каким-то необычным порядком, то бросаясь врассыпную, то снова собираясь отдельными группами, и предугадать, откуда будет нанесен первый удар, было трудно. Поскольку приказов пока не последовало, армия шаха стоически маршировала вперед к перевалу, готовя к бою щиты и широкие сабли. Шах снова подумал о конниках Калифы, но скорее лишь для того, чтобы еще раз помянуть их недобрым словом.

Ала ад-Дин Мухаммед подал знак трем родовитым всадникам, что скакали позади слона. Заодно шах взглянул и на Джелал ад-Дина. С пламенем праведной ненависти к врагам юноша скакал подле отца. Когда всадники подъехали ближе, шах Мухаммед поприветствовал их величественным взмахом руки.

– Доставьте мой приказ передовым частям, – объявил он. – Пусть выдвинут фланги широкой линией. Куда бы ни ударили враги, мы возьмем их в кольцо.

– Господин, – взвыл побледневший Аббас. – Они уже атакуют.

– Как? – возмутился шах.

Удивленно прищурив глаза, он будто не верил тому, как близко подступили монголы. Издали слышались крики людей, пытавшихся укрыться щитами от града летящих стрел.

Колонны монгольских всадников обходили передовые позиции и неслись вдоль беззащитных флангов шахского войска. Ала ад-Дин смотрел, затаив дыхание. Калифа мог бы остановить их, но негодяй предал своего господина. Шах чувствовал на себе буравящий взгляд сына, но пока не мог ввести в бой отряд личной гвардии. Он боялся остаться без защиты, к тому же у него не было других лошадей.

– Передайте генералам, чтобы не останавливались. Пусть идут вперед и прикрываются щитами. Если монголы подойдут слишком близко, стрелять, не жалея стрел.

Благородные всадники помчались вперед, а слон, мерно раскачивая паланкин, зашагал дальше, равнодушный к тревогам шаха.

Стоя в стременах и держа в руках натянутый лук, Субудай несся во весь опор вдоль фланга армии хорезмийцев. Стараясь не потерять равновесия, Субудай подчинялся ритму движения. Он чувствовал каждый удар копыт своего скакуна, и когда конь отрывался от земли всеми четырьмя ногами, наступал момент невесомости. Полет длился не дольше мгновения, но Субудай пользовался кратким мигом, чтобы пустить стрелу. И стрелы метко разили врагов, сбивая их с ног.

Субудай слышал команды шахских военачальников, странные звуки, непонятные слова долетали до него вместе с ветром. Шах был надежно укрыт в самом сердце своего войска. Глядя на столпившихся в центре всадников, Субудай недоуменно покачал головой. Что проку было от этой толпы, запертой со всех сторон и лишенной возможности маневрировать? Слоны тоже находились слишком далеко за рядами пеших воинов и были неуязвимы для стрел. «Возможно, шах дорожит этими зверями сильнее, чем людьми?» – подумал Субудай. Он сделал еще одно наблюдение, которое следовало взять на заметку. Пока Субудай размышлял, тысячи воинов подняли луки и тысячи стрел взмыли в воздух. Следуя инстинкту, Субудай тотчас пригнулся. Усиленные двумя изгибами, луки хорезмийцев стреляли дальше китайских. При первой атаке фланга Субудай потерял людей, но не мог оставаться вне досягаемости вражеских лучников. Рассчитывать, что на таком расстоянии свои стрелы попадут в цель, было трудно. Поэтому Субудай снова повел колонну в атаку, разя противника на скаку и тут же отступая назад, чтобы уйти от ответного залпа. Этот маневр был сопряжен с риском, но Субудай начинал чувствовать, сколько времени имелось в его распоряжении, чтобы прицелиться. Хорезмийцам приходилось стрелять по цели, которая находилась в постоянном движении, тогда как лучники Субудая могли просто расстреливать общую массу.

Командиры тысяч следовали тактике Субудая. Каждая колонна из тысячи всадников подлетала к противнику, обстреливала его и немедленно уносилась прочь. Армия шаха продолжала движение, и хотя многие спасались от стрел за щитами, мертвые тела все гуще покрывали путь к горному перевалу.

Уводя свою колонну после третьей атаки по более широкой дуге, чем прежде, Субудай взглянул в сторону перевала. Как только передовые отряды шахского войска доберутся до подножия гор, шанс проскользнуть на перевал и соединиться с Хачиуном будет потерян. Войско шаха закупорит проход в горах, словно пробка бутылку. Времени до того, как перевал будет закрыт, оставалось совсем немного. Не зная, как поступить, Субудай колебался. Если шах продолжит двигаться с такой скоростью, то летучие отряды монголов останутся позади, а войско хорезмийцев прорвется к Отрару. Вряд ли четыре тысячи Хачиуна остановят такую массу. Но Субудаю ничто не мешало продолжить атаковать арьергард шахского войска, и полководец подумал, что это верное решение. Его люди могли еще уничтожить тысячи беззащитных пеших воинов, и шах был бы не в силах помочь им. Затем Субудай мог бы провести минганы по любому из двух оставшихся перевалов в обход армии шаха и успеть под стены Отрара на помощь Чингису.

Одного этого было мало. Несмотря на то что монголы положили тысячи хорезмийских воинов, армия шаха практически не пострадала. Ряды живых смыкались над трупами и продолжали идти вперед. И когда они минуют перевал и достигнут равнины у Отрара, перед Чингисом будет стоять все та же задача, для решения которой и послан был Субудай. Шах нанесет удар хану спереди, а гарнизон Отрара, дождавшись своего часа, ударит в спину.

Субудай вновь повел своих людей в бой, пуская тысячу стрел одним залпом, но внезапно путь преградила другая группа из тысячи всадников. Субудаю даже пришлось осадить коня, чтобы не столкнуться с дурнем, который тоже вел в атаку свою тысячу. Хорезмийцы воспользовались замешательством среди монголов и окатили их градом стрел. На этот раз стрелы попали в цель, и десятки всадников и лошадей упали на землю. Прежде чем обе тысячи смогли разминуться, Субудай выкрикнул командиру мингана пару нелицеприятных слов, и на лице того промелькнуло выражение испуга. Субудай понимал, что командир другой тысячи не виноват. Субудай готовил свой тумен к такой атаке, и, хотя его люди были обучены этому, «оплетать» шахское войско без ошибки было не так-то просто. Однако это обстоятельство не спасало незадачливого командира от публичной выволочки, которую намеревался позже устроить ему Субудай.

Армия шаха достигла перевала, и Субудай окончательно лишился возможности проскочить в горы раньше врагов. Он искал Джелме, который тоже где-то атаковал противника «плетеным» строем, но не находил генерала. Хвост неприятельского войска втягивался в проход между горами, следуя за своим шахом туда, где, как ему казалось, он был в безопасности. Удары по флангам уходящего войска теперь наносились чаще, поскольку для маневров монгольских конниц оставалось все меньше места. На глазах у Субудая некоторые командиры безрассудно и яростно обрушивались на врага, кромсая его мечами и врезаясь в ряды бегущих. Те громко кричали, еще пытались отразить нападение, защищаясь что было сил, но с каждым шагом вперед их число сокращалось. Еще немного – и летучие отряды монголов окажутся в большинстве. Тогда Субудай решает полностью отсечь хвост уползавшей в расщелину армии хорезмийцев.

Полководец послал людей передать приказ, но в этом вряд ли уже была необходимость. Монголы согнали остатки шахского войска в плотную массу, у перевала создалась давка, так что движение почти остановилось. И по мере того как продолжалась жестокая резня, земля у входа на перевал обливалась кровью и покрывалась слоем разрубленных тел, рук, голов.

Около сорока тысяч воинов застряли у перевала, и внезапно их охватило волнение. Субудай поднял голову, прислушался, и ему показалось, что вдали раздаются крики отчаявшихся людей, разносимые эхом по холмам и ущельям. Хачиун начал бой. Колчан Субудая опустел, и полководец, полный решимости довести дело до конца, обнажил меч.

Субудай повел своих воинов в лобовую атаку. Наметив для себя цель возле самого перевала, он с трепетом в груди ударил пятками скакуна и помчался вперед. Внезапно тревожные крики сзади привлекли внимание Субудая. Поначалу он не слышал их, но природное чутье не подвело, и он поднял меч, остановив своих людей перед началом атаки, чтобы выяснить источник неясных криков.

Увидев всадников, Субудай тихонько выругался. В следующий миг его посетило жуткое предположение о том, что шах приготовил сюрприз, оставив конницу в арьергарде своего войска, чтобы нанести главный удар именно теперь. Но опасения исчезли так же быстро, как и появились. Субудай понял, что это свои, и воспрянул духом. Джучи был жив, Джебе скакал рядом с ним.

Оценивая обстановку, Субудай огляделся. Быть может, тысяч тридцать мусульман, атакуемых со всех сторон, пытались еще достичь перевала. Монгольские минганы, как осы, кружили над неприятелем, но и медведя можно закусать до смерти. Помощи Субудая здесь больше не требовалось, однако надо было еще повидаться с Джелме и согласовать с ним дальнейшие планы.

На его поиски, казалось, ушла целая вечность. Джелме был ранен и истекал кровью, но самозабвенно и воодушевленно готовил своих воинов к новой атаке.

– Вырезать, как баранов! – кричал Джелме, когда Субудай подъехал к нему.

Целиком отдав себя битве, Джелме не видел приближения всадников, пока Субудай не обратил на них внимание темника, подав ему знак кивком головы.

Джелме нахмурил брови и только теперь схватился рукой за длинное древко стрелы, поразившей его в плечо. Стрела пробила доспехи и вонзилась острием в мясо под самой кожей. Джелме отчаянно пытался вытащить ее, но стрела не поддавалась. Другу помог Субудай. Подъехав ближе, он выдернул стрелу, сломал и бросил обломки на землю.

– Спасибо, – поблагодарил Джелме. – Кажется, это наши потерянные полководцы?

– А кто еще мог бы оказаться здесь с двумя туменами? – ответил Субудай. – Думаю, им тут нечего делать. Отправлю их через перевалы в обход армии шаха, пусть встречают его, когда он пройдет перевал.

– Не нужно, – возразил Джелме. – Мы с тобой можем сделать это сами. Пусть опоздавшие займут наше место и идут за шахом на перевал. У меня еще достаточно сил, Субудай. Сегодня меня ждет еще одна битва.

Субудай улыбнулся и потрепал Джелме по плечу. Отправив двоих гонцов с приказом для Джебе и Джучи, Субудай окликнул своих людей и тронулся в путь. До соседнего перевала было чуть больше мили.

Несколько мгновений спустя яростная атака в тылу шахской армии прекратилась, и последние израненные и окровавленные хорезмийцы скрылись в горах. Когда тень наконец легла на лица людей, они в страхе оборачивались назад, глядя вслед уносящейся неизвестно куда монгольской коннице. Они выжили, но никто не находил причин для восторга. Недоброе предчувствие овладело сердцами людей, и, оглядываясь на тела павших, воины шаха видели стремительное приближение еще одной армии, готовой начать новую бойню.

Поднимаясь по склону, Субудай гнал коня по ухабам и кочкам. Второй перевал представлял собой узкий проход через горы, и шах справедливо отказался от этого маршрута, учитывая размеры своего войска. Однако этот путь вполне подходил для колонны по десять всадников в ряд. Забираясь все выше, Субудай смотрел вниз на поля и блестящую красную рану, что отметила место кровавого сражения. Местами кровь еще искрилась на солнце, но, быстро высыхая, становилась бурой. И по этому бурому пятну на земле плыли тумены Джучи и Джебе. Даже с огромного расстояния Субудай видел их медленное движение, а также и то, как гонцы передали его приказ, и тумены ускорили шаг.

Затем скалы закрыли обзор, и Субудай уже не мог видеть, как тумены Джучи и Джебе помчались на перевал следом за армией шаха. Пусть стрелки Хачиуна истратят на нее весь запас стрел, эта армия едва ли заметит потери, оставаясь по-прежнему слишком опасной для небольшого войска Чингиса, которое он собрал под Отраром. Тем не менее Субудай был доволен проведенной операцией. Он продемонстрировал силу отрядов, действующих самостоятельно, и показал, как надо воевать с медлительным и неповоротливым врагом. Впереди Джелме торопил своих, и, глядя на него, Субудай улыбнулся неиссякаемому энтузиазму и энергии старшего товарища. Все сознавали, что получат еще один шанс наброситься на врага, если успеют пройти через горы раньше, чем шах окажется на открытой равнине. И Субудай понимал, что уже не сможет применить тактику «осиной» атаки. Если он верно рассчитал время, то правый фланг шахского войска первыми встретят лучшие из двадцати тысяч воинов. Стрелы почти закончились, но щиты и мечи довершат то, что было начато в этот день.

Глава 14

В лучах утреннего солнца Чингис резко повернулся, заставив Хасара вздрогнуть. Чингис увидел, что пришел младший брат, и переменился в лице, приняв менее устрашающий вид, хотя все еще было заметно, что он в напряжении. Последние два дня, пока его люди сражались и гибли по ту сторону гор, Чингис пребывал в смятении и расстройстве. Если бы стены Отрара были хоть чуточку тоньше, хан заставил бы катапульты трудиться денно и нощно. Но сейчас это было лишено смысла, и Чингис выжидал. Наступление шахской армии волновало его сильнее, чем взятие города. Но бездействие изводило хана до мозга костей.

– Скажи мне добрую новость, – потребовал Чингис.

Хасар замялся с ответом, и хан снова нахмурил брови.

– Тогда говори, что есть, – сказал он.

– Дозорные сообщили о сражении у перевала. Полководцы сократили число шахских солдат, но армия осталась почти невредимой. Хачиун выставил лучников на высокие склоны. Они убьют много людей, но, если войска не дрогнут и не побегут, шах пройдет перевал. Ты сам это предвидел, брат.

Чингис сжал левую руку в кулак с такой силой, что та задрожала.

– Скажи, как остановить двадцать тысяч солдат, которые могут ударить нам в спину, и я встану на пути шахского войска, как только оно пройдет перевал, – ответил Чингис.

Хасар перевел взгляд на город, который как будто смеялся над приготовлениями своих врагов. Пять полных туменов, отозванных из лагеря, лишь ожидали приказа, и каждая минута упущенного времени больно ранила Чингиса. Он полностью сознавал риск, на который пошел. Собирая все доступные силы, хан оставил своих жен и сыновей, Угэдэя и Толуя, без защиты. Когда на другой день взошло солнце, говорить с ханом осмеливался только Хасар, но и тот не предложил брату ни одного решения.

Так же как и его брат, Хасар понимал, что гарнизон Отрара ударит им в спину, как только завидит знамена шаха. Монголы будут раздавлены. Хасар знал, что не обладает ни талантами Субудая, ни разумностью Хачиуна. Но Хасар видел только одно решение. Они не могли взять Отрар. Единственное, что они могли сделать, – отступить, уведя за собой свои войска. Все же Хасар выжидал, что скажет Чингис.

Серый дым погорелого городского посада рассеялся за последние несколько дней. Воздух был теперь чист и горяч. Чингис смотрел на свое войско, а неприступный город молчаливо ждал освобождения.

– Наступят другие времена, брат, – теряя терпение, произнес Хасар. – У тебя будут другие сражения.

– Предлагаешь мне отступить, Хасар? – ответил Чингис, снова поворачиваясь к брату.

– Это лучше, чем быть убитым, – пожал плечами Хасар. – Если отведешь тумены на десять миль к северу, шах объединит войско с гарнизоном Отрара, и тогда мы наконец встретимся с одной армией и без всякой угрозы с тыла.

– На десять миль в горы и равнины, которые они знают лучше нас? – презрительно фыркнул Чингис. – Они будут преследовать и убивать нас по пути до самого дома, и даже мои военачальники не смогут остановить их. Но если я подойду к перевалу, у шаха не будет возможности для маневра… Поздновато, брат. Вряд ли теперь успею добраться до перевала раньше захода солнца. Время – наш враг. – Внезапно Чингису пришла в голову мысль, и он замолчал. – А что тот человек, который был твоим помощником? Самука? Он предан нам?

Хасар пытливо сощурил глаза, соображая, что задумал Чингис.

– Разумеется, – ответил Хасар.

Чингис резко кивнул. Он принял решение.

– Дай ему пять тысяч бойцов, и пусть стережет город до моего возвращения. Выигрывать сражение не обязательно. Главное – удержать их здесь и не дать ударить нам с тыла. Скажи ему, что мне требуется время и он должен добыть его.

Хасар ответ дал не сразу. Тумен Чагатая стоял к городу ближе, чем отряды Самуки, но Хасар понимал, что Чингис не пошлет сына на верную смерть, которую, казалось, готовил Самуке.

– Хорошо. Очень хорошо, брат. Я передам ему.

Но Чингис уже вскочил в седло и разворачивал скакуна, намереваясь занять свое место во главе монгольского войска. Разрезая ряды всадников, Хасар помчался напрямик, чтобы разыскать Самуку.

Когда Хасар нашел его, Самука стоял рядом с Хо Са. Командиры обсуждали боевое построение, но, как только увидели Хасара, замолчали, и лица обоих мгновенно просветлели. С волнением в груди Хасар жестом увел их в сторону от других командиров и заговорил тихим голосом:

– Наш повелитель Чингис приказывает тебе остаться здесь, Самука. Возьмешь пять тысяч лучших лучников и будешь удерживать город до нашего возвращения.

Хо Са онемел, точно его хватил удар. Карие глаза Самуки на мгновение встретились с глазами Хасара. Все трое знали, что Самуке вынесен смертный приговор. Гарнизон Отрара будет сражаться отчаянно, чтобы вырваться на свободу.

– Они приложат все силы, чтобы прорваться наружу, – продолжил Хасар. – Предстоит кровавая работенка.

Смирившись со своей участью, Самука кивнул. Пяти тысяч воинов не хватит, чтобы удерживать двое ворот. Вдруг его посетила мысль, и Самука взглянул на Хо Са.

– Я справлюсь тут сам, генерал. Возьми его с собой, – устало улыбнулся Самука. – Все равно он здесь бесполезен.

На мгновение Хо Са почувствовал слабость во всем теле. Он не хотел умирать в чужой стране. Самука дал ему шанс выжить. Хасар отвернулся, чтобы не видеть смятения на лице Хо Са.

– Я остаюсь, – ответил Хо Са.

Самука посмотрел на небо и сделал глубокий выдох.

– Ну и дурак, – сказал Самука. Он повернулся к Хасару, глубоко вдохнул и приободрился. – Как долго мне нужно продержаться?

Хасар не подал виду, что заметил мучения Хо Са.

– Хотя бы день. Я сам тебя сменю.

Принимая приказ к исполнению, Хо Са и Самука поклонились. Поддавшись импульсу, Хасар протянул руку и сжал Хо Са плечо. Этого тангутского командира Хасар знал уже много лет, со времен первых походов на Цзинь.

– Береги себя, брат, – сказал Хасар. – Я приду, как только смогу.

– Буду ждать тебя, – твердо ответил Хо Са. Его лицо не выдало ни малейшего признака страха, который сдавил ему грудь.

Чингис уже стоял во главе армии и молча глядел на троих командиров. Он ждал. Самука дал приказ, и пять тысяч воинов отделились от основного войска. Чингис подождал еще немного, пока Хасар собирал по четыре стрелы от каждого воина из тумена Чагатая, передавая стрелы пучками лучникам Самуки. Им понадобится каждая стрела. Если бы они задержали гарнизон Отрара хотя бы до темноты, возможно, Чингис к тому времени доказал бы, что потери людей не напрасны.

Когда приказ остаться услышали все пять тысяч, головы многих воинов повернулись к Хасару. Они поняли значение слов. Хасар сидел в седле, подобно каменному изваянию. Он был доволен, что приказ не вызвал открытого недовольства. Его люди приучились сохранять дисциплину. Даже предчувствуя смерть.

Чингис ударил пятками и пустил лошадь вскачь. Чагатай и Хасар ехали рядом, двигаясь в сторону коричневатых гор, где полководцы бились с армией шаха. А позади горожане ликовали на стенах Отрара, и только небольшое серое войско во главе с Самукой и Хо Са возвращалось под стены города.

Передовые полки армии шаха покидали перевал. Они выходили на солнечный свет, шумно радуясь жизни. Десятки тысяч стрел сыпались на них со скал ущелья. Щиты были усеяны стрелами, и воины обрезали их древки с помощью ножей, медленно, но верно продвигаясь к Отрару.

Позади еще слышались крики умиравших солдат. Монголы кромсали арьергард шахского войска в расчете на то, что мусульмане дрогнут и в панике разбегутся. Шах Ала ад-Дин Мухаммед лишь печально улыбнулся при этой мысли. Ведь умереть достойно было почетно, а его люди были крепки в своей вере. От кровожадного вражеского меча никто не бежал. По милости Аллаха монголы хотя бы не стреляли им в спину. И в глубине души шах надеялся, что они истратили стрелы на Калифу и его всадников. Для убийцы и вора такой финал был бы лучше предательства.

Переход через горы под дождем стрел занял долгое время. Монголы взгромоздились на скалах, точно стервятники, ни на минуту не прекращая атаки. Солнце клонилось к закату, но шах не знал, ожидать ли от этих монгольских дьяволов продолжения нападений и с наступлением темноты. До Отрара оставалось не больше двадцати миль, и шах намеревался вести свое войско на север до тех пор, пока не увидит стены Отрара. Армия хорезмийцев встанет лагерем так, чтобы его было видно с крепостных стен, и тогда жители города заметят его и поймут, что шах пришел освободить их.

Сзади послышались новые крики. Шах недовольно ворчал. Монголы были повсюду. Его люди сомкнули щиты, но поразить противника трудно, когда не видишь его. Войско шло вперед. Ничто, кроме смерти, не могло остановить его продвижение к городу.

С высоты паланкина на спине боевого слона шах одним из первых заметил тумены Джелме и Субудая. Они прошли через горы и атаковали правый фланг шахской армии. Изрекая проклятия, шах Мухаммед снова подозвал благородных гонцов. Затем он оглядел свое войско, выбирая, какие силы бросить в бой, и, приняв решение, кивнул всаднику, который подъехал первым.

– Скажи моему сыну, чтобы уничтожил противника на фланге. Пусть возьмет двенадцать слонов и десять тысяч солдат с генералом Фейсалом. Передай, что я буду наблюдать за ним.

Прижав поочередно пальцы к губам и сердцу, всадник умчался с приказом. Проводив всадника взглядом, Ала ад-Дин отвернулся, едва ли сомневаясь в том, что сын раздавит врагов.

Шах зловеще ухмыльнулся, как только его армия покинула перевал. Ничто не помешает им дойти до Отрара. Где-то впереди мчался Чингис, но он опоздал. Даже если он уже был в пути, гарнизон Иналчука подрежет Чингису крылья. Монголы оказались быстрее и проворнее, чем ожидал шах Мухаммед, но его армия все еще численно превосходила их, и мусульмане не дрогнут, не обратятся в бегство, пока он жив.

Битва обещала быть славной, и шах Мухаммед неожиданно для себя обнаружил, что ждет не дождется, когда увидит крушение хана. Шах даже сожалел, что придется убить такого дерзкого смельчака. Нынешний год принес шаху много забот, но усилия окупились сполна. Шах снова вздохнул, припомнив детскую сказку о падишахе, который боялся мрачного уныния почти так же сильно, как и беспредельной самоуверенности. Когда же он попросил своих советников найти решение дилеммы, те изготовили скромное золотое кольцо с незамысловатой надписью: «Все проходит». За простыми словами скрывалась истина, и шах был доволен. Его слегка потрепанная армия по-прежнему шагала к Отрару.

Спустившись с гор, колонны Субудая выстроились в широкую наступательную линию. Уже показалась голова шахской армии, но Субудай остановил людей, велев передать стрелы передним рядам. Стрел оставалось очень мало. Их хватало только на три молниеносных залпа пятью тысячами луков. Затем в дело пойдут мечи.

Подгоняя коня, Джелме скакал справа от Субудая.

– Джучи и Джебе наступили на хвост этой змеи! – кричал Джелме. – Посмотрим, сможем ли мы отсечь ей голову.

– Нет ничего невозможного, – ответил через плечо Субудай. – Просто поразительно, что после стольких атак противник сохраняет строй. Следует учесть еще кое-что, генерал: у них превосходная дисциплина, не хуже, чем у нас. Даже если ими руководит дурак, переломить их будет непросто.

До противника оставалось промчаться чуть больше мили. Субудай подсчитывал в уме время. При данной скорости еще двести ударов сердца – и завяжется бой.

Несясь на врага, Субудай видел, что довольно большая часть войска отделилась от главных сил противника и начала встречное движение. Вперед выдвигалась шеренга слонов, подгоняемых пинками и кнутами погонщиков. Субудай поморщил лоб. Боясь, что вид этих необычных животных смутит его людей, он решил приободрить их.

– Голова их защищена. Цельтесь в ноги! – громко кричал он. – Мы можем убить все, что движется.

Приказ передавали дальше, и те, кто слышал его, скалили зубы. Лучники готовили луки, натягивая тетиву.

Слоны неуклюже и тяжело шагали вперед, быстро развивая скорость. Подле слонов шли пешие воины. По мере приближения слоны становились все больше, крупнее и ужаснее на вид. Субудай приготовил меч, легонько размахивая им над ухом коня. Рассекая воздух, меч тихонько посвистывал на ветру. Заметив приближение с севера монгольских туменов, Субудай догадался, что это Чингис, но полководцу показалось странным, что хан оставил Отрар за спиной.

– Сначала бейте слонов! – велел Субудай своим лучникам.

Они были готовы, и Субудай почувствовал, как сильно забилось сердце в груди и висках. Солнце клонилось к горизонту. День выдался славный, и хотелось еще пожить.

Самука разделил принятые под командование пять тысяч воинов на две части, поставив их с обоих концов города, напротив ворот. Командование второй половины войска принял Хо Са. Самука оценил хладнокровие, которому тангут научился за годы жизни среди племен. Командиры заняли позиции, и Самука теперь был спокоен. Чтобы укрыться от стрел неприятеля, воины соорудили заграждение, подперев его камнями.

Самука вздохнул. Чингис оставил ему только одно преимущество, и оно будет использовано насколько возможно. Самука теребил пальцами шелковое знамя, наслаждаясь мягким на ощупь материалом. Видя любопытные смуглые лица в бойницах высоких башен Отрара, Самука не сомневался, что ждать осталось недолго.

Чингис едва ли успел отъехать на несколько миль к югу от города, когда за его стенами прогремело громкое эхо голосов отрарских военачальников. Кивнув, Самука еще раз проверил готовность своих командиров. Они были так же серьезны, как и их генерал. Никто не надеялся выжить в предстоящей схватке с врагом.

Железные ворота в восточной стене медленно открывались. Одновременно тысячи лучников появились на стенах. Самука равнодушно поднял глаза, оценивая число врагов. За предыдущие дни монголы очистили подступы к городским воротам от обломков сгоревших домов. В то время идея казалась здравой, но теперь обитатели города встретят на своем пути меньше препятствий. Самука дал приказ, и бойцы приготовили луки. Для удобства и быстроты стрельбы лучники складывали стрелы у ног. Внезапно одно из наспех сколоченных деревянных заграждений повалилось на землю. Послышались грохот и брань командира, пославшего бойцов поднять загородку и надежнее укрепить ее камнями. Самука нервно улыбнулся. Чингис поставил его сюда, и сдвинуть его с места будет непросто.

Самука не знал, станет ли неприятель прорываться из города только здесь или предпримет попытку прорваться еще и через другие ворота, которые прикрывал Хо Са. Отсюда не было видно. Но это уже не имело значения. Сидя в седле на достаточном расстоянии от стен, Самука следил за раскрывавшимися воротами. За ними ждали освещенные солнцем отряды хорошо вооруженных всадников на великолепных арабских конях. Самука щурил глаза, чтобы лучше их рассмотреть. Лошадей следовало уничтожить. Для любителей конины это было непросто. Но пешее войско не догонит Чингиса.

– Пристрелить коней! – прокричал Самука.

Его слова подхватили голоса командиров, хотя в таком малочисленном войске, вероятно, лишь немногие не слышали приказ. Монгольские лошади вряд ли могли понадобиться тем, кто не мог оставить позицию. Однако сидеть в седле было как-то привычнее, да и Самука не желал стоять на земле, когда враги начнут приближаться.

Из города донесся рев голосов, и противник начал вырываться наружу. Ворота сдавили войско врагов, одновременно пропуская только пять всадников в ряд. Выжидая момент, Самука поднял левую руку. Сотня луков тотчас появилась в пустых глазницах на баррикадах. Самука понимал, что лучники должны стрелять по очереди через одного, чтобы не растратить запас стрел раньше времени. Но хотелось, чтобы первый залп привел врагов в ужас.

Самука заметил, что гарнизон хорошо спланировал наступление. Выскакивая из ворот, всадники строились широкой колонной, быстро увеличивая свое число в кратчайшее время. Самука невозмутимо ждал, когда они пересекут метку, оставленную в ста шагах от него.

– По лошадям! – прокричал Самука снова и опустил РУку.

Звон тетивы заставил сердце биться сильнее. Сотня длинных стрел взвизгнула в воздухе и в считаные мгновения поразила наступающих всадников. Передняя шеренга рухнула, точно опрокинутое ведро с водой, кони и люди распластались на пыльной земле. Самука вновь поднял руку и почти сразу опустил ее, зная, что другая сотня луков уже готова. Ничто не могло устоять перед непрерывной стрельбой. Хотя доспехи и щиты защищали хорезмийцев, они падали вместе с лошадьми. Затем новый удар стрел добивал тех, кто находил силы подняться после падения.

Внезапно воздух над головой наполнился жужжанием стрел. Лучники на стенах открыли стрельбу. Самука инстинктивно пригнулся, хотя заграждения защищали его. Лучники, что стреляли со стен, попадали только в щиты монголов. Воины имели достаточно опыта и ловко подставляли щит под стрелу, выдерживая удар.

Всадники еще покидали город. Самука командовал один залп за другим, пока перед Отраром не выросли горы мертвых тел людей и коней. Кое-кого из воинов Самуки тоже сразило стрелой, но таких было мало.

Потом наступило затишье. Выставив собственные деревянные заграждения, горожане принялись разбирать трупы. Это заняло время, и монголы были рады внезапной передышке, ожидая продолжения кровавой резни. Подсчитав остатки стрел, Самука пришел в отчаяние. Даже если бы каждый выстрел унес жизнь одного врага, в конце концов все равно дошло бы до рукопашной схватки.

Бойня возобновилась. Самука был уверен, что удержит гарнизон, по крайней мере, до темноты, если всадники продолжат бросаться под стрелы. Полный надежд на удачу, Самука все же заметил странное оживление на городских стенах. Он быстро поднял глаза. Возможно, горожане просто меняли лучников или доставили им еще стрел. Но, увидев, что происходит, Самука скривился. С городских стен спускались веревки, и воины быстро скользили по ним вниз, обжигая ладони.

Самука произнес несколько крепких слов, хотя и предвидел такую возможность. Его люди ни на минуту не прекращали расстреливать рвущихся из города всадников. А между тем сотни хорезмийцев строились в шеренги под городской стеной, недосягаемые для монгольских стрел. Самука подозвал гонца и отправил его на другой конец города, где стоял Хо Са. Если его воины еще не были задействованы, гонец имел распоряжение взять несколько сотен и ликвидировать новую угрозу. Веревки одна за другой свешивались со стен. Все больше и больше хорезмийцев спускалось вниз, пополняя и без того уже плотные ряды пеших воинов на земле. Противник становился увереннее и смелее. Наконец враги бросились в атаку, и хорезмийские щиты и мечи заблестели в лучах вечернего солнца. Самука видел приближение противника. Сердце опустилось. Самука снова взмахнул рукой, снова взвизгнула тетива, и стрелы засвистели в сторону всадников, упрямо гнавших коней к собственной смерти. Самука не мог провести маневр, пока не кончатся стрелы.

Если бы отрарские военачальники решили обойти его с тыла, Самуке пришлось бы преградить врагам путь и отбросить назад. Он пока еще не мог позволить им уйти на помощь армии шаха. Самука не упускал их из виду. Однако разгневанный наместник явно поручил солдатам устранить монголов. Наступая, враги перешли на бег, и Самука отдал приказ стрелять по ним. Когда противник приблизился, подвижной отряд из пятисот лучников встретил их залпом. Стрелы достигли цели, но врагов было много. Все больше и больше их спускалось по веревкам со стен. И вот первые шеренги хорезмийцев вступили в схватку с монголами. От злости и отчаяния Самука крепко сжал зубы.

Его люди сражались отважно и яростно, когда четыреста монгольских всадников объехали город и налетели на всем скаку на пеших защитников Отрара. Осыпав врагов градом стрел, монголы обнажили клинки и врезались в ряды противника, жестоко разя врагов направо и налево. Поначалу стремительная атака принесла монголам успех, но на каждого всадника приходилось по три или даже четыре хорезмийца. На глазах у Самуки монголов убивали одного за другим, и вскоре наступление захлебнулось. Осаждаемые со всех сторон, они бились до последнего вздоха, но мусульмане урезали их число до нескольких десятков. Воины яростно защищались, но наконец пали и они. Почти десять тысяч хорезмийцев снова сомкнули ряды, и Самука громко взревел. Осталось последнее средство, хотя и его было недостаточно.

А за железными воротами уже стояли новые шеренги всадников. Они ликовали и поднимали щиты, зная, что победа идет к ним в руки.

В конце концов Самука вынул из-под седла шелковый стяг и поднял над головой. Самука взглянул на холм за спиной. По лицу пробежала тень. Затем последовал треск. Катапульты вступили в дело.

Огромные и тяжелые глиняные ядра ворвались в городские ворота Отрара. Вынув стрелу, наконечник которой был обмотан промасленной тканью, Самука протянул ее воину, чтобы поджечь наконечник от огня факела. Как только в ворота влетели еще два ядра, Самука хорошенько прицелился и пустил стрелу.

Выстрел был вознагражден взрывом пламени, охватившим ворота и тех, кто пытался в этот момент выскользнуть через них. Китайский огонь являл жуткое зрелище. Жар пламени чувствовался так далеко, что многие монгольские лошади беспокойно попятились назад, и всадникам пришлось успокаивать их. Катапульты на холме продолжали работать. Ядра с зажигательной смесью летели в ворота, добавляя ада, и вскоре раскаленные железные створы сами начали светиться. Самука понял, что может на какое-то время забыть о воротах. Никто не прошел бы сквозь это пламя живым. Самука намеревался присоединиться к Хо Са у ворот с противоположной стороны города, пока с этой бушевал огонь, но планы были разрушены. Слишком много вражеских воинов спустилось со стен.

Монголы направили на них луки, и, когда враги повалились на землю, Самука встряхнул головой, приводя мысли в порядок. Пешие воины не представляют угрозы Чингису, напомнил себе Самука. И резкий звук сигнального рога заставил монголов развернуть коней к командиру.

Указав мечом направление, Самука пустил коня вскачь. Самука пронесся вблизи горящих ворот, чувствуя жар огня на щеке. Невзирая на близость врагов, город продолжал изрыгать новые партии солдат. Они скользили по веревкам вниз, чтобы заменить павших, но теперь никто не препятствовал им.

Странно было оставлять поле сражения. Отрар имел немалые размеры, и, объезжая его вокруг, Самука краем глаза замечал размытые очертания людских фигур, скользящих по стенам. Всадники Самуки мчались за ним. Он слышал топот копыт, запах гари и дыма. Он не знал, надолго ли хватит запасов горючих ядер, и корил себя за то, что не придумал способ удержать оба выхода из города.

Самука услышал голоса людей Хо Са раньше, чем увидел их. Одним сильным движением правой руки он вынул свой лук из мешка. Стены города летели мимо, голоса становились все громче. Наконец взору Самуки открылась сцена кровавой битвы.

Самука с первого взгляда понял, что Хо Са пытается во что бы то ни стало удержать вторые ворота. Не имея поддержки катапульт, командир и его воины были оттеснены назад мощной волной хорезмийцев, которые дико орали, доходя в своем неистовстве до того, что вырывали стрелы из тела и продолжали идти вперед, оставляя кровавые следы на земле.

Последняя тысяча всадников Самуки ударила в спину врага, рассекая его ряды с таким мощным напором, что монголы едва не примкнули к воинам Хо Са. Но вскоре атака захлебнулась, кони гибли или застревали в плотном кольце мертвых врагов. Самука потянулся за стрелой, но колчан оказался пуст. Бросив лук, Самука снова обнажил меч.

Хо Са сражался за каждую пядь земли, но его воинов теснили назад. Самука хрипел и рычал, пытаясь из последних сил прорваться к нему, но враги покидали город и неслись следом. Самуке казалось, что его поглотила темная морская пучина.

Солнце клонилось к западному краю неба. Самука понял, что ведет бой уже несколько часов. И все же недостаточно долго. Вторые ворота стояли в ста шагах от него, но были свободны от пламени. Самука видел, что всадники выезжают оттуда, но не вступают в бой, а уносятся прочь беспорядочной массой. Самука громко закричал от гнева и отчаяния. Даже небольшое конное войско, ударив в спину Чингису, могло бы коренным образом повлиять на исход сражения.

Сбросив мертвое тело врага с правой ноги, Самука смахнул кровь, брызнувшую в глаза. Из пяти тысяч бойцов, которых дал ему Хасар, в живых оставалось только несколько сотен. Потери противника намного превосходили число монголов, но теперь все было кончено. И все-таки Самука почему-то все еще верил, что выживет, несмотря ни на что. Даже сейчас он едва ли мог представить себе, что его тело останется остывать на этой каменистой земле.

Пытаясь привлечь внимание Хо Са, Самука кричал его имя, невзирая на столпившихся вокруг врагов, которые хватали Самуку за ноги, стараясь стащить с коня. Самука отбивался от них, пуская в ход и ноги, и меч, наконец Хо Са увидел своего командира. В первый миг Хо Са показалось, что тот зовет его на подмогу, но Самука показал мечом на уносящихся прочь вражеских всадников. Хо Са едва успел повернуть голову в указанном направлении, как вражеский клинок рассек ему шею. Хлынула кровь. Хо Са повалился на землю.

С диким воплем Самука отсек вцепившиеся в его бедро пальцы хорезмийца. Бородатые лица обступили его так тесно, что конь больше не мог сдвинуться с места. Самукой овладело неожиданное чувство умиротворения и покоя. Хасар не вернулся. Все было напрасно. Его воины умирали.

Крепкие руки ухватили его за ремень и доспехи, и, к собственному ужасу, Самука почувствовал, что начинает съезжать с седла. Самука расправился с врагом последним мощным ударом меча, но потом руку схватили, вырвали из пальцев клинок. Конь зашатался от невидимых ран. Враги подступили так близко, что Самука уже видел их орущие красные глотки. Отбиваясь из последних сил, Самука заскользил вниз. С заходом солнца он упал под ноги беснующейся толпы. Его кололи мечами, били ногами. Он никогда не думал, что боль может быть такой страшной. В последний миг Самука подумал, что сделал все от него зависящее, но смерть все же была напрасной. Гарнизон Отрара получил долгожданную свободу.

Глава 15

Громко стучали копыта коней, но Субудай все равно слышал шуршание перьев у самого уха, когда натягивал тетиву. Привстав в седле, он прицелился в передние ноги слона, надвигавшегося как лавина. Воины с обеих сторон подражали действиям своего командира, и, как только тот отпустил тетиву, черная туча стрел понеслась вдаль. Воины ни на миг не задумывались о том, что им делать. Они обучались этому с тех пор, как в возрасте двух-трех лет их привязывали к спинам баранов и приучали ездить верхом. Еще до того, как первая стрела успевала поразить цель, другая уже была готова к полету. Стальные мускулы правого плеча без устали раздувались, натягивая тетиву.

Слоны ревели, вставали на дыбы, мотали головами. Стрелы больно жалили массивные серые ноги, выбивая из ритма движения. Громадные животные оступались, замедляли ход, но еще продолжали идти вперед. Некоторые высоко поднимали хоботы и грозно выставляли желтоватые бивни. Слоны прибавили шаг, но новая волна стрел заставила этих страшных зверей задрожать от боли. Стрелы, впиваясь им в ноги, наносили глубокие раны.

Субудай потянулся за новой стрелой, но пальцы схватились за воздух: колчан опустел. К тому времени до кавалерии шаха осталось совсем чуть-чуть. Субудай вставил лук в тугую складку кожаного седла и занес меч над плечом, готовый рубить врагов.

Монголы пустили последние стрелы по линии наступающего противника, и Субудай встал в стременах, видя, как ближайшие к ним слоны, разъяренные болью, поднялись на дыбы. Звери шатались и топтались на месте, отказываясь подчиняться командам. Очумелые погонщики с дикими криками катились вниз. Сердце так и замерло в груди Субудая, когда один из погонщиков сорвался на его глазах с широкой спины и кубарем полетел на землю. Слоны ревели от боли, разворачивались и бежали назад, давя по пути коней и людей.

Субудай восторженно радовался, видя, что огромные туши отступают, круша в бешенстве вражеские ряды. Животные прорубались сквозь линии наступавших хорезмийцев, разбрасывая бивнями взрослых мужчин, словно косили траву. Ничто не могло остановить разъяренных зверей. Но цепочка передних рядов противника была разорвана бежавшими животными лишь ненадолго. Через пару мгновений уцелевшие мусульмане приходили в себя и стреляли из луков. Стрелы сбивали монгольских всадников и лошадей. Убитые и раненые летели на землю. Но живые лишь скалили зубы и мчались вперед. В последние мгновения перед схваткой Субудай наметил жертву и, подавая команды только коленями, направил коня к хорезмийцу.

Монгольские всадники смешались с передовыми рядами врага, приведя их в хаос. Субудай снес голову хорезмийцу, но затем сам едва не выпал из седла, уворачиваясь от удара другого мусульманина. Субудай привстал, выставил клинок, но тут же получил удар по плечу. Невысокий рост и собственный вес позволили ему удержаться в седле, когда еще один хорезмиец упал. Внезапно Субудай понял, что мчится по кровавому коридору, проложенному одним из слонов. Обезумевшие животные по-прежнему бушевали. Ослепленные болью, они уносились прочь, равнодушные к разрушениям, которые оставляли после себя. Подыскивая новую жертву, Субудай в душе все же благодарил монстроподобных зверей за помощь.

Буйство слонов привело воинов шаха в замешательство. Мусульманские лучники в страхе разбегались и гибли, попадая под мечи монголов, которые безмолвно рубили врагов. Отменные клинки тупились о неприятельские доспехи, но руки поднимались и опускались без пощады и передышки. Если удар встречал вражеский щит, монголы наносили другой – сверху или снизу, – рассекая ноги и глотки. Монголы действовали быстрее своих противников. Субудай вступил в поединок с громадным бородачом. Верзила самозабвенно орудовал саблей, но Субудай направил на него своего скакуна и сшиб с ног. Заметив в последний момент, что рукоять его кривой сабли без гарды, Субудай отсек бородачу сразу три пальца, и сабля выпала. Воины шаха были высокими и плечистыми. Может быть, людей в шахскую армию брали за их силу и рост, а не за умение, подумал Субудай между делом. Они неистово молотили саблями, но монголы снова и снова увертывались от клинков, затем наносили ответный удар, если могли, и продвигались вперед. Многие хорезмийцы, получив по три или четыре глубокие раны, истекали кровью и беспомощно валились на землю.

Сотни пехотинцев собрались вокруг всадника на вороном жеребце. Даже на расстоянии было видно, что у этого человека отличный конь. Всадник громко отдавал приказы, и воины выстраивались возле него, образуя клин. Субудай приготовился к контратаке. Но вместо этого мусульмане прикрылись щитами и начали отступление к главному войску.

Монгольскому полководцу не пришлось давать новых приказов. Его командиры минганов действовали самостоятельно. Четверо из них заметили отход вражеского войска и немедленно помчались к нему, организуя атаку. Стрелы сразили бы отступающих, но запасы иссякли. Мусульмане в строгом порядке покидали поле битвы, оставляя за собой горы трупов.

Вдали раздались звуки сигнальных рогов. Услышав их, Субудай поднял голову и увидел тумены Чингиса. Хан наконец-то домчался до места сражения. Ужасно довольный, Субудай вытер пот с глаз.

Его люди рассеяли врагов, но Субудай не был в восторге. Организованное отступление противника удалось. Монголам не позволили полностью разгромить выдвинутый против них отряд и отсечь голову главного войска шаха. Субудай и несколько сотен воинов остановились у передовой, наблюдая за войском противника. Остальные добивали последних хорезмийцев, беспомощно сбившихся в мелкие группы. Субудай думал о том, кем был тот молодой военачальник, предотвративший полный разгром своего отряда. В разгар сражения он смог собрать воинов вокруг себя и сохранить им жизнь. Субудай добавил новое наблюдение к тому, что уже знал о враге. Один толковый военачальник у шаха, кажется, был.

Монгольские минганы начали построение среди разрубленных тел, брошенных доспехов и оружия. Некоторые воины спешились, чтобы вынуть из трупов драгоценные стрелы, но лишь немногие из них можно было использовать заново. Сердце слегка успокоилось, и Субудай окинул взглядом поле боя, ища себе применение. Армия шаха покинула перевал. Ее арьергард жестоко кромсали тумены Джучи и Джебе. Солнце низко повисло над западным краем неба, и Субудай сомневался, что Чингис успеет вступить в сражение до того, как стемнеет.

Субудай задумчиво кивнул. Он видел, что последние из передового отряда присоединились к основному войску шаха и теперь злобно пялились на монголов, выстраивающихся среди разбросанных тел. Почти все слоны скрылись из виду. Несколько огромных туш остались лежать на земле, время от времени вздрагивая ногами в предсмертной агонии. Хорезмийцы добили животных, не позволив им причинить еще больший ущерб своей армии. Субудай чувствовал усталость и боль по всему телу, однако до окончания битвы было еще далеко.

– Встать в строй! – прокричал Субудай, и те, кто слышал его команду, подчинились.

Армия шаха продолжала маршировать как ни в чем не бывало. Субудай едва верил своим глазам, но шахские войска были настроены достигнуть Отрара настолько решительно, что продолжали движение, невзирая на опасность новой атаки.

Субудай покачал головой. Его командиры показали, на что способны отряды, когда действуют на свой страх и риск. Но шахское войско неотступно продвигалось вперед, подчиненное одной воле, что бы ни случилось. И Субудай подумал, что шах, должно быть, так же безжалостен к своим людям, как и Чингис.

Джелме со своими воинами присоединился к минганам Субудая. В лицах шахских солдат виделся страх. Теперь они хорошо знали, что произойдет, как только монгол даст приказ. Хорезмийцы натягивали луки и готовились отражать нападение.

Субудай потянулся к висевшему на шее сигнальному рогу, но обнаружил, что вражеская сабля рассекла его пополам. Субудай уже не помнил, как это случилось. Он выругался, не обратив внимания на усмешки, вызванные его словами у тех, кто был ближе.

– За мной! – заревел Субудай.

Слева от него всадники Джелме тоже ударили пятками и пустили коней галопом.

Чингис гнал скакуна во весь опор, чтобы добраться до места вовремя. Двадцать миль остались позади. Когда показалось поле битвы, лошадей поменяли. Шахское войско покидало перевал, и ничто не могло этому помешать. Чингис обернулся назад. Следом скакал его сын Чагатай, чуть поодаль мчался Хасар. Они привели все пятьдесят тысяч всадников. За ними тянулся огромный табун запасных лошадей. И все же им по-прежнему противостояла громадная армия, арьергард которой находился так далеко, что уже не хватало глаз. Слева мелькали едва различимые издали стяги Субудая. Он атаковал с фланга. Следом за мусульманами поднимались и клубились в воздухе облака пыли. Чингис едва ли сомневался, что Самука и Хо Са уже мертвы, но Отрар остался далеко позади, и его гарнизон сегодня не мог причинить вреда. Чингис сделал все, что мог, а теперь уже как кости лягут. Он пошел на крайние меры, но должен был зажать армию шаха в капкан и нанести ей здесь главный удар. Другого выхода не было.

Чингис велел знаменосцу поднять флаг, и золотое полотнище затрепетало на ветру. Тетива тысяч луков заскрипела вдоль всей линии нападения. Передовые ряды хорезмийцев съежились, готовясь к удару, но их командиры гнали людей вперед. Никому не хотелось встретиться вновь с этими суровыми воинами, но спасения от них не было. Когда золотой стяг взметнулся ввысь, раздался яростный крик и воздух почернел от стрел.

Монголы с ревом налетели на врага, подобно лавине, скорость и мощь которой были не менее опасны, чем их оружие. Монголы широкими щупальцами обхватили голову неприятельского войска и мчались вдоль флангов, нанося удар за ударом на всем скаку. Когда оба войска сошлись в бою, солнце уже пряталось за линией горизонта, окутывая землю серыми сумерками. Но вечер выдался ясный, и, круша врага, монголы как будто не желали напрасно терять ни минуты.

Шах Ала ад-Дин Мухаммед ахнул от неожиданности, когда группа монголов едва не прорвалась к нему. Всадники из личной гвардии шаха сразили монголов, но один еще оставался жив. Его окружили со всех сторон, но и половина армии шаха долго не могла совладать с ним. Боясь новой опасности, шах лихорадочно оглядывался по сторонам и смотрел во все глаза. Вот-вот должно было стемнеть, но монголы сражались как одержимые. Они не издавали ни звука, даже когда жизнь покидала их. Видя, что происходит вокруг, шах лишь беспомощно качал головой. Монголы будто не чувствовали боли. Его сын Джелал ад-Дин говорил, что они больше похожи на бессловесных тварей, чем на людей, и, видимо, был прав.

Армия все же не останавливала движения, хотя воинам шаха это удавалось с большим трудом. Они из последних сил боролись с собственным желанием отступить и бежать без оглядки от лютого врага. Монголы рубили их на куски с флангов и не прекращали атаковать с тыла, подгоняя врага вперед.

Все больше и больше гибло воинов хана, пытавшихся пробиться к центру шахского войска. Они еще держали строй, яростно отбивая атаки прорывающихся сквозь их ряды всадников. Хорезмийцы уступали монголам в скорости, но щиты хорошо защищали от стрел. Тех, кто проникал внутрь разъяренной массы, били саблями со всех сторон и кромсали на части. Монголов отбрасывали назад снова и снова. Проплывая на слоне мимо изрубленных врагов, шах Мухаммед испытывал бешеный восторг.

Опустилась тьма, и все вокруг некоторое время походило на ад. Отовсюду раздавались крики людей, ведущих бой в бушующем море теней и кинжалов. Будто свирепый джинн окружил войско шаха, и только топот копыт гремел в ушах. Воины вздрагивали и пятились назад, с ужасом обнаруживая, что кони мчатся прямо на них. В небе сияли звезды. Медленно поднимался серп луны.

Шах полагал, что монголы могут продолжать атаку до самого рассвета, и постоянно молился, прерываясь лишь ненадолго, чтобы отдать новый приказ. Ала ад-Дин надеялся, что доживет до утра. И снова личной гвардии пришлось потрудиться, отбивая прорвавшуюся далеко к центру колонну. Восьмерых или девятерых монголов убили шахские стражники, остальных отбросили назад, где их прикончили сабли мусульман. Ала ад-Дин заметил, что отпрыски древних родов вполне довольны собой. Сверкая зубами, они похвалялись друг перед другом хорошим ударом. Их армию рвали и резали на куски, но детей благородных семейств это не трогало. В конце концов, все в руках Аллаха.

Рассвет обещал обнажить окровавленные лохмотья собранной шахом армии. Лишь мысль о том, что враги пострадали не меньше, приносила ему утешение.

Он не заметил, как умолк шум сражения. Шаху казалось, что он прожил под грохот копыт всю свою жизнь. Когда начало стихать, шах потребовал к себе сыновей и ждал от них новостей. Его войско продолжало маршировать, и с рассветом до Отрара останется пройти совсем немного.

Наконец доложили, что монгольский хан отступил. Ала ад-Дин благодарил Аллаха за избавление. Он знал, что всадники не могут атаковать ночью. В призрачном свете луны они не смогли бы наносить удары без риска столкновения друг с другом. Когда явились разведчики, шах выслушал их доклад, оценивая расстояние до Отрара и расспрашивая о позициях монгольского хана.

Ала ад-Дин приготовился разбить лагерь. На рассвете они тронутся в путь, и проклятые монголы снова будут осыпать стрелами его людей. Теперь, когда Отрар показался на горизонте, войска перегруппируют, расширят шеренги и выставят больше воинов, вооруженных саблями, чтобы отражать атаки монголов. За последний час битвы они потеряли убитыми не меньше, чем хорезмийцы. В этом шах был уверен. Но прежде им удалось выпустить кишки его несметному войску. Оглядываясь по сторонам, шах пытался представить, сколько его воинов уцелело после битвы в горах. Однажды он видел, как охотники преследовали раненого льва, волочившего свое тело подальше от их смертоносных копий. Ему проткнули брюхо, и, ползя по земле, зверь оставлял за собой кровавый след в ширину своего тела. Шах невольно сравнивал с раненым львом свою армию в ее нынешнем положении. Ярко-красная жижа осталась лежать на ее пути. Наконец шах дал приказ остановиться, услышав в ответ многоголосый вздох облегчения тысяч людей, которым позволили долгожданный отдых. Шах начал спускаться вниз, но вспыхнувшие далеко на востоке огни задержали его. Он хорошо знал блестящие точки военных костров и, стоя на спине слона, наблюдал, как все новые и новые огни вспыхивали вдали, будто звезды на небе.

И люди шаха принялись разводить костры, принося хворост и кизяк, который везли на верблюдах. Утром будет новая битва. Заслышав голоса, призвавшие правоверных к молитве, Ала ад-Дин резко кивнул. Аллах все еще был на его стороне, и хан монголов тоже будет истекать кровью.

Когда месяц показался на небе, Чингис собрал своих военачальников вокруг костра. В угрюмом настроении они ожидали, что скажет хан. Их тумены лишили жизни многих воинов шаха, но и потери монголов были чудовищны. В течение одного часа перед наступлением темноты погибло четыре тысячи опытных воинов. Они почти подобрались к самому шаху, но хорезмийские клинки обрушивались разом и рубили их.

Джебе и Джучи прибыли в лагерь вместе. Хачиун и Хасар поприветствовали их, однако Чингис только одарил пронзительным взглядом. Субудай и Джелме даже поднялись, чтобы поздравить молодых полководцев стоя. По всему лагерю уже рассказывали историю об их долгой скачке и битве с врагами.

Чагатай тоже слышал новость. С выражением ненависти на лице наблюдал он за тем, как Джелме похлопывает по спине его старшего брата. Чагатай просто не понимал, чему они все так рады. Он ведь тоже сражался и следовал приказам отца, вместо того чтобы пропадать бог знает где в течение нескольких дней. Он-то, по крайней мере, был там, где было нужно Чингису. Чагатай рассчитывал, что Джучи и Джебе устроят хорошую взбучку за долгое отсутствие, но даже их запоздалый удар по тылам шахского войска разве что не назвали гениальным маневром. Глядя на отца, Чагатай задумчиво обсасывал передние зубы.

Чингис сидел, скрестив ноги. Бурдюк арака на бедре, чашка кислого творога в ногах. На тыльной стороне левой руки запеклась кровь, на голени правой ноги – тугая повязка, сквозь которую еще сочилась кровь. Чтобы не видеть лица довольного глупой похвалой брата, Чагатай отвернулся. Чингис вычистил чашку, собрав пальцем остатки творога, и сунул их в рот. Тишина наступила, как только хан отставил чашку в сторону и выпрямил спину.

– Самука и ХоСа, должно быть, уже мертвы, – наконец произнес Чингис. – Гарнизон Отрара, возможно, неподалеку от нас, и неизвестно, сколько людей осталось у них в живых.

– Темнота их не остановит, – ответил Хачиун. – Может, они возьмут коней под уздцы и пойдут пешком, но в любом случае доберутся до шаха раньше рассвета.

Хачиун говорил и одновременно вглядывался в темноту в направлении того места, откуда можно было ожидать появления вражеской конницы. Дальше виднелись огни костров шахского лагеря. Даже после стольких потерь костров были сотни. Их огоньки мерцали всего в нескольких милях к западу от монгольского лагеря. Никто не сомневался, что разведчики хорезмийцев уже мчатся навстречу отрарским всадникам, чтобы показать дорогу в лагерь. Ночная мгла служила им надежным прикрытием.

– Я выставил дозоры вокруг лагеря, – продолжил Чингис. – Если посмеют сунуться сюда, то нас не застигнут врасплох.

– Кто станет нападать ночью? – возразил Хасар.

Он все еще думал о Хо Са и Самуке, почти позабыв о полоске вяленой козлятины, которую мял в руках. В бликах красного пламени Чингис посмотрел на брата.

– Мы, – сказал хан.

От неожиданности Хасар проглотил кусок мяса быстрее, чем предполагал, но, прежде чем он успел что-нибудь ответить, Чингис заговорил снова:

– Разве у нас есть выбор? Мы знаем, где враг, а стрелы закончились. Если нападем со всех сторон, то не столкнемся друг с другом.

– Месяц сегодня бледный, брат. Мы не увидим знамен. Каким образом узнаем о том, как идет бой? – хриплым голосом заметил Хасар.

Чингис поднял голову.

– Узнаете об этом, когда они побегут. Или как только начнут убивать вас самих. У нас не осталось выбора. Или хотите, чтобы я дождался, пока войско из двадцати тысяч всадников присоединится к шаху? Двадцать тысяч свежих бойцов, отдыхавших, пока мы воевали.

В свете костра Чингис оглядел военачальников. Многие из них передвигались с трудом. Правое предплечье Джелме перетягивала окровавленная повязка, еще сырая.

– Если я знаю Самуку, то от прежнего войска Отрара не осталось и половины, – пробурчал Хасар, но Чингис не ответил.

Субудай прочистил горло, и Чингис повернулся к молодому полководцу.

– Повелитель, летучие отряды хорошо справлялись, когда у них были стрелы. Ночью любая атака будет встречена сплоченными рядами щитов. Мы можем потерять всех людей. – Чингис фыркнул, но Субудай продолжал. Его тихий голос успокаивал остальных. – Одна колонна может пробиться в глубь рядов противника, но сегодня мы видели, что из этого получалось. Эти мусульмане не бегут от нас. С ними не так-то просто. С каждым нашим шагом вперед сбегается больше воинов, пока они наконец численно не превосходят всадников группы.

– Можешь предложить что-то другое? – огрызнулся Чингис. Хотя голос хана звучал твердо, он все-таки слушал. Чингис уважал Субудая за его острый ум.

– Нам надо обмануть их, повелитель. Это можно сделать с помощью ложной атаки с противоположной стороны. Они пошлют людей туда, а мы ударим с нашей стороны. – Размышляя, Чингис качал головой. Но Субудай продолжал: – Что, если мы отошлем небольшое число людей с табуном на левый фланг шахского лагеря? Пусть возьмут всех свободных лошадей и поднимут как можно больше шума. Как только шах пошлет солдат туда, мы обрушимся на их правый фланг всеми силами, какие у нас есть. Возможно, это имеет смысл.

Пока хан обдумывал предложение, Субудай ждал, затаив дыхание, хотя сам того даже не замечал.

– Хороший план, – начал было хан, но тут в ночи затрубил сигнальный рог, и все напряглись. Словно отвечая гудению рога, вдали послышался гул. Он подкатывался к лагерю. Пока полководцы говорили и ели, шах сам напал на их лагерь.

Как по команде, все вскочили на ноги, намереваясь разойтись по туменам.

– Все проще, Субудай, – сказал Хасар, проходя мимо.

В ответ на его высокомерный тон Субудай лишь показал зубы. Он уже планировал такую атаку, и воины были готовы.

Глава 16

Вглядываясь в огни далеких костров, Джелал ад-Дин пустил коня рысью. Воины бежали рядом с обеих сторон. После битвы люди устали, но Джелал ад-Дин уломал отца разрешить ему провести ночную атаку, полагая, что лучше всего напасть на монголов, пока те спят. Мысль о том, что драгоценные телохранители отца до сих пор получили лишь несколько пустяковых царапин, просто бесила. Именно теперь, когда родовитые бездельники могли бы доказать на деле, что недаром едят свой хлеб, шах отказал просьбам сына отправить их вместе с ним. Помянув недобрым словом отца, а заодно и Калифу за то, что тот угробил всю кавалерию, Джелал ад-Дин подавил-таки злость и постарался сконцентрироваться. Одного хорошего налета на вражеский лагерь могло бы хватить, чтобы наконец сломить противника. Месяц скрылся за облаками, и принц осторожно скакал по неровной земле, ожидая, что вот-вот поднимется шум и суета.

Но все началось раньше, чем предполагалось. Вражеские часовые подали сигнал прежде, чем их успели убить. Джелал ад-Дин обнажил меч и, рискуя сломать себе шею, пустил скакуна быстрее. Оставив позади бегущих воинов, он направил скакуна на монгольские костры.

После нескольких дней боев хан оборудовал свой лагерь наспех. Слева от Джелала ад-Дина полыхало множество костров, в зареве которых виднелись многочисленные скопления людей. Ночи были холодными, и люди должны были жаться ближе к огню. На правом фланге костры горели на большем расстоянии друг от друга, заканчиваясь всего несколькими удаленными яркими точками на окраине лагеря. Туда-то и повел шахский сын своих людей, неся на копытах своего скакуна возмездие за пролитую хорезмийцами кровь.

Уже слышались гневные и дикие вопли монголов, поднявшихся отразить нападение. Джелал ад-Дин выкрикнул громкий вызов врагам, и его воины вторили ему в темноте. Костры становились все ближе, но вот со всех сторон внезапно возникли люди, и оба войска сошлись. Джелал ад-Дин едва успел ахнуть от удивления, как вдруг полетел на землю, когда подбили его коня.

Вместе с Джучи, Джебе и Чагатаем Субудай ждал. Ему и принадлежала идея развести костры, чтобы сбить с толку беспечного врага. Там, где ярко полыхали костры, полководец оставил всего несколько человек, чтобы поддерживали огонь. Но отряды опытных воинов расположились группами возле своих лошадей вдали от костров и тепла. Людям, рожденным в морозных степях, ночной холод был нипочем. Когда войско мусульман подошло ближе, они обрушились на него с громким, яростным криком.

Вскоре после того, как завязался бой, мусульман отбросили назад. Их враги дрались и учились воевать с ранних лет.

Правая рука у них едва ли уставала, когда наносила удар за ударом, сбивая противника с ног. Под громкие команды Субудая монголы нажимали, продвигаясь вперед плечом к плечу. Их низкорослые лошади осторожно переступали через мертвые тела.

Месяц снова вышел из-за облаков, но атака быстро захлебнулась, и хорезмийцы были вынуждены спасаться бегством. Унося ноги, они оглядывались назад, боясь, что монгольские лошади и клинки настигнут их. Едва ли половина ратников уцелела, но Джелал ад-Дин был среди них, униженный и без коня. Очумевший от хаоса и страха, он с трудом ковылял назад к отцу. А далеко позади монголы прикончили раненых и ждали рассвета.

Меряя шатер шагами, шах Ала ад-Дин наконец повернулся и строго взглянул на старшего сына. Боясь гнева отца, принц нервничал.

– Откуда они узнали, что ты нападешь? – внезапно потребовал ответа шах. – В моей армии нет шпионов. Этого не может быть.

Переживая из-за своей неудачи, Джелал ад-Дин не посмел ничего ответить. В глубине души он догадывался, что монголы попросту предусмотрели возможность нападения, не зная ничего наверняка. Но принц как будто не решался похвалить их перед возмущенным отцом.

– Теперь ты понимаешь, почему я не дал тебе мою личную гвардию?! – негодовал шах.

Джелал ад-Дин сглотнул. Он считал, что монголам не удалось бы разгромить его с такой легкостью, имей он пять сотен всадников, но усилием воли подавил возражение.

– Ты мудр, отец, – ответил он. – Завтра они дадут нам бой.

Принц отступил на шаг, когда отец подлетел к нему так близко, что его колючая борода едва не коснулась лица сына.

– Завтра мы умрем, – огрызнулся шах. – Как только хан узнает, сколько у меня осталось людей, он бросит на нас все силы – и нам конец.

Негромкое покашливание у входа в шатер выручило Джелал ад-Дина. Слуга его отца Аббас стоял в лучах лампы, сверкая глазами то на отца, то на сына, чтобы выяснить обстановку. Джелал ад-Дин нетерпеливо махнул рукой, прогоняя слугу, однако тот не послушал и прошел внутрь шатра, кланяясь шаху. Аббас принес пергамент из телячьей кожи и чернильницу, поэтому Джелал ад-Дин не решился сразу выставить его вон.

Выказывая почтение шаху, Аббас коснулся рукой лба, губ и сердца и только затем поставил письменные принадлежности на маленький столик у стены. Шах кивнул. Гнев долго не сходил с поджатых губ и раскрасневшихся щек старика.

– Что это? – наконец спросил принц.

– Месть за кровь, Джелал ад-Дин. Как только я подпишу свое имя под этим посланием, оно станет приказом ассасинам очистить мои земли от хана.

Принц почувствовал облегчение, но едва сдержал дрожь при одном лишь упоминании их имени. Секта фанатиков-шиитов пользовалась дурной славой, хотя отец поступал мудро, привлекая их на свою сторону.

– Сколько ты им заплатишь? – тихо спросил Джелал ад-Дин.

Отец ответил не сразу. Склонившись над плотным пергаментом, он вычитывал подготовленный Аббасом текст.

– Мне некогда торговаться. Я даю расписку в том, что сто тысяч золотом будут выплачены из моей личной казны. Они не откажутся от такой суммы, даже если речь идет о голове хана.

При мысли о такой куче денег ладони Джелал ад-Дина намокли и похолодели. Этой суммы хватило бы, чтобы купить огромный дворец или заложить крупный город. Но принц хранил молчание. Свой шанс разбить монголов он упустил этой ночью.

Как только шах поставил подпись, Аббас скрутил толстую кипу пергаментных листов и перевязал их кожаной тесьмой, искусно затянув узел. Слуга отвесил шаху низкий поклон и удалился, оставив мужчин наедине.

– Ему можно доверять? – спросил Джелал ад-Дин, как только слуга ступил за порог.

– Кажется, даже больше, чем моим собственным сыновьям, – раздраженно ответил шах. – Аббас знаком с родственниками одного из ассасинов. Он благополучно передаст послание, и тогда уже ничто не спасет этого хана, эту собаку, которая пролила столько крови моих людей.

– А если вдруг хан завтра умрет, деньги вернут? – поинтересовался Джелал ад-Дин, все еще думая о несметном богатстве, с которым его отец расстался одним росчерком пера. Почувствовав, что шах движется к нему, он отвернулся от входа в шатер и посмотрел на отца.

– Завтра он не умрет, Джелал ад-Дин, если только Аллах не покарает его за дерзость. Неужели ты до сих пор не понимаешь? Разве ты не понял, когда прибежал сегодня назад?

Отец говорил с негодованием, причин которого Джелал ад-Дин до конца не понимал, а потому и сказать ему было нечего.

– Не понимаю… Но чего? Я ведь…

– Моей армии – конец, – отрезал шах. – После твоего поражения этой ночью у нас едва ли хватит людей, чтобы сдержать утром атаку хотя бы одного из этих поганых генералов. Их стараниями у нас осталось меньше тридцати тысяч, и даже если сейчас появится гарнизон Отрара, мы все равно проиграли. Теперь ты понимаешь?

От слов отца у Джелал ад-Дина скрутило желудок. Битва растянулась на дни, шло жаркое сражение, но и поле брани было огромным. Он просто не знал, насколько серьезные потери понесла армия хорезмшаха.

– Так много погибло? – наконец спросил он. – Неужели такое возможно?

Отец вскинул руку, и на миг принц подумал, что шах сейчас ударит его. Однако он только повернулся и взял стопку донесений.

– Хочешь пересчитать заново? – спросил шах. – Шлейф из трупов тянется за нами на сотню миль, а монголы по-прежнему сильны.

Джелал ад-Дин поджал губы, принимая решение.

– Тогда передай командование мне. На завтрашний день. Забирай свою личную гвардию и возвращайся назад в Бухару и Самарканд. Придешь сюда весной с новой армией и отомстишь за меня.

На мгновение грозное выражение шаха смягчилось. Глаза ласково смотрели на старшего сына.

– Я никогда не сомневался в твоей храбрости, Джелал ад-Дин.

Шах протянул руку, обнял сына за шею и заключил его в краткие объятия. Когда отец отпустил сына, тот вздохнул.

– Но я ни за что не отдам твою жизнь. Ты пойдешь со мной, а в следующем году мы приведем войско в четыре раза больше, чем это, и искореним безбожников. Я соберу всех, кто способен держать оружие, и отомщу им огнем и кровью. К тому времени ассасины разделаются с их ханом. За такие деньги они будут действовать быстро.

Джелал ад-Дин низко поклонился. Из темноты за стенами шатра доносился лагерный шум и стон раненых.

– Значит, выезжаем сейчас?

Возможно, шах и почувствовал угрызения совести, но виду не подал.

– Собирай своих братьев. Передай командование самому старшему из военачальников, оставшихся в живых. Скажи ему… – Глаза шаха отрешенно скользнули вдаль. – Скажи ему, чтобы воины подороже продали свою жизнь, если хотят попасть в рай. Они испугаются, когда узнают, что меня нет, но должны выстоять.

– Монголы пойдут по нашему следу, отец, – ответил Джелал ад-Дин, уже задумываясь о том, что взять с собой.

Всадников из личной гвардии шаха следовало собрать как можно тише, чтобы не встревожить тех, кого они собирались покинуть. Шах нервно взмахнул рукой.

– Мы двинемся на запад, потом повернем на северо-восток, когда отойдем подальше от Отрара. Земля велика, сынок. О том, что мы ушли, узнают не раньше чем завтра. Возьми все, что нужно, и возвращайся, как только будешь готов.

– А как же Отрар? – спросил Джелал ад-Дин.

– Отрар уже не вернуть! – отрезал шах. – Мой братец Иналчук сам виноват. Именно он навлек на нас это бедствие. Если бы мог, я придушил бы дурака собственными руками.

Склоняя голову, Джелал ад-Дин коснулся лба, губ и сердца. Его мечта возглавить победоносное войско рухнула, но он должен был повиноваться отцу, а с победой можно было пока подождать до лучших времен. Несмотря на унижение и ужас сражений с монголами, он ни во что не ставил людей, отдавших жизнь за его отца. Ведь они принадлежали шаху, и любой из них умер бы, чтобы защитить своего господина. Как им и надлежало, думал принц.

Он действовал быстро, пока месяц еще плыл над головой. Близился рассвет, и к тому времени, когда станет совсем светло, надо было уйти подальше от битвы и монгольских разведчиков.

Чингис ждал. Луна и звезды заливали бледным светом шеренги темных фигур, стоявших за его спиной. Хасар был рядом, но никто из братьев не нарушал молчания. Разведчики доложили, что гарнизон Отрара покинул город. Но и теперь отрарские всадники вряд ли успели бы добраться до лагеря хорезмийцев, чтобы отбить ночную атаку монголов. Оставляя лагерь, Чингис возложил командование на Субудая, самого талантливого из своих военачальников. Хан вовсе не надеялся, что до утра удастся хоть немного поспать, но его воины привыкли к этому. Мясо, сыр да жгучий черный арак – вот и все, что им требовалось, чтобы сохранять достаточно сил.

В ночной мгле послышался шум, и Чингис поднял голову. Он щелкнул языком, чтобы привлечь внимание тех, кто находится рядом с ним, но они тоже услышали звуки. Чингис сожалел о смерти Хо Са и Самуки, но чувство жалости быстро исчезло. Не пожертвуй он ими, то погубил бы и себя, и других. Чингис посмотрел влево и вправо, прислушиваясь к звукам из темноты.

Пора. Чингис обнажил меч, и тотчас воины передовой шеренги приготовили копья. У воинов не было стрел. Субудай провел добрую половину ночи, наполняя колчаны последними стрелами, но они не понадобятся, когда наступит рассвет. Впереди слышался топот шагающих лошадей, и свободной рукой Чингис смахнул усталость с глаз. Иногда ему казалось, что он воюет с темнокожими безумцами всю свою жизнь.

Вместе с Джелме он выбрал удобное место под невысоким холмом, где можно было скрыться от глаз врагов. Даже в свете луны никто не заметил бы его. Лишь разведчики, оставив лошадей позади, все время находились в движении. Перемещаясь под покровом ночи, они приносили сведения и были глазами Чингиса. Когда один из разведчиков появился из темноты и подбежал к нему, Чингис наклонил голову и выслушал тихие слова донесения, довольно бормоча что-то в ответ.

Как только разведчик снова растворился во тьме, Чингис подвинул коня ближе к Хасару.

– У нас больше людей, чем у них, брат! Самука и Хо Са, наверное, дрались, как тигры.

Хасар хмуро кивнул.

– Кажется, пора. Я уже замучился скакать вокруг их необъятных армий. Ты готов?

Чингис фыркнул в ответ.

– Этот гарнизон я жду уже целую вечность, братец. Конечно же, я готов.

Братья разъехались в стороны, и вскоре монгольское войско поднялось на вершину холма. Впереди остатки отрарского гарнизона двигались на юг, чтобы соединиться с армией шаха. Неожиданное появление монгольских всадников заставило их остановиться, но, когда всадники опустили острые копья, спасения ждать уже было неоткуда.

Эхо разнесло далеко по холмам звон и грохот железа. Услышав знакомые звуки, шах крепче схватился за поводья коня. В свете луны Ала ад-Дин мог видеть размытые очертания вступивших в бой людей, но не мог точно знать, что происходит вдали. Возможно, проклятые монголы вновь взялись за свое и напали.

Вместе с четырьмя сотнями уцелевших всадников шах и его сыновья бросили свое войско и умчались прочь, не теряя даром ни минуты. Обернувшись на восток, шах увидел первые проблески утра. Как он ни старался, но отделаться от сожалений и занять голову мыслями о будущем не получалось. Он привел войско, чтобы сокрушить завоевателей, но вместо этого увидел смерть своих лучших людей. Монголы оказались неутомимыми убийцами. Он явно недооценил их. Лишь надежда на то, что Аббас доставит послание ассасинам, приносила утешение. Эти люди тьмы не ведали неудач, и шах только жалел о том, что не увидит лица ненавистного хана в тот самый миг, когда их черные, как копоть, ножи вонзятся ему прямо в сердце.

В теплом ночном воздухе лагеря Кокэчу чувствовал страх. Шаман видел его в мерцании ламп, подвешенных на столбах, что стояли на всех перекрестках внутри лабиринта юрт. Женщины и дети были напуганы: в темноте враги мерещились им повсюду. Расползавшийся ужас пьянил Кокэчу. Вместе с калеками, братом Чингиса Тэмуге и китайцем Яо Шу шаман был в числе очень немногих мужчин среди тысяч и тысяч напуганных женщин. Не так-то просто было скрывать восторг, в который приводили шамана их взволнованные лица. Сначала он наблюдал за тем, как женщины делают все возможное, чтобы уберечься от нападения. Они резали солому, набивали ею одежду, крепили к ней доспехи воинов и привязывали к лошадям. Потом одна за другой женщины потянулись к шаману. Они приходили к нему каждый день и предлагали все, чем владели, за молитву о благополучном возвращении мужей с войны. И тогда шаману приходилось держать себя в руках, постоянно напоминая себе, что их мужчины вернутся и спросят у жен, чем они занимались, пока их не было дома. Когда молоденькие девушки являлись в его юрту, трогательно выкладывали на пыльный пол подношения и становились перед ним на колени, чтобы произнести монотонные слова заклинаний, шаман иногда клал руку им на волосы и пламенел радостным чувством, направляя женщин в их скорбных молитвах.

Тэмулун, сестра хана, стала самым жутким его испытанием. У нее были длинные ноги и гибкое тело, в котором ощущалась сила ее брата. Она приходила трижды, чтобы просить у шамана защиты для Палчука, своего мужа. В третий раз от ее тела разило сильным запахом пота. Невзирая на предупреждения внутреннего голоса, шаман настоял на возложении оберега на голую кожу. Он уверял, что сила оберега перейдет на всех, кто был любим ею. Вопреки дурному предчувствию Кокэчу нарушил запрет. С какой надеждой смотрела она в его глаза. А как сильно верила! Подчинив ее своей воле, он лишился рассудка. Шаман рассказал ей о самом мощном из всех оберегов, который стал бы надежным заслоном от вражеского клинка. Сомнения Кокэчу были едва уловимыми, и в конце концов женщина уступила его уговорам и стала умолять дать ей такую защиту. С трудом скрывая пылкое чувство, шаман склонился к ее мольбам.

Сбросив одежды, обнаженная Тэмулун предстала перед ним, и он принялся читать заклинания. Теперь он вспоминал, как дрожали его пальцы, когда она закрыла глаза, позволив нанести на свое тело рисунок овечьей кровью.

Кокэчу бесцельно бродил, предаваясь воспоминаниям. Внезапно остановился и тихонько выругался. Он понял, что совершил глупость. Вначале Тэмулун стояла, исполненная величия и покоя. Она закрыла глаза, а палец шамана чертил красные линии, легонько нажимая на нежную плоть. Шаман выводил кровавый узор, пока линии на ее животе и ногах не скрестились. Желание переполняло шамана, и, возможно, он начал дышать слишком часто и тяжело или Тэмулун просто заметила его похотливый взгляд. Кокэчу вздрогнул при мысли о том, что чувствовала она, когда он, склонившись поближе, прижался пальцем к ее бедру. Выйдя из транса, она раскрыла глаза и посмотрела на него сквозь дым фимиама. Сомнение вдруг родилось в ее глазах. Вспомнив выражение ее лица, шаман содрогнулся. Его рука подолгу задерживалась на женской груди, оставляя на ней отпечатки блестящей крови, запах которой все еще наполнял его ноздри.

Потом Тэмулун схватила одежду и убежала. Чародейство так и осталось незавершенным. Шаман возражал, но она не послушала. Он смотрел убегающей женщине вслед, чувствуя, как скрутило желудок от того, что он осмелился сделать. Ее мужа шаман не боялся. Мало кто из мужчин имел дерзость даже говорить с ним, и Кокэчу не сомневался, что мог бы выставить ее мужа за дверь. В конце концов, шаман был духовником самого хана, и именно он, Кокэчу, приносил Чингису одну победу за другой.

Подумав об этом, Кокэчу прикусил губу. Расскажи Тэмулун Чингису о своих подозрениях, о руке, что так неосторожно шарила по ее бедрам и груди, и уже ничто в целом мире не спасло бы его. Шаман пытался убедить себя в том, что она ничего не скажет. Интуитивно она должна была бы признать, что ничего не знает о духах и о том, как следует с ними общаться. Возможно, следовало подумать о том, чтобы разрисовать подобным манером кого-нибудь из калек, и тогда слух о ритуале дошел бы и до нее. Шаман серьезно обдумал новую мысль, но потом снова помянул свою похоть недобрым словом, понимая, что несдержанностью поставил все под удар.

Кокэчу стоял на перекрестке, наблюдая, как две девушки ведут под уздцы низкорослых коней. Проходя мимо, девушки поклонились, и шаман одарил их снисходительным взглядом. Его авторитет непререкаем, подумал он, его тайны не будут раскрыты. Многие женщины в лагере не дождутся мужей с войны. Ему достанется лучшая их половина, когда он примется утешать их неизбывное горе.

Глава 17

Рассвет еще не позолотил землю, а те, кто остался в живых из десяти полных туменов, покинули пепелища догоревших костров и собрались вместе. Не было ни одного тумена, который не пострадал бы в боях, а некоторые теперь насчитывали всего по нескольку тысяч бойцов. Воинов, получивших слишком тяжелые ранения, оставили в перевозном лагере залечивать раны или тихо умирать рядом с соратниками. Шаманы, которые могли бы зашить их тела и вылечить их, были сейчас далеко. Многие тяжелораненые просили о быстрой смерти. Им даровали ее одним ударом меча, соблюдая все необходимые почести.

В тишине сумерек свежий ветерок с равнины холодил и вызывал дрожь. Чингису слышались голоса мертвых. Он склонял голову перед именами павших командиров, таких как Самука или Хо Са.

Понадобилось бы немало времени, чтобы перечислить их всех. Монголы потеряли двадцать три тысячи убитыми, искалеченными или пропавшими без вести в сражениях с армией шаха. Ужасная потеря для войска и страшный удар для народа. Медленно закипала злоба в груди, когда Чингис искал взглядом знакомые лица и не находили их в рядах своих войск. Муж его сестры, Палчук, числился среди мертвых, и Чингис предвидел реки горя и слез по возвращении в лагерь.

Хан внимательно следил за тем, как идет построение. Помимо стяга своего тумена Чингис видел знамена Хасара и Хачиуна, Джебе и Субудая, Чагатая, Джелме и Джучи. Хан распорядился, чтобы воины неполных туменов заняли места убитых, и восемь новых туменов восстали из пепла. Все, от четырнадцатилетних мальчишек и старше, могли теперь называть себя бывалыми воинами. Чингис знал, что они не подведут.

Он опустил руку, чтобы пощупать свою голень, но боль и мокрая повязка на ноге лишь заставили его скорчить лицо. Наверное, ранили его прошлым днем, но теперь он уже и не помнил, как это произошло. На ногу Чингис встать не мог, поэтому привязал ступню к стремени, чтобы можно было ехать в седле. Некоторые воины потеряли в боях части доспехов, получив взамен глубокие раны, перевязанные теперь полосками грязной ткани. Другие из-за серьезных ранений страдали от жара и обливались холодным потом, который не остужал их даже на ветру раннего утра. С хмурой злобой на лицах они сидели в седле, дожидаясь рассвета и появления врагов. Никто не спал в эту ночь, все ужасно устали, но в них не было видно ни боли, ни слабости. Они потеряли родственников и друзей. Дни сражений выжгли в их душах все, кроме холодной жажды мести за павших.

Когда достаточно рассвело, Чингис увидел войско врагов. Вдали горны затрубили сигналы тревоги. Хорезмийцы заметили поджидавшую их огромную армию и почти прекратили движение. Вид монгольского войска смутил их, от порядка в рядах не осталось следа, хорезмийцы сбились в плотную хаотичную массу.

Чингис объявил наступление, и тумены двинулись следом за ним. Две тысячи всадников передней шеренги свесили копья, чувствуя напряжение в усталых, израненных мышцах. Остальные обнажили мечи. Дистанция между противниками сокращалась.

Вскоре Чингис увидел двух хорезмийцев, бежавших к нему с белыми флагами в руках. Он удивился: неужели они хотят сдаться? Однако это уже не имело значения. Время для милосердия давно истекло. Чингис лично знал многих из тех, кто пал в боях, и теперь для врагов у него остался только один ответ – тот, которого от него ждали бы души убитых товарищей, если бы смотрели сейчас с неба на землю. Когда парламентеров с белыми флагами растоптали копыта монгольских коней, тихий стон прокатился над остатками шахского войска. Собираясь с последними силами, они готовились к битве.

Сорок слонов вывели вперед, но Субудай снова велел своим лучникам стрелять по ногам животных, и взбешенные слоны бежали назад, сминая все на своем пути. Даже монгольским всадникам они не смогли бы причинить больший вред.

Копья почти одновременно вонзились в ряды противника, и Чингис приказал трубить в рог. Чагатай начал молниеносную атаку на правом фланге, Джучи одновременно атаковал слева. В лучах восходящего солнца монголы снова принялись рубить и кромсать врага. Удержать их было нельзя. Как невозможно было отбросить назад.

Тумен Чагатая нажимал справа, скорость и напор его воинов несли их к самому центру вражеского войска. В общей суматохе и шуме уже никто не докричался бы до него, чтобы вернуть назад. Конница Джучи растеклась вдоль левого фланга противника, отсекая мечами мертвые тела от живых. Сквозь битву Джучи видел, как глубоко внедрился Чагатай в массу перепуганных хорезмийцев. Всего несколько сотен шагов разделяло братьев, когда волна мусульман как будто поглотила Чагатая. Джучи закричал. Ударил коня пятками и повел своих воинов за собой, врезаясь, словно копье, в корчащееся тело хорезмийского войска.

Колонны Джебе и Субудая сражались с таким упорством, что передние шеренги врагов отошли далеко назад, по колено утопая в крови. Без командира среди хорезмийцев царил полный хаос. Чагатай и Джучи крушили их до тех пор, пока не сошлись вместе. Лишь несколько измученных, запыхавшихся воинов разделяли двух братьев.

Всадники монгольского хана посеяли ужас в сердцах хорезмийцев, и они дрогнули. Тысячи бросали оружие и пытались бежать, но военачальники не колебались. Повернувшие спину враги безжалостно получали удар за ударом, и к полудню их войско рассеялось, остались лишь мелкие группы людей, отчаявшихся спасти свою жизнь. Резня продолжалась без передышки. Кое-кто из мусульман падал на колени и визгливо просил о пощаде, пока голову не сносил монгольский клинок. Монголы стали похожи на мясников, но им нравилась эта работа. Они действовали решительно и хладнокровно. В яростной схватке мечи раскалывались на куски, и тогда они подбирали с земли кривые широкие сабли. Точно завороженные, хорезмийцы не смели увернуться ни вправо, ни влево, и острые копья пронзали насквозь их тела.

Наконец остались лишь несколько сотен. Они подняли раскрытые руки вверх, показывая, что безоружны. Чингис прорычал последний приказ, и шеренга всадников с копьями помчалась вперед. Хорезмийцы в ужасе вскрикнули, но быстро умолкли, когда шеренга монголов прокатилась по ним. Монголы вернулись. Спешившись, они рубили мертвые тела на куски, пока не схлынула злоба.

Монголы не праздновали победу. С самого рассвета хорезмийцы едва ли давали противнику достойный отпор. Хотя монголы находили дикое удовольствие в этой бойне, удовлетворения она принесла не больше, чем облавная охота.

Ступая по мягкой от крови земле, монголы рыскали среди трупов ради поживы. Они резали мертвые пальцы, чтобы забрать себе кольца, снимали с трупов хорошие сапоги и теплую одежду. Мухи слетались тучами, так что монголам то и дело приходилось их разгонять, когда назойливые создания садились на глаза и губы. Жужжащие насекомые кишели повсюду. На жаре трупы скоро начали разлагаться.

Чингис созвал своих военачальников. Они подходили один за другим, израненные, с ушибами и царапинами на лице, но с блестящими глазами.

– Где шах? – спрашивал Чингис каждого.

Они нашли верблюдов, груженных шелковыми палатками, а люди Джебе открыли тайник с ювелирными украшениями и уже прибрали к рукам или обменяли половину его содержимого на другие трофеи.

Когда Чингис спросил Субудая, тот многозначительно покачал головой.

– Его всадники исчезли, великий хан, – отвечал он. – Я не видел ни одного.

Чингис выругался и оживился.

– Пошлите разведчиков за ними. Я объявляю охоту на шаха.

Услышав волю хана, разведчики немедленно вскочили обратно в седло и умчались. Чингис оживился сильнее, от усталости не осталось и следа.

– Если шах бежал прошлой ночью, значит, он уже день как в пути. Он не должен уйти! Их купцы говорят, что у него есть войско в пять раз больше, чем это. Пошли своих людей вместе с разведчиками. Ничего важнее этого нет, ничего.

Всадники разъехались во всех направлениях, и вскоре двое из тумена Джучи спешно примчались назад. Выслушав их донесение, Чингис побледнел.

– Субудай! Кони скачут на восток, – сказал он.

– Но его города на юге. Он пошел в обход нас. – Субудай замер от удивления, а затем произнес: – Государь, разреши мне встать на защиту нашего лагеря.

Чингис недовольно выругался.

– Нет. Ты со своим туменом отправляйся следом за шахом. Если он доберется до города и получит подкрепление, мы покойники.

В этот момент Джебе стоял рядом с ханом и слышал его приказ. Джебе видел шахскую армию во всем ее блеске и силе. Сама мысль о том, чтобы столкнуться снова с таким многочисленным воинством, была отвратительна.

– Если позволит хан, – сказал он Субудаю, – я поеду с тобой.

Чингис махнул рукой, и Субудай кивнул, вонзая пятки в коня. Дав приказ ближайшему командиру, Субудай без остановки поехал вперед, а командир помчался собирать тумен Волчат.

Услышав новость, Джучи прискакал к отцу, остановил лошадь и поклонился в седле.

– Лагерь в опасности? – спросил он.

Чингис пристально посмотрел на сына, а затем перевел взгляд на тигровую шкуру у того под седлом. У всех в лагере были семьи, но хан как будто не думал об этом. Это он отдал приказ оставить женщин и детей без защиты. Но выбора у него не было.

– Я отправил Субудая и Джебе в погоню за шахом, – наконец сказал Чингис.

– Они хорошие воины. Лучше их у тебя никого нет, – ответил Джучи. И хотя отец его был мрачен, он беспечно продолжил, думая о своей матери: – Позволь мне взять тумен и привезти семьи сюда?

С неохотой Чингис обдумал предложение сына. От Отрара до лагеря было менее одного дня пути. Хан не хотел, чтобы о победе женщинам и детям объявил Джучи. Несомненно, молодой человек уже подумал, как там встретят героя. От этой мысли у Чингиса скрутило желудок.

– Ты нужен мне под Отраром, – ответил он. – Передай приказ Чагатаю.

Чингис заметил, что на мгновение в глазах сына блеснул огонек гнева. Хан наклонился вперед из седла, опустив руку на рукоять меча. Даже теперь Чингис сожалел о том, что клинок с рукоятью в виде головы волка висит на бедре у Джучи. Сделав вид, что ничего не заметил, Джучи поклонился и ускакал передать распоряжение отца младшему брату.

Чагатая он нашел в центре шумного сборища молодежи. Смеясь над какой-то шуткой, брат заметил Джучи не сразу, но, как только увидел его, немедленно замолчал, принял серьезный вид и застыл. Юные воины последовали его примеру, и Джучи пришлось вести коня под их негостеприимными взглядами.

Братья даже не поприветствовали друг друга. Рука Джучи упала на тигровую шкуру возле эфеса, трепля пальцами жесткий мех. Чагатай ждал, пока брат начнет говорить, и приподнял одну бровь, вызвав усмешку на лицах своих собеседников.

– Бери свой тумен и возвращайся в лагерь. Приведешь всех к Отрару, – наконец сказал Джучи, когда эти игры надоели ему.

Чагатай разозлился. Ему не хотелось нянчиться с бабами и детьми в то время, как Отрар будет трепетать под взглядом врагов.

– Чей это приказ? – поинтересовался он. – Кто велел?

Несмотря на дерзкий тон брата, Джучи сдержался.

– Хан велит тебе собираться в дорогу, – ответил он, поворачивая коня в обратный путь.

– Но это говоришь ты. А кто станет слушать, что там говорит выродок-полукровка?

Чагатай так сказал, зная, что окружен своими людьми. Они всегда ожидали от него подобной дерзости, чтобы потом всласть потрепаться о ней у костра. Джучи застыл в седле. Он понимал, что ему не следует связываться с глупыми зубоскалами, но ничто на свете так не злило его, как пустая надменность младшего брата.

– Может, он просто считает, что ты самая подходящая компания для баб, после того как ты встал передо мной на колени, – ответил Джучи. – Не знаю, что у него на уме.

Сжав губы в улыбку, он вел коня шагом. Даже сейчас, когда за спиной были вооруженные люди, Джучи не мог удовлетворить их надежду увидеть его поспешное бегство.

Внезапно сзади послышался топот копыт, и Джучи инстинктивно схватился за рукоять меча, но потом отвел руку. На глазах у стольких свидетелей Джучи не мог поднять меч на Чагатая, так как понимал, что это стало бы его концом.

Джучи оглянулся назад, пытаясь сохранить хладнокровие, насколько это было возможно. Чагатай приближался, быстро сокращая разрыв между ними. Ватага молодчиков мчалась за ним. Лицо Чагатая было багровым от злобы. Джучи едва успел раскрыть рот, чтобы заговорить вновь, как Чагатай выпрыгнул из седла и яростно набросился на Джучи, сбив его с лошади.

Братья сцепились, покатились по земле, и Джучи дал волю рукам и молотил кулаками, не помня себя. Разнявшись, братья вскочили на ноги и оба выпучили друг на друга глаза, в которых сверкала жажда убийства. Но оба еще держались старых обычаев и не смели касаться мечей. Задрав кулаки, Чагатай полез на Джучи, но тот со всей силы ударил его ногой в пах.

Корчась от боли, Чагатай рухнул на землю, однако ярость его была настолько сильна, что он, к изумлению Джучи, смог подняться на ноги и снова заковылял к нему. Однако к этому времени воины Чагатая спешились и растащили братьев в стороны. Вытерев кровь под носом, Джучи презрительно плюнул Чагатаю под ноги. Лишь дождавшись, пока Чагатай снова примет более или менее спокойный вид, Джучи повернулся к Чингису.

От злости хан побледнел. Как только их взгляды пересеклись, он ударил пятками лошадь и подъехал ближе. В присутствии хана воины онемели, никто не посмел поднять на него глаза. Его гнев вошел в легенды монгольских племен, и молодые люди вдруг осознали, что их жизнь зависит от одного его слова, одного жеста.

Лишь Чагатай, казалось, ничего не боялся. Когда отец подъехал ближе, он шагнул вперед и попытался ударить слева по лицу старшего брата. Джучи машинально увернулся, но Чингис пнул его ногой между лопаток, юноша не удержался и мигом распластался на земле.

Падение Джучи даже Чагатая привело в чувство. Он словно остолбенел, но глумливая усмешка осталась у него на лице. Чингис слезал с лошади медленно. Его кулаки крепко сжимались до тех пор, пока он не выпустил поводья из рук.

Когда хан повернулся лицом к сыновьям, Чагатай понял, что отец в бешенстве, и попятился назад. Чингису этого показалось мало. Положив пятерню на грудь сыну, он толкнул его, и тот шлепнулся на землю рядом с Джучи.

– Еще не вышли из детства? – прорычал Чингис и покачал головой.

Два малолетних дурня осмелились устроить драку на глазах у людей. Взять бы палку побольше да вдолбить им ума. И хан с удовольствием сделал бы это, но остатки самообладания удержали его. Отлупи он сейчас мальчишек, и они навсегда утратили бы уважение своих воинов. Злая молва будет преследовать их до конца жизни.

Ни Джучи, ни Чагатай ничего не ответили. Осознав наконец всю опасность своего положения, они предпочли молчать.

– Как вы можете командовать?..

Хан не произнес унизительных слов вслух: губы шевелились безмолвно. Хачиун примчался на шум, и его появление немного смягчило суровый взгляд брата.

– Как ты поступил бы с малолетними дураками вроде этих? – спросил Чингис Хачиуна. – Вокруг нас еще полно врагов, смертельная опасность угрожает нашим женам и детям, а эти двое дерутся и ведут себя как мальчишки.

Глаза Чингиса вопрошающе смотрели на Хачиуна в поисках подходящего наказания для сыновей. Если бы зачинщиком ссоры был Джучи, хан предал бы его смерти. Но именно Чагатай стал виновником драки. Он первым набросился на брата и повалил его на землю. Чингис все видел своими глазами.

Лицо Хачиуна оставалось суровым. Он хорошо понимал затруднение брата.

– До Отрара почти двадцать миль, повелитель. Я бы отправил их туда пешком. – Хачиун посмотрел на солнце, чтобы прикинуть время. – Если не прибегут до темноты, то, возможно, они еще недостаточно сильны, чтобы руководить людьми.

Чингис медленно выдохнул. Решение найдено, но чувство облегчения нельзя было показывать на людях. Солнце палило нещадно, и подобная пробежка могла стоить человеку жизни. Но Джучи и Чагатай были молоды и сильны, а такое наказание послужит обоим хорошим уроком.

– Буду ждать вас обоих у Отрара, – сказал он лишившимся дара речи сыновьям.

За предложение Чагатай поблагодарил Хачиуна злобным взглядом, но едва успел раскрыть рот, чтобы возразить, как сильная рука Чингиса схватила его за грудки и одним рывком поставила на ноги. Не разжимая кулака у самого подбородка сына, Чингис заговорил вновь:

– Снимай доспехи и вперед. Если снова увижу, что вы деретесь, сделаю наследником Угэдэя. Ты меня понял?

Оба брата кивнули, и Чингис перевел взгляд на Джучи. Тот сообразил, что слова отца также относятся и к нему, и смотрел возмущенно. Чингис снова вспылил, но именно в этот момент Хачиун объявил сбор войск, приказав готовиться к походу на Отрар, и Чингис отпустил Чагатая.

Для удовольствия тех, кто все слышал и мог пересказывать тысячу раз слова хана, Хачиун заставил себя улыбнуться, когда Джучи с Чагатаем начали бег по ужасной жаре.

– Помнится, в детстве ты как-то выиграл забег.

Чингис раздраженно покачал головой.

– Какое это имеет значение? Это было давно. Пусть Хасар приведет семьи к Отрару. У меня остался там неоплаченный долг.

Шах Ала ад-Дин потянул за поводья, заметив тонкие струйки дыма от очагов монгольского лагеря. С предрассветных сумерек шах медленно скакал на восток, преодолев уже многие мили пути. Когда солнце взошло и иссушило утренний туман, вдали показались грязные юрты кочевников. В первый миг шах испытал жгучее, всепоглощающее желание пройтись по лагерю саблей, рассекая головы женщин и детей. Знай он раньше, что хан оставит их без защиты, то отправил бы сюда двадцать тысяч солдат, чтобы уничтожить в этом лагере всех до последнего человека. Но шах лишь досадливо сжал кулаки, когда стало светлее. На границах лагеря несли дозор монгольские воины. Они сидели в седле, лошади мирно фыркали над пыльной землей в поисках травы. И в кои-то веки часовые проклятых монголов не подали ни одного сигнала тревоги.

Огрызнувшись, шах начал разворачивать коня, чтобы отправиться дальше. Эти монголы расплодились, как вши, а у него было всего-то четыреста воинов. Солнце поднималось все выше, и скоро их могли бы заметить.

Но кто-то из людей шаха что-то крикнул, и Ала ад-Дин повернулся на крик. Солнечный свет обнажил то, что скрывалось за сумраком раннего утра. Шах ехидно улыбнулся и воспрял духом. Монгольские стражи оказались вовсе не воинами, а соломенными пугалами, привязанными к лошадям. Шах, как ни щурил глаза, не увидел ни одного вооруженного человека. Новость быстро разлетелась по рядам всадников. Отпрыски благородных родов повеселели, закивали в сторону лагеря, и некоторые уже обнажали сабли. Все эти люди участвовали в карательных рейдах по селам за недоимки. Расправа над мирными жителями хорошо удавалась им, да к тому же велико было и желание отыграться.

Джелал ад-Дин подъехал к отцу. Принц явно не разделял радости остальных.

– Ты хочешь, чтобы мы потеряли тут еще полдня, отец, когда наши враги совсем близко?

В ответ его отец обнажил кривую саблю. Шах посмотрел на солнце.

– Этот хан должен дорого заплатить за свою дерзость, Джелал ад-Дин. Убейте детей и подожгите все, что горит.

Глава 18

Медленно, словно исполняя ритуал, Чахэ обернула руку шелковой лентой, привязав ее другим концом к рукоятке длинного кинжала. Бортэ говорила, что с женщинами при первом ударе может случиться шок, женскую руку может затрясти или она вспотеет и выронит нож. Процесс наматывания шелковой ленточки вокруг пальцев и затягивание узла зубами каким-то образом успокаивали Чахэ, пока она выглядывала из юрты на всадников шаха. Но затянуть в узел свой страх женщина была не в силах.

Чахэ, Бортэ и Оэлун сделали все, что могли, чтобы подготовить лагерь к опасностям. Им дали мало времени, и более хитрые ловушки для неприятеля еще не были расставлены. Но по крайней мере, у всех было оружие, и Чахэ осталось только прочесть буддистскую предсмертную молитву и подготовить себя морально. С утра было прохладно, но в воздухе как будто начинала чувствоваться духота, и день снова обещал выдаться жарким. Чахэ постаралась как можно лучше спрятать детей в своей юрте. Точно мышата, они молча лежали под горой одеял. С большим усилием отбросила Чахэ страх, запрятала его подальше, чтобы сохранить ясный ум. Некоторые вещи были предначертаны судьбой, или кармой, как называли ее индийские буддисты. Может быть, все женщины и дети сегодня умрут. Чахэ этого знать не могла. Она желала лишь получить шанс впервые в жизни убить человека, чтобы исполнить долг перед мужем и детьми.

Перевязанная лентой правая рука задрожала, как только Чахэ взялась за клинок, но держать оружие ей нравилось. Она черпала из него силу. Чахэ знала, что Чингис отомстит за нее. Если останется жив. Чахэ сильнее всего старалась подавить эту мысль, когда та возникала в ее голове. А как еще смогли бы мусульмане добраться до лагеря, не переступив через трупы ее народа и ее мужа? Если бы Чингис был еще жив, он свернул бы горы, чтобы защитить лагерь. Для монгола его семья значила все. Но хан до сих пор не появился на горизонте, и Чахэ боролась с отчаянием, тщетно пытаясь обрести душевный покой.

Напоследок она глубоко вздохнула, сердце забилось медленным и тяжелым стуком, руки необычно похолодели, будто в жилах застыла кровь. Всадники подступали все ближе к монгольскому стану. Жизнь казалась беспокойным ночным кошмаром, короткой передышкой перед долгим сном. Чахэ верила, что снова проснется, снова вернется к жизни без мучительных воспоминаний. Утешало хотя бы это.

Появление шаха и его всадников в лагере всполошило табуны монгольских лошадей. Волнение среди животных и странная тишина вокруг казались шаху недобрым предзнаменованием. Шах огляделся по сторонам, взглянул на своих воинов. Возможно, и у них появилось дурное предчувствие? Но воины, ослепленные жаждой расправы, как будто ничего такого не замечали и только пригнулись в седле, держа саблю наизготове.

Впереди лениво поднимались вверх струйки дыма. Женщины занимались стряпней. Воздух становился теплее, и ручейки пота уже бежали по спине шаха, когда он достиг первых юрт. Ворвавшись в лабиринт жилищ, всадники рассредоточились широкой линией, и шах начал нервничать. Монгольские юрты были довольно высоки, за каждой могло скрываться все, что угодно. Даже сидя на лошади, человек не мог видеть, что ждет его позади следующего дома, и это стало причиной для беспокойства.

Лагерь казался покинутым. Если бы не дым очагов, Ала ад-Дин мог бы подумать, что здесь никого нет. Шах планировал прочесать лагерь в один заход, убивая всех, кто попадется на пути. Но улочки и переулки были пусты. Всадники проникали все глубже и глубже к центру, не встречая вокруг ни души. И только высоко в небе кружил орел, выискивая себе добычу.

Шах недооценил громадные размеры монгольского лагеря. В одном месте стояло тысяч двадцать жилищ, а может, и больше. В глуши поистине возник из пустоты целый город. Монголы обосновались на землях вдоль берегов соседней реки, и на пути шаха часто встречались деревянные рамы, на которых вялилась рыба. Притихли даже мухи. Шах недоумевал, стараясь откинуть мрачные мысли. Кое-кто из его людей начал спешиваться, намереваясь идти по юртам. Чтобы женщины были сговорчивее, вспоминал шах, следовало пригрозить им смертью детей. Он раздраженно вздохнул. Быть может, Джелал ад-Дин был все-таки прав. Если пойдут по юртам, можно считать, что утро потеряно. Враги шли по их следу, возможно, были недалеко, и шаху совсем не хотелось, чтобы его застигли в этом убогом местечке. И он в первый раз пожалел о том, что не прошел мимо лагеря.

На глазах у шаха один из друзей его сына пригнулся, чтобы отворить дверь первой юрты. Вход оказался слишком узок для могучих плеч. Вглядываясь в полумрак жилища, мусульманин просунул бородатое лицо в дверной проем. В следующее мгновение мужчина содрогнулся, ноги судорожно задергались, будто с ним случился припадок. Ала ад-Дин сам оторопел от неожиданности. К его удивлению, воин опустился на колени, затем рухнул внутрь юрты, продолжая подергивать ногами.

Едва успев набрать воздух, чтобы дать команду своим людям, шах заметил уголком глаза чье-то движение за спиной и резко махнул саблей назад. К нему кралась женщина, и кончик клинка рассек ей губу и сломал несколько передних зубов. Изо рта хлынула кровь. Женщина подалась было назад, но затем, к ужасу шаха, набросилась на него и вонзила кинжал в бедро. Второй удар сабли снес женщине голову. В тот же миг тишина сменилась оглушительным хаосом.

Юрты изверглись, точно маленькие вулканы, и хорезмийцам пришлось биться за свою жизнь. Невзирая на рану и боль, шах развернул лошадь и повалил ее крупом женщину и мальчишку, которые бежали к нему с криками и большими ножами в руках. Воины шаха были опытными кавалеристами, привыкшими защищать своих лошадей от нападения снизу. Но монголки как будто не страшились смерти. Они подбегали совсем близко и били без разбору, лошадь это или нога человека, затем исчезали за ближайшей юртой. Женщин рубили саблями, но многие из них вместе с предсмертным вздохом вонзали клинки в живую плоть всадников.

Несколько мгновений спустя каждый из четырехсот всадников уже отбивался от двух, четырех, а то и пяти женщин сразу. От полученных ран кони вскакивали на дыбы и мчались прочь, сбрасывая седоков под ноги разъяренной толпы. Других всадников женщины стаскивали сами и нещадно били кинжалами и ножами.

Но хорезмийцы хранили мужество. Более половины гвардии шаха окружили его кольцом, остальные выстроились плотным кругом, защищая друг друга от нападения. Ножи и камни летели в них со всех сторон, женщины, подобно привидениям, то возникали, то снова исчезали позади юрт. Шаху казалось, что он в западне, но он не мог уйти просто так, позволив монгольскому хану раструбить на весь мир, что шах бежал от баб и детей. Обезумевший конь внезапно столкнулся с одной из юрт. Жилище обрушилось, и шах увидел, как опрокинулась железная печь. Он тут же дал Аббасу приказ и принялся с нетерпением наблюдать, как слуга оторвал большой кусок войлока с обшивки юрты и поджег его от выпавших из печи головешек.

Нападение женщин стало отчаяннее, но люди шаха завладели к этому времени положением. Двое из них даже слезли с коней и повалили на землю молоденькую монголку с явным намерением совершить над ней насилие. Увидев двух забывшихся дураков, шах яростно подскочил к ним, сбив обоих с ног лошадью.

– Вы что, лишились рассудка? – закричал он. – А ну встать! Я приказал жечь юрты! Немедленно исполнять!

На глазах разгневанного шаха оба схватили сопротивлявшуюся девушку и вспороли ей горло. К этому времени Аббас уже подпалил одну юрту. Всадники, что были ближе, схватили куски горящего войлока и понеслись в разные стороны, чтобы рассеять ужас, как можно дальше. Отовсюду повалил густой серый дым. Вдыхая его, Ала ад-Дин давился от кашля, но ликовал при мысли, что хан найдет здесь пепелище да холодные трупы.

Бегущих мальчишек первым заметил Джелал ад-Дин. Они ныряли между юртами у реки, петляли, но быстро приближались. Принц видел сотни дьяволят – грудь нараспашку, волосы развеваются на ветру. Но заметив, что так же, как их отцы, мальчишки готовят луки, Джелал ад-Дин нервно сглотнул. Он успел предупредить своих, всадники прикрылись щитами и двинулись в сторону новой опасности.

Маленькие монгольские воины не тронулись с места, подпуская врагов ближе. Кто-то из мальчишек скомандовал тонким голосом, луки натянулись, и ветер подхватил стрелы.

Джелал ад-Дин изрек проклятие. Некоторые всадники полетели на землю, но таких было немного. Мальчики стреляли так же точно, как и взрослые монголы, но юным воинам не хватало пока сил пробить доспехи. Насмерть сразили лишь те стрелы, что по случайности попали в шею. Когда Джелал ад-Дин подъехал ближе, мальчишки бросились врассыпную и растворились в лабиринте юрт. Принц проклинал планировку: маленьким воинам стоило только свернуть за угол, чтобы исчезнуть из виду. Возможно, монголы рассчитывали как раз на это, когда ставили свои юрты.

Обогнув юрту, Джелал ад-Дин обнаружил там сгрудившихся в кучку троих мальчишек. Двое пустили стрелы сразу, как только увидели его, но промахнулись. Третий чуть задержался и выстрелил в тот самый момент, когда принц наехал на него лошадью. Ребра мальчугана затрещали, и он отлетел в сторону. Почувствовав острую боль, Джелал ад-Дин с недоверием взглянул вниз: стрела пробила бедро, пройдя навылет под самой кожей. Ранение не было опасным, но принц в гневе схватился за саблю и зарубил обоих ошарашенных ребят прежде, чем те смогли убежать. Другая стрела просвистела из-за спины под самым ухом, но когда принц развернул коня, там уже никого не было.

Вдалеке клубились столбы дыма, хорезмийцы поджигали юрты одну за другой. Искры летели на соседние дома, глубоко вгрызаясь в сухие стены жилищ. Джелал ад-Дин остался в одиночестве, хотя и чувствовал чье-то присутствие. Однажды, когда принц был совсем маленьким, он затерялся среди пшеничного поля, один в гуще золотистых колосьев выше его головы. Но повсюду вокруг он слышал шуршание, писклявую возню крыс. И детские страхи снова вышли наружу. Одиночество в таком жутком месте, где со всех сторон к нему подкрадывалась опасность, было невыносимо. Хотя принц давно уже не был мальчиком. Закричав в окружающую пустоту, он пустил коня по ближайшей тропе, туда, где было больше густого дыма. Отец должен был ждать его там.

Люди шаха убили несколько сотен женщин, но монголки нападали вновь и умирали. Мало кому из них уже удавалось пустить кровь врагам. Теперь всадники были готовы к их внезапным атакам. Ала ад-Дин дивился отваге монгольских женщин, в которой они не уступали своим мужьям, сокрушившим его армию. Его клинок побагровел от крови, но шах сгорал от желания наказать врагов. В нос попадал едкий дым, шах тяжело дышал, но царившее вокруг разрушение радовало его. Огонь бежал от одной юрты к другой, расползаясь по всему лагерю. Центр был охвачен пожаром, а хорезмийцы уже разработали новую тактику. Они устраивались напротив входа горящей юрты, поджидая, когда ее обитатели начнут выбегать наружу. Иногда женщины и дети покидали жилища, прорезая войлочные стены, но все больше и больше их гибло от клинков кровожадных всадников. Некоторые выбегали на улицу, охваченные огнем, и тогда предпочитали умереть от сабли, чем сгореть заживо.

Босая Чахэ бежала к хорезмийскому всаднику сзади. Арабский скакун казался таким огромным, а человек сидел так высоко над ее головой, что Чахэ и не знала, как достать до него кинжалом. Треск пламени заглушал ее шаги по траве. Перекрикиваясь с другим всадником, хорезмиец не видел ее за спиной, и Чахэ успела разглядеть его кожаную тунику с пластинами из черного металла. Когда Чахэ оказалась возле самого крупа коня, время словно замедлило бег. Мусульманин почувствовал ее приближение и начал поворачиваться назад, двигаясь будто во сне. Заметив проблеск человеческой кожи на его талии, между ремнем и доспехами, Чахэ не колебалась. Она тотчас всадила кинжал острием вверх, как учила Бортэ. От удара руку до самого плеча проняла дрожь. Всадник захрипел, голова запрокинулась назад, словно он смотрит на небо. Чахэ дернула за рукоятку кинжала, но обнаружила, что клинок застрял глубоко в человеческой плоти. Потянув за клинок изо всех сил, она не осмелилась поднять глаза на мусульманина, уже занесшего саблю над ее головой.

Как только кинжал вышел наружу, Чахэ повело назад, и она упала. Рука по локоть была залита кровью. Хорезмиец тяжело повалился следом и грохнулся на землю рядом с Чахэ. На мгновение их взгляды пересеклись. От испуга она снова пырнула его, но враг был уже мертв.

Чахэ встала. Грудь удовлетворенно вздымалась, наполняясь наслаждением мести. Пусть же все враги сдохнут вот так, выпустив кишки наружу! Услышав быстрый топот копыт, Чахэ растерянно подняла глаза. Новая опасность грозила ей смертью: еще немного – и лошадь собьет ее с ног. Чахэ уже не могла убежать, возбуждение восторга уступило место унынию.

Стоя на пути хорезмийского всадника, она заметила Яо Шу. Буддистский монах пролетел в прыжке перед самой мордой лошади и ударил ее тяжелой палкой по передней ноге. Раздался хруст, и лошадь загремела на землю. На глазах оторопевшей Чахэ лошадь перевернулась почти у самых ее ног, раздавив под собой седока. Словно завороженная, Чахэ смотрела, как лошадь брыкает ногами, одна из которых беспомощно повисла под острым углом. Руки монаха увлекли Чахэ в лабиринт юрт, и потом мир снова бешено завращался вокруг нее, принеся слабость и позывы на рвоту.

Монах передвигался короткими перебежками, словно птица, озираясь по сторонам в поисках новой опасности. Заметив на себе взгляд Чахэ, он только кивнул ей и в знак приветствия салютовал палкой.

– Благодарю тебя, – сказала ему Чахэ, склоняя голову.

Она дала себе слово отблагодарить своего спасителя, если они переживут этот день. Чингис наградит монаха, когда узнает.

– Идемте со мной, – ответил монах, на мгновение положив руку ей на плечо. Потом он повел ее за собой мимо юрт подальше от огня и дыма.

Взглянув на окровавленную повязку на правой руке, Чахэ с удовлетворением вспомнила о своем первом убийстве. Чингис будет гордиться ею, если выживет.

Вдали раздавались прерывистые, грубые звуки. Ала ад-Дин услышал их и повернулся. Он не мог разобрать слов, но понял, что это мужские голоса. При мысли, что хан настиг его здесь, у шаха свело живот. Ала ад-Дин крикнул своим оставить юрты и готовиться к встрече врагов. Однако большинство его всадников фанатично предавались вакханалии разрушения, и на приказ не последовало реакции. Шаха слышали лишь подоспевший вовремя Джелал ад-Дин да двое других сыновей. Они-то и довели распоряжение отца до ушей всех остальных, надрывая голос до хрипоты.

Поначалу Ала ад-Дин ничего не видел за густым дымом и не слышал ничего, кроме стука приближающихся копыт. Эхо несло его по всему лагерю. У шаха пересохло во рту. Неужели тысячи врагов мчатся за его головой?

Табун несся быстрым галопом сквозь густой дым. Кони закатили глаза, дико сверкая белками. На спинах коней не было седоков, но в ограниченном пространстве лагеря им некуда было деться, и остановиться кони уже не могли. Шах вместе с Джелал ад-Дином едва успели свернуть за ближайшую юрту, но другие не успели вовремя среагировать. Лошади промчались по лагерю, точно вышедшая из берегов река, и многие всадники не удержались и выпали из седла под копыта.

Следом за монгольскими лошадьми появились калеки. Ала ад-Дин слышал их боевой клич, когда те проносились мимо него с табуном лошадей. Среди калек были юноши и старики. У многих не хватало конечностей. Один из них повернулся к шаху, замахиваясь дубинкой в левой руке. Правой у него не было. Сабля Джелал ад-Дина навсегда остудила пыл монгольского воина, но некоторые калеки наставили луки, и шах задергался под музыку стрел. Он слишком часто слышал ее в последний месяц.

Постепенно огонь пожирал все новые и новые жилища. Воздух до того наполнился дымом и запахом крови, что дышать стало невыносимо. Ала ад-Дин огляделся. Вся его гвардия сражалась за свою жизнь и как будто не обращала на него внимания. Шах чувствовал себя запертым и беспомощным в этом давящем со всех сторон лабиринте юрт.

– За мной! Шах зовет вас! За мной! – закричал он что было сил, вонзая пятки в бока скакуна.

Шах и до этого едва удерживал лошадь. Теперь же, когда животному дали волю, оно помчалось, словно стрела, перескакивая через руины и уносясь подальше от смрада и ужаса.

Джелал ад-Дин повторил приказ отца, выжившие всадники послушно повиновались и с облегчением последовали за своим господином. В бешеной скачке шах привстал в стременах, чтобы увидеть какой-нибудь знак, что он на верном пути. Где же река? Он отдал бы любого из младших своих сыновей за слона, чтобы посмотреть дорогу с высоты его спины. Хотя воины шаха прекратили атаку, отряды детей, мальчишек и девчонок, бежали вдоль юрт с обеих сторон. Во всадников летели стрелы, дети метали ножи, бросали камни, но никто не упал из седла. Шах мчался без остановки, пока не показалась река.

На поиски брода не было времени. Шах влетел в леденящую воду, онемев от шока, когда холодные брызги окатили его со всех сторон. «Благодарение Аллаху, что река неглубокая!» – подумал он. А его конь уже спешил выбраться на другой берег. Шах едва не свалился в воду, когда животное провалилось в мягкие наносы речного ила. Наконец конь встал на твердый грунт, и шах успокоился, отдуваясь и оглядываясь назад, на горящий лагерь.

Кокэчу схоронился от мусульман в тени юрты, и те проехали мимо, не заметив его. Врагов преследовали воины-калеки. Они громко кричали, улюлюкали, но их жутковатый вид скорее вызывал жалость. Многим из них Кокэчу залечивал раны. Он ампутировал им руки и ноги, и грозные воины беспомощно визжали, словно малые дети. Но тем, кто выжил, больше нечего было терять. Тот, кто утратил способность ходить, мог еще ездить верхом, и многие теперь охотно отдали бы свою жизнь, зная, что им не представится другого случая сразиться за хана. Кокэчу заметил калеку с отрезанной по колено правой ногой. Он плохо держался в седле, но, когда мусульмане замедлили движение на узких улочках, калека нагнал отставшего от своих хорезмийца и набросился на него, повалив на землю. Монгол крепко вцепился в добычу, стараясь убить врага прежде, чем тот смог бы встать на ноги. Оба подкатились ближе к Кокэчу, и взгляд калеки упал на шамана, отчаянно взывая о помощи.

Кокэчу отступил назад, хотя пальцы нервно сжимали клинок. Вонзив калеке нож под ребро, мусульманин принялся яростно вращать клинок взад и вперед. Монгол стойко держался. Стальные, закаленные многолетними тренировками руки могли еще поднять его собственный вес. Одной рукой он душил врага, крепко обхватив вокруг шеи, пальцы намертво вцепились в глотку. Задыхаясь и багровея, мусульманин бил ножом из последних сил.

Кокэчу наконец выбежал вперед и распорол мусульманину горло, заодно отрезав и несколько пальцев калеки. Кровь хлестала из ран, оба воина умирали, но шаман уже не мог остановиться. Видя беспомощность врага, он позабыл про свой страх. Не в силах сдержать захлестнувшую его ярость, Кокэчу бессмысленно наносил удар за ударом до тех пор, пока наконец не осознал, что перед ним уже давно лежит мертвое тело.

Запыхавшись, шаман приподнялся. Упираясь руками в колени, он набрал полные легкие теплого воздуха. В полумраке соседней юрты показалась ханская сестра Тэмулун. Заметив на себе ее взгляд, Кокэчу испугался, не зная, что подумала о нем эта женщина, если видела все, что здесь произошло. Но Тэмулун улыбнулась ему, и шаман с облегчением вздохнул. Он был почти уверен, что калеку невозможно было спасти.

Жар от пламени горящих вокруг юрт, казалось, разогрел не только кровь в жилах Кокэчу, но и безумную страсть, дикое безрассудство, которое он почувствовал после убийства. Охваченный возбуждением, он тремя большими шагами подскочил к юрте и ворвался внутрь, плотно затворив за собой дверь. Воспоминания о нежной, золотистой коже Тэмулун, о полосках запекшейся крови на ее обнаженном теле сводили с ума. Тэмулун не хватало сил, чтобы сопротивляться ему, когда шаман увлек ее за собой, стягивая одежду и обнажая плечи и грудь. Линии защитного рисунка, написанные кровью на ее теле, все еще не были смыты. Тэмулун сохранила их как доказательство своей веры. И Кокэчу с жадностью начал слизывать красные линии, наслаждаясь их кисловатым вкусом. Женщина пробовала отбиваться, молотила шамана руками, но он едва замечал удары и не чувствовал боли. Кокэчу казалось, что она испытывает ту же страсть, что и он. Шаман почти убедил себя в этом, когда повалил Тэмулун на низкое ложе, невзирая на ее отчаянные крики о помощи, которые в общей суматохе не слышал никто, кроме шамана. Хотя внутренний голос еще вопил ему, что он творит безрассудство, шаман не слушал его. Как только Кокэчу вошел в Тэмулун, он совершенно потерял голову и как будто ни о чем уже и не думал.

Субудай и Джебе видели дым издалека, но добрались до лагеря только к вечеру, загнав лошадей до пены. Почти десять тысяч юрт сгорели дотла. Кисловатый запах гари чувствовался на многие мили вокруг. Сотни женщин и детей с кожаными ведрами в руках до сих пор бегали по всему лагерю, поливая речной водой все, что еще тлело.

На земле лежали десятки мертвых тел хорезмийцев, ставших объектами для пинков и плевков пробегавшей мимо них детворы. Субудай случайно обнаружил трупы пяти убитых монгольских девочек. Они лежали рядом на земле между юртами. Субудай спустился с коня, встал перед ними на колени и тихо просил прощения, которого они не услышали.

Он поднялся с колен, лишь когда подъехал Джебе. Мужчины поняли друг друга без слов. Шаху не уйти от расплаты, куда бы он ни скрылся от них.

Глава 19

Монгольское войско собралось вокруг Отрара, зажав город в кулак. В обычные времена состязание в беге между сыновьями хана стало бы подлинным событием в жизни воинов. Они бились бы об заклад, ставя целое состояние на то, кто из братьев первым коснется городских стен. Однако, когда Джучи наконец доковылял до города, лишь немного опередив Чагатая, появления братьев никто даже и не заметил. Все ждали новостей из лагеря, и каждый надеялся на то, что его родители, жена и дети целы и невредимы. Воины из тумена Джучи не осмеливались поднять глаза на своего командира, когда тот увидел своего скакуна, украшенного тигровой шкурой. Вернее, тем, что от нее осталось. Расплющенная голова зверя исчезла. Ее грубо отрубили мечом в знак того, что Чингис не забыл о драке сыновей на глазах у толпы. Поглаживая пальцами обрез шкуры, Джучи постоял некоторое время в молчании, потом отвернулся.

Когда на следующий день прибыли первые всадники, воины туменов пошатнулись от ужаса. Все, чего они так боялись, сбылось. Поначалу любой из них еще хранил надежду, что его семья, возможно, спаслась, но Хасар вернулся вместе с живыми и мертвыми. Одни воины бежали к подъезжавшим повозкам, осматривая каждую в поисках жен и детей. Другие только молчаливо стояли, отчаянно вглядываясь в усталые лица проходивших мимо них женщин. Кого-то встречали надрывный, радостный крик и объятия. Но многие так и остались стоять в одиночестве.

Больше месяца ушло на то, чтобы собрать всех воинов, павших в боях на пути армии шаха. Трупы хорезмийцев оставили гнить на земле, но тех, кто воевал за хана, доставили в лагерь с почестями. Сняв доспехи, тела завернули в мягкий белый войлок, погрузили на телеги и отвезли на самые высокие вершины в округе. Там тела выложили на камни и скалы, оставив соколам и орлам. Об убитых женщинах позаботились их сестры и матери. Чахэ, Бортэ и Оэлун помогали соплеменницам в их скорбном труде.

Чингис пришел взглянуть на мертвое лицо сестры, когда привезли ее тело. Ее нашли обнаженной, с перерезанным горлом. Жутко было смотреть на убитого горем Чингиса. На счету шаха стало еще одним преступлением больше. Мать Чингиса за одну ночь совершенно состарилась от страшного известия. Казалось, что Оэлун постоянно пребывает в состоянии сна, так что все время приходилось поддерживать ее под руку, куда бы она ни пошла. Когда-то давно она потеряла сына, и старые раны теперь снова вскрылись, кровоточа и наполняя слезами глаза. Чингис перевел взгляд на Отрар. Те, кто смотрел на него с городских стен, знали, что совсем скоро город обратится в пыль и горячий ветер развеет ее.

Катапульты, что прежде стояли на холме, хорезмийцы разрушили и сожгли, когда гарнизон Отрара покинул город и умчался на встречу с собственной смертью. Возле погорелых остовов машин нашли трупы двенадцати человек. Они защищали свои позиции до последнего. Услышав об этом, Чингис лишь поворчал, потом послал китайских умельцев строить новые машины из корейского леса.

Конец лета выдался спокойным. Монголы остались и постепенно восстанавливали силы, затаив злобу, которая в любой момент грозила обрушиться на врагов. И город ждал, но никто больше не поднимался на стены, по-прежнему загаженные сажей и копотью после пожара, устроенного Самукой.

Хо Са и Самуку нашли среди груды трупов и воздали им все необходимые почести. Судя по тому количеству врагов, которых командиры унесли вместе с собой, их смерть не стала напрасной. Сказители сложили песню о подвиге двух командиров, но их безжизненные тела без лишних церемоний положили вместе с другими погибшими воинами. Вершины далеких холмов были устланы трупами, и стервятники кружили над ними черными тучами, справляя обильную тризну.

Зима в этих краях была жалким подобием того, к чему монголы привыкли, живя на севере. Чингис не знал, что держал на уме правитель Отрара, однако с наступлением холодов в городе как будто начались волнения. А тем временем монголы спокойно ждали, пока будут достроены катапульты. Спешить племенам было некуда. Им не требовалось передвигаться на новое место для того, чтобы выжить, им везде было одинаково хорошо. Город был обречен. Но его обитатели упорно оттягивали сдачу, и лишения, выпавшие на их долю, тоже были заслуженны.

Дни становились короче, и Чингис время от времени замечал на городских стенах силуэты людей. Они показывали куда-то руками и о чем-то переговаривались. Быть может, они видели деревянные конструкции, растущие на холме перед городом. Чингис не знал, да ему это было и ни к чему. Иногда он бывал равнодушен почти ко всему. Даже когда мастера закончили с катапультами, он не отдал приказа, предпочитая подолгу просиживать в юрте и напиваться с черной тоски. Чингису невыносимо было видеть укор в глазах тех, кто потерял семью. Это было его решение, и он терзал себя скорбью и тщетными сожалениями, засыпая лишь тогда, когда спиртное лишало его сознания.

Ворота Отрара открылись совершенно неожиданно. Это случилось хмурым осенним днем, когда небо было затянуто облаками и собирался дождь. Монголы встретили это событие громовым лязгом копий, луков и щитов, выражая свою ненависть и презрение. Прежде чем Чингис или кто-либо из оставшихся его приближенных успели отреагировать, небольшая группа людей вышла из города и ворота быстро закрылись за ними.

В то время, когда послышался шум, Чингис говорил с Хасаром. Хан не спеша подошел к лошади, ловко вскочил в седло и взглянул на Отрар.

Из-под защиты стен вышли двенадцать человек. Чингис видел, что монгольские всадники мчались уже им навстречу с обнаженными мечами в руке. Он мог бы остановить их, но даже не раскрыл рта.

Одного из своих, связанного, хорезмийцы тащили в руках, и его ноги волочились по пыльной земле. Хорезмийцы сбились в кучу, пятясь назад от круживших возле них всадников, и подняли свободные руки, чтобы показать, что пришли без оружия. Но монголов это подстрекало еще сильнее. Лишь глупец мог появиться перед ними без меча, ножа или лука, возбуждая их страсть к убийству.

Чингис безучастно наблюдал за действиями своих воинов, которые на всем скаку окружали хорезмийцев все более тесным кольцом. В конце концов монгольская лошадь задела боком одного хорезмийца, тот закружился и повалился на землю.

Кучка испуганных до смерти людей остановилась. Они что-то кричали своему упавшему товарищу, пока тот беспомощно пытался подняться на ноги, но не успел. Подлетели сразу несколько всадников. Громкими криками, свистом и угрозами они погнали его соплеменников вперед, словно заблудших коз или овец. Упавший человек остался лежать в одиночестве, а несколько монголов спустились с коней, чтобы прикончить его.

Предсмертный вопль отразился эхом от стен Отрара. В ужасе оглядываясь назад, хорезмийцы быстрее продвигались вперед. Следующего прибили рукояткой меча по голове. От сильного удара порвалась кожа, и кровь хлынула на лицо. Мужчина тоже упал позади своих, оставшись на растерзание монголам. Глядя на приближавшихся хорезмийцев, Чингис по-прежнему хранил молчание.

Подойдя к группе отрарцев, две монголки вцепились в одного из них и принялись оттаскивать в сторону. Заверещав что-то на своем странном языке, он поднимал руки и растопыривал пальцы, но женщины смеялись и тащили его за собой. Как только его товарищи прошли дальше, мужчина громко заголосил. На этот раз хорезмиец умирал медленно. Вопли становились все громче и слышались снова и снова.

Когда группа жителей Отрара сократилась до шести человек, Чингис наконец поднял руку. Следившие за его сигналом монголы оставили в покое окровавленные тела и уступили хорезмийцам дорогу к хану, сидевшему спиной к восходящему солнцу. Бледные оттого, что им пришлось увидеть и пережить, они продолжили путь. Дойдя до Чингиса, хорезмийцы униженно пали перед ним ниц. Их пленник корчился на пыльной земле, сверкая белками глаз.

Когда один из прибывших осмелился поднять голову и, медленно подбирая слова, заговорил по-китайски, Чингис посмотрел на него пустым и холодным взглядом.

– Мой господин, мы пришли обсудить условия мира! – произнес хорезмиец.

Чингис ничего не ответил, а только взглянул на Отрар, на стенах которого снова показались черные силуэты. Поперхнувшись, переговорщик сглотнул пыль и продолжил:

– Совет города постановил выдать нашего наместника вам, господин. Нас принудили к войне помимо нашей воли. Мы ни в чем не повинны. Мы молим вас пощадить нашу жизнь и взять взамен только жизнь наместника Иналчука – виновника всех наших несчастий.

Как только слова были сказаны, человек снова пригнулся к земле. Он никак не мог взять в толк, почему монголы напали на него и его соплеменников. Он даже не был уверен, понял ли хан его слова. Чингис ничего не отвечал, и молчание затянулось.

Тишину нарушили надрывные стоны наместника. Его не только связали, но и заткнули рот кляпом. Поняв, что он желает что-то сказать, Чингис знаком велел Хасару разрезать кляп. Брат хана не церемонился, и, перерезав тряпку, клинок скользнул по губам. Наместник вскрикнул от боли и заплевал кровавой слюной.

– Эти люди не властны надо мной! – закричал Иналчук сквозь боль. – Позволь мне выкупить свою жизнь, мой господин хан.

Чингис выучил всего несколько местных слов и не понял, что говорит наместник. Хан терпеливо дождался, когда приведут арабского купца, владевшего многими языками. Араб имел такой же встревоженный вид, как и те, что лежали на пыльной земле. Чингис подал знак наместнику, и тот заговорил снова, а хан терпеливо ждал, пока толмач переведет на китайский. При этом Чингис подумал, что было бы неплохо поручить Тэмуге подготовить больше переводчиков, если уж решено надолго задержаться в этой земле. Трудно было заставить себя самого заниматься этим.

Поняв наконец, чего желает Иналчук, Чингис злобно усмехнулся, отгоняя от лица назойливую муху.

– Тебя связали, как овцу на заклание, и доставили твоему врагу, а ты утверждаешь, что эти люди над тобою не властны, – ответил он. – Какая еще есть над тобой власть?

Пока толмач мучился с переводом, Иналчук через силу присел и дотянулся связанными руками до кровоточащей губы, вздрагивая от прикосновения.

– В Отраре нет никакого совета, великий хан. Это простые городские торговцы. Они не могут решать за того, кто назначен самим шахом.

Один из горожан хотел было возразить, но Хасар пнул его, и тот упал навзничь.

– Молчать! – отрезал Хасар, вынимая меч.

Хорезмийцы следили за движением его руки напряженными взглядами. Переводчик не требовался, и человек не отважился заговорить снова.

– Сохрани мне жизнь, и шесть тысяч ук[4] серебра будут доставлены тебе, – заявил Иналчук.

Толмач замешкался с суммой, и Чингис перевел на него свои желтые глаза. Под этим пронзительным взглядом купец задрожал и бросился на землю, присоединяясь к остальным горожанам.

– Великий хан, я не знаю этого слова по-китайски. Этим словом обозначается мера веса, которой пользуются золотых и серебряных дел мастера.

– Несомненно, он предлагает очень большую сумму, – ответил Чингис. – Ведь он назначил цену за свою жизнь.

Купец закивал с земли.

– Это очень большая мера серебра, господин. Столько весят, может быть, сто человек или даже больше.

Обдумывая решение, Чингис смотрел на стены Отрара, все еще возвышавшиеся над монгольским войском. Некоторое время спустя хан рассек воздух рукой.

– Этих – отдать женщинам. Пусть делают с ними, что хотят. Наместник пусть пока поживет, – решил он.

Краем глаза Чингис заметил удивление Хасара, но никакой реакции не последовало.

– Тэмуге ко мне! – приказал Чингис. – Они следят за нами со стен Отрара. Так я им кое-что покажу.

Тэмуге быстро явился по требованию брата, почти не обратив внимания ни на окровавленную землю, ни на правителя города, который сидел на ней, переводя взгляд с человека на человека.

– Сколько серебра у нас в лагере, Тэмуге? – спросил Чингис.

– Повозок сто, повелитель, – отвечал брат. – Я пересчитал каждую монету, но надо бы принести записи, если это…

– Принеси мне меру этого металла, равную весу одного человека, – велел Чингис. Почувствовав на себе взгляд Иналчука, он медленно улыбнулся. – И прикати одну из перевозных кузней, захваченных Субудаем. Я хочу, чтобы серебро текло рекой до заката. Ты меня понял?

– Конечно, великий хан, – ответил Тэмуге, хотя не понял ничего. Однако поспешил исполнить волю брата, не задавая лишних вопросов.

Народ Отрара собрался на стенах города, чтобы посмотреть, какая участь постигнет наместника, выданного ими монголам. Битва между гарнизоном Отрара и отрядом Самуки принесла много страданий и горя жителям города. Когда отрарское войско наконец вырвалось на свободу, горожане воспряли духом. Армия шаха приближалась, и горожане надеялись на скорое спасение. Но вместо этого монголы нежданно вернулись с юга и снова окружили город. Жители Отрара ничего не знали о судьбе шаха, но если он до сих пор был жив, то как мог допустить, чтобы хан снова стоял у городских стен? Прошли месяцы, купцы и ремесленники создали совет и спустя несколько дней тайных переговоров неожиданно ворвались в спальню Иналчука и связали его, чтобы выдать врагам. Ведь это он спровоцировал их на вторжение, а с горожанами монголы не имели вражды. Старики и молодежь собрались вместе на стенах, вымаливая у Аллаха спасение.

Перед заходом солнца Чингис велел подвести Иналчука ближе к стенам. Хан рисковал, поскольку расстояние было невелико и хорошо простреливалось из лука. Но Чингис справедливо рассудил, что никто не осмелится пустить стрелу в человека, от которого теперь полностью зависела их жизнь. Всего в сотне шагов от стены Иналчука поставили на колени, заново связав ему руки спереди.

Горожане хорошо видели и дымящую кузницу на колесах. Ее тоже подвезли ближе к стенам Отрара, и легкий ветерок наполнял ноздри острым запахом раскаленного металла. Наместник удвоил выкуп за свою жизнь, затем попытался предложить в два раза большую сумму, пока Чингис не заставил переводчика замолчать, пригрозив вырвать тому язык.

Группа людей, одиноко стоявшая под стенами города, выглядела необычно. Трое мускулистых мужчин под присмотром Тэмуге работали у кузнечных мехов. Чингис и Хасар стояли рядом с пленником. Все остальные монголы рядами расположились вдали и наблюдали.

Наконец кузнецы подали знак, что серебряные монеты в чугунном котле расплавлены. Один из них окунул палку в раскаленную жидкость. Палка обуглилась, а шипящие капли расплавленного серебра брызнули вверх. Двое других мужчин просунули длинные деревянные жерди сквозь рукоятки котла и подняли его над мехами и железной коробкой с раскаленными добела углями.

Видя, как подносят котел с бурлящей жидкостью, над которой плыл воздух, Иналчук в ужасе заскулил.

– Сто тысяч ук серебра, мой господин, – взмолился он, обливаясь потом.

Толмач приподнял глаза, но держал язык за зубами, и наместник начал громко молиться. Когда кузнецы поднесли котел, Чингис заглянул внутрь на кипящую массу и уверенно кивнул.

– Передай ему эти слова на его языке, – обратился он к переводчику. – Ни серебро, ни золото мне не нужны.

Иналчук в отчаянии поднял глаза, когда переводчик заговорил.

– Что он делает, друг мой? Во имя Аллаха скажи, должен ли я умереть!

Переводчик немного помолчал, печально уставясь на бурлящее серебро. Оно расплескивалось по краям котла и застывало, покрывая их коркой.

– Боюсь, что так, – подтвердил толмач. – По крайней мере, все произойдет быстро, так что приготовь душу для встречи с Аллахом.

Безучастный к их разговору, Чингис продолжил:

– Прими от меня этот дар, наместник Отрара. Возьми столько, сколько сможешь удержать. – Не меняя холодного выражения лица, он повернулся к Хасару: – Держи его руки вытянутыми, только смотри не обожгись.

Хасар слегка оглушил наместника кулаком по голове. Потом вытянул свои руки, давая ему понять, что нужно делать. Иналчук выразил протест громким криком. Даже меч, приставленный к его горлу, не мог заставить его поднять руки. Разъяренный Хасар схватил наместника за руку и, приставив ее локтем к своему колену, сломал об него кость, словно палку. Иналчук громко кричал, но по-прежнему сопротивлялся. Чингис одобрительно кивнул, и Хасар обошел вокруг наместника, чтобы сломать другую руку.

– Делай, что они велят, брат! – сорвался толмач. – Может быть, ты останешься жив!

Иналчук услышал его слова сквозь отчаяние и рыдание и послушно протянул связанные руки, поддерживая одной другую. Чингис кивнул кузнецам, и те наклонили котел, выливая серебро через край.

Струя кипящего металла покатилась на ладони наместника, будто он собирал искрящуюся серебряную влагу дождя. Иналчук раскрыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. От жара пальцы спаялись, плоть таяла, словно глина.

Наместник отдернул руки назад, неосторожно брызнув раскаленным металлом себе на лицо. Изо рта вытекла черная каша, губы превратились в спекшуюся, глиноподобную массу. Когда Чингис встал над ним, глаза наместника были пусты, и хан с интересом рассматривал его руки, ставшие теперь как будто раза в два больше своего естественного размера.

– Из-за тебя я пришел в эти пустынные земли, – сказал Чингис дрожащей фигуре. – Я предлагал тебе мир и торговлю, а ты прислал мне головы моих людей. Теперь я дал тебе твое драгоценное серебро.

Иналчук ничего не сказал, беззвучно шевеля губами.

– Разве у тебя не найдется для меня слов благодарности? – продолжал Чингис. – У тебя пересохло горло? Тогда прими от меня этот напиток и утоли жажду. И может быть, ты услышишь слабое эхо той боли, которую ты причинил мне.

Переводчик онемел от ужаса, но Иналчук все равно ничего не слышал. Кузнецы опрокинули котел и вылили остатки металла наместнику на лицо, но хан уже потерял к нему интерес и перевел взгляд на другой объект. Умасленную бороду наместника спалил огонь, рот до краев наполнила желтоватая жижа, но Чингис по-прежнему смотрел на людей, стоявших на городских стенах. Многие отвернулись, поняв наконец, что смерть уже спешит и за ними.

– Катапульты готовы, Хасар, – сказал Чингис, не сводя глаз со стен. – Завтра с рассвета начинай ломать стены. Я хочу, чтобы не осталось камня на камне. После нашего ухода Отрар никогда не подымется из руин. Город исчезнет с лица земли со всеми его обитателями.

Полностью разделяя ненависть брата, Хасар поклонился:

– Как прикажешь, мой повелитель.

Напрягая слух, Старец стоял возле крошечной решетки, вмонтированной высоко в стене камеры. Он видел только бледные очертания в темноте, но слышал шорохи юного тела, пробудившегося от наркотического сна. Старец был терпелив и потому ждал. Сколько же раз он руководил юношей, совершая ритуал пробуждения? Своему новобранцу он показывал сад во всем его великолепии, усиленном наркотическим снадобьем, что добавлялось в сладкое, как сироп, вино. Юноше показали рай, но теперь, в полутьме, его взору предстанет ад.

Услышав испуганный возглас внизу, Старец тихо улыбнулся. Ему припомнились и страх, и смятение, которые испытал он сам уже так много лет назад.

В маленькой камере смердело трупами. Тела с обмякшей плотью лежали сверху на юном воине. Старик слышал его шепот и всхлипывания, когда молодой человек пробирался сквозь завал онемевших конечностей. А ведь казалось, что всего пару секунд назад он еще сидел в удивительном и безумно прекрасном месте. Старец создал совершенный сад и тщательно отобрал женщин, учтя каждую мелочь. Это были изысканные создания, а наркотик воспламенил юношу до того, что даже легкое прикосновение к его коже едва не сводило с ума. Потом он лишь на один короткий миг закрыл глаза, а очнулся уже среди зловонных трупов.

Старец напряг зрение, вгляделся во мрак. Там было заметно движение, проблески силуэтов. Юноша сбрасывал мертвые тела вниз. Его руки наверняка ощущали гнилое мясо и, возможно, даже копошащихся червей. Юноша стонал, его рвало. Зловонный запах был невыносим, и Старец прижал к носу мешочек с ароматными розовыми лепестками. Он ждал. Каждое мгновение будоражило нервы, но он был мастером своего дела.

В этом тесном мирке склизкой смерти юноша был обнажен. Он срывал кусочки блестящей кожи, прилипшие к его телу. Юный рассудок был еще слишком раним для таких испытаний, сердце, должно быть, билось на пределе возможного. Старец знал, что только очень молодые люди могли бы пережить такой опыт, да и те впоследствии вспоминали бы его до конца своих дней.

Внезапно осознав, с чем он имеет дело, юноша в ужасе закричал. Представив, что тот мог бы сейчас вообразить, Старец улыбнулся и приготовил лампу, которая стояла у него в ногах, чтобы случайные отблески света не испортили урок. Внизу отрок обратился к Аллаху с молитвой об избавлении из зловонной обители ада.

Когда Старец распахнул дверь камеры, свет лампы рассеял мрак и ослепил юношу. Прикрывая глаза руками, тот попятился назад. От страха и неожиданности его мочевой пузырь сжался, и, к удовольствию Старца, послышалось журчание горячей мочи. Он хорошо рассчитал момент. Из-под сжатых ладоней юноши брызнули слезы.

– Я показал тебе рай, – сказал Старец. – И показал тебе ад. Должен ли я оставить тебя здесь на тысячу лет или вернуть в наш мир? Твое будущее зависит от того, насколько преданно ты будешь следовать мне. Иначе говоря, от того, к чему склонится твоя душа. Готов ли ты посвятить свою жизнь мне, чтобы я смог использовать ее так, как сочту нужным?

Юноше уже исполнилось пятнадцать. Когда он опустился на колени и зарыдал, наркотический дурман окончательно покинул его молодое тело, оставив в нем слабость и дрожь.

– Пожалуйста! Все, что прикажете! Я в ваших руках, – всхлипывая, ответил он.

На всякий случай он все еще прикрывал глаза. А вдруг видение исчезнет и он снова останется в одиночестве?

Старец приставил к губам подростка чашечку и дал подышать камедью. Говорили, что она придает храбрости. Юноша жадно глотал, и пурпурное вино текло по его обнаженной груди, плечам и рукам. Старец крякнул от удовольствия, когда молодой человек тяжело повалился на спину. Его мысли сбились, голова закружилась, ощущения притупились.

Очнулся он уже на чистой постели в покоях из голого камня, где-то посреди крепости, служившей Старцу убежищем от внешнего мира. Рядом никого не оказалось, воспоминания о недавно пережитом ужасе вернулись, и юноша всплакнул, не зная о том, что за ним по-прежнему наблюдают. Когда он спустил ноги на пол и попытался встать, то был полон решимости никогда больше не видеть демонов смрадного подземелья. Юноша содрогнулся. Память еще хранила яркие образы оживающих мертвецов. Они вставали, смотрели на него пустыми глазами. И каждое новое воспоминание было страшнее предыдущего. Подросток подумал бы, что, наверное, просто сошел с ума, если бы не виды дивного сада, которые тоже были еще свежи в его памяти. Умиротворение и покой, наполнявшие сад, оберегали юношу. Даже в аду.

Деревянная дверь комнаты отворилась, и юноша наконец глубоко вздохнул, очутившись перед могущественным человеком, который вызволил его из того ужасного места. Старец был невысок и коренаст. Свирепые глаза горели на смуглом, красноватом лице. У него была великолепная, умащенная драгоценным маслом борода, но одет он был, как всегда, просто, как и подобало тому, кто отказался от преходящего тлена сокровищ. Юноша пал ниц перед своим спасителем и распростерся на холодном каменном полу в благодарность за избавление.

– Теперь ты все понимаешь, – тихо сказал Старец. – Я взял тебя за руку и показал радость триумфа и горе падения. Что выберешь ты, когда придет время?

– Я выберу радость триумфа, учитель, – дрожа, ответил юноша.

– Твоя жизнь – лишь полет птицы в освещенной комнате. Ты летишь из вечного мрака, чтобы снова исчезнуть в бесконечной ночи. Полет длится совсем недолго. Комната не имеет значения. Твоя жизнь не имеет значения. Важно только то, как ты подготовишься к новой.

– Понимаю, учитель, – произнес юноша. Дрожь не унималась. Ему до сих пор мерещились склизкие прикосновения мертвецов.

– Горе тем, кто не ведает, что ожидает их после смерти. Среди них ты станешь сильнейшим, потому что ты видел небеса и видел ад. Ты будешь действовать без колебаний. – Глава ордена ассасинов протянул дряхлую руку и помог юноше подняться. – Можешь пойти к своим братьям. Теперь ты один из них. Как и тебе, им тоже было позволено заглянуть сквозь трещину в стенах реального мира. Ты не подведешь их и не разочаруешь меня, принеся великолепную смерть к ногам Аллаха.

– Я не подведу, учитель, – ответил юноша увереннее, чем когда-либо за свою короткую жизнь. – Скажи, кого я должен убить. Я не подведу.

Старец улыбнулся, тронутый, как всегда, начинающейся верой своих юных воинов, которых он отправлял в мир. Он и сам был когда-то одним из них, и время от времени, когда ночи были холодны и темны, он еще страстно стремился вернуться в прекрасный сад, который ему показали. Но когда смерть уже похлопала старика по плечу, он только надеялся, что действительность окажется столь же прекрасной, как и творение его рук. Лишь бы в раю был гашиш, думал Старец. Лишь бы он был так же молод и гибок, как и стоявший перед ним юноша.

– Ты отправишься вместе с братьями в стан монгольского хана, который называет себя Чингисом.

– К неверным, учитель? – удивился юноша, начиная путаться в мыслях.

– Пусть так. Твоя вера придаст тебе сил. Для этого и только ради этого ты обучался у нас пять лет. Тебя выбрали за твою склонность к языкам. С этим даром ты можешь хорошо послужить Аллаху. – Старец положил руку на плечо юноши, и казалось, что от нее исходит тепло. – Сблизишься с ханом и в подходящий момент оборвешь его жизнь одним ударом кинжала в сердце. Осознаешь ли ты цену неудачи?

Юноша мучительно сглотнул. Образ гнилого подземелья снова явился перед глазами.

– Клянусь, учитель. Я не подведу.

Часть вторая

Глава 20

Полуденное летнее солнце нещадно пекло. Воздух был недвижим. Жара прогнала последних прохожих с городских улиц. Альмашан был небольшим городком – не больше маленькой крепости, – древним и пыльным, хотя рядом и протекала река. В тот день на ее берегах не было ни детей, ни женщин. Ворота Альмашана накрепко затворили. Город был переполнен людьми и животными с окрестных селений. В воздухе рыночных площадей витали страх и вонь сточных колодцев, доверху загаженных нечистотами. Вывезти их было некуда.

За стенами крепости городские торговцы слышали гул, нарастающий постепенно, словно раскаты далекого грома. Редкие прохожие время от времени лишь поднимали глаза и смотрели на дозорные посты на стенах да молились о спасении. Даже нищие и те прекратили просить подаяния.

– Приготовиться! – крикнул Ибрагим тем, кто стоял внизу у ворот.

С волнением в груди он выглянул за городскую стену. Земли вокруг Альмашана были бедны и плохо подходили для земледелия. Впрочем, благосостояние города никогда не зависело от урожаев.

Черная полоса всадников стремительно приближалась сквозь марево полуденного зноя. Они-то и стали причиной бегства всего окрестного населения в город, возлюбленный Ибрагимом. Купцы и торговые караваны укрылись за высокими стенами ради спасения своей жизни. Ибрагим обложил товары купцов непомерной пошлиной, забрав половину добра, которое они хотели уберечь от разграбления, однако никто не возражал и не жаловался. Если бы все вместе они пережили нападение монголов, то Ибрагим стал бы очень богатым. Он почти не сомневался, что так и будет, хотя ни в чем не был уверен.

Его небольшой городок у реки простоял семь столетий. Местные купцы разъезжали от Испании до Китая, привозя назад сокровища и бесценные знания. И все же доходы от торговли не были велики настолько, чтобы пробудить интерес царей и падишахов. Старейшины города годами сколачивали целые состояния, наживаясь на спинах пленников-иновер-цев. За их счет маленький городок отстраивал стены и зернохранилища, став гаванью для работорговцев. Земледелие не дало бы Ибрагиму и малой толики того состояния, которым он владел.

Вглядываясь пристальнее в грозную даль, Ибрагим крепко сжимал своими кривыми руками потемневшие камни, из которых была сложена крепость, такая древняя, что никто уже и не помнил, сколько ей лет. Но еще и задолго до этого на месте города стояло мелкое поселение у реки, в котором торговцы рабами останавливались отдохнуть, чтобы потом продолжить свой путь к большим рынкам на юге и на востоке. Альмашан вырос из земли и заявил свое право на причитавшуюся ему долю.

Ибрагим тяжко вздохнул. Насколько он слышал, монголы не уважали торговлю. Для них Альмашан – только вражеский город. Тюрбан Ибрагима впитывал пот, но он все равно обтер лицо рукавом, оставив грязный отпечаток на прохладном белом полотне платья.

Впереди монголов мчался одинокий бедуин, боязливо оглядываясь назад. Ибрагим разглядел прекрасного белого скакуна. Его длинные ноги и скорость позволяли всаднику все время держаться на расстоянии от преследователей. Барабаня пальцами по твердому камню, Ибрагим думал, стоит ли открывать маленькую деревянную дверь, устроенную в городских воротах. Воин пустыни явно рассчитывал на укрытие, но если бы ворота остались запертыми, то монголы, возможно, и не стали бы нападать. Аесли позволить бедуину проникнуть внутрь, как долго выдержал бы Альмашан неминуемый штурм?

Неуверенность терзала Ибрагима, когда он повернулся и посмотрел вниз. На базарах и в лавках до сих пор обсуждали известие о поражении шаха. Ибрагиму очень хотелось услышать свежие новости, но только не ценой своего города. Нет. Ибрагим решил не открывать ворота и дать незнакомцу погибнуть. Разум противился мысли об убийстве мусульманина от рук неверных под самыми стенами города, но сотни семей смотрели на Ибрагима с мольбой о спасении. Быть может, погубив жизнь только одного человека, монголы пройдут мимо. Ибрагим решил, что будет молиться о его душе.

Монголы подошли так близко, что Ибрагим мог уже разглядеть отдельных коней. Он содрогнулся от дикого вида воинов, которые разделались с шахом Ала ад-Дином Мухаммедом и разгромили его великое войско под Отраром. Однако ни катапульт, ни телег, ни прочих символов кочевого народа, спустившегося с восточных хребтов, не было видно. Примерно три тысячи воинов приближались к городу, но люди, вооруженные только мечами, не представляли опасности для Альмашана. Мощный камень под рукой Ибрагима отражал богатство, нажитое многими веками рабовладения. Стены охраняли и это богатство, и тех, кто им владел.

Сердце сжалось в груди Ибрагима, когда бедуин остановил лошадь перед городскими воротами. Кружась на одном месте, всадник отчаянно размахивал рукой и кричал глядевшим на него стражникам:

– Открывайте! Или вы не видите, кто у меня за спиной?

Ибрагим чувствовал вопрошающий взгляд стражников.

Ровно вытянув спину, он покачал головой. Монголы были всего в полумиле от города, уже слышался гулкий топот конских копыт. Альмашан никогда не знал завоеваний. Ибрагиму не хотелось шутить с чужеземным ханом.

Бедуин в удивлении вытаращил глаза на стражников, покосившись мельком на своих преследователей.

– Во имя Аллаха! – заревел он. – Вы оставите меня на растерзание неверным? У меня новость, которую вы должны знать!

Ибрагим сжал дрожащий кулак. На лошади незнакомца висели седельные сумки. Был ли это гонец? Могло ли его известие представлять особую важность? До появления монголов, этих неверных, под самыми стенами оставались считаные секунды. Ибрагим уже слышал ржание их лошадей и гортанное пощелкивание самих седоков, готовящих луки. С языка сорвалось проклятие, когда он посмотрел вниз. Что значила одна жизнь в сравнении с судьбой целого города? Альмашан должен остаться целым и невредимым.

Внизу, за спиной Ибрагима, раздались громкие голоса. Он отошел от парапета и глянул вниз на источник шума. К собственному ужасу, он увидел, как его брат с маху ударил стражника по лицу. Солдат повалился на землю, и, несмотря на гневные возражения Ибрагима, его брат поднял засов на воротах. Яркий луч света пробился сквозь тень. Не успел Ибрагим заорать снова, как дверь опять закрылась, и запыхавшийся бедуин был в безопасности. Красный от гнева, Ибрагим помчался вниз по каменным ступеням лестницы, выходившей на улицу.

– Вы, идиоты! – зашумел он. – Что вы наделали?

Стражники не решились поднять на него глаза, но его брат только пожал плечами. Внезапно дверь в воротах громко затряслась, заставив всех вздрогнуть. Дверной засов загремел от напора, и кто-то упал со стены, сраженный стрелой в плечо. Когда снаружи донеслись разочарованные вопли монгольских всадников, Ибрагим сильно разволновался.

– Вы погубили нас всех, – сказал он в бешенстве. Он чувствовал на себе взгляд человека, неожиданно появившегося в Альмашане, но даже не взглянул на него. – Выдворите его вон, и тогда нас наверняка оставят в покое.

Брат Ибрагима только пожал плечами.

– Иншаллах, – тихо произнес он.

Их судьбы были в руках Аллаха. Люди предполагали, Аллах – располагал, и бедуин оказался в их городе. Шум за крепостной стеной усилился, заставив всех облиться холодным потом.

Едва избежав смертельной опасности, посланник тяжело дышал. Он стоял некоторое время, упираясь руками в колени, и Ибрагим заметил, что неизвестный прихватил с собой седельные сумки.

– Мое имя – Юсуф аль-Хани, – выговорил он, отдышавшись и придя в себя. Он не пропустил ни одного слова из разговора между братьями, а потому, холодно посмотрев на Ибрагима, сказал: – Не бойтесь за свой город. Монголы не привезли осадных машин. Ваши стены неприступны для них. Будьте благодарны за то, что не заслужили немилость Аллаха за свою трусость.

– Ради тебя одного мой брат вверг всех нас в опасность, – подавив в себе злобу и раздражение, ответил Ибрагим. – У нас торговый город, и только его стены могут защитить нас от смерти. Что же за важная новость у тебя, ради которой ты пришел к нам, рискуя жизнью?

Юсуф улыбнулся, оскалив белоснежные зубы на смуглом лице.

– Моя новость о великой победе, но она не для ваших ушей. Отведите меня к шаху, и я порадую его сердце.

Ибрагим недоуменно захлопал глазами, посмотрел на брата и снова на самоуверенного молодого человека.

– Шаха Мухаммеда нет в Альмашане, брат. Ты ничего не напутал?

– Бросьте эти игры, друг мой, – нисколько не смутившись, ухмыльнулся Юсуф. – Шах обязательно захочет услышать, что мне известно. Отведите меня к нему, и я не стану рассказывать, как я едва не погиб под стенами города по вашей милости.

– Его на самом деле нет в Альмашане, – смущенно залопотал Ибрагим. – Разве он направляется сюда? Позволь мне угостить тебя напитками и едой. Скажи, что тебе известно, и я передам ему, как только он будет здесь.

Улыбка медленно исчезала с лица гонца по мере того, как он начинал понимать, и наконец ее место заняло выражение огромного сожаления.

– Я так надеялся застать его здесь, – угрюмо пробормотал Юсуф.

Ибрагим заметил, что молодой человек постукивает пальцами по седельным сумкам, словно их содержимое сильно нагрелось и обжигало.

– Я должен покинуть вас, – сказал вдруг Юсуф. Он поклонился Ибрагиму, хотя его жест выглядел довольно формальным и натянутым. – Мои слова предназначены только для ушей самого шаха, и раз его здесь нет, я должен ехать в следующий город. Надеюсь, там меня не заставят ждать до последнего момента и впустят сразу.

Ибрагим хотел было возразить, но шум за воротами стих так же внезапно, как начался. Бросив нервный взгляд на своего тупоголового брата, Ибрагим помчался по каменным ступеням на стену. Остальные последовали за ним, и все вместе они выглянули наружу.

Монголы скакали назад. Ибрагим вздохнул с облегчением и возблагодарил Аллаха за спасение. Уж сколько раз ссорился Ибрагим с городским советом, добиваясь от него нужной суммы на ремонт и укрепление ветшающих стен. И он оказался прав. Тысячу раз прав. Монголы не могли взять приступом его дом без своих камнеметных машин, да, пожалуй, и с их помощью. Альмашан посрамил мечи и луки монголов. Ибрагим с восторгом провожал взглядом удаляющихся врагов. Никто из них ни разу не обернулся назад.

– Они умны, – сказал Юсуф ему через плечо. – Может статься, что они просто хотят усыпить нашу бдительность. Я такое уже видел. Не верьте им, господин.

Уверенность Ибрагима вернулась, и он хвастливо ответил:

– Они не смогут разрушить наши стены, Юсуф. Ну, теперь-то выпьешь чего-нибудь холодненького? Пойдем ко мне в дом. Мне не терпится узнать, какую весть ты везешь.

Однако, к его разочарованию, молодой человек покачал головой, не отрывая взгляда от монгольских всадников.

– Я здесь не останусь. Не теперь, когда шах где-то близко. Он должен узнать. Судьба городов куда крупнее, чем ваш, зависит от того, насколько быстро я его найду.

Ибрагим не успел дать ответ, а молодой гонец уже свесился через парапет и глядел вниз.

– Они убили моего коня? – спросил он.

Прочистив горло, в разговор вступил брат Ибрагима.

– Они увели его с собой, – ответил он.

Услышав это, Юсуф помянул монголов недобрым словом.

– У меня есть хорошая лошадь, кобылица, – продолжил брат Ибрагима. – Ты можешь взять ее.

– Я куплю ее у тебя, – заявил Юсуф.

Брат Ибрагима кивнул, предложение пришлось ему по душе.

– Она очень вынослива. Настоящая лошадь для воина шаха. Я уступлю ее тебе по отличной цене, – согласился он.

Ибрагим стоял молча и только сжимал кулаки, когда брат распорядился подвести к воротам одну из двух лучших его лошадей. Молодой человек быстро зашагал вниз по ступеням, и Ибрагиму не оставалось ничего другого, как только последовать за ним. Он снова не удержался, чтобы не взглянуть на набитые до отказа седельные сумки. Ибрагим невольно подумал, возможно ли, чтобы в этих сумках лежало нечто такое, ради чего стоило бы перерезать глотку. Юсуф как будто догадался, о чем думает Ибрагим, и снова улыбнулся.

– В моих мешках нет ничего ценного, – сказал он, потом поднес руку к голове и постучал по ней. – Все сведения – тут.

Ибрагим покраснел, смущаясь оттого, что молодой человек угадал его мысли. Когда привели кобылу, гонец с видом большого знатока осмотрел лошадь. Удовлетворенный осмотром, он заплатил брату Ибрагима даже больше, чем тот запросил. Ибрагим уныло наблюдал за тем, как молодой человек проверяет подбрюшный ремень, удила и поводья. С вершины стены стражник крикнул, что путь чист.

– Я дорого заплатил бы, чтобы послушать твое донесение, – внезапно сказал Ибрагим. К его удивлению, гонец замешкался. – Золотом, – добавил Ибрагим, как только почувствовал в том готовность пойти на уступку.

– Очень хорошо, господин, – ответил Юсуф. – Мне понадобятся средства, чтобы продолжить поиски шаха. Но я не могу долго задерживаться.

Ибрагиму едва ли удалось скрыть свою радость, а гонец передал вожжи стражнику и последовал за Ибрагимом, который направился к ближайшему дому. Войдя внутрь, Ибрагим велел его обитателям покинуть жилище, и те безропотно вышли. Пару мгновений спустя он остался наедине с гонцом и чуть не дрожал от любопытства.

– Вы обещали золото, – тихо напомнил Юсуф.

Возбужденный от волнения, Ибрагим без колебаний достал из-под полы одежды кошель, еще теплый и влажный от пота. Молодой человек взвесил кошель в руке, взглянул с кривой улыбкой на содержимое и спрятал у себя под одеждой.

– Говорю только вам, господин, – продолжил Юсуф почти шепотом. – Нужда заставляет меня развязать язык, но больше ни одно ухо не должно услышать об этом.

– Говори смело, – настаивал Ибрагим. – Никто не узнает об этом.

– Бухара пала, но гарнизон Самарканда одержал великую победу. Войско хана рассеяно. До конца этого года монголы будут ослаблены. Если шах вернется и возглавит верные ему города, то получит головы своих врагов. Если придет, господин. Потому-то я и должен найти его как можно скорее.

– Хвала Аллаху, – прошептал Ибрагим. – Теперь я понимаю, почему ты не можешь задерживаться в пути.

Гонец приложил по старому обычаю руку ко лбу, губам и сердцу.

– Я слуга шаха, господин. Да благословит Аллах вас и ваш гостеприимный дом. Мне пора уходить.

После тайного разговора Ибрагим деловито засуетился, возвращаясь быстрыми, уверенными шагами к воротам. Он чувствовал на себе взгляды своих воинов, и даже его глупый брат пялился на него так, будто понимал важность донесения.

Маленькая дверь снова открылась, впустив солнечный свет в мрачный колодец высоких стен. Бедуин поклонился Ибрагиму и вывел лошадь наружу. Дверь затворилась за его спиной, снова загремел железный засов, и гонец пустил лошадь галопом по пыльной земле.

Лишь на закате Юсуф догнал тумен Субудая и Джебе. Откликаясь на позывные часовых, он приехал во временный лагерь монголов. Девятнадцати лет от роду, Юсуф был вполне доволен собой. Он спустился с лошади и поклонился обоим военачальникам. Самоуверенность молодого мусульманина вызвала улыбку даже у Субудая.

– Шах в городе? – спросил Субудай.

– Они сказали бы мне, генерал, – покачав головой, ответил Юсуф.

Субудай недовольно поджал губы. Шах и его сыновья были неуловимы, словно горные духи. Монголы преследовали их до самого конца лета, но беглецам по-прежнему удавалось ускользать от них. Субудай надеялся, что шах укроется за неприступными стенами города у реки.

– Этот старик – скользкая рыба, – сказал Джебе. – Но мы его все равно поймаем. Он не сможет пройти на юг, минуя наши дозоры. Кто-нибудь да заметит его, даже если он будет один.

– Хотелось бы в это верить, – хмыкнул Субудай. – У него хватило ума отправить свою свиту по другому пути, чтобы запутать следы и сбить нас с толку. Мы тогда едва не потеряли его, а теперь будет гораздо труднее найти всего нескольких человек. – Он потер руку в том месте, где один из телохранителей шаха неожиданно ранил его. Мусульмане грамотно устроили засаду, но монголы превосходили числом. Хотя это потребовало времени, Субудай и Джебе перебили их всех до последнего человека. Они осмотрели лица каждого убитого хорезмийца, однако все оказались молодыми и крепкими людьми. Вспомнив об этом, Субудай прикусил губу. – Он мог бы укрыться в какой-нибудь уединенной пещере и замести за собой следы. Возможно, мы прошли мимо него.

– В городе о нем ничего не известно, генерал, – начал Юсуф. – Шаха не было в этих краях. Он не приходил сюда за пополнением. Иначе работорговцы услышали бы и сказали мне.

Юсуф ожидал, что его похвалят за проявленную находчивость, хотя идея с гонцом принадлежала Субудаю. Но вместо этого они вернулись к прежнему разговору, будто ничего и не произошло. Юсуф ни словом не обмолвился о мошне золота, которое выторговал в обмен на маленькую ложь. Субудай и Джебе заметили его новую лошадь и, должно быть, посчитали, что это достойная награда за его работу. Монгольским генералам необязательно было знать все.

– Разведчики прочесали десятки поселений и городов к западу отсюда, – ответил Джебе, посмотрев на Юсуфа. – Если он проходил через них, кто-нибудь вспомнил бы про вооруженный отряд и старика. Мы гоним его вперед, все дальше и дальше от его городов. Он не может бегать вечно.

– Ему все же удалось добраться сюда, – огрызнулся Субудай. Он повернулся к Юсуфу, который по-прежнему стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. – Хорошая работа, Юсуф. Теперь оставь нас.

Молодой мусульманин низко поклонился. Ему хорошо платили за его работу, эти монголы. Вот если бы шаху удалось бегать от них до прихода зимы, тогда Юсуф сделался бы богачом. Проходя через лагерь, он кивал и улыбался некоторым воинам, с которыми уже познакомился. С наступлением вечера они притихли, как умолкают волки, если вблизи нет добычи. Юсуф наблюдал, как они точат мечи и чинят стрелы, выполняя свою работу медленно и старательно. Юсуф тихонько вздрогнул. Он слышал о нападении на их женщин и детей. И ему не хотелось бы увидеть, что произойдет с шахом и его сыновьями после того, как их поймают.

Злясь на собственное бессилие, Джелал ад-Дин протер глаза. Он не мог позволить своим троим братьям видеть, как в нем умирает вера в победу. Особенно сейчас, когда каждый день они смотрели на него со страхом и надеждой.

В темноте раздавалось хриплое, размеренное похрапывание отца. У него появилась тяжелая одышка, от которой, казалось, ему не избавиться уже никогда. Всякий раз, когда отец затихал, Джелал ад-Дин в отчаянии напрягал слух, не зная, что будет делать, если тишина продлится долго.

Монголы совершенно подорвали здоровье старика. Они словно пробили его своей стрелой. Бегство без передышки через равнины и горы не давало шаху возможности ни отдохнуть, ни восстановить силы. Сырая земля и проливные дожди не сулили ничего, кроме простуды да боли в суставах. И хотя шаху перевалило за шестьдесят, он был еще крепок, как бык, однако сырость просочилась в легкие и подтачивала его силы. Горькие слезы навернулись на глаза принца, и он яростно вытирал их, вдавливая ладони в глазницы так, чтобы боль заглушила отчаяние.

Никогда прежде не доводилось ему уходить от погони. Первый месяц ему казалось, что это игра. Вместе с братьями он смеялся над идущими по их следу монголами, строя нелепые планы, как избавиться от преследователей. С наступлением сезона дождей беглецы пытались пустить их по ложному следу, разделившись на две группы, затем разделились снова. Шах и его старший сын отправляли своих людей на гибель, приказывая устраивать засады, которые едва ли останавливали неутомимых преследователей.

Джелал ад-Дин слышал хриплый кашель отца в темноте. Его легкие наполнились липкой мокротой, и принц знал, что шах скоро проснется от удушья. Потом Джелал ад-Дин будет колотить его по спине до тех пор, пока не покраснеет кожа. Так он делал уже много раз. Только тогда отец сможет проскакать еще один день.

– Чтоб они провалились в ад, – прошептал Джелал ад-Дин.

У монголов, должно быть, имелись особые люди, которые умели отыскать даже след птицы в небе. Четыре раза Джелал ад-Дин сильно рисковал, пытаясь перевезти отца обратно на юг. Но монгольские дозоры все время показывались вдали, преграждая им путь. В последний раз пришлось мчаться до полного измождения, пока наконец шаху и его сыновьям не удалось затеряться в суете городского базара. Принц едва не расстался с жизнью, а два дня спустя у отца начался кашель – результат сна на мокрой земле.

Скрепя сердце братья отослали последних всадников из свиты отца. Слишком легко было выследить группу людей, пусть даже из нескольких десятков всадников, преданно сопровождавших своего господина, которому они присягнули на верность. Теперь оберегать отца и ухаживать за ним могли только Джелал ад-Дин и трое его младших братьев. Они уже успели забыть, сколько раз меняли одежду и лошадей. Осталось немного золота на покупку пищи и самых необходимых вещей, но Джелал ад-Дин даже не представлял, что случится потом, когда деньги закончатся. Он прикоснулся к маленькому мешочку с драгоценными камнями, что был спрятан за пазухой. Глухое постукивание трущихся друг о друга камешков приносило утешение. Но принц не знал, где можно было бы безопасно сбыть хотя бы один из них, кроме как в купеческой лавке большого города. Безысходность просто бесила. Ни он, ни его братья не могли жить на своей же земле так, как это могли позволить себе монголы. А ведь он был рожден, чтобы носить шелка и повелевать прислугой, спешившей исполнить любую его прихоть.

Отец громко раскашлялся в темноте, и Джелал ад-Дин подскочил к нему и помог присесть. Принц не помнил названия местечка, в котором они остановились. И быть может, как раз в этот момент, когда отец силился вздохнуть полной грудью, монголы подъезжали к окрестностям городка.

Джелал ад-Дин в отчаянии покачал головой. Еще одна ночь на земле сразит отца наповал. Принц в этом не сомневался. Если Аллаху было угодно, чтобы этой ночью их всех схватили, то, по крайней мере, у них была сухая одежда и сытый желудок. Это лучше, чем если бы волки напали на них, пока они спали, как на ягнят.

– Это ты, сынок? – спросил шах страдальческим голосом.

Прижав руку ко лбу отца, Джелал ад-Дин едва не обжегся от жара. Старика лихорадило, и принц даже не был уверен в том, что отец узнал его.

– Тише, отец. Вы разбудите конюхов. До утра мы в безопасности.

Шах хотел сказать что-то еще, но приступ кашля скомкал слова в бессмысленные звуки. Он перевесился через край постели, чтобы отхаркаться и беспомощно сплюнуть мокроту в ведро. Джелал ад-Дин поморщился от громкого звука. Близился рассвет, а он не спал, не мог спать в то время, когда отец нуждается в нем.

Каспийское море лежало более чем в ста милях к западу от этого убогого городишки, забытого посреди залитых лунным светом полей. Дальше сын шаха никогда не бывал. Он с трудом представлял себе те далекие земли и живущих на них людей, но мог бы раствориться среди них, если бы монгольский отряд продолжил гнать его отца все дальше и дальше от дома. Принц и его братья в отчаянии готовы были пойти на что угодно, лишь бы прорваться сквозь заслоны врагов, но как это можно было бы проделать? Он даже заставил трех человек из свиты отца схорониться под мокрой листвой, чтобы монголы прошли мимо них. Если бы эти трое выжили, то наверняка привели бы подкрепления уже к зиме. Хотя… Любой шорох в ночной мгле до смерти пугал шаха и его сыновей, с чьих лиц давно исчезли улыбки и смешки по поводу их врагов, которые, казалось, не остановятся никогда. Не остановятся до тех пор, пока не вгонят их в землю.

Шах Ала ад-Дин Мухаммед устало опустился на соломенный тюфяк, который раздобыл для него Джелал ад-Дин. Сам он вместе с братьями спал в грязном стойле, и все же это было лучшее место за долгие месяцы. Услышав, что дыхание отца становится тише, Джелал ад-Дин тихонько побранил старика за его болезнь. С каждым днем они преодолевали все меньшее расстояние, и принц сильно сомневался, что их преследователи двигаются так же медленно.

Как только отец уснул, Джелал ад-Дин решил прилечь на земле, к чему уже привык за эти жаркие месяцы. Ему понадобились бы лошади на случай, если бы представилась возможность прорваться на юг, но, может, стоит животных продать или убить, а затем войти в город под видом путников. Как в таком случае монголы узнали бы, где искать беглецов? Притворившись простыми людьми, они ничем не выдали бы себя, и никакое дьявольское искусство не помогло бы монгольским охотникам. Принц уговаривал отца остановиться в древнем городе Альмашане, но старик и слушать не хотел о том, чтобы они скитались как нищие. Сама мысль об этом, казалось, тяжело ранила шаха. И сыну стоило многих трудов помешать отцу заявить о своем прибытии городским властям, чтобы потом не пришлось отбивать монголов от стен города.

Джелал ад-Дин твердо верил, что остановка была для них равносильна смерти. Полчища врагов, преследовавших его отца, повсюду приносили ужас и смерть, и только очень немногие города могли бы пожертвовать своими жителями и богатством во имя спасения шаха и его сыновей. Джелал ад-Дин понимал, что с началом осады любой город выдал бы их врагам ради собственного спасения. У принца оставался небольшой выбор. Он посмотрел на спящего в темноте человека, который всю свою жизнь отдавал приказы. Как же нелегко было признаться себе в том, что шах стал слишком слабым, чтобы придумать лучший способ, как отделаться от рыскавшего по следу зверя. Хотя Джелал ад-Дин и был старшим сыном, он сомневался в своей готовности пойти против воли отца.

– Мы остановимся, отец, – вдруг прошептал принц. – Мы спрячем коней и спрячемся сами в каком-нибудь городе. У нас хватит денег, чтобы вести простую жизнь, пока ты не восстановишь силы. Они пройдут мимо нас. О Аллах, пусть ослепнут наши враги. Если это в твоей власти, пусть пройдут мимо нас.

В горячечном бреду отец не слышал его слов. Лихорадка все глубже проникала в старое тело, с каждым днем оставляя в легких все меньше места для чистого воздуха.

Глава 21

Чингис, его жены и братья брели по предместьям города Нур. Телега, запряженная верблюдами, тащилась впереди них. Зимой дни были короткими, зато легкий ветерок едва ли мог показаться холодным. Для тех, кто в детстве познал суровость настоящих зимних морозов и снега, погода в тот день была почти что весенней. Впервые за долгие месяцы разум Чингиса был спокоен и ясен, и хан с удовольствием любовался, как Толуй управляется с животными, подхлестывая их вожжами. Младшему сыну только недавно исполнилось четырнадцать, однако день брачной церемонии уже был назначен. На свадьбе настаивал отец девушки. Двумя годами старше Толуя, она уже кормила одного малыша в своей юрте и снова была беременна. Бортэ пришлось надавить на Чингиса, чтобы свадьба наконец состоялась, пока кто-нибудь из родичей девушки не объявил кровную месть ханскому сыну, как того велел обычай предков.

Как ни старались родители девушки скрыть вторую беременность дочери под просторными платьями, раздувшийся животик сводил все их усилия на нет. Размышляя об этом по пути, Чингис не сомневался, что с первенцем нянчится ее мать. Толуй и его девушка Сорхатани, казалось, души друг в друге не чаяли, хотя вели себя не по законам племен. Неслыханно, чтобы девушки по собственной воле беременели до брака, но Сорхатани с необыкновенной настойчивостью привораживала Толуя к себе без всякого на то согласия его отца. Она даже приходила к Бортэ просить о том, чтобы Чингис дал имя первому сыну. Хан всегда восхищался беззастенчивой смелостью подобного рода и в конце концов одобрил выбор Толуя. Чингис назвал мальчика Мунке, что значит «вечный», – вполне подходящее имя для того, в ком будет течь его кровь. Чингис решил объявить законными всех детей, независимо от того, родятся они до или после брака. Он был уверен, что в будущем это позволило бы избежать затруднений.

– В годы моего детства, – заметил Чингис с некоторой тоской, – юноше могло потребоваться несколько дней, чтобы добраться до племени своей невесты.

– У меня четыре жены, брат. Если бы мне приходилось проделывать такой путь всякий раз, когда хотелось обзавестись новой женой, я ни за что не женился бы, – фыркнул при этой мысли Хасар.

– Не пойму, как только они уживаются с тобой, – сладко улыбаясь, заметила Бортэ и при этом погрозила пальцем Чахэ, заставив ее захихикать.

Чингис криво ухмыльнулся своей первой жене. Ему нравились ее улыбка, высокий рост, крепкое тело и обнаженные руки, загорелые под ярким солнцем. Даже бледная кожа Чахэ приобрела золотистый оттенок за эти жаркие месяцы, и обе женщины сияли здоровьем. Чингису было приятно, что Бортэ подмигнула ему, заметив на себе его пристальный взгляд. После нападения врагов на монгольский лагерь Чахэ и Бортэ, казалось, нашли взаимопонимание. Во всяком случае, в присутствии обеих жен Чингису больше не приходилось присматривать за ними на тот случай, чтобы они не разодрались, как кошка с собакой. Это приносило в некотором роде облегчение.

– Народу нужна ребятня, Бортэ, – добавил Чингис.

Хасар похотливо захихикал в ответ. Бортэ и Чахэ переглянулись и закатили глаза. Хасар был отцом семнадцати детей, насколько ему это было известно, и справедливо гордился тем, что четырнадцать из них остались живы. За исключением Тэмуге, братья Чингиса внесли свою лепту в увеличение народа, обрюхатив женщин из многих юрт. Тэмуге тоже был женат, но от его брака пока не родились дети. Тэмуге дни напролет занимался разбирательством споров между родами и племенами. Чингис взглянул на брата, но тот не обратил внимания на шутку Хасара, наблюдая за тем, как спускается с телеги Толуй. Только теперь Чингис почувствовал симпатию к младшему брату. Тэмуге создал собственную маленькую империю и правил народом с помощью восьмерых мужчин и женщин, работавших на него. Чингис слышал, что брат даже научил их читать и писать. Выстроенная им схема до сих пор казалась жизнеспособной, и Чингис был доволен, что Тэмуге не докучает ему проблемами, с которыми каждый день имел дело. В отличие от своих братьев с их широкими шагами воинов, Тэмуге не шел, а семенил и носил длинную косичку, как у китайцев. Он чересчур часто мылся, и Чингис чувствовал в дуновении ветерка исходящий от брата запах ароматического масла. Было время, когда Чингис стыдился младшего брата, но Тэмуге, казалось, вполне был доволен собой, и постепенно племена признали его власть.

Родичи невесты разбили небольшой лагерь к западу от Нура, поставив юрты на традиционный манер. На глазах у отца Толуй застыл в нерешительности, когда вооруженные всадники помчались преградить ему путь. Однако синий халат и золотую тунику ханского сына трудно было не разглядеть даже издалека.

Когда сородичи невесты начали разыгрывать свой спектакль, Чингис улыбнулся. Они как бы не подозревали, что засвидетельствовать союз молодых пришли тысячи, и размахивали мечами, словно были оскорблены не понарошку. Толуй отвесил низкий поклон отцу невесты. Чингиса аж передернуло. Как-никак Толуй был сыном великого хана. Имея на руках дочь, которая уже стала матерью, ее отец вряд ли отослал бы Толуя восвояси за то, что тот не выказал достаточно уважения.

Чингис со вздохом взглянул на Бортэ, уверенный, что она-то его понимает. Толуй был прилежным сыном, но ему не хватало огня отца и дядьев. Может быть, потому, что он рос в тени Джучи и Чагатая. Взор Чингиса скользнул вправо, где двое старших его сыновей шли вместе с их братом Угэдэем. Старшие братья еще не решили свой спор, отложив его до поры.

Отец невесты наконец смягчился и пригласил жениха в дом, чтобы тот поприветствовал будущую жену. Пока Чингис со своими женами шел к собиравшейся родне невесты, Кокэчу освящал землю и кропил воздух каплями арака, предназначенного для духов.

– У вас замечательный сын, – сказал Хачиун, похлопывая Бортэ и старшего брата по спине. – Вы должны гордиться им.

– Аяигоржусь, – ответил Чингис. – Хотя сомневаюсь, что он может править людьми. Он слишком мягок, чтобы держать их жизни в своем кулаке.

– Он еще молод, – немедленно возразила Бортэ, укоризненно взмахнув рукой. – И он не знал того, что пережил ты.

– Видимо, напрасно. Оставь я мальчишек на зиму в наших степях, возможно, из них вышли бы ханы.

Чингис догадался, что и Джучи, и Чагатай слушают его, хотя и притворяются, что не слышат.

– Они еще ими станут, брат, – сказал Хасар. – Вот увидишь. Землям, которые мы завоевали, нужны правители. Дай ему несколько лет, а потом посади шахом одного из этих пустынных царств. Оставь ему тумен, и он сделает все, чтобы ты гордился им. Я в этом не сомневаюсь.

Польщенный комплиментом в адрес своего сына, Чингис кивнул. Неожиданно для Чингиса Тэмуге заинтересовали слова Хасара, и он повернулся к хану.

– Хорошая мыс ль, – сказал Тэмуге. – В Китае нам часто приходилось брать один и тот же город по два раза. А некоторые сопротивлялись даже и после третьего взятия, и тогда мы разрушали их. Мы не можем просто совершать набеги на города и надеяться, что они покорятся нам навечно.

Чингиса слегка покоробило это «мы». Что-то он не припоминал ни одного набега с участием Тэмуге, но в такой день хан пропустил слово мимо ушей. А его младший брат беспечно продолжал рассуждать:

– Только прикажи, и я оставлю надежных людей в каждом городе, который мы возьмем у сбежавшего шаха. Они будут править от твоего имени. Через десять – двадцать лет у тебя будет империя не меньше, чем Цзинь и Сун, вместе взятые.

Чингис припомнил старый разговор с тангутским главой цзиньского города Баотоу. Много лет назад тангут предложил нечто подобное. Идея показалась тогда сложной, и Чингис не понял ее до конца. Зачем это надо человеку управлять городом, когда в степи столько свободного места? Однако предложение заинтересовало хана, и он уже не смеялся над словами брата.

Семья невесты наверняка не смогла бы приготовить достаточно угощений для такого множества народу, поэтому Тэмуге велел растопить для свадебного торжества все монгольские печи. На грязной земле расстелили огромные войлочные ковры, и на них усадили почетных гостей. Чингис сел вместе с братьями. Приняв бурдюк арака и исходящую паром чашу, он ответил легким поклоном. Повсюду царило веселье и праздничное настроение. Чтобы поддержать общую радость, певцы затянули песни, прославляя семейный союз младшего сына великого хана. Здесь, в окрестностях Нура, который двумя днями ранее сдался монголам, Чингису дышалось легче, чем за все прошедшие месяцы войны. Падение и разрушение Отрара не вытравили злобу, терзавшую его душу. Напротив, она мучила даже сильнее. Он отчаянно громил врагов, но пока шах оставался жив, Чингис опустошал его земли, не видя иного выхода. Нападение на женщин и детей стало последней каплей, и Чингис наказывал народ сбежавшего шаха единственным известным ему способом.

– Мне не нравится твоя идея, Тэмуге, – наконец сказал он. Лицо брата поникло прежде, чем хан продолжил: – Но я этого не запрещаю. Я не хочу, чтобы хорезмийцы возвращались к старому, когда мы уйдем. Если они останутся живы, пусть живут, как рабы. – Продолжая говорить, Чингис старался не выпускать гнев наружу. – Возможно, место правителя города будет хорошей наградой старым воинам. Для человека вроде Арслана это наверняка было бы прекрасным поводом тряхнуть стариной.

– Я пошлю гонцов на его поиски, – машинально ответил Тэмуге.

Чингис нахмурил брови. Он не имел в виду лично Арслана. Но старого друга ему действительно не хватало, и хан не нашел оснований для возражений.

– Хорошо, брат. Но пошли еще за Чен И в Баотоу, если он еще жив.

– За этим прохвостом?! – завопил Тэмуге. – Я не имел в виду, что надо давать власть кому попало. У него уже есть Баотоу. Знаешь, братец, я хоть сейчас назову тебе с десяток людей, которые куда лучше подходят для этого дела.

Чингис нетерпеливо отмахнулся. Он не хотел ввязываться в спор, но их разговор, похоже, грозил перерасти в дискуссию и испортить весь день.

– Тэмуге, он разбирается в таких вещах, о которых ты говоришь, поэтому он и полезен. Посули ему золото и власть. Но может быть, он откажется, не знаю. Еще повторить?

– Не надо, – ответил Тэмуге. – Мы провели так много времени на войне, и трудно думать о том, что должно быть потом, но…

– Это ты-то провел много времени на войне? – возразил Хасар, пихая брата локтем. – Да ты все это время возился с бумагами или изображал хана, развлекаясь со своими служаночками.

Тэмуге мгновенно покраснел и собрался было ответить, но Чингис поднял руку в знак примирения.

– Не сегодня, – объявил он, и братья притихли, буравя друг друга пылкими взглядами.

Неподалеку от города Чингис заметил группу своих воинов. Они очень спешили. Внезапно почуяв неладное, хан немедленно поднялся, как только понял, что трое воинов бегут к нему, проталкиваясь сквозь оживленную толпу. Каким бы важным ни было дело, оно пока еще не нарушило всеобщего веселья. Праздник продолжался, и далеко не единственная группа пировавших людей громко бранилась и осыпала ругательствами трех нахалов, несущихся куда-то, не глядя под ноги. Многие семьи привели на праздник собак, и те, разумеется, лаяли на бегущих.

– Что там еще? – крикнул Чингис.

Если бы кто-то из молодых дураков затеял драку в день свадьбы сына, хан непременно устроил бы наглецу хорошую взбучку.

– Из города выходят люди, повелитель, – ответил воин, готовя лук.

Без лишних слов Чингис, Хачиун и Хасар энергично зашагали сквозь толпу к открытому месту, чтобы взглянуть на город. Хотя они были без лошадей, при них имелось достаточно оружия, как водилось среди мужчин, не привыкших расставаться со своим клинком или луком.

Мужчины и женщины, шедшие из города, как будто не представляли опасности. Чингис смотрел на них с любопытством. Примерно шестьдесят человек, жители Нура, мирно пересекали пространство, оставшееся между городской стеной и обширным участком земли, где проходила свадьба. Они были одеты в яркие одежды, вполне отвечавшие свадебному наряду Толуя, и, судя по всему, не имели при себе оружия.

Пиршественная толпа приутихла. Многие мужчины начали подтягиваться к своему хану, готовые убивать, если возникнет необходимость. К тому времени, когда группа подошла ближе, на ее пути уже стояла шеренга закаленных в боях ветеранов Чингиса, которых он почтил приглашением. Вид грозных воинов поколебал хорезмийцев, но один из них крикнул что-то на своем необычном языке, явно стараясь успокоить нервы приближавшихся людей.

Когда процессия подошла достаточно близко, чтобы начать разговор, Чингис узнал старейшин города, с которыми встречался при его сдаче. Хан выдвинул вперед Тэмуге в качестве переводчика.

Выслушав городского главу, тот сначала кивнул.

– Они принесли дары для твоего сына по случаю его свадьбы, – сказал Тэмуге.

Чингис хмыкнул. В первый момент ему хотелось отправить их по домам. Но, возможно по причине недавнего разговора с братом, он смягчился. Врагов, конечно, следовало уничтожать, но эти признали его власть и пока не совершили ничего такого, что пробудило бы в нем подозрения. Конечно, военный лагерь, разбитый вокруг города, способствовал тому, что мирные переговоры протекали на удивление гладко, Чингис прекрасно понимал это, но в конечном счете он согласно кивнул.

– Скажи им, что они наши гости, но только на сегодняшний день, – ответил он Тэмуге. – Пусть отдадут подарки Толую, когда закончится свадьба.

Брат передал его слова, и посланники Нура вздохнули с видимым облегчением. Затем они присоединились к монголам, присаживаясь на войлочные ковры и принимая чай и арак.

Чингис позабыл о новых гостях, едва увидел младшего сына. Тот покинул юрту своего тестя и улыбался всему миру. Толуй встречался за чаем с родичами невесты и был принят ими в качестве законного члена семьи. Он вел под руку Сорха-тани. Несмотря на выпиравшее спереди платье девушки, никто не обмолвился об этом ни словом, пока рядом стоял Чингис. Кокэчу немедленно принялся благословлять молодых, посвящая их союз Отцу-небу и Матери-земле. Шаман просил у них для новой семьи благополучия в доме и крепких детей.

Едва Кокэчу начал распевать заклинания, Чахэ вздрогнула и отвернулась. Бортэ как будто поняла ее и взяла за руку.

– Как только вижу его, сразу вспоминаю несчастную Тэмулун, – пробурчала Чахэ.

Услышав имя сестры, Чингис на миг утратил веселость и переменился в лице. Всю свою жизнь он ходил рядом со смертью, но гибель сестры стала для него тяжелым ударом. Их мать не покинула добровольного затворничества даже ради свадьбы внука. Уже за одно это убийство города мусульман горько пожалеют о том дне, когда унизили людей хана и вынудили его прийти в свои земли.

– Сегодня день новых начинаний, – печально сказал Чингис. – Так не будем говорить о смерти.

Танцуя и кружась, Кокэчу читал молитвы, его голос далеко разносился ветром, иссушающим пот. Невеста и ее семья стояли неподвижно, склонив головы. Лишь Толуй находился в движении, занятый выполнением своей первой мужской обязанности. Чингис невозмутимо следил за тем, как его сын принялся возводить юрту из ивовых решеток и толстого войлока. Работа была тяжела для того, кто едва стал мужчиной, но Толуй ловко справлялся, и жилище начинало приобретать форму.

– Я отомщу за Тэмулун и всех остальных, – внезапно сказал Чингис сдавленным голосом.

– Это не возродит ее к жизни, – посмотрев на мужа, покачала головой Чахэ.

Чингис лишь пожал плечами.

– Я сделаю это не ради нее. Страдания моих врагов станут праздником для наших духов. Перед смертью я вспомню их слезы, и это утешит мои кости.

Веселое настроение свадебного торжества испарилось. Чингис с нетерпением наблюдал за тем, как отец невесты прошел вперед, чтобы помочь Толую поднять центральный столб юрты, совсем еще новый и белый как снег. Когда все было готово, Толуй отворил крашеную дверь, чтобы ввести Сорхатани в ее новый дом. По обычаю молодых должны были запереть в юрте на ночь, однако все понимали, что особая миссия уже была выполнена. Невольно Чингис подумал, как его сын предъявил бы окровавленную простыню в доказательство лишенной девственности. Отец надеялся, что юноше хватит ума не волноваться об этом.

Отложив в сторону бурдюк арака, Чингис встал и стряхнул крошки с доспехов. Он мог бы проклясть Чахэ за то, что испортила день, но их праздник все равно был лишь короткой передышкой перед кровавой работой, что ждала их впереди. Разум начинал заполняться планами и стратегией, необходимой для их осуществления, и понемногу переключался на холодный ритм, с которым хан будет воевать города и вычищать пески от тех, кто посмеет сопротивляться ему.

Окружение Чингиса как будто почувствовало перемену. Он больше не был заботливым отцом. Перед ними снова стоял великий хан, и никто не дерзал смотреть в его холодные глаза.

Чингис огляделся вокруг, окинул взором тех, кто еще лежал на коврах, ел и пил, наслаждаясь теплом и праздничной атмосферой. И почему-то их праздность взбесила хана.

– Хачиун, собирай людей и отправляйся назад в лагерь, – распорядился он. – Пора растрясти зимний жир. Пусть займутся скачками и стрельбой.

Брат ответил быстрым поклоном и поспешил исполнить приказ, лающим голосом отдавая команды мужчинам и женщинам.

Чингис глубоко вдохнул и расправил плечи. После Отрара Бухара пала почти без единого выстрела из лука. Весь ее десятитысячный гарнизон дезертировал и до сих пор скрывался от лютого хана где-то в горах.

Чингис щелкнул языком, чтобы привлечь внимание Джучи.

– Джучи, бери своих людей и скачи в горы. Найди гарнизон и уничтожь.

Как только Джучи ушел, Чингис испытал некоторое облегчение. Субудай и Джебе загнали шаха на далекий запад. Даже если шаху удастся уйти от них и вернуться, его страна обратится в пыль и песок.

– Тэмуге? Твои лазутчики вернулись из Самарканда? Мне нужны все сведения об их укреплениях. Я пойду на город вместе с Чагатаем и Джучи, когда он вернется. Мы рассеем в пыль их драгоценные города.

Джелал ад-Дин стоял спиной к двери комнат, снятых в маленьком городке Худай. Закрытая дверь хотя бы немного защищала помещение от всепроникающего шума и вони. Принц возненавидел этот отвратительный, грязный городишко на границе бескрайних песков, где жили лишь ящерицы да скорпионы. А нищие? Сама мысль о них приводила в дрожь. Разумеется, принцу и раньше доводилось видеть нищих. На улицах Самарканда и Бухары они плодились, как крысы, но ему никогда еще не приходилось ходить среди них или терпеть прикосновения их больных рук, дергавших за полы платья. Принц не останавливался, чтобы положить монетку на их нечистые ладони, и до сих пор болезненно реагировал на их брань. В былые времена он приказал бы сжечь этот город за нанесенное оскорбление, но впервые за всю свою жизнь Джелал ад-Дин, лишившись и власти, и влияния, был одинок. Он едва успел насладиться ими, как все потерял.

Напуганный стуком в дверь прямо у самого уха, Джелал ад-Дин вздрогнул. Он окинул крошечную коморку отчаянным взглядом, но отец лежал в соседней комнате, а братья ушли на базар за едой для ужина. Резко вытерев пот с лица, Джелал ад-Дин широко распахнул дверь.

На пороге стоял владелец дома и подозрительно заглядывал внутрь, как будто Джелал ад-Дин умудрился-таки протащить в тесную коморку еще с полдюжины постояльцев. Джелал ад-Дин нырнул в дверной проем, загораживая гостю обзор.

– В чем дело? – спросил он.

Высокомерие молодого человека не понравилось домовладельцу, и он хмуро поморщил лоб.

– Полдень, господин. Я пришел за платой.

Джелал ад-Дин кивнул. Ему казалось, что хозяин не доверяет постояльцам, а потому заставляет вносить плату ежедневно, вместо того чтобы получить сразу всю сумму по истечении месяца. Похоже, городок не знал наплыва путешественников, особенно после прихода монголов. И все же принцу казалось обидным, что к нему относятся так, будто он способен сбежать среди ночи, не заплатив по счетам.

Поскольку в кошелке монет не оказалось, Джелал ад-Дину пришлось пройти в дальний угол каморки, где стоял шаткий деревянный стол. Там лежала небольшая горстка монет, пересчитанных прошлой ночью. Этих денег хватило бы в лучшем случае на неделю, но отец был еще слишком слаб, чтобы передвигаться самостоятельно. Джелал ад-Дин взял пять медных монет, но действовал недостаточно быстро, чтобы помешать домовладельцу войти внутрь комнаты.

– Вот, – сказал принц, вручая деньги.

Он хотел было отправить домовладельца вон, но тот как будто не спешил уходить, и Джелал ад-Дин понимал, что подобная манера поведения не очень-то подходит человеку, опустившемуся до такого убогого жилища, и постарался принять вежливый вид, однако хозяин дома остался на прежнем месте, перекладывая монеты из руки в руку.

– Ваш батюшка все еще нездоров? – внезапно осведомился домовладелец. Джелал ад-Дин сделал шаг вперед, чтобы помешать любопытному гостю заглянуть в соседнюю комнату. – Я знаю очень хорошего врача. Его услуги стоят недешево, но он учился в Бухаре, до того как вернулся сюда к своей семье. Если вы в состоянии заплатить…

Джелал ад-Дин снова взглянул на кучку монет. В его потаенном мешочке за пазухой хранился рубин размером с костяшку большого пальца. На него можно было бы приобрести весь этот дом, но превыше всего принц заботился о том, чтобы не привлекать ненужного внимания к своей семье. Ведь от этого зависела их безопасность.

В задней комнате послышалось тяжелое дыхание отца, и принц сдался, кивая.

– Я могу заплатить. Но прежде мне надо найти ювелира, такого, кто мог бы купить.

– Таких людей много, господин. Позвольте только узнать, драгоценности, которые вы намерены продать, чистые?

Джелал ад-Дин не сразу понял, о чем его спрашивают. Но когда догадался о смысле вопроса, покраснел в гневе.

– Я не вор! Я… получил их в наследство от матери. Мне нужен порядочный человек, который предложит хорошую цену.

Хозяин дома поклонился, смущенный тем, что нанес оскорбление.

– Мои извинения, господин. Я сам переживал когда-то трудные времена. Рекомендую вам обратиться к Аббуду. У него красная лавка в торговых рядах. Он торгует золотом и ценными вещами всякого рода. Если скажете, что вас прислал его шурин, то он предложит справедливую цену.

– Да, и насчет врача… – продолжал Джелал ад-Дин. – Скажите, чтобы приходил сегодня вечером.

– Я постараюсь, господин. Но таких сведущих людей, как он, в Худае раз-два и обчелся. Он очень занятой человек.

Не привыкший торговаться и давать взятки, Джелал ад-Дин молчал. Пауза затянулась, и домовладельцу пришлось нарочно бросить взгляд на горстку монет, прежде чем наступило прозрение. Принц соскреб со стола деньги и отдал их домовладельцу, постаравшись не морщиться, когда их руки соприкоснулись.

– Я скажу ему, что для меня это честь, господин, – лучезарно улыбаясь, ответил хозяин дома. – Он придет на закате.

– Хорошо. Теперь уходите, – сказал Джелал ад-Дин, теряя терпение.

Для него этот мир был чужим. Принц почти не знал, как выглядят деньги, пока не повзрослел, да и потом пользовался ими лишь для того, чтобы биться об заклад с придворными своего отца. Джелал ад-Дину казалось, что он запятнал себя торгом, словно связью с женщиной сомнительного поведения. Когда дверь снова закрылась, он вздохнул от отчаяния.

Глава 22

Аббуд, торговец драгоценностями, разглядывал стоящего перед ним человека почти так же внимательно, как рассматривал принесенный им камень. И рубин, и человек вызывали у ювелира подозрения, несмотря на рекомендацию шурина, который чувствовал выгоду не хуже самого Аббуда.

Человек, который называл себя сыном купца, не имел ни малейшего опыта в коммерции, что было совершенно очевидно. То, как он таращил глаза на торговцев, пока добирался да лавки Аббуда, было и в самом деле очень странно. Что же это за человек такой, если он никогда не бывал в торговых рядах? И потом, это высокомерие, от которого у Аббуда вставали волосы на затылке, и купец всем своим нутром чувствовал подвох и опасность. Аббуд имел сорокалетний опыт торговли в трех крупных городах и доверял своим чувствам. Взять хотя бы руки этого человека, выдававшего себя за купца: они были крепкими и сильными. Он скорее походил на воина, чем на купца, и шагал по базару так, будто считал, что все вокруг должны уступать ему дорогу. Однако люди едва ли спешили отойти в сторону. Аббуд с интересом наблюдал за тем, как молодой человек постоянно натыкался на них и чуть было не сбил с ног двух торговцев птицей. Если бы не сабля на бедре юноши, дело, вероятно, не ограничилось бы руганью и угрозами в его адрес.

Сабля тоже была отличной. Руки Аббуда так и чесались подержать клинок, и купец лишь удивлялся глупости человека, решившего прихватить с собой на рынок подобную вещь. Судя по серебряной инкрустации на ножнах, сабля стоила даже больше, чем рубин, который молодой человек выложил на всеобщее обозрение прямо на стойку прилавка. Аббуд прикрыл камень рукой и кивком пригласил молодого человека пройти внутрь лавки, пока глупец не погубил их обоих. Хотя для этого было бы достаточно и одной его сабли. Человеческая жизнь в Худае стоила дешево, и ради такого клинка юные сорвиголовы, вооруженные ножами, пошли бы на риск. Продав клинок подходящему человеку, они могли бы прокормить свои семьи в течение целого года. Поразмыслив о том, что, может быть, стоило предупредить клиента о возможной опасности, Аббуд вздохнул. Он не удивился бы, если бы до захода солнца уже кто-то предложил ему эту саблю. И возможно, еще со свежими следами крови на ней.

Не выдав свои мысли ни взглядом, ни словом, купец провел Джелал ад-Дина в самую глубь своей лавочки. Там, вдали от любопытных глаз, стоял небольшой стол. Купец молча указал Джелал ад-Дину на стул, а сам уселся за стол и поднес драгоценность к зажженной свече. Рассмотрев игру камня, ювелир взвесил его на маленьких весах с чашечками.

Купец не думал, что камень украли. Вор не стал бы показывать камень на улице. Вне всяких сомнений, молодой человек владел им законно, но Аббуда все же не покидала тревога. Он знал, что причина его успеха кроется в умении читать отчаяние в глазах тех, кто приходил в его лавку. Купцу сказали, что деньги молодому человеку нужны для оплаты услуг врача. Аббуд был, конечно, не прочь купить этот камень за полцены, но положил его на стол, словно горящую головешку. Слишком много тумана было вокруг рубина и его владельца. Внутренний голос советовал купцу послать загадочного гостя подальше. Возможно, Аббуд так и поступил бы, не будь этот рубин настолько великолепен.

– Я не смогу продать такой камень в Худае, – нехотя заключил купец. – Мне очень жаль.

Джелал ад-Дин недоуменно сощурил глаза. Означало ли это, что старик отказывает ему?

– Не понимаю, – ответил принц.

– Мое ремесло состоит в перепродаже изделий из золота. Худай – бедный город, – развел руками Аббуд. – Вряд ли здесь кто-нибудь способен предложить мне больше, чем я готов дать вам. Я мог бы отправить камень с караваном в Бухару, или Самарканд, или даже в Ашхабад, или в Мешхед на юге. – Купец катал камень пальцем, будто это была какая-то безделушка. – Возможно, в Кабуле найдется покупатель, но затраты на пересылку рубина в такую даль съедят всю мою прибыль. Так что мне очень жаль, но я не могу купить его.

Джелал ад-Дин не знал, что и делать. За всю свою жизнь он ни разу не торговался. Он не был глуп и вполне допускал, что старик водит его за нос, но не имел ни малейшего понятия, что предпринять. В секундном порыве гнева принц хотел было схватить камень и уйти. Лишь мысль о больном отце и визите врача на закате удержала его на месте. Аббуд внимательно наблюдал за ним, скрывая восторг от рвущихся наружу эмоций молодого человека. Купец не мог не подначить клиента и подвинул камень к противоположенному краю стола, как бы давая понять, что разговор окончен.

– Могу ли я угостить вас чаем? – предложил Аббуд. – Не люблю отправлять человека назад, не предложив хотя бы чего-нибудь выпить.

– Я должен продать рубин, – ответил Джелал ад-Дин. – Может, вы знаете кого-то еще, кто мог бы купить его сегодня и предложить хорошую цену?

– Я распоряжусь, чтобы подали чай, – произнес Аббуд, словно вопрос вовсе и не был задан.

Он уже не обращал внимания на голос предупреждения, который беспокоил его в самом начале. Должен продать? Вот бы Аллах выстроил перед его лавкой целую очередь таких дураков, как этот, то глядишь – и купец вскоре перебрался бы во дворец с блаженной прохладой и тенью.

Когда мальчик-слуга принес чай в серебряном чайничке, Аббуд заметил, что клиент взволнованно проверяет время по солнцу. Неопытность молодого человека пьянила купца.

– Вы оказались в нужде, мой дорогой, – сказал Аббуд. – Я бы не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я собираюсь нажиться на вашей нужде. Вы меня понимаете? Мое честное имя значит для меня очень много.

– Разумеется, понимаю, – ответил Джелал ад-Дин.

Чай был превосходный, и принц смущенно потягивал его маленькими глотками, не зная, что делать дальше. Старик наклонился вперед и осмелился похлопать принца по руке, словно давнего знакомого.

– Мой шурин сказал мне, что ваш отец болен. Могу ли я отказать достойному сыну? Никогда в жизни. Я заплачу за рубин, и у вас будет достаточно денег, по крайней мере, на услуги врача. Я оставлю рубин у себя. Со временем я, наверное, найду покупателя, вы согласны? В моем деле не всегда стоит стремиться к получению быстрой прибыли. И мне пора подумать о своей душе.

Аббуд звучно вздохнул. Он боялся, что перестарался, произнеся последнюю фразу, однако молодой человек просиял и закивал ему в ответ.

– Вы добрый человек, господин, – сказал принц с нескрываемым облегчением.

– Разве не все мы предстанем перед Великим судом? – напомнил Аббуд о благочестии. – В последнее время со всеми этими разговорами о войне моя лавка приносила мало доходов.

Купец сделал паузу, изучая съежившееся лицо молодого человека.

– У вас кого-то убили, друг мой? Аллах дает и забирает назад. Все, что мы можем, так это лишь смириться со своей участью.

– Нет, ничего такого, – ответил Джелал ад-Дин. – Я слышал о большой битве на востоке.

– О да. Мы живем в трудные времена.

Предчувствие опасности вернулось, и Аббуд снова подумал было отправить юношу подальше от своей лавки. Но алый рубин на столе словно магнитом вновь притянул взгляд купца.

– Только ради вас, мой друг. Я дам вам четыре золотые монеты. Это очень маленькая сумма за такой камень, даже не полцены, но она покроет ваши расходы на врача. Я не могу дать больше.

Он поудобнее уселся на стуле, готовясь к переговорам, но, к изумлению купца, Джелал ад-Дин поднялся из-за стола.

– Очень хорошо. Вы добрый человек, – согласился принц.

Аббуд поднялся следом за принцем и пожал протянутую руку, скрыв тем самым собственную растерянность. Неужели такое возможно? Камень стоил в сорок раз дороже того, что предложил он!

Изо всех сил стараясь не выдать своего восторга, Аббуд молча выложил четыре монеты. Серебряные ножны ярко блестели в полумраке, и купец едва оторвал от них взгляд. Он должен был кое-что глупцу.

– Друг мой, я дам вам кусок полотна обернуть ваш клинок. Мне горько в этом сознаваться, но на рынке полно воров. Должно быть, они уже заметили ваш приход. Если у вас есть друзья, позвольте, я за ними пошлю, чтобы они проводили вас до дома.

– Вы очень добры, господин. На такое я не смел и надеяться, – неуверенно кивнул Джелал ад-Дин.

– У меня самого есть сыновья. Я буду молиться за быстрое выздоровление вашего отца, – улыбнулся Аббуд.

Слуга Аббуда привел троих юношей, снявших комнаты у его шурина, только к закату. Все они были так же надменны и необычны, как и тот, что принес камень. Глядя на них, Аббуд подумал, что, наверное, стоило бы установить наблюдение за их жилищем. На случай, если у них остались другие драгоценности, которые надо продать. Купцу не хотелось, чтобы эти люди обратились к его конкурентам. Ведь те обдерут таких простаков до нитки. Всегда неплохо, если тебя предупреждают, что может случиться беда. А купцу что-то подсказывало, что беда случится с этими молодыми людьми совсем скоро.

Шагая с братьями сквозь толпу, Джелал ад-Дин шел в приподнятом настроении. Солнце склонилось к закату, и врач, вероятно, уже был в пути. Принц совершил сделку и возвращался с золотом в кошельке. Он чувствовал пьянящий успех и поначалу не замечал тревожного вида братьев. Они быстро шагали рядом, и серьезного выражения на их лицах было достаточно, чтобы насторожить парочку тощих юношей, которые слонялись без дела возле лавки Аббуда, бросая нахальные взгляды на лица прохожих. Лишь подойдя к дому, где братья снимали жилье, Джелал ад-Дин наконец обратил внимание на их напряженный вид.

– Что-то случилось? – тихо спросил он.

Братья переглянулись.

– Монголы, брат. Мы видели их на рынке. Они уже тут.

Прощупывая внутренности, врач вдавил свои длинные пальцы в живот шаха. Джелал ад-Дин с отвращением смотрел на то, как морщилась и проминалась кожа на теле отца. Она будто отделилась от плоти. Принц не мог припомнить ни одного случая, когда он видел бы отца таким беззащитным и уязвимым. Врач казался большим знатоком своего ремесла, но Джелал ад-Дин привык иметь дело только с придворными лекарями. Каждый из них заслужил себе отменную репутацию, прежде чем был допущен к шаху. Принц тихо вздохнул. Насколько он мог судить, этот человек был шарлатаном.

Врач массировал пациента, внимательно осматривал его тело и слушал измученную грудь. Отец находился в сознании, но белки глаз пожелтели, лицо было бледным. Джелал ад-Дин лишь безропотно наблюдал, как лекарь оттягивал нижнее веко отца, ахая да вздыхая себе под нос.

Наконец лекарь пробурчал несколько невнятных распоряжений, и его малолетний слуга принялся кипятить воду, кроша туда сушеные травы. Принц испытывал облегчение оттого, что отец предоставлен заботам другого человека, и впервые за многие месяцы не чувствовал себя совершенно беспомощным.

Закончив осмотр, врач поднялся.

– У него слабая печень, – объявил он. – Я могу дать кое-что для улучшения ее состояния, но вот с легкими все гораздо серьезнее.

Джелал ад-Дин не стал говорить, что любой мог поставить такой диагноз. Принц платил врачу золотом за его работу и цеплялся к каждому слову. Лекарь взял его за руку и подвел к жаровне, где бурлило снадобье из темных листьев.

– Пусть ваши друзья посадят старика и укроют ему голову тканью. Сильный аромат этих трав облегчит дыхание.

Джелал ад-Дин кивнул братьям, и те помогли отцу сесть. Задыхаясь, шах захрипел сильнее.

– Улучшение наступит быстро? – спросил Джелал ад-Дин.

Врач сощурил глаза.

– Вовсе не быстро, молодой человек. Ваш отец действительно очень болен. Он должен сидеть над паром, пока жидкость не остынет. Утром, днем и вечером. Давайте ему мясной бульон, чтобы восстановить силы, и следите за тем, чтобы он пил побольше воды. Через неделю я приду снова и посмотрю, как идут его дела.

Перспектива провести еще неделю в тесной конуре показалась Джелал ад-Дину ужасной. Уйдут ли монголы к тому времени дальше на запад? Наверняка. Как же правильно он поступил, решив укрыться в этом маленьком городке. Если монголы не сровняют Худай с землей, шах и его сыновья могли бы чувствовать себя здесь в безопасности.

Сидя на постели, шах склонился над вытянутыми ногами. Несколько скатанных в рулон одеял положили ему под спину для опоры, еще одно одеяло постелили на колени, чтобы не обжечь ноги. Слуга лекаря снял металлическими щипцами горячий горшок с жаровни и поставил перед стариком. Братья Джелал ад-Дина накрыли отца покрывалом, и хриплое дыхание слегка смягчилось. Шах кашлянул пару раз над едким паром, но после приспособился и, казалось, задышал легче.

Врач поднес ухо ближе к старику и кивнул со знанием дела.

– Я дам вам трав, которых хватит на несколько дней. Остальное купите на рынке. – Врач едва заметно улыбнулся. – Спросите борди или пол-полы. Там не знают латинских названий. А для печени – силимарин, молочный чертополох, вполне подойдет. Давайте ему снадобье с капелькой меда.

– Благодарю вас, – ответил Джелал ад-Дин, пытаясь не выдать своего облегчения, но врач как будто все понял.

– Не переживайте слишком за вашего отца. Он стар, но еще крепок. Месяц покоя – и он поправится. Я вижу, у вас нет своей жаровни?

Джелал ад-Дин покачал головой. Братья покупали готовую еду.

– Я пока одолжу свою, но вам придется купить себе другую.

Принц поклонился, а врач собрал инструменты и отсыпал горьких трав, запечатав их в пакетики из навощенной бумаги. Дело осталось за малым. Мальчик слуга протянул руку заплатой, и Джелал ад-Дин даже налился краской, негодуя оттого, что ему напоминают об этом. Он положил четыре золотые монеты на ладонь мальчика, заметив при этом, что, не в пример уличным пострелятам, тот содержал свои руки почти в идеальной чистоте.

Как только деньги сменили владельца, лекарь чуть заметно расслабил спину и плечи.

– Замечательно. Делайте, как я велел, и все будет в порядке. Иншаллах.

Врач вышел на улицу, позолоченную лучами заходящего солнца, оставив сыновей с их отцом.

– У нас больше нет золота, – внезапно сказал самый младший из братьев. – На что мы купим травы и жаровню?

Джелал ад-Дин сморщился от мысли, что придется возвращаться на рынок, но теперь у него там хотя бы был друг. Оставалось еще полдюжины рубинов меньшего размера, однако принц даже не сомневался, что с такими растратами их надолго не хватит. Благо, что он сам и его братья были пока в безопасности. Через месяц монголы обязательно уйдут, и, как только силы вернутся к отцу, можно будет наконец отправиться на восток. Лишь бы добраться до преданного шаху войска, и тогда принц обрушит адский пламень на голову монгольского хана. Далеко на юге оставалось еще достаточно защитников ислама, готовых выступить под его знаменем против неверных. Требовалось только подать им весть. Пока Джелал ад-Дин тихонько молился, его отец задыхался и кряхтел над горячим паром. Кожа на шее шаха раскраснелась от жара и покрылась потом. Ему нанесли множество оскорблений, но за них еще отомстят.

Вечером того же дня Аббуд свернул навес над своим заведением позже обычного. Еще двое человек заходили к нему на чашку чая, поэтому с закрытием лавки и походом в городскую мечеть для вечерней молитвы пришлось повременить. С последними лучами солнца звучные призывы муэдзинов к молитве прокатились эхом по улицам города. Расставаясь с последним из поздних гостей, купец вложил в его руки несколько монет в качестве платы за полученную от него информацию. Пора было готовиться к посещению мечети. Полоща руки в небольшом тазу для омовений, Аббуд погрузился в мысли. Обязательный ритуал позволил мозгу купца обдумать то, что стало ему известно. Монголы задавали вопросы. Хорошо, что он приставил мальчишку следить за домом, в котором остановился последний клиент. Купцу оставалось узнать, дорого ли будет стоить его информация.

Рыночная площадь быстро пустела. Некоторые торговцы грузили палатки на спины ослов и верблюдов, другие складывали товары в подземные погреба, крепко запирая их деревянные дверцы до рассвета. Как только последний холщовый навес красной лавки был свернут в рулон, Аббуд кивнул вооруженному сторожу, которого нанял для охраны своего заведения ночью. Тому хорошо платили, чтобы он не ходил на вечернюю молитву в мечеть. Когда сторож расстелил коврик поверх дверцы люка и начал символическое омовение рук, посыпая их пылью, купец ушел.

Внезапное оживление, наступившее на закате, казалось бродившим по городу монголам довольно странным. По мере того как торговцы убирали товар и сворачивали палатки, чужеземцы делались все заметнее. Собравшись в группы из нескольких человек, они стояли среди пустеющих улиц и глядели по сторонам, словно зачарованные дети. Шагая к мечети, Аббуд старался не смотреть чужестранцам в глаза. Его жена, должно быть, уже входила в священное здание с богатым убранством с противоположного входа, и увидеться с ней муж сможет только после молитвы. Жена вряд ли одобрила бы мысли купца. Женщины ничего не смыслят в делах мужчин. Аббуд знал это твердо. Они видят лишь опасность и риск, не понимая, что награда ждет только того, кто рискует. И словно в напоминание об этой награде, о бедро ювелира легонько бился рубин – доказательство благословения, ниспосланного Аллахом на его дом.

Краем глаза Аббуд внезапно заметил, что рядом с монгольскими воинами стоит высокий человек, судя по всему хорезмиец или араб. Стекавшаяся к мечети толпа как будто не замечала их, скрывая страх под презрением. Проходя мимо, Аббуд не удержался, чтобы не взглянуть украдкой на бедуина. Характерная вышивка на его одежде, как и медальон на груди, явно говорила о том, что человек этот родом из пустыни.

Однако внимательный незнакомец поймал краткий взгляд купца и быстро шагнул навстречу, преграждая путь. Аббуд был вынужден остановиться, иначе он потерял бы лицо, если бы обошел незнакомца.

– Что надо, сынок? – вспылил Аббуд.

Он еще не успел обдумать, как лучше всего распорядиться купленной сегодня информацией. Большой барыш не терпел спешных решений, и купец планировал обдумать все хорошенько во время молитвы в мечети. Бедуин поклонился, но купец смотрел на него с подозрением. Жителям пустыни никогда нельзя доверять.

– Простите меня, уважаемый. Я знаю, что вы торопитесь на молитву, и не потревожил бы вас, если бы дело не было таким важным.

Мимо проходили другие торговцы, и Аббуд чувствовал на себе их любопытные взгляды. Старик вскинул голову, прислушиваясь к призыву муэдзинов. До начала молитвы осталось совсем немного времени.

– Быстро, дружочек, быстро.

Молодой человек поклонился во второй раз.

– Мы разыскиваем пятерых человек. Четырех братьев и их отца. Вы не встречали каких-нибудь приезжих, прибывших в ваш город в последние несколько дней?

Обдумывая ответ, Аббуд проявил образцовую выдержку и хладнокровие.

– Любые сведения можно купить, сынок, если предложить хорошую цену.

На глазах у старика лицо молодого человека просветлело. Он отвернулся и произнес странные, похожие на лай слова стоявшим рядом и наблюдавшим за их разговором монголам. Кто у них главный, Аббуд догадался еще до того, как тот заговорил. Купец узнал его по почтительным взглядам других монголов. Видя этих людей, вряд ли можно было подумать, что они катились по миру огненным колесом, оставляя за собой выжженный след. Казалось, что они не были способны на это, хотя при каждом воине имелись и лук, и меч, и кинжал. Они были вооружены так, будто вот-вот ожидают начала войны прямо на рынке.

Выслушав бедуина, монгол пожал плечами. Затем молча отвязал мешочек, висевший у него на ремне. С выражением, близким к презрению, монгол швырнул мешок ювелиру, и Аббуд жадно схватил его. Одного взгляда на золото внутри мешка было достаточно, чтобы градины свежего пота проступили на лице старика. Чем же закончится для него этот день? Теперь надо нанимать у мечети вооруженную охрану, чтобы просто добраться до дома с такими деньгами. Несомненно, злые глаза уже приметили кошелек, а догадаться о его содержимом было несложно.

– Ждите меня тут. Я приду сразу после молитвы, – сказал он, собираясь продолжить путь.

Подобно укусу пустынной змеи, монгол схватил старика за руку и, удерживая его, зарычал на бедуина.

– Ты не понимаешь, – ответил Юсуф Субудаю. – Старик обязан пойти на молитву. Хоть он и стар, но будет драться, если мы попытаемся удержать его здесь. Отпусти его. Он не сбежит.

Юсуф нарочито кивнул в сторону вооруженного сторожа, который сидел на деревянной двери, ведущей в подземный склад, где Аббуд хранил свой товар. Жест бедуина спас положение, хотя сторож и пальцем не шевельнул, чтобы вступиться за своего хозяина. Купцу от этого стало очень досадно, и он дал себе слово, что вышвырнет остолопа вон. Скверно, когда тебя лапают на людной улице, но видеть бездействие сторожа, мирно коротавшего вечер, было уже чересчур. Такое оскорбление было почти нестерпимо. Почти. Золото в руках купца оскорбляло его в тысячу раз сильнее.

Резким рывком Аббуд освободил руку. Несчастное сердце обиженного старика работало на износ. Он даже хотел вернуть золото и гордо уйти. Однако Худай действительно был слишком мал, а в этом мешочке лежали доходы за пять лет труда или даже больше того. Купец смог бы наконец подумать о достойной старости и передать дела сыну. Воистину, Аллах был щедр.

– Мой друг не даст вам уйти вместе с золотом, отец, – сказал Юсуф, краснея. – Он не в состоянии понять оскорбление, которое нанес вам. Я буду ждать вас здесь, если у вас есть что сказать.

Аббуд нехотя вернул мешок, размышляя при этом, что неплохо было бы сначала пересчитать монеты. Но теперь было поздно, и купец подумал, что если к тому времени, когда он вернется, кошель станет легче, то непременно почувствует это.

– Не говори больше ни с кем, – твердо ответил Аббуд. – Я тот, кто вам нужен.

Бедуин поклонился в третий раз, и купец, проходя между возбужденными воинами, вцепившимися в рукояти своих мечей, заметил на его лице слабый проблеск улыбки.

Когда ювелир удалился, Юсуф оскалил зубы в ухмылке.

– Они здесь, – сказал он Субудаю. – Я оказался прав, разве нет? На сорок миль вокруг нет других городов. Они затаились в норе.

Субудай кивнул. Ему не нравилась зависимость от Юсуфа, но местный язык до сих пор казался ему хаотичным набором звуков, больше похожим на щебетание птиц, чем на человеческую речь.

– Нам не придется платить этому человеку, если найдем их сами, – ответил Субудай.

Улицы вокруг них совсем опустели, и гудевший весь день рынок как будто испарился. Протяжные и гулкие призывы муэдзинов стихли, уступив место неясному, приглушенному пению.

– Думаю, что вы, хорезмийцы, не стали бы убивать хороших коней, – сказал Субудай. – Они, должно быть, стоят в конюшне, где-нибудь поблизости. Пока все молятся, мы поищем. Сколько хороших лошадей может быть в этой грязной дыре? Найдем лошадей – и мы найдем шаха.

Глава 23

Джелал ад-Дин не спал. Он лежал в темноте, но сон все не шел. Мозг терзал принца яркими образами. Стараясь изо всех сил не поддаваться унынию, он почесал свежий укус блохи и, чтобы согреться, плотнее укутал плечи тонким одеялом. В темноте, по крайней мере, никто из братьев не смотрел на него, ожидая, что он найдет какой-нибудь выход из положения и скажет, что делать. Во тьме можно было хотя бы спрятаться от колючего взгляда отца. Каждый вечер принц ложился спать, как только мог себе это позволить. Он искал во сне утешения и жаждал, чтобы новый день поскорее ушел в небытие. Но сон обходил его стороной. Разум неустанно вершил работу, словно маленькое существо, живущее в голове независимо от него. Когда принц закрывал глаза, его начинали мучить воспоминания. Яркие картины празднеств в отцовских дворцах, освещенных тысячами свечей и ламп, мешали уснуть. Бывало, на этих пирах принц кутил до зари и никогда даже не задумывался о цене свечного сала и масла. Теперь же в их крошечной коморке стояла всего одна свечка, которую приходилось подмазывать вытопленным жиром так же часто, как приходилось покупать пропитание и уголь для жаровни. Ведение хозяйства стало для принца открытием столь же ужасным, как и грязные, тесные комнаты маленького домика в Худае.

В отчаянии Джелал ад-Дин открыл глаза. Лунный свет сочился сквозь щели в крыше. Воздух наполняла густая вонь помоев. В первый же вечер по прибытии в Худай принц выставил помойное ведро за дверь, но к утру оно исчезло и пришлось покупать новое. Джелал ад-Дин научил братьев давать немного денег мальчишке, чтобы тот выносил помои в общую яму за городом, но младшие братья, как водится, забывали. В Худае все стоило денег. Жизнь оказалась куда сложнее, чем принц ее представлял, и порой он вообще с трудом понимал, как эти ничтожные торговцы вообще могли позволить себе жить.

Раздался шум. Дверь задрожала от стука. Джелал ад-Дин испуганно подскочил на постели. Сердце ушло в пятки, и принц потянулся за саблей.

– Джелал ад-Дин? – встревоженно прозвучал голос одного из младших братьев.

– Будьте готовы, – прошептал принц в ответ, натягивая одежду впотьмах.

Штаны издавали запах застарелого пота, а ведро для воды было практически пусто. Воды не хватило бы даже на то, чтобы ополоснуть лицо. В дверь снова постучали, и, обнажая клинок, принц сделал глубокий вдох. Он не хотел умирать во мраке затхлой каморки, но милости от монголов принц не ждал.

Держа саблю наготове, Джелал ад-Дин распахнул дверь. Обнаженная грудь вздымалась от волнения. Луна светила достаточно ярко, чтобы разглядеть мальчика у порога. Принц выдохнул с облегчением.

– Зачем тревожишь наш сон? – потребовал он ответа.

– Мой хозяин Аббуд прислал меня, когда направлялся в мечеть для вечерней молитвы. Он велел передать, что монголам известно, где вы остановились. Вам надо покинуть Худай.

Передав предупреждение хозяина, мальчик развернулся, чтобы уйти. Но принц схватил его за руку, заставив взвизгнуть от страха. Жизнь мальчика в Худае была даже опаснее, чем жизнь самого принца, и малец боязливо скорчился.

– Они направляются сюда? – грубо рявкнул на него Джелал ад-Дин. – Сейчас?

– Да, господин, – ответил мальчишка, пытаясь вывернуть пальцы из руки принца. – Прошу вас, мне надо бежать.

Джелал ад-Дин отпустил мальчика, и тот растворился во тьме. На мгновение принц выглянул на улицу. В тусклом свете луны каждая тень казалась врагом. Прошептав короткую молитву в благодарность за доброту старого ювелира, Джелал ад-Дин повернулся и закрыл за спиной дверь, словно она могла удержать страхи снаружи.

Трое братьев уже были одеты и ждали его распоряжений, готовые идти за ним, как за вождем. Взглянув на них, Джелал ад-Дин скривил лицо.

– Вы двое зажгите свечу и одевайте отца. А ты, Тамар, беги в конюшню и выводи лошадей.

– У тебя есть несколько монет, брат? – спросил Тамар. – Владелец конюшни потребует платы.

Джелал ад-Дину казалось, что петля затягивается у него на шее. Он достал мешочек с рубинами и вручил брату маленький камень. Пять небольших рубинов – это все, что составляло теперь их богатство.

– Дашь ему вот это и скажешь, что мы преданные последователи пророка. Скажи ему, что тот, кто окажет помощь нашим врагам, обесчестит свое имя и никогда не увидит благости Аллаха.

Младший брат выскочил в темноту улицы, и Джелал ад-Дин принялся помогать братьям одевать отца. От вынужденных телодвижений шах стонал и громко кашлял. От тела старика веяло болезненным жаром, но что мог с этим поделать Джелал ад-Дин? Его отец произносил бессмысленные, невнятные слова, но никто не слушал его.

Наконец шах был одет, свеча зажжена. Пока младшие братья поддерживали старика, Джелал ад-Дин напоследок прошелся взглядом по тесной каморке, ставшей на время их домом. Как бы убога она ни была, она дала им пристанище. Возвращение к жизни гонимых скитальцев на всех нагоняло тоску. Но Джелал ад-Дин не мог игнорировать предупреждение. Ювелир оказал ему такую услугу, и принц не мог упустить шанс.

Взгляд Джелал ад-Дина упал на маленькую жаровню. Врач оставил ее, поверив им, и принц не мог пойти на воровство в первый раз в своей жизни. И хотя он забрал пакетики с горькими травами, жаровни не коснулся. Необходимость уносить ноги завладела мыслями принца. Он едва ли думал теперь о болезни отца. Несправедливый рок снова принуждал старика к бегству. Надежды Джелал ад-Дина увяли, уступив место отчаянной ярости. Если бы ему даровали хоть один только шанс отомстить монгольскому хану за страдания отца, то он не задумываясь использовал бы его даже ценой собственной жизни. И принц молил небеса дать ему этот шанс.

Выйдя вместе с отцом и братьями на улицу, Джелал ад-Дин плотнее закрыл за собой дверь. Он переживал, что воры украдут жаровню врача, хотя не возражал, если кто-то взял бы ведро. Пусть забирают, если надо. Вместе с помоями.

Был поздний вечер, но улицы еще не опустели. Множество людей возвращались с вечерней молитвы к своим семьям в предвкушении тепла и пищи. Только принца и его братьев ждала еще одна бессонная ночь. Конюшня, где они оставили лошадей, находилась вдали от их дома. Когда принц принимал такое решение, он рассчитывал, что это послужит защитой его семье. Опираясь на сыновей, шах с трудом передвигал ноги и, казалось, вообще не понимал, что происходит. Услышав невнятный вопрос, слетевший с обессилевших губ отца, Джелал ад-Дин тихонько шикнул на него, чтобы старик замолчал.

– Люди, которых вы разыскиваете, там, – показал Аббуд.

Субудай дал команду, и воины тут же метнулись вперед, вышибли ногами дверь и ворвались внутрь.

Аббуд ждал, обливаясь потом и прислушиваясь к странным звукам. Воины быстро вернулись назад с пустыми руками, и гневные взгляды монголов обратились на купца. Молодой бедуин взял его за руку, сдавив ее почти до боли.

– Старик, сейчас не время для шуток, ты это понимаешь? Я полночи лазал по конюшням, пока ждал тебя. А теперь ты привел меня к пустому дому. Мне будет трудно уговорить их не убивать тебя.

Аббуд испуганно вздрогнул, но не пытался вырваться.

– Они были здесь! Это дом моего шурина, и он говорил мне о них на рынке. Четверо молодых людей и старик, который был очень болен. Это все, что мне известно, клянусь.

В призрачном свете луны глаза бедуина скрывал полумрак, его лицо казалось холоднее, чем сама ночь. Он отпустил руку купца. Потом обменялся несколькими фразами с Субудаем, смысла которых старик не понял.

Командир монголов, которого Аббуд приметил при первой их встрече, долго смотрел на купца в хмуром молчании, а потом отдал новый приказ. Аббуд беспомощно наблюдал за тем, как монгольские воины врываются в соседние двери. Ночь наполнилась криками перепуганных людей. В доме поблизости завязалась борьба, и купец закричал от ужаса. Юноша пытался защитить свой дом, но монгол обнажил меч и сразил его ударом в самое сердце. Перешагнув мертвое тело, воин ворвался в дом.

– В этом нет необходимости! – кричал Аббуд. – Их тут нет!

Бедуин повернулся к нему. К удивлению купца, на лице молодого человека как будто показалась улыбка.

– Теперь я не смогу их остановить, старик. Они обыщут каждый дом на этой улице, а может быть, и весь город. Потом они сожгут Худай дотла.

С ювелира было уже предостаточно.

– Здесь неподалеку есть конюшня. Они могут быть только там.

– Веди меня туда, старик, – ответил ему бедуин. – Если ты прав, возможно, Худай останется цел.

Джелал ад-Дин вывел коня на поросший редким кустарником гребень холма. В воздухе слышался аромат лимонных листьев, но принцу было тяжело на сердце, когда, обернувшись назад, он в последний раз посмотрел на приютивший его семью город.

Справа от принца Полярная звезда сияла в чистом, прозрачном небе. Далеко на востоке тускло мерцали костры монгольского лагеря. На западе колыхалось Каспийское море – последний рубеж беглецов. Скакать еще сотню миль вдоль его берегов не представлялось возможным. Джелал ад-Дин знал, что монголы легко обнаружат их и переловят, как зайцев. Его сердце отчаянно рвалось на восток, жаждало вновь увидеть знакомые с детства города.

Стояла тихая ночь, и тяжелое дыхание отца больно ранило слух. Джелал ад-Дин с братьями привязали отца к седлу и вели его лошадь. Покинув город, они шли через кустарниковую пустошь, избегая восточной дороги.

Будь монголы уверены, что беглецы в Худае, то окружили бы город. Но вышло так, что, выбираясь из города, братья не встретили на пути ни единой души. Однако благополучное бегство из Худая – это только полдела. Путь на юг был закрыт, и море готовило им западню, заманивая в свои сети, как заманивало наивных рыбешек. Отец сильно закашлялся, задыхаясь мокротой, и на мгновение принц вошел в ступор. Он слишком устал, чтобы снова ехать верхом. Сил не хватало даже на то, чтобы подняться в седло.

Услышав беспомощный стон старшего брата, Тамар положил руку ему на плечо.

– Нам надо ехать, Джелал ад-Дин, – сказал он. – Пока мы живы, всегда есть надежда.

Потирая глаза, Джелал ад-Дин кивнул против собственной воли. Вставив ногу в стремя, он закинул другую через седло и взял поводья отцовской лошади. Направляя коня в ночную мглу, принц вдруг услышал изумленный возглас Тамара, обернулся назад и снова взглянул на Худай.

В ночи город мерцал красноватым заревом. Джелал ад-Дин поначалу не понял, что означает это странное свечение над суетливыми улицами. Вдали засияли новые вспышки, и принц покачал головой, осознав, что монголы жгут город.

– Теперь пресытятся только к рассвету, – сказал второй из его братьев.

Джелал ад-Дин как будто услышал в словах младшего брата нотки восторга, и принцу даже захотелось ударить его за глупость. Переживут ли Аббуд и его юный слуга этот пожар, Джелал ад-Дин не знал, и ему было горько оттого, что его семья навлекла несчастье на город. Казалось, что братья приносили горе и разрушение повсюду, где бы ни появились.

С этим уже ничего нельзя было поделать. Оставалось лишь ехать к берегу моря. Выбора не было. Принцу казалось, что смерть уже забила над ним крылами, но, несмотря на дурное предчувствие, он ударил ногами коня, пуская его вниз по склону.

Прошло четыре дня, прежде чем братья заметили далеко позади мчащихся за ними всадников. Беглецы не могли замести следы на песчаной земле, и Джелал ад-Дин понимал, что их будут преследовать, хотя все еще цеплялся за надежду на то, что монголы не заметят их. Выбиваясь из сил, он скакал ночью и днем, пока не почуял запах соленого моря и не услышал крики чаек. Время от времени свежий воздух придавал ему сил, и тогда принц оглядывался назад и видел там, вдалеке, черное полчище врагов, идущих за ними по следу.

Джелал ад-Дин бросил короткий взгляд на бледное лицо отца. У них не было времени остановиться, чтобы развести огонь и приготовить отвар из лекарственных трав. Шаху с каждым часом становилось все хуже. Принц неоднократно прижимался к губам отца, чтобы убедиться, что тот еще дышит. Джелал ад-Дин не мог оставить старика на растерзание гончих псов хана, но отец задерживал движение.

В какой-то момент принцу захотелось развернуться и закричать от страха и ненависти к тем, кто преследовал его. Но сил едва ли хватило бы даже на это. Джелал ад-Дин устало покачал головой. Он смотрел только вперед, переваливая вместе с братьями песчаную дюну. За ней уже серебрилась вдали голубая ширь моря. Сгущались сумерки, и братьям оставалось пережить еще одну ночь, прежде чем монголы найдут и убьют их. Не считая нескольких унылых лачуг да рыбачьих лодок, побережье имело пустынный вид. Спрятаться было негде, да и бежать было больше некуда.

От усталости Джелал ад-Дин едва выбрался из седла. Почувствовав легкость, конь зашатался. Непрерывная скачка изнурила его. Животное тяжело дышало, широко раздувая ребра, и принц похлопал его по шее за преданность. Джелал ад-Дин не помнил, когда в последний раз принимал пищу. Ноги заплетались от легкого кружения в голове.

– Значит, мы должны умереть здесь? – жалобно спросил один из его младших братьев.

Джелал ад-Дин только буркнул что-то в ответ. Принц покинул свой дом юным и сильным, но с каждой сменой времени года терял и силы, и друзей, и надежду. Теперь, стоя на берегу, он чувствовал себя стариком. Джелал ад-Дин поднял камень и швырнул его в синюю даль. Кони склонили морды к соленой воде, но принц даже не подумал отогнать их. Так ли уж было страшно, если кони нахлебаются соли, когда вот-вот нагрянут монголы и убьют наследников шаха?

– Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда они придут за нами! – вдруг закричал Тамар.

Он шел следующим по старшинству после Джелал ад-Дина. Брат расхаживал взад и вперед по песку, шныряя глазами в поисках выхода из положения. Со вздохом отчаяния Джелал ад-Дин рухнул на землю и воткнул пальцы в сырой песок.

– Я устал, Тамар, – ответил он. – Слишком устал, чтобы продолжать путь. Пусть все кончится здесь.

– А я не желаю! – отрезал Тамар. Его голос огрубел из-за нехватки воды, губы обветрились и растрескались в кровь. Но даже теперь глаза горели в предзакатном солнце. – В море, неподалеку отсюда, есть остров. Разве монголы умеют плавать? Давайте возьмем лодку, а остальные разрушим. Тогда мы будем в безопасности.

– Как звери, загнанные в клетку, – возразил Джелал ад-Дин. – Лучше останемся здесь и отдохнем, брат.

К изумлению принца, младший брат шагнул к нему и совершенно неожиданно отвесил крепкую пощечину.

– Ты хочешь увидеть, как отца порвут на куски прямо тут? Поднимайся и помоги посадить его в лодку. Или я прикончу тебя своими руками.

Джелал ад-Дин горько рассмеялся в ответ, но поднялся. Почти как во сне. Потом четверо братьев перенесли больного отца на берег. Шагая с трудом по влажному песку, принц наконец почувствовал, что жизнь возвращается в его тело, изгоняя оттуда отчаяние.

– Прости, брат. Ты прав, – сказал он.

Разгневанный Тамар лишь кивнул.

Увидев, что чужеземцы крушат лодки, из убогоньких хижин выскочили рыбаки. Они громко кричали и размахивали руками. Но грозный вид обнаженных клинков умерил их пыл.

Рыбаки сбились в кучку и наблюдали в злобном молчании за тем, как чужаки рубили мачты, пробивали днища и сталкивали остовы лодок в глубокие воды, чтобы пенистая пучина поглотила и унесла их дальше от берега.

С закатом братья оттолкнули от берега последнюю лодку и последовали за ней сквозь холодные волны, чтобы забраться внутрь, перемахнув через борт. Джелал ад-Дин поднял маленький парус и поймал морской бриз, который в тот же миг будто воскресил его дух к новой жизни. Братья оставили лошадей на берегу, и рыбаки недоуменно взяли их за поводья. Эти странные люди все еще слали проклятия вслед чужакам, хотя добрые кони стоили намного дороже их обветшалых лодок. Когда ветер усилился, Джелал ад-Дин сел на корме и опустил в воду руль, отвязав веревку, которая удерживала его в одном положении. В последних лучах догоравшего солнца посреди глади моря показалась белая полоса волн, бьющихся о берег маленького островка. Встав на курс, Джелал ад-Дин посмотрел на отца. Теперь, когда земля осталась далеко позади, немое спокойствие понемногу овладевало им. Ему оставалось недолго, и старик по праву заслужил спокойную смерть.

Глава 24

Название города Самарканд означало «город из камня», и, глядя на его мощные стены, Чингис понимал, за что город получил свое имя. Из всех городов, что видывал хан до сих пор, лишь Янь-цзин более или менее походил на крепость. За толстыми стенами Самарканда многочисленные минареты вздымались высоко в небо. Город располагался на заливных равнинах вдоль реки, несущей свои мутные воды меж двух огромных озер, поэтому почвы здесь были чрезвычайно богаты. С тех пор как Чингис вторгся во владения хорезмшахов, такие плодородные земли он видел впервые. Неудивительно, что этот город был подлинным бриллиантом в ожерелье шаха Ала ад-Дина Мухаммеда. Ни пыли, ни песков. Город стоял на перекрестке торговых путей, давая приют и защиту купцам, везущим свои товары за тысячи миль во все концы света. Их караваны медленно шли по равнинам, привозя в Самарканд китайский шелк, и двигались дальше на запад, груженные самаркандским зерном. Так было в мирные времена. Но теперь в торговле наступило затишье. Чингис нарушил связи, благодаря которым города сообщались друг с другом и богатели. Пали Отрар и Бухара. На северо-востоке Джелме, Хасар и Хачиун громили другие города, приводя их к покорности. Чингис был близок к тому, чтобы окончательно переломить хребет хорезмийской торговли. Без торговли и сообщений города оказались изолированными друг от друга и только терпели нужду и убытки, дожидаясь прихода войск своего шаха. И пока тот оставался в живых, одного развала торговли было еще очень мало.

Вдали поднимался в небо белый дымок последнего торгового каравана, пытавшегося достичь Самарканда до появления Чингиса в его окрестностях. Теперь никто не попадет в город до тех пор, пока монголы не покинут эти места. Чингис снова задумался над словами Тэмуге о необходимости постоянного управления завоеванными землями. Идея пришлась по нраву, но пока что оставалась неосуществимой мечтой. Однако Чингис уже был не молод, и, когда по утрам ломило спину, ему начинало казаться, что мир продолжает свой бег уже без него. Народ хана никогда не беспокоился о постоянстве. Вместе со смертью наступало и избавление от мирских забот. Быть может, потому, что хан видел другие империи, он мог представить себе еще одну, существующую дольше, чем его жизнь. Ему нравилось думать о тех, кто и после его смерти еще долго будет править от его имени. Эта мысль исподволь пробуждала в нем нечто такое, чему названия он пока и сам не знал.

В то время как Чингис размышлял, тумены Джучи и Чагатая возвращались от городских стен. Все утро они объезжали город на довольно близком расстоянии, чтобы нагнать страху на его жителей. Монголы установили напротив Самарканда белый шатер, объявив тем самым о начале осады, но ворота оставались закрытыми. Через некоторое время белый шатер заменят красным, затем поставят на его месте черный в знак того, что все население города будет истреблено.

С исчезновением шаха некому было возглавить организацию защиты Хорезма, и каждому городу приходилось сражаться с врагом в одиночку. Такое положение дел весьма устраивало Чингиса. Пока хорезмийские города были разобщены, он бил их по одному. Хватало сил двух-трех туменов, чтобы сломить сопротивление одного города и перейти к следующему, оставив за собой пепелище. Это была война на условиях хана, предпочитавшего осаждать города и разбивать их малочисленные гарнизоны. Переводчики заявили ему, что за стенами Самарканда проживало полмиллиона людей, а теперь, когда опустели все окрестные земли, население города, должно быть, возросло еще больше. Толмачи полагали, что их расчеты сильно впечатлят хана, но он видел Яньцзин, и цифры не смущали его.

Хан и его люди безнаказанно разъезжали по чужой земле, и тем, кто жил за каменной стеной, оставалось только ждать и дрожать от страха. Чингису даже сложно было представить, что он смог бы выбрать такую жизнь, предпочтя ее возможности ездить в седле и двигаться в любом направлении, куда бы ни пожелал. Но мир менялся вокруг него, и каждый день Чингис проводил в борьбе с новыми мыслями. Его войска прошли до холодных безлюдных пустошей на севере и достигли Корё на далеком востоке. Чингис считал покоренными эти страны. Но теперь они остались далеко от него. Они восстановят силу и забудут, что обещали монгольскому хану дань и повиновение.

Представив, как жители городов возводят новые стены и предают забвению прошлое, Чингис хмуро поджал губы. Мысль об этом не давала хану покоя. Когда он валил человека на землю, тот оставался лежать, но городу хватало сил, чтобы подняться.

Затем он вспомнил Отрар. Город превратили в безжизненные руины. От некогда крепких стен не оставили камня на камне, и Чингис сомневался, что город отстроится вновь даже спустя сотню лет. Быть может, чтобы умертвить город, нужно глубоко вонзить в него нож, а потом вертеть им во всех направлениях до последнего издыхания врага. Против такой перспективы хан как будто не возражал.

Чингис медленно объезжал Самарканд, когда думы хана прервали глухие звуки сигнального рога. Чингис потянул поводья и закрутил головой, пытаясь лучше расслышать сигнал. Джучи и Чагатай тоже услышали сигнал, хан это заметил. На полпути между ханом и городом они остановились и стали слушать.

Вдали показались дозорные. Всадники мчались во весь опор. Чингис был почти уверен, что сигнал подавали они. Неужели приближались враги? Такое было возможно.

В тот самый миг, когда его лошадь потянулась губами за пучком сухой травы, Чингис увидел, что ворота Самарканда открылись и наружу выкатилась колонна всадников. Хан только осклабил зубы, приветствуя самоуверенность своих врагов. В его распоряжении помимо десяти тысяч ветеранов собственного войска находился еще и тумен Джебе. С этими силами да с туменами Джучи и Чагатая они могли раздавить любую армию, какую только способен был изрыгнуть Самарканд.

Когда дозорные домчались до хана, их кони совершенно выбились из сил от бешеной скачки.

– Вооруженные люди на востоке, хан, – объявил первый из всадников, опередив двух других. – Войско хорезмийцев числом с три наших тумена.

Чингис тихо выругался. Один из городов все-таки поддержал Самарканд. Джучи и Чагатай встретят их. Хан принимал решения быстро, чтобы люди видели в его ответах только уверенность.

– Скачите к моим сыновьям, – велел Чингис дозорному, несмотря на то что юноша уже дышал, как загнанная собака на жарком солнце. – Пусть атакуют войско с востока. Я выступлю против самаркандского гарнизона.

Тумены сыновей быстро умчались, оставив Чингиса только с двадцатью тысячами воинов. Шеренги его всадников выстроились неглубоким полумесяцем, двумя флангами по обе стороны от хана, готовые взять врага в клещи.

Все больше и больше всадников и пеших воинов выступало из городских ворот, как будто в Самарканде размещались казармы половины шахского войска. Пуская скакуна медленной рысью и проверяя готовность оружия, Чингис надеялся, что отослал не слишком много воинов на завоевание других городов. Его опасения не были напрасны, но если бы он воевал каждый город по очереди, то на покорение всей страны ему понадобилось бы три жизни. Во владениях Цзинь городов было гораздо больше, чем тут, но хан и его военачальники за один год взяли их девяносто, пока дошли до Яньцзина. На личном счету Чингиса их было двадцать восемь.

Если бы рядом с ним был Субудай, или Джебе, или даже Джелме, или кто-то из братьев, тогда он не волновался бы. Равнина чернела ревущими хорезмийцами, и Чингис громко засмеялся над своей осторожностью, вызывая злую ухмылку у монгольских воинов. Нет, Субудай не был нужен ему. Он не боялся своих врагов, даже если бы у них имелась дюжина таких армий, как эта. Он был ханом моря травы, его враги – всего лишь жители города, изнеженные и ожиревшие, пусть даже и с острыми саблями. Чингис не боялся их.

Джелал ад-Дин сидел, скрестив ноги, на узкой полоске песчаного берега, устремив взгляд через бурлящее море к черному побережью, которое он покинул днем раньше. Там вдали виднелись огни пламенеющих рыбацких хижин в окружении подвижных теней. Монголы добрались до побережья, и спасения от них не было никому. Джелал ад-Дин подумал о том, что ему с братьями, возможно, стоило убить рыбаков и их домочадцев. Тогда монголы не узнали бы, куда он увез отца, и, может быть, прекратили бы преследовать их. Злясь на собственное бессилие, принц скривил лицо. Вне всяких сомнений, рыбаки стали бы защищать свою жизнь. У них имелись только ножи да палки, но рыбаков было раза в три больше, и тогда принцу и его братьям, возможно, пришел бы конец.

Остров лежал всего в миле от материка. Вместе с братьями Джелал ад-Дин затащил барку на берег под прикрытие редких деревьев, хотя это наверняка уже не имело смысла. Рыбаки непременно сказали монголам, куда уплыли беглецы. Джелал ад-Дин горько вздохнул. Он не помнил, чтобы когда-либо уставал так, как сейчас. Даже дни, проведенные в Худае, казались призрачным сновидением. Он привез отца на этот заброшенный остров, но привез его умирать и был почти уверен, что смерть придет за ним самим вскоре после кончины шаха. Джелал ад-Дин не знал более непримиримых врагов, чем монголы. Они преследовали его в дождь и снег, подбираясь все ближе и ближе. Ржание их коней принц давно начал слышать во сне. Внезапно сквозь шелест волн раздался шум. Не то пронзительные крики, не то пение голосов на другом берегу моря. Монголы знали, что охота близится к завершению. Проскакав больше тысячи миль, они подступили к заветной цели. Они знали, что добыча наконец затаилась в логове, словно лисица, которая укрылась в норе, дожидаясь в беспомощном ужасе, когда собака вытянет ее наружу.

И снова Джелал ад-Дин подумал, умеют ли плавать монголы. Даже если бы и умели, то вряд ли пошли бы в воду с мечами. Он слышал разговор братьев, но едва ли теперь имело смысл снова заставлять их вести себя тише. Монголам уже известно, где они прячутся. Сыновьям шаха теперь оставалось лишь выполнить последний долг перед отцом: быть рядом в момент его кончины и оказать уважение, которого он заслужил.

Джелал ад-Дин тяжело поднялся. Негибкое тело едва подчинялось ему: с трудом разгибались колени, не гнулась шея. Несмотря на крошечные размеры острова, на нем росли деревья и много пышных кустов. Братьям пришлось прорубаться сквозь густые заросли, чтобы забраться вглубь. Принц шел по проложенному пути, отмахиваясь от тонких веток, цеплявшихся за одежду.

На расчищенной от растительности поляне шах лежал на спине в окружении своих сыновей. Джелал ад-Дин радовался тому, что отец не спит и может видеть звезды, хотя каждый вздох давался ему с трудом и болезненным напряжением груди. В бледном свете луны его глаза повернулись к старшему сыну. Заметив отцовский взгляд, Джелал ад-Дин поклонился, приветствуя старика. Руки отца слегка шевельнулись, и принц подошел ближе, чтобы услышать некогда полного сил и энергии человека, который маленькому Джелал ад-Дину казался бессмертным. Убеждения далекого детства рушились одно за другим. Принц присел на колени, чтобы быть ближе к умиравшему отцу, но даже теперь, вдали от родного дома, он почему-то надеялся услышать в его голосе былую силу, будто болезнь и немощь могли отступить перед волей и необходимостью. Младшие братья подвинулись ближе, и на время о монголах все позабыли.

– Мне жаль, – произнес шах, задыхаясь. – Несебя. Вас, дети мои.

Он замолчал, чтобы жадно глотнуть свежего воздуха. Лицо налилось кровью, со лба ручьями струился пот.

– Вам нельзя говорить, – тихо запротестовал Джелал ад-Дин.

Губы отца слегка задрожали в кривой улыбке.

– Если не сейчас, то когда?

Его глаза ясно блестели, и Джелал ад-Дину стало больно от сухой старческой шутки.

– Я… горжусь тобой, Джелал ад-Дин, – сказал шах. – Ты молодец.

Внезапно у отца сперло дыхание, и принц немедленно перевернул его на бок и пальцами снял с его губ сгусток склизкой мокроты. Когда Джелал ад-Дин снова положил отца на спину, глаза принца намокли от слез. Шах сделал долгий выдох, затем заново наполнил воздухом легкие.

– Когда я умру… – прошептал шах.

Джелал ад-Дин хотел уже возразить, но не смог произнести ни слова.

– Когдая умру, ты отомстишь за меня, – договорил отец.

Джелал ад-Дин кивнул, хотя давно оставил надежду. Пальцы отца вцепились в его платье, и принц крепко сжал их своей рукой.

– Только ты, Джелал ад-Дин. Они пойдут за тобой, – продолжал шах.

Речь отнимала силы, приближая конец, и каждый вздох давался все труднее. Джелал ад-Дину хотелось, чтобы отец обрел покой, но не мог отвести взгляд.

– Отправляйся на юг и объяви священную войну про… тив хана. Призови правоверных к джихаду. Всех, Джелал ад-Дин, всех.

Шах попытался подняться, но ему не хватало сил. Джелал ад-Дин подал Тамару знак, и братья помогли отцу принять сидячее положение. Пока они усаживали его, шах совершенно лишился дыхания, обессилевшие губы обвисли. От удушья больное тело содрогнулось в руках сыновей, и Джелал ад-Дин беспомощно зарыдал, почувствовав на своей руке колючее прикосновение бороды отца. Шах судорожно откинул голову назад, но не смог набрать воздуха в грудь. Судороги прекратились. Старик дрогнул еще пару раз, потом застыл, не подавая признаков жизни. Его тело испустило зловонный дух, освобождаясь от внутренних газов; едкая жидкость из мочевого пузыря пролилась на песчаную землю.

Братья осторожно опустили шаха на спину. Джелал ад-Дин разжал безжизненные пальцы, нежно гладя отца по руке. Тамар закрыл ему веки, но затем братья надолго оцепенели, едва веря в то, что отец действительно покинул их навсегда. Грудь шаха не шевелилась, и его сыновья друг за другом медленно поднимались с колен и смотрели на неподвижное тело. Мир вокруг них молчал, а высоко в небе сияли холодные звезды. Джелал ад-Дин считал это несправедливым. Казалось, что уход великого человека должен быть отмечен чем-то неизмеримо большим, нежели монотонный плеск прибрежных волн.

– Все кончено, – произнес Тамар, едва владея собственным голосом.

Джелал ад-Дин кивнул. К собственному удивлению и стыду, он чувствовал облегчение, словно гора рухнула с плеч.

– Монгольские собаки в конце концов доберутся сюда, – сказал он, оглядываясь назад в направлении монгольского лагеря. Принц знал, что они там, хотя густая листва закрывала обзор. – Они найдут ста… Найдут нашего отца. Может, этого им будет достаточно.

– Мы не можем оставить его здесь на растерзание этим псам, – ответил Тамар. – У меня есть трутница, брат. Вокруг полно сухих деревьев, и какое теперь имеет значение, заметят нас или нет. Надо сжечь тело. Если нам суждено выжить, мы вернемся и поставим тут храм в его честь.

– Хорошая мысль, брат, – согласился Джелал ад-Дин. – Так и быть. Но как только огонь разгорится, мы покинем остров и отправимся за море. Монголы не моряки. – Принц вспоминал географические карты из отцовской библиотеки в Бухаре. Море, кажется, было невелико. – Пусть попробуют отыскать наши следы на воде.

– Я не знаю, какие земли лежат вокруг этого моря, брат, – ответил Тамар. – Куда мы поплывем?

– На юг, конечно, как и велел отец. Мы подымем ураган в Афганистане и Индии. Вернемся с войском и раздавим Чингиса. Я клянусь и призываю в свидетели моей клятвы душу отца.

Джучи и Чагатай встретили хорезмийское войско, когда оно начало спуск в долину между холмами к востоку от Самарканда. Дозорные ошиблись в расчетах, и врагов оказалось больше. Пока Джучи совещался со своим младшим братом, он прикинул, что не меньше сорока тысяч воинов вышли на защиту изумрудного города шаха. Однако число врагов не пугало его. И в землях Цзиньской державы, и в Хорезме Чингис доказал, что боевые качества войска важнее его численности. Говорили, что Субудай одержал победу над значительно превосходившими его силами противника, разбив наголову двенадцатитысячный городской гарнизон во время обычного разведывательного рейда. У Субудая было тогда всего восемьсот воинов. Да и другие военачальники доказывали не раз свое умение вести бой с численно превосходящим войском противника. Враги всегда превосходили монголов в числе.

Впадина между холмами стала подарком судьбы, и братья, лишь завидев хорезмийское войско, не тянули с атакой. Побывав во многих конных сражениях, они хорошо знали особое преимущество своего положения на вершине холма. Стрелы летели дальше, а лошадей, несущихся вниз на врагов, невозможно было остановить. Отложив на время вражду, Джучи с Чагатаем быстро посовещались. Джучи предложил, что обойдет врагов и нанесет удар по их левому флангу. Чагатай только одобрительно пробурчал, отвечая согласием на его план. В задачу Джучи входила лобовая атака противника у подножия холмов.

Тумен Джучи по его команде выстроился, насколько это позволяла местность, как можно более широкой линией. Вперед выдвинулись тяжеловооруженные воины, остальные расположились за ними. Шеренги хорезмийцев готовили копья и луки, правда, Джучи был немного разочарован тем, что враги не привели слонов. Хорезмийские военачальники, казалось, были одержимы идеей использовать слонов в военных целях. Монголы, со своей стороны, получали немалое удовольствие, доводя стрелами могучих животных до бешенства, а затем восторженно наблюдая, как они топчут свое же войско.

Джучи смотрел вниз на долину, оценивая крутой склон, по которому предстояло спуститься. Косогор был вдоль и поперек изрезан козьими тропами, но там росло достаточно низкой травы. По такой земле спуск не составил бы труда для коней. Джучи осмотрел правый и левый фланги своего войска, заняв позицию в самом центре его передовой линии. Лук Джучи зазвенит с первым выстрелом стрел, и полководец чувствовал, как вера в собственные силы наполняла сердца его воинов. Войско врагов начало неторопливое восхождение, приближаясь к ним, и монголы были готовы к встрече. Хорезмийцы сопровождали свое наступление гудением горнов и барабанным боем, но всадники на флангах заметно нервничали. Подъем уже уплотнил их ряды, и Джучи подумал, что вражеское войско, должно быть, вел какой-то дурак, поставленный над ним скорее за свою родословную, чем за талант. Ирония его собственного возвышения позабавила Джучи, когда он отдал приказ к наступлению. Немного нашлось бы на свете сыновей императоров или ханов, которые правили бы не по воле, но вопреки воле своих отцов.

Тумен двигался вперед медленной рысью. Джучи постоянно следил за рядами своего войска, отыскивая уязвимые места в строю. Его разведчики находились за много миль от него, как учил Субудай. Тогда можно было не бояться ни засады, ни внезапного появления резервов противника. И кто бы ни вел войска на освобождение Самарканда, но он явно недооценивал монголов и должен был поплатиться за свое легкомыслие. Джучи протрубил сигнал в висевший на шее рог, и тяжелые копья были извлечены из седельных чаш. Теперь железные пики поддерживали только крепкие руки и плечи, привыкшие управляться с мощью металла. Пуская скакуна быстрее, Джучи кивнул знаменосцу и проследил за тем, как команда расширить строй прошла по рядам. К этому моменту Джучи готовил своих людей долгими и мучительными тренировками. Ежедневно воины стреляли из лука или били копьями соломенные мишени, пока на ладонях не появлялись кровавые мозоли.

В войске противника раздался приказ, и вражеские лучники пустили стрелы. «Слишком рано», – подумал Джучи. Половина стрел упала на землю, не долетев до цели, тогда как остальные бесполезно забренчали о щиты и шлемы. Никто из монголов не пострадал, и Джучи пустил скакуна легким галопом. Теперь он уже не смог бы остановить своих воинов, даже если бы захотел. Он забыл о волнении и отбросил сомнения прочь. Выпустив поводья из рук, Джучи позволил коню контролировать бег, а сам поднялся в стременах и приставил древко стрелы к тетиве.

Все монгольское войско последовало примеру своего командира. Лучники готовили стрелы, копьеносцы опускали наконечники копий, выжидая момент, когда можно будет начать колоть и убивать.

Джучи пустил стрелу, и в тот же миг шесть сотен стрел полетело следом за ней. Когда лучники потянулись за новыми стрелами, копьеносцы ударили пятками по бокам лошадей и сомкнули ряды, подобно острому клину, выступавшему впереди всего войска. Они разили врагов на полном скаку, не останавливаясь ни перед чем. Все, что попадалось им на пути, сметалось, словно лавиной. За ними бешено скакали другие, и Джучи быстро потерял из виду падавших на землю людей. Он снова натягивал лук, а стихия боя влекла его в глубь вражеского войска.

Впереди копьеносцы бросили обломанные древки и обнажили мечи. Лучники позади них произвели новый залп по врагу, расширяя брешь в его рядах. Под натиском монгольских всадников хорезмийцы пятились назад, как от огня. Джучи не знал лучшего применения копьям и лукам, и разрушения, которые они принесли за считаные секунды, вселяли в него восторг. Задние шеренги тумена Джучи ширили строй и крушили фланги хорезмийского войска. Его тактика была почти полной противоположностью излюбленного обходного маневра Чингиса. Несколько мгновений – и голова вражеской колонны втянулась внутрь, передовые ряды хорезмийцев беспорядочно отступили, сбившись в плотную массу.

Дальнейшее продвижение вперед стало почти невозможно, и Джучи обнажил клинок. Он понял, что сейчас самое подходящее время для атаки с фланга, и поднял глаза на брата. Джучи едва успел бросить короткий взгляд на вершину холма над левым флангом противника. В следующий миг вражеское копье чуть не выбило его из седла, и Джучи пришлось защищаться, яростно отбивая острие ногой. Джучи вновь посмотрел на брата и не поверил своим глазам. Тумен Чагатая стоял на прежнем месте, не сдвинувшись ни на шаг.

Чагатая Джучи видел отчетливо. Его младший брат спокойно сидел на спине скакуна, опустив руки на луку седла. Братья не договаривались, что Чагатай вступит в бой по сигналу, но Джучи все равно затрубил в рог, требуя помощи. Его люди тоже время от времени поглядывали на соплеменников, дивясь их невозмутимому спокойствию. Кое-кто недоуменно подавал гневные знаки воинам Чагатая, призывая их вступить в сражение, пока не упущен момент.

Изрекая проклятия, Джучи отпустил бесполезный рог. Его переполняла злоба, так что два следующих удара дались без труда, будто вся его сила собралась в правой руке. С одного маху Джучи распорол доспехи на груди хорезмийца, из глубокой раны хлынула кровь, и воин пал под копыта. В душе Джучи хотел, чтобы на месте врага сейчас оказался Чагатай.

Джучи снова встал в стременах, обдумывая теперь, как уберечь свой тумен от разгрома. Пока передовые ряды противника оставались в тисках лучших воинов, шансы выйти из сражения были еще велики. Если бы их не предали, то, возможно, они продолжали бы биться с врагами, показывая безупречное мастерство, однако в монголах почувствовалось смятение, которое стоило им жизни. Враги не имели ни малейшего понятия, почему второй монгольский военачальник рассиживает в седле и бездействует, однако не преминули обратить ситуацию в свою пользу.

В отчаянии Джучи давал новые распоряжения, но тяжелая хорезмийская конница обходила его тумен с тыла, всадники поднимались выше по склону, затем на полном скаку обрушивались на монголов. Но даже тогда враги не смели соваться на левый фланг его войска, где стоял Чагатай, наблюдая за битвой в полном бездействии, точно ждал, когда Джучи разорвут на куски. Во время коротких передышек между ударами, Джучи замечал, что командиры младшего брата убеждают его начать атаку, но затем битва снова перехватывала его внимание.

Да и командиры Джучи то и дело поглядывали на него в надежде услышать приказ к отступлению, но в приступе злости он не замечал их взглядов. Больно ныла рука, на отцовском мече остались зазубрины от вражеских доспехов, но Джучи был одержим неистовой яростью и в каждой новой жертве видел Чагатая или даже самого Чингиса.

Воины тумена Джучи заметили, что старший сын хана больше не смотрит в сторону холмов. Он сражался с бешеным оскалом на лице, с легкостью и проворством наносил удары мечом, постоянно подгоняя коня вперед через трупы врагов. Бесстрашие командира подзадоривало монголов, и они следовали за ним с громкими воплями. Те, кто был ранен, не обращали внимания на раны или попросту не замечали их. И пока в жилах бурлила кровь, воины Джучи тоже продолжали сражаться. Они доверили ему свою жизнь, они загнали до смерти целую армию. Для них не было ничего невозможного.

Воины-китайцы дрались с неудержимым безумством, прорубаясь все дальше в глубь вражеского войска. Когда хорезмийцы прокалывали их копьями, они хватались за древко, стаскивали всадников с лошадей и, прежде чем умереть, яростно добивали врагов уже на земле. Они не увертывались ни от сабель противника, ни от стрел. Все сражались до последнего вздоха. Они больше не думали о смерти.

Под непрестанным напором объятых безумством людей, хватавшихся окровавленными руками за разящие их клинки, хорезмийцы дрогнули и повернули назад, передавая свой страх даже тем, кто еще не вступил в бой. Джучи заметил одного из своих китайских командиров. Держа в руке обломок копья, он перешагнул через умиравшего человека и крепко хватил обломком по лицу хорезмийского всадника, сидевшего на роскошном, дорогом жеребце. Хорезмиец упал, а китаец разразился ликующим криком на своем родном языке, бросая вызов тем, кто еще не понял, с кем имеет дело. Хвастливый тон китайца подзадорил монголов, и с усмешкой на лицах они продолжили схватку, невзирая на свинцовую усталость в руках и кровоточащие раны, медленно лишавшие последних сил.

Больше и больше врагов бежали под яростным натиском. Кровавые брызги на мгновение ослепили глаза Джучи, и он испугался, почувствовав себя уязвленным в этот момент. Но тут над долиной прокатился долгожданный гул горнов Чагатая. С оглушительным громом его тумен наконец выступил на врага.

Войско Чагатая вступило в битву, когда хорезмийцы совершенно пали духом, потеряв надежду на спасение. Пространство вокруг Джучи стремительно очистилось от врагов, бежавших в панике от монгольских стрел. Тяжело дыша, он еще раз увидел младшего брата, величественно мчавшегося к подножию холма. Но пару мгновений спустя Чагатай спустился в долину и растворился среди своих воинов, скрывшись из виду. Джучи сплюнул горячую пену. Всем своим телом он жаждал отвесить Чагатаю хорошую оплеуху. Его люди знали, что произошло, и Джучи будет невероятно трудно побороть свое нежелание удерживать их от драки с теми, кто сидел и смотрел, как они умирают. Джучи понимал, что виновником задержки был Чагатай. Вспоминая, как тот выжидал на вершине холма, Джучи осыпал брата проклятиями, и бранные слова казались ему сладостными, точно топленое сало.

Врагов вокруг Джучи уже не было. Предоставленный самому себе, он провел большим пальцем по кромке лезвия своего клинка, ощупывая оставшиеся на металле зарубки. Мертвые тела окружали его повсюду. Погибли многие из тех, кто скакал вместе с ним через холмы, чтобы обескровить отборную конницу шаха. Те же, кто уцелел, смотрели на него с еще не иссякшей злобой в глазах. А Чагатай тем временем добивал остатки хорезмийского войска, втаптывая вражеские знамена в окровавленную землю копытами своих коней.

Если бы Джучи поступил с Чагатаем так, как того заслуживал его брат, их тумены дрались бы не на жизнь, а на смерть. Это он понимал. Понимали это и командиры Чагатая. Теперь они не подпустят к нему Джучи и на двадцать шагов, если при нем будет оружие. И хотя они знали причину, их позор не помешал бы им обнажить клинки, и тогда смертельной схватки между туменами не миновать. Джучи едва сдерживал неудержимое желание помчаться туда, где еще звенело железо, и увидеть, как кромсают на куски его брата. Джучи не хотел искать справедливости у Чингиса. Легко было представить, как отец посмеется над его жалобами. Он скорее указал бы на недостатки в тактике, чем признал бы вину Чагатая. Джучи задыхался от возмущения, жадно глотая воздух, а гул сражения уносился все дальше, оставляя юношу в пустоте. И все-таки, несмотря на предательство, он победил. Он испытывал гордость за своих воинов вместе с ненавистью, и бессилие сдавило его.

Не спеша Джучи вытер кровь с лезвия меча, который в честном споре выиграл у Чагатая. В тот день, выйдя на поединок с тигром, Джучи видел смерть, как видел ее сегодня. Он не мог простить то, как с ним обошлись.

Стряхнув на землю кровавые капли, Джучи медленно начал движение туда, где остановил коня его брат. Обменявшись недовольными взглядами, его люди последовали за ним, готовые продолжить бой.

Глава 25

Самарканд очаровывал своими красотами. Низкорослый конь Чингиса вез своего хозяина по широкой улице между рядами домов, цокая неподкованными копытами по неровной брусчатке. Где-то впереди в небе висело облако дыма и слышался грохот сражений, но эта часть города опустела и казалась на удивление мирной.

Воины, ехавшие рядом с ханом, опасались за его жизнь и потому держали луки наизготове, чтобы в нужный момент покарать даже намек на угрозу для хана. Атаку самаркандского гарнизона отбили, вынудив его отойти внутрь города. Хорезмийцы отступали организованно, чему могли бы позавидовать даже личные тумены Чингиса. Он был удивлен, когда выяснилось, что противник подготовил вторую оборонительную линию внутри самого города. Впрочем, Самарканд был полон неожиданностей. Так же как и во время осады Яньцзина, Чингис планировал уморить голодом жителей Самарканда, но потом, когда появилась освободительная армия, казалось, что хан вообще рискует потерять город. Чингис настаивал на стремительности атаки и скорости, и это вновь принесло плоды. Враги в который раз недооценили силу его туменов.

Чингис подозревал, что если монголы останутся в землях шаха, то контакта с местными жителями не миновать, и наиболее талантливые хорезмийские военачальники в конце концов найдут способ отражать их атаки. Подумав об этом, хан улыбнулся. К тому времени, когда они что-нибудь придумают, весь Хорезм перейдет под его контроль.

Вдоль улиц росли деревья, пышные, но какие-то уж слишком ухоженные. Проезжая мимо, Чингис подметил выцветшие бледные диски, оставшиеся на стволах от спиленных веток, и темные пятна на пыльных корнях, где утром на них пролилась вода. Монгольский хан покачал головой, сомневаясь, что полив деревьев стоил труда. Горожане, очевидно, наслаждались их тенью в жаркие летние дни, и Чингис вынужден был признать, что ароматы, которые источали деревья, были все же довольно приятны на теплом ветру. И наверное, горожанам просто очень хотелось видеть со своих каменных террас их зеленые листья. Чингис встал в стременах, и его взору предстала открытая круглая площадь с ярусами деревянных лавок по кругу. Внутри своих стен Самарканд хранил множество странных вещей. Возможно, горожане собирались на площади, чтобы послушать речи ораторов или даже посмотреть на лошадиные бега. Но монголы вели сюда пленников, и площадь уже почернела от массы сгрудившихся людей. Связанные по рукам и ногам, пленники немели от страха.

Проезжая мимо каменного колодца у перекрестка дорог, Чингис спешился, чтобы осмотреть его. Заглянув через край колодца, хан увидел глубоко внизу чернеющий диск воды. Чингис машинально схватил кожаное ведро и бросил его в колодец. Услышав всплеск, хан вытянул ведро наружу и жадно испил воды, затем передал ведро одному из лучников и снова сел в седло. Самарканд имел выгодное положение. Город стоял в излучине реки и вблизи озер. На таких землях, как здесь, росло все, что угодно. Доказательством тому служил опустевший рынок у главных ворот, на прилавках которого осталось лежать множество разных плодов и овощей. Хан задался мыслью о том, на что же тратили свои дни обитатели города, если пищи и воды было у них в изобилии? Судя по тому, как отступало их войско, горожане явно не тратили времени на военную подготовку. Монгольские тумены с легкостью просочились в город, неотступно следуя за бежавшим врагом. Они не отпускали его ни на шаг, и закрыть ворота не удалось.

В огромном Самарканде легко можно было запутаться и сбиться с пути. Со всех сторон Чингиса окружали улицы и дома, большие и маленькие. Над всем этим лабиринтом дорог и домов возвышался шахский дворец, однако внимание хана привлекло другое строение. Над западными кварталами города тянулся ввысь стрельчатый минарет. Необычное здание вызывало живой интерес, и хан направил коня к нему. И чем ближе он подъезжал, тем выше казалось это любопытное сооружение.

Минарет стоял на огромной площади, окруженной приземистыми домишками с плотно закрытыми ставнями на маленьких окнах. Чингис едва ли обращал внимание на то, как его командиры вышибали ногами двери и вламывались в жилища, разыскивая врагов. Повсюду слышались стоны и шарканье упиравшихся в землю ног, но монголы знали свое дело, и шум длился недолго. Новых пленников вязали веревками и тащили на ипподром, и кое-кто из них глядел исподлобья на человека, одиноко стоявшего у подножия минарета.

Чингис провел рукой вдоль фундамента здания, ощущая приятное прикосновение узорчатых изразцов. Все они были точно подогнаны друг к другу, и хотелось взять нож, отковырять хотя бы одну из плиток и рассмотреть поближе. Узкая башня сверкала на солнце, и, чтобы увидеть вершину, пришлось запрокинуть голову. Едва Чингис это сделал, как шапка соскочила с его головы и упала к ногам. Надо же было построить такое, смущенно улыбаясь, подумал Чингис и наклонился, чтобы подобрать шапку с земли.

Водружая головной убор на прежнее место, хан тихонько хмыкнул. Монгол из его окружения услышал его и подскочил ближе.

– Что-то не так, повелитель? – спросил он в готовности исполнить любой приказ.

– Я просто подумал, что еще ни разу не кланялся никому с тех пор, как пришел в эти земли, – весело ответил Чингис. – Кроме этой башни.

Добродушие хана вызвало у монгола улыбку. Быть может, причиной тому была особенная открытость этого города. В сравнении с ним суетливым китайским городам сильно не хватало пространства, и Чингис даже на миг не мог бы представить, как правил бы любым из них. Здесь же, под жарким солнцем, это было возможно. Горожане имели бы в достатке свежей воды и пищи, чтобы прокормить свои семьи. Каждое утро перед рассветом крестьяне доставляли бы ее на городские рынки, получая плату медными и серебряными монетами. На мгновение Чингис отчетливо представил трудовые будни городских обитателей, купцов и ремесленников, учителей и писцов. Все это каким-то непостижимым образом существовало, хотя он до сих пор не понимал, откуда же берутся все эти монеты. Или где-то поблизости имелись рудники? И если так, то кто же отливал из металла монеты, снабжая ими самаркандскую торговлю? Шах? Все это пока казалось запутанным и сложным, но Чингис повернул лицо к солнцу, наслаждаясь душевным покоем. Хан выиграл утром сражение и послал сыновей против вражеской армии, шедшей на выручку Самарканду. День начинался хорошо.

На площади сильнее повеяло гарью, и Чингис выкинул из головы лишние мысли. Его люди шныряли повсюду, собирая пленников, но городское войско продолжало оказывать сопротивление, и хан снова уселся в седло, чтобы наблюдать за сражением. Вместе с отрядом лучников Чингис направился туда, где над потрясенным городом повисло облако густого дыма. Проезжая снова по улицам, Чингис крепко сжал зубы. К чему все эти колодцы и внутренние дворики жилищ, если ты не можешь их удержать? Всегда найдутся люди, алчущие отнять то, что ты создал. Правитель должен быть просто глупцом, чтобы позволить им проникнуть в его города и забрать, что захочется. Но ведь город можно было бы защитить. Чингис знал это наверняка. В свое время он сокрушил немало стен и потому хорошо представлял лучшие приемы против его катапульт и стенных крючьев. И Чингису теперь хотелось испытать догадку будущей зимой с кем-нибудь из своих военачальников, лучше всего с Субудаем. Любимый полководец хана охотно принял бы вызов. Если бы Субудай удержал город против туменов, так и быть, Чингис, возможно, оставил бы город за собой, передав в управление детям или родичам. В противном случае оставит город на разграбление своим Волкам.

Свернув на главную улицу, Чингис увидел там распластавшиеся тела, на многих из которых были доспехи, которые так любили надевать самаркандцы. Дверной проем одного из домов был забрызган спекшейся кровью, еще блестевшей на солнце. Перезвон тетивы теперь звучал громче, и, проехав еще пару улиц, хан оказался перед окруженным стеной шахским дворцом. Здесь дым был гуще, хотя огонь, казалось, охватил всего несколько соседних домов. Вероятно, кто-то опрокинул на пол светильник во время драки или перевернул жаровню, когда вломился в дом. Пламя вырывалось наружу, добавляя жара и без того знойному дню. Внезапно заметив появление хана, монголы заметались вокруг стены дворца, словно разъяренные муравьи.

Чингис остановил коня, чтобы понаблюдать, как его воины осаждают владения шаха Мухаммеда. За стеной поднимался холм, украшенный цветниками, а на его вершине высилась громада дворца. То ли по случайности, то ли по замыслу зодчего, стены вокруг дворцового комплекса выходили прямо на улицу. Их непрерывное кольцо разрывали только широкие ворота из толстых железных прутьев. Чингис окинул взглядом бегущую вдоль стены улицу. Дома прятались в густой тени, но выглядели чище, чем он ожидал. Вероятно, жители Самарканда имели под домами выгребные колодцы либо систему сточных канав, по которым нечистоты выводились за пределы города. Когда столько людей живет рядом на ограниченном пространстве, избежать трудностей нелегко, и Чингис начинал понемногу признавать изобретательность самаркандцев.

Из-за нехватки свободного места поставить катапульты возле дворца не представлялось возможным, даже если бы монголы умудрились протащить их сюда сквозь лабиринт узких улиц. Хотя стены едва поднимались на десять футов, самаркандское войско все же заняло выгодную позицию для обороны.

Делая шаг назад, лучшие монгольские лучники пускали стрелу в каждое лицо, что выглядывало через край стены. Возможно, с другой ее стороны имелась площадка. Скорее всего, решил Чингис. Вооруженные люди в доспехах ныряли под стену, прячась за ней от стрел, пролетавших над их головами. На таком расстоянии немногим удавалось спастись, хотя все они имели тяжелые щиты, сотрясали саблями и пытались стрелять из лука из-за прикрытия. Потом Чингис увидел Кокэчу. Шаман вдохновлял воинов на подвиг. На нем была только набедренная повязка, а темно-синие линии на теле создавали впечатление, будто кожа тоже двигалась во время танца.

В присутствии шамана и самого хана монголы, словно одержимые, старались изо всех сил. Они били заостренными кольями по верхнему краю стены, пытаясь обрушить ее вершину. Частично им это уже удалось, и в кирпичной кладке образовалась крупная трещина. Чингис хотел уже дать воинам приказ прекратить это занятие и подождать, пока подвезут катапульты. Если ближайшие дома сровнять с землей, то освободившегося пространства вполне хватило бы для установки платформы. И тогда дворцовую стену легко разрушили бы. Однако, увидев трещину, хан успокоился и передумал. Стене долго не простоять.

Кокэчу, конечно, заметил хана, поскольку тот косил на него глаза. Чингис вспоминал их первую встречу, когда Кокэчу уводил найманского хана за гребень холма, подальше от опасностей битвы. Чингис даровал ему жизнь сроком только на один год, но гораздо больше времени утекло с тех пор. За эти годы шаман возымел большое влияние, став одним из немногих преданных людей, правивших народом под рукой великого хана. Чингис одобрял неприкрытое честолюбие шамана. Оно помогало ему удерживать воинов в благоговейном страхе перед духами, да и кто бы еще мог сказать, что на хане действительно лежит благословение Отца-неба? Победы давались одна за другой, и Кокэчу хорошо справлялся с отведенной ему ролью.

Внезапно Чингис переменился в лице, на ум пришли иные воспоминания. Нечто смутное терзало его разум, в голове вертелись слова, но смысл их пока был неясен. Резким взмахом руки он подозвал гонца, готового в любую минуту исполнить его приказ.

– Отправляйся в лагерь, – велел Чингис юноше со свежим лицом. – Найдешь там мою жену Чахэ и спросишь, почему она вспоминает о моей сестре, когда смотрит на Кокэчу. Все понял?

Гонец низко поклонился и повторил приказ слово в слово. Он не знал, почему хан выглядит хмурым в такой славный день, когда монголы взяли новый город, но приказ хана надлежало исполнить, и воин умчался прочь. Он не задал лишних вопросов и даже не обернулся назад, когда обрушилась дворцовая стена и придавила двоих монголов, не успевших вовремя отойти в сторону. Под холодным взглядом Чингиса шаман подскочил и запрыгал, как полосатый паук, а воины вломились с диким ревом в пробитую брешь в стене.

Чагатай видел, что брат скачет к нему. Большинство воинов разбрелись по полю, где произошла битва, осматривая трупы в поисках добычи, а заодно добивая тех, кто еще подавал признаки жизни. Но небольшая группа воинов и командиров Чагатая осталась возле него, избавив от необходимости обращаться к ним за помощью. Они понимали, зачем едет Джучи, и потихоньку двигались ближе к Чагатаю. Многие из тех, кто был постарше, предусмотрительно вложили мечи в ножны. Несмотря на язвительные усмешки и грозный упрек Чагатая, взрослые мужчины предпочли не светить оружием перед полководцем, при котором всегда находился верный ему клинок. Однако самоуверенная молодежь держалась ближе к своему командиру. С надменной гримасой на лицах юные воины подняли оружие так, чтобы его хорошо было видно. Их совершенно не волновало, что Чагатай бросил брата в бою. Их преданность не предназначалась для внебрачного сына. Они хранили верность только законному наследнику, который однажды сам станет ханом.

Но Джучи ехал не один, и, видя его людей, занервничали даже молодцы Чагатая. Его личные телохранители не принимали участия в битве, но те, кто оберегал жизнь Джучи, с головы до ног пропитались вражеской кровью. От них за версту веяло потом и смертью, и, когда они подъехали ближе, глумливые ухмылки быстро исчезли с лиц юнцов Чагатая. Дело принимало крутой оборот. Джучи трясло от переполнявших его эмоций, и он уже убивал в тот день.

Джучи не остановился перед людьми Чагатая. Не сводя с брата глаз, он направил коня прямо на двоих воинов, оказавшихся у него на пути, едва не сбив их. Замешкайся он хоть на мгновение, и воины взяли бы себя в руки и задержали бы его. Но Джучи не остановился. Он промчался мимо еще двоих всадников, пока один из командиров не развернул своего скакуна поперек пути, встав между Джучи и Чагатаем.

Командир был одним из тех, кто убрал оружие, не желая кровопролития. Очутившись под мечом Джучи, он обливался потом, надеясь, что тот не ударит его. Джучи медленно перевел взгляд со смеющейся физиономии брата на человека, преградившего уму путь.

– Уйди с дороги, – сказал ему Джучи.

Командир побледнел, но покачал головой. Джучи слышал смех Чагатая, и его кулак крепче сжался на рукояти с головой волка.

– У тебя трудности, брат? – выкрикнул Чагатай, злобно сверкая глазами. – После такой грандиозной победы? Тут, кажется, слишком много нервных рук. По-моему, тебе лучше вернуться к своим воинам, пока не случилась неприятность.

Джучи вздохнул, маскируя клокотавшее в нем пламя. Он не хотел погибать в этом месте, но за всю свою жизнь он снес слишком много насмешек. Он очень долго сдерживал гнев и теперь готов был забрать на тот свет своего насмешливого братца вместе с собой.

Джучи ударил пятками, и конь рванулся вперед. Толкнув командира локтем, Джучи вышиб его из седла и поскакал дальше. Сзади тотчас послышался рев ввязавшихся в схватку людей Джучи.

Перед тем как двое других всадников заслонили ему дорогу, Джучи не без удовольствия заглянул в испуганное лицо брата. Окружавшие его воины, изумленные неожиданной стычкой, все же бросились навстречу Джучи. Он не сомневался, что так и случится, но его люди были уже достаточно близко, чтобы пробиться к нему, и в их телах бурно кипела кровь. Они убивали без сожалений и переживали его обиду, как свою собственную.

Юные сорвиголовы Чагатая ответили без промедлений. В считаные мгновения завязалась драка, и воины обоих туменов били и колотили друг друга. Почувствовав, что коня выбивают из-под него, Джучи немедленно соскочил на землю, но из-за острой боли в ноге едва не упал. Правая нога была залита бурой кровью от полученной ранее раны. Уворачиваясь от удара, он сделал еще шаг вперед, пытаясь устоять на ногах.

Видя, что раненый брат все еще стоит на земле, Чагатай с яростным криком пустил скакуна сквозь ряды своих воинов. Животное растолкало их в стороны, и внезапно Чагатай оказался перед Джучи. Чагатай взмахнул мечом, описав им широкую дугу над землей, и Джучи чуть было не оказался под копытами коня, когда нырнул вниз, пытаясь уйти от клинка. Больная нога вновь подвела. Наплевав на приемы ведения боя, Чагатай лихорадочно рубил мечом. На ханского сына напали на глазах его же людей, и лучшую возможность раз и навсегда избавиться от помехи, какой был его старший брат, трудно было придумать.

Внезапно раздался громкий треск, конь заржал, захрапел. Воин, стоявший рядом с Джучи, разрубил скакуну ногу. Животное стремительно грохнулось наземь, и Чагатай не успел вытащить ноги из стремян. От нестерпимой боли в раздавленной голени Чагатай орал во всю мочь. Он почувствовал, что меч выбили из руки, и, когда поднял глаза, Джучи уже стоял рядом, безумный восторг сверкал на его лице.

Увидев Чагатая лежащим на земле, его воины завыли, как звери. Забыв об осторожности, они бросились на людей Джучи со звериной злобой.

Джучи чувствовал, как бежавшая по ноге кровь забирает и его силы. Глядя Чагатаю в глаза, он тяжело занес меч, затем молча опустил его. Джучи даже не понял, что стрела ударила ему в грудь. Голова закружилась. Потом сильный удар в лицо. Быстро теряя сознание, Джучи уже не мог сказать, убил ли он брата, который так отчаянно пытался убить его самого.

Прогремели новые команды Чагатая, хотя борьба разгоралась только сильнее, по мере того как все новые воины из тумена Джучи вступали в нее. Бой продолжался. Воины гибли сотнями за то, чтобы отомстить за своего поруганного военачальника или спасти его. Они и сами точно не знали. Горстка его людей, пробившись сквозь битву, вынесла на руках вялое тело Джучи со стрелой в груди. Когда они наконец вырвались на свободу, старшие командиры обоих туменов затрубили враждующим сторонам сигнал разойтись.

Огрызаясь и стеная от ран, воины разошлись в стороны, и между туменами наконец показалась полоска чистой земли. Командиры минганов отвешивали подзатыльники и раздавали пинки своим подчиненным, не раз пуская в ход и рукояти клинков, усмиряя самых неугомонных. Череда угроз и приказов привела их к порядку, и теперь командиры джагунов и арбанов распекали своих воинов, не жалея глоток.

Тяжело отдуваясь после драки, воины туменов в ужасе смотрели на убитых и едва верили, что все это могло произойти на самом деле. В воздухе тихим шепотом раздавалось имя Чингиса, и каждый участник этого сражения боялся даже представить, что будет потом, когда хан обо всем узнает. Пока люди Джучи осматривали его тело, никто не посмел шелохнуться, но вскоре над холмами разлетелось эхо ликующих возгласов. Стрела пробила только доспехи. Джучи был жив. Услышав об этом, Чагатай злобно плюнул на землю, негодуя на удачу, что неотступно следовала за незаконнорожденным выродком. На поврежденную голень Чагатая наложили шину из обломка копья, и юноша прикусил губу, когда опухшую ногу крепили к куску дерева, перевязывая в трех местах между коленом и лодыжкой. Его люди помогли ему сесть в седло. Радостные крики возвестили о том, что он выжил, но вскоре стихли, отозвавшись страхом в дальних холмах. Битва была выиграна, и теперь обоим туменам предстояло вместе вернуться в лагерь. Но зерна неумолимой вражды были брошены в землю, обещая принести кровавые всходы.

Поздним вечером лошадка Чахэ медленно везла ее по темным улицам в окружении черных всадников. Городской воздух был теплее, чем в лагере, как будто уличные камни накапливали тепло, чтобы потом медленно выдыхать его в темноту. По дороге во дворец на холме, где Чингис дожидался жену, легко было предаваться фантазиям. В городе полно было разных птиц, щебетавших на каждом карнизе, на каждой крыше. Чахэ подумалось: не мешают ли им передвижения солдат? Или эти пичуги всегда прилетали сюда, чтобы погреться на теплых крышах? Она понимала, что в этом нет ничего необычного, но, слыша порхание крыльев над головой, почему-то чувствовала себя неуютно.

Справа, скрытая темнотой, рыдала какая-то женщина. В тусклом мерцании факелов Чахэ видела, как неженатые воины приходили на ипподром и забирали девушек из рук отцов и мужей, оставляя часть женщин до утра на выбор Чингиса. Подумав об этом, Чахэ содрогнулась. Она болела за тех, кто ждал в темноте прикосновения грубых рук. Она прожила среди монголов уже немало лет и полюбила многие достойные качества этого степного народа. Но монголы по-прежнему забирали женщин у побежденных и не видели в этом ничего предосудительного. Подъезжая к разлому в стене, ведущему в благоухающие цветники, Чахэ горько вздохнула. Охота за женщинами была их проклятием. Их домогались и умыкали ночью из отчего дома повсюду – ив царстве ее отца, и в землях китайцев, и в стране мусульман. Ее муж находил эту практику вполне обычным занятием, заявляя, что рейды за женщинами помогают его мужчинам сохранять бодрость духа. Чахэ даже вздрогнула, словно внезапный холод коснулся ее обнаженных рук.

Сквозь цветочные ароматы дворцовых садов слышался запах смерти. У стены до сих пор лежали огромные кучи трупов, и на жаре тела уже начали разлагаться. Тяжелый, удушливый воздух вокруг дворца разъедал ноздри, и Чахэ дышала с трудом, стараясь не замечать открытых глаз мертвецов. Она знала, что трупный запах опасен. Утром следовало проследить за тем, чтобы Тэмуге убрал и сжег трупы, пока зараза не подкосила ряды ханского войска.

Подъехав к лестнице, ведущей к чернеющему на вершине холма дворцу, Чахэ и ее вооруженные стражи остались сидеть в седле, и кони начали неспешное восхождение по широким ступеням, предназначенным для людей. Поднимаясь к вершине, Чахэ ломала голову над смыслом вопроса, который задал ей муж. Она не понимала, зачем Чингису понадобилось спрашивать ее об этом, и в результате никак не могла отделаться от неприятного сосущего чувства под ложечкой. Она очень надеялась, что во время ее разговора с мужем рядом не будет Кокэчу. Иначе пришлось бы просить Чингиса о встрече с глазу на глаз. При мысли о свирепых глазах шамана, буравящих ее, Чахэ сделалось только хуже. Она еще раз вздохнула, размышляя о том, была ли снова беременна или ей это только казалось оттого, что долгое время видела так много страданий, горя и ненависти.

Ее друг Яо Шу мало что понимал в медицине, однако знал, как восстановить душевное равновесие. Чахэ решила повидаться с китайцем сразу по возвращении в лагерь. Монголы не искали внутреннего покоя, но ей казалось, что длительная концентрация на жестокости и насилии приводит к губительным последствиям. Когда-нибудь нужно думать и о душевном покое, хотя монголы, конечно, не знали ничего об учении Будды.

Ступени привели во внутренний двор шахского замка, и Чахэ спешилась. Всадники перепоручили принцессу воинам, которые дожидались ее прибытия у входа во дворец, и Чахэ последовала за ними по темным коридорам, недоумевая оттого, что никто не побеспокоился зажечь висевшие там светильники. В самом деле, люди ее мужа были странным народом.

Снаружи светила луна, проливая тусклый свет в высокие стрельчатые окна дворца, и Чахэ иногда казалось, будто она привидение, шагающее за мертвецами. В застывшем воздухе по-прежнему веяло трупами, и, чувствуя едкий запах, она старалась сохранять спокойствие.

Чингис восседал на троне в громадном зале под высоким сводчатым потолком. Хотя на ногах Чахэ были туфли из мягкой кожи, гулкое эхо подхватывало шорох ее шагов и разносило по залу. Стражники остались в дверях, а принцесса направилась к мужу, озираясь по сторонам в поисках его шамана.

В тронном зале шахского замка Чингис был один. Сидя на троне, он смотрел вдаль сквозь огромную арку, за которой открывался вид на весь город. При свете луны Самарканд походил на волшебную карту, расстелившуюся до горизонта.

Проследив направление взгляда Чингиса, Чахэ постояла некоторое время в молчании, наслаждаясь дивной картиной. Отец принцессы правил своей страной из такого же дворца, и вид за окном неожиданно навеял яркие воспоминания детства. Она не сомневалась, что ее муж скоро снова двинется в путь и опять ей придется вернуться к кочевой жизни в юрте. Но тут, хотя бы на короткое время, Чахэ вспомнила умиротворенность и красоту просторного дворца, забыв о горах трупов снаружи.

– Дорогой, я пришла, – промолвила наконец Чахэ.

Чингис повернулся к ней, выйдя из мечтательного раздумья.

– Ты видела? – спросил он, показывая рукой на вид из окна. – Город очень красивый.

– Он немного напоминает мне мою родину и столицу отца, – улыбнулась Чахэ.

Чингис закивал в ответ, но Чахэ поняла, что он чем-то взволнован и едва ли думал о ее словах.

– Ты послал человека, чтобы задать мне вопрос, – напомнила она.

Чингис вздохнул, отложив в сторону думы о будущем. День так хорошо начался, но завершился дракой Джучи с Чагатаем на глазах у их воинов. В войске хана образовалась брешь, залатать которую будет трудно даже ему. Чингис повернул усталые глаза ко второй жене.

– Да, посылал. Мы тут одни, – ответил он. Чахэ взглянула на стражников, стоявших в разных концах зала, но Чингис продолжал говорить, не обращая на них внимания: – Скажи, почему, когда ты глядишь на Кокэчу, то вспоминаешь мою сестру? Что ты хотела этим сказать?

Чахэ подошла ближе и прижала холодные ладони ко лбу мужа. Заключая жену в объятия, Чингис издал тихий стон, позволив холодному прикосновению рук успокоить его душевную муку.

– Он обнаружил ее, когда закончилась битва. Теперь, когда я вижу Кокэчу, то сразу вспоминаю, как он выходил из ее юрты. У него было такое лицо… Все скорчено от горя, и это выражение постоянно преследует меня.

Слушая жену, Чингис замер как изваяние, потом она почувствовала, что муж отстраняется от нее. Он взял ее за руки и осторожно снял их со лба, стараясь не причинить боль своей железной хваткой.

– Он не находил ее, Чахэ. Известие о ее смерти привез мой человек. Он нашел сестру, когда осматривал юрты после бегства шаха.

Пока Чингис обдумывал слова жены, его глаза, отражая лунный свет, казались холодными, как и само ночное светило.

– Ты видела его? – прошептал Чингис.

Чахэ только кивнула в ответ. Ужас застрял комком в горле. Лишь проглотив его, смогла Чахэ выговорить слова.

– Да, когда закончился бой. Я бежала мимо ее юрты и видела, как он вышел оттуда. Когда я узнала, что она убита, то подумала, что тебе об этом сказал шаман.

– Нет, – отрезал Чингис. – Он ничего не сказал мне ни тогда, ни потом.

Хан отпустил руки жены, и Чахэ слегка покачнулась, потрясенная своей догадкой.

– Никому не говори, Чахэ, – велел муж. – Я разберусь с шаманом по-своему. – Тихонько бранясь, он внезапно закинул голову, не скрывая своего горя. – Сегодня был гадкий день.

И снова Чахэ прильнула к мужу, касаясь его лица, чтобы заглушить боль.

– Я знаю, муж, знаю. Но теперь он закончился, и ты можешь поспать.

– Не сегодня. Я не усну после того, что узнал, – шепотом ответил Чингис.

Глава 26

Чингис собрал сыновей в тронном зале самаркандского дворца только на третий день после их ссоры. По его приказу вернулись также Хачиун, Хасар и Джелме, оставив за собой лежащие в руинах города.

День выдался жарким, и воздух замкнутого пространства насквозь пропитался запахом горящих огней, едкого пота и сала. Тэмуге тоже велено было присутствовать, как и почти семи сотням высших военачальников, которые теперь стояли вместе с ним в шумном зале, дожидаясь появления Чингиса. Среди приглашенных был и монах Яо Шу. Пожалуй, из всех собравшихся в тронном зале он был единственным человеком, у кого не было ни одного подчиненного. У подножия трона, вытаращив пустые глаза на каменный пол, уселся у всех на виду шаман Кокэчу.

Чингис явился с закатом, когда зажгли светильники на стенах. Хан прибыл без фанфар и без свиты. Войдя в зал, он окинул взглядом собравшуюся толпу, сразу приметив лица своих братьев и детей, от старших Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя до младшенькой дочери, которую подарила ему Чахэ. Самые младшие стояли рядом с их матерью и Бортэ, испуганно разглядывая высокий свод потолка. Они раньше не видели городов и казались взволнованными, боясь, что потолок может свалиться им на голову. Один из малышей Чахэ разревелся, но Бортэ взяла мальчика на руки и начала тихонько напевать ему. Жены старших военачальников тоже пришли на встречу. Не было лишь матери хана Оэлун, которая по-прежнему носила траур по умершей дочери и не появлялась на людях. С тех пор как Оэлун потеряла дочь, она удалилась от дел, и ее жизненной мудрости сильно недоставало Чахэ и Бортэ.

В тот день хан не надел доспехов. Напротив, он облачился в обычное платье своих пастухов. Дээл поверх рубахи и узких штанов и мягкие кожаные сапоги. Лицо и грудь хана блестели чистотой и свежим бараньим жиром. Волосы зачесаны назад и убраны под квадратную шапку с тонкой, едва заметной вышивкой. Поскольку в зале было довольно светло, те, кто стоял ближе к хану, смогли заметить седину на его висках. С годами Чингис становился старше, но по-прежнему выглядел полным энергии и сил, и одного его появления было достаточно, чтобы оживленная толпа присмирела. На встречу не явились лишь Субудай и Джебе вместе с их командирами тысяч и сотен. Чингис мог бы дождаться их возвращения, но о том, как идет охота на шаха, не было известий, а дела, одно важнее другого, не требовали отлагательств.

Развернувшись к трону спиной, хан заглянул в глаза Джучи и Чагатая, стоявших впереди молчаливой толпы. На обоих еще не зажили следы их недавней драки. Чагатай опирался на трость, чтобы ослабить давление на перевязанную ногу, и заметно обливался потом. Лицо Джучи было в жутких синяках. Он тоже прихрамывал во время ходьбы, а раны едва-едва начали затягиваться тонкой корочкой. Выражение на лице хана ни о чем не говорило его сыновьям. Их отец принял бесстрастное выражение лица, и даже те, кто хорошо его знал, не могли судить о его настроении и не догадывались, зачем он созвал их. Словно в ответ на взгляд хана, Джучи гордо поднял голову, держась под стать своему отцу. Юноша, во всяком случае, ничего хорошего от этого собрания не ждал, но не показывал страха. Джучи провел три дня в ожидании вызова от отца, и теперь ему дышалось как-то свободнее.

Глядя на подданных, Чингис долго не нарушал тишины. Он знал большинство собравшихся в зале мужчин и женщин. Даже немонголы были частью его народа. Хан знал все их недостатки и слабости, как свои, может быть, даже лучше. Он привел людей с отчих холмов, взяв в свои руки их судьбы, чтобы связать воедино. Они больше не принадлежали племенам. Они принадлежали только ему, все до последнего ребенка. Когда хан наконец заговорил, его голос оказался на удивление спокойным.

– Сегодня я назову своего наследника, – объявил он.

Зачарованные его словами, все замерли и не смели пошевельнуться. Лишь Джучи с Чагатаем обменялись колкими взглядами.

– Я не вечен, – продолжал хан. – И я достаточно стар, чтобы помнить еще те времена, когда племена враждовали, готовые перебить друг друга. Я не хочу, чтобы эти времена вернулись после моего ухода. Здесь, в этом зале, я собрал всех самых влиятельных мужчин и женщин нашего народа, кроме Субудая и Джебе. Но с ними я поговорю позже, как только они вернутся. Вы все посвятили мне свою жизнь, принеся клятву верности. Вы дадите ее и моему сыну. – Чингис замолчал. Но никто не смел шевельнуться. В спертом воздухе помещения кто-то тяжело задышал. Кивнув, хан продолжил: – Я приношу благодарность моему брату Хачиуну за то, что все это время он был моим наследником, приняв на себя эту нелегкую ношу, покане возмужали мои сыновья. – Чингис отыскал глазами в толпе своего брата, и тот ответил ему слабым кивком. – Нетвоим детям править народом, Хачиун, – сказал Чингис, зная, что его брат понимает необходимость произнести эти слова вслух. – Возможно, они будут править другими странами и народами, но великого хана выберу я, и он будет только от моего семени. И ты первым принесешь клятву моему сыну. Потом братья Хасар и Тэмуге, потом каждый из собравшихся здесь. – Хан снова посмотрел на пришедших. Его пронзительные желтые глаза как будто раздевали всех донага. – Мы все только клятва, которую даем. Кто из вас не преклонит колено перед моим сыном, может уйти до рассвета, куда пожелает. Это единственный выбор, который я могу позволить. – Чингис замолчал снова, закрыв на мгновение глаза, чтобы не дать боли и гневу вырваться наружу. – Выйди вперед, Угэдэй, мой наследник, – закончил хан.

Все глаза в зале повернулись в этот миг к шестнадцатилетнему воину. За время, проведенное в землях мусульман, юноша почти достиг роста отца. На лице Угэдэя не осталось и следа того хрупкого мальчика, который вернулся вместе с Хачиуном из Китая, но младший сын хана казался еще совсем ребенком и был шокирован словами отца. Глаза Угэдэя, такие же светлые, как у Чингиса, широко раскрылись от удивления. Юноша не мог сдвинуться с места, и Бортэ пришлось подтолкнуть его, чтобы он вышел вперед сквозь расступившуюся толпу. Лишь его мать и Чахэ знали, что так и будет. Все предшествующие дни обе женщины советовали Чингису объявить наследником Угэдэя, и впервые в жизни муж прислушался к ним. Глаза обеих женщин теперь наполнились слезами гордости.

Чингис не обращал внимания на пылающие взоры Джучи и Чагатая, когда развернул своего потрясенного новостью третьего сына лицом к старшим братьям.

– Человек, ведущий народ, не имеет права быть слабым, – сказал Чингис. – Он не должен принимать спешных решений или уступать злобе. Сначала он должен использовать разум. Но как только он начинает движение, оно должно быть стремительным, как прыжок волка, и беспощадным. От него зависят жизни многих людей, и одно неверное решение может погубить все, что создано моими братьями и мною. – Сжимая крепкие кулаки и делая глубокий вдох, Чингис показал всю ярость, клокотавшую в нем. – Я хан моря трав и серебряного народа. Я выбрал наследника. Это мое право. И пусть Отец-небо и Мать-земля покарают любого, кто встанет на пути.

В толпе нервно задвигались головы, и Хачиун вышел вперед, встав перед Чингисом и Угэдэем. Взявшись за рукоять меча, Чингис ждал, что произойдет дальше, но Хачиун просто улыбнулся. Видя волнение Угэдэя, Хачиун подмигнул ему, затем опустился на колено.

– Я с легкостью приношу клятву тебе, Угэдэй, – сыну моего брата и его наследнику. Пусть долгие годы отделят нас от того дня, когда ты унаследуешь своему отцу, но до тех пор я клянусь чтить его выбор. И когда наступит тот день, я дам тебе клятву следовать за тобой с моими юртами, конями, солью и кровью.

Следом за Хачиуном вышел Хасар. Он тоже встал на колено и произнес речь, во время которой его глаза светились от гордости. Никто не мог принести полную присягу на верность хану, пока Чингис оставался жив, но братья клялись чтить юношу как наследника. Когда напряжение спало, Чингис отпустил рукоять меча и положил правую руку на плечо Угэдэя. За Тэмуге вышли вперед Джучи и Чагатай. Для Чингиса было особенно важно, чтобы именно эти двое, пуще всех остальных собравшихся в зале, произнесли свои слова прилюдно, и тогда уже не было бы никаких сомнений. Самые влиятельные мужчины и женщины из народа стали бы свидетелями этого исторического момента.

Опускаясь на колено, Джучи сморщил лицо от боли, но выдавил улыбку для Угэдэя. В глубине души Джучи знал, что наследником ему не бывать. Он пока не был уверен, остановится ли отец на этом или придумает для него еще какое-нибудь наказание за глупую драку с Чагатаем. Но по крайней мере, сейчас Джучи чувствовал себя победителем. Чагатай тоже лишился права наследовать отцу, и Джучи твердо верил, что однажды возглавит народ. Рухнувшие надежды Чагатая грели душу Джучи, как горячий арак.

Со сломанной ногой Чагатай не мог встать на колено, как другие. Под взглядом отца он колебался, и военачальники с интересом наблюдали возникшее затруднение.

– Китайский поклон, Чагатай, с растяжкой, – холодно подсказал Чингис. – Хоть ты и ранен, но мог бы это сделать.

Лицо Чагатая побагровело, когда он осторожно разлегся на полу и прикоснулся лбом к холодному камню. Нетрудно было сообразить, что отец подвергнет его суровому наказанию, если он попытается уклониться.

Угэдэй как будто был очень доволен тем, что Чагатай лежит перед ним на полу. Юный наследник так и светился, когда Чагатай произносил ритуальные слова. Потом он схватился за трость и с ее помощью с трудом поднялся на ноги. Стоя среди толпы, Яо Шу тоже не смог устоять, чтобы не улыбнуться. Монах подумал, что на белом свете и в самом деле имелось место для кармы, раз уж он дожил до того момента, когда у него на глазах глупого мальчишку унизили принародно. Необходимость в отмщении исчезла, и монах почувствовал пустоту в своей оскверненной душе. Яо Шу угрюмо покачал головой. До чего же он докатился, в кого превратился среди монголов? Но у него появился еще один шанс, и монах пообещал самому себе возобновить проповеди и вернуться к просвещению ханских сыновей. Монах аж засиял при мысли о занятиях с Угэдэем. Паренек все схватывал на лету, и, если бы удалось укротить его врожденное жестокосердие, из него вышел бы замечательный хан.

Немало времени понадобилось на то, чтобы каждый из собравшихся в зале принес клятву верности Угэдэю. Все закончилось только к рассвету, когда восток уже окрасился серыми сумерками. Чингис не позаботился о том, чтобы в зал принесли хотя бы воду. И как только последний военачальник поднялся с колена, по дворцу прокатился гром радостных криков. Все понимали, что в эту ночь видят рождение новой династии. Под взором великого хана радовались даже командиры Джучи и Чагатая, довольные тем, что не пролилась кровь.

Чингис поднял руку, чтобы успокоить зал.

– Теперь возвращайтесь по домам и расскажите всем, что вы видели здесь. Сегодня же устроим пир в Самарканде, чтобы отпраздновать такое событие.

Веселая толпа потянулась к выходу на противоположной стороне тронного зала, но Чингис внезапно принял серьезный вид.

– Хачиун! Вы с Хасаром останьтесь. Ты тоже, Тэмуге. Есть одно незаконченное дело, для которого мне понадобятся мои братья.

Все трое братьев в удивлении остановились, и Чингис повернулся к трону, возле которого все еще сидел Кокэчу.

– Нас ждут кони, шаман. Ты поедешь со мной.

Кокэчу склонил голову, скрывая недоумение.

– Как прикажешь, великий хан.

С восходом солнца Чингис вместе с братьями, шаманом и запасной лошадью не спеша выехали из Самарканда. Тэмуге поначалу задавал вопросы, но, не получая на них ответов, в конце концов замолчал. Никто больше не нарушал тишины, хотя ни один из них не знал, куда едет Чингис и почему в такой радостный день он оставался молчаливым и мрачным.

Улус монгольских семей и родов располагался в нескольких милях от Самарканда, вдали от тех мест, где гремели сражения. Достигнув внешнего кольца юрт, Чингис не остановился и поехал дальше, мимо просыпавшихся юрт, коптивших небо ленивыми струйками дыма. Несмотря на ранний час, повсюду уже чувствовалось оживление. Монголы любили пору раннего лета, когда солнце дарит ласковое тепло, не докучая удушливым зноем. Чуть дальше к северу протекала река и лежали озера, поэтому воздух был достаточно влажным, и каждое утро на траву выпадала роса, искрясь и переливаясь на солнце, перед тем как испариться до следующего утра.

Те, кто уже был на ногах, замирали в благоговейном трепете и приветствовали хана и его братьев, склоняя голову, чтобы не обидеть своим взглядом самых могущественных людей среди всех монголов. Только собаки лаяли что есть мочи, однако Чингис не обращал на них никакого внимания, уверенно продвигаясь в глубь лабиринта улиц. Проехав мимо собственной просторной юрты на широкой повозке, хан наконец остановился и спустился с коня возле маленькой юрты своей матери.

– Нохой-хор, – тихо крикнул Чингис, одновременно и приветствуя, и как бы прося мать о том, чтобы посадила на привязь своего пса, пока тот не набросился на непрошеных гостей.

Чингис никогда не любил собак и не держал их. Подождав немного, он повернулся к приехавшим вместе с ним. Эта маленькая группка людей составляла правящую элиту монгольского народа. Только Угэдэй соответствовал им по рангу, да и то лишь с прошлой ночи.

– Подождите здесь, – сказал Чингис и пригнулся, открывая маленькую крашеную дверь жилища.

Внутри еще царил мрак. Мать до сих пор не откинула войлочную занавеску в потолке юрты, чтобы впустить дневной свет. Первые его лучи проникли в дом через открытую дверь, осветив лежавшую на постели сгорбленную фигуру. Пес спал, свернувшись калачиком у ног Оэлун. Заметив вошедшего, он оскалил клыки и тихо зарычал. Чингису пришлось остановиться у входа.

– Выведи пса на улицу, мать. Мне надо поговорить с тобой.

Оэлун нехотя раскрыла глаза, налитые кровью после арака, который помогал ей обрести крепкий сон. Один глаз почти сразу закрылся, и Оэлун скривилась от тяжелой головной боли. В юрте пахло мочой и чувствовался крепкий запах немытого тела. Чингису стало стыдно за растрепанные и непокрытые, убеленные сединами волосы матери. Давно следовало отвлечь мать от ее горя. Она выглядела совершенно разбитой, совсем превратилась в древнюю старуху. Пока Чингис рассеивал свою печаль, завоевывая города, заполняя время планами и действиями, мать оставалась наедине со своим горем, и одиночество съедало ее.

Чингис со вздохом снова выглянул на улицу, щурясь от яркого света.

– Хачиун, ты нужен мне. Уведи собаку. А еще надо принести что-нибудь поесть, чаю и дров для печки. Ты принесешь, Хасар?

Чингис отступил назад, пропуская Хачиуна, чтобы тот убрал пса от постели матери. Когда Хачиун подошел ближе к собаке, та подскочила и с лаем накинулась на него. Хачиун просто ударил пса по морде и оттащил от постели, выпроводив псину пинком за дверь.

– Не тронь собаку, – раздраженно сказала Оэлун.

Усевшись на постели, она поняла, что к ней пришли сыновья, и автоматически начала поправлять волосы. Чингис заметил теперь, что за прошедшие месяцы мать ужасно отощала. Он чувствовал вину за то, что не проследил, чтобы кто-нибудь присматривал за матерью. Он был уверен, что Чахэ и Бортэ приносят ей еду и меняют белье.

– В чем дело? – спросила Оэлун, морщась от гудящей в голове боли.

Бросив приглаживать непослушные волосы, Оэлун опустила руки на покрытые одеялом колени, показав пожелтевшие ногти с черной грязью под ними. Женщина обратилась к Хачиуну, но тот лишь пожал плечами и посмотрел на Чингиса.

– Выпей горячего чая с солью, и мы поговорим, – угрюмо ответил Чингис.

В маленькой юрте было слышно, как заурчало в животе Оэлун, и Чингис не удивился, когда его мать откинула засаленное одеяло и поднялась с постели. Женщина молча воткнула ноги в мягкие сапоги и направилась к выходу, чтобы посетить отхожую яму по соседству с юртой.

Хачиун смущенно взглянул на брата.

– Ты ради этого привел нас сюда? – спросил он. – Прости, я не знал, что она докатилась до такого.

– Я тоже не знал, – ответил Чингис. – Разве после смерти Тэмулун у меня не было тысячи других дел? – Он выглянул наружу, желая убедиться, что его никто не слышит, добавил: – Мы все исправим, но не сегодня.

Хасар пришел перед самым возвращением матери, так что она вошла в юрту почти следом за ним. Костлявая фигура матери, снова усевшейся на постель, поразила и его. Хасар осторожно обнял мать и с недовольным лицом принялся разводить огонь. Сунув в печку дрова, Хасар с помощью кремня и огнива выбил искру и долго дул на нее, пока под его руками не закраснел маленький язычок пламени.

Чай закипал, казалось, целую вечность, и, когда был готов, Чингис собственными руками налил матери первую чашу. Приняв ее, Оэлун выпила пару глоточков, и тепло стало разливаться по ее старому телу, а пустота ее глаз понемногу начала наполняться смыслом.

– Чего ты хочешь, Тэмучжин? – наконец спросила Оэлун, назвав сына его детским именем. Уже давно никто не посмел бы его так назвать.

– Отомстить за сестру, – произнес Чингис почти шепотом.

В полумраке юрты глаза Оэлун были широко раскрыты, и женщина закрыла их, словно слова сына ударили ее под дых.

– Не хочу об этом слышать, – ответила Оэлун. – Приходи завтра, завтра я буду готова.

Но Чингис был неумолим. Взяв из рук матери пустую чашу, он покачал головой.

– Нет, мать. Одевайся, или я пошлю за служанкой. Ты поедешь сегодня со своими сыновьями. У нас дальняя дорога.

– Уходи, Тэмучжин, – произнесла Оэлун голосом более твердым, чем в первый раз. – Забирай своих братьев и уходи. Я готовлюсь к смерти, ты можешь это понять? Я исполнила свой долг перед тобой и твоим народом. Я прошла через все с самого начала, но мне это принесло только горе. Теперь уходи и оставь меня, как ты делал это всегда.

– Я не уйду, мать. Хачиун? Скажи Тэмуге, чтобы немного подождал нас. Я сам умою и одену ее, – сказал Чингис почти нежно.

Оэлун разочарованно рухнула на постель. Смочив полотенце в ведре с водой, Чингис усадил мать и зачесал ей волосы назад с помощью мокрого полотенца. Он отыскал на полу костяной гребень и начал аккуратно расчесывать ее спутанные волосы, стараясь не делать слишком больно.

К тому времени, когда сыновья закончили приводить мать в порядок, солнце уже высоко взошло над землей. Оэлун все время молчала, хотя радостно встретила своего пса, когда тот вернулся, улучив момент проскользнуть внутрь, и уселся возле ее ног. Сопротивление, казалось, обессилило их мать, и, помогая ей сесть в седло и поставить ноги в стремена, Чингис и Хачиун хранили молчание.

Оэлун неуверенно держалась в седле, поэтому Хасар перекинул ее поводья через голову лошади, привязал их к луке своего седла и потащил за собой.

Сев в седло, Чингис окинул взором свою семью, которая когда-то давно, когда он был ребенком, пряталась от врагов в глубокой расселине. Тогда они ходили рядом со смертью, и воспоминания прошлого промчались холодком по его коже. Он представил, что дух его брата Бектера тоже сейчас вместе с ними. Чингис не сомневался, что брат, которого он убил, гордился бы этим днем. Хан надеялся, что дух его брата видит его. Тэмулун, скитавшейся в те далекие дни вместе с братьями, теперь тоже не было рядом. Шаман ехал вместо нее в угрюмом молчании, поглядывая исподлобья на хана. Выехав за границы улуса, Чингис пустил коня легкой рысью. Высоко в небе слышались крики соколов, напоминая ему, как плакала Тэмулун в те далекие дни, когда каждый прием пищи казался победой, а все битвы были еще впереди.

Чингис вез своих братьев, мать и шамана на юго-восток. Днем было довольно жарко, и, чтобы не умереть от жажды, Чингис прикрепил под каждым седлом бурдюки с водой. Он подготовился к долгой поездке, набив седельные мешки вяленой бараниной и твердым сухим сыром. После полудня Чингис остановился у подножия холмов, чтобы перекусить. Спустившись с коня, он растолок рукояткой ножачерствые кусочки сыра на плоском камне, потом смешал крошки с теплой водой и передал по кругу вместе с провизией из седельных мешков. Горький бульон поддержит силы до вечера, когда будет новый привал, хотя Чингис устраивал их скорее для матери, отвыкшей от долгой езды.

Оэлун вышла из утреннего ступора, но еще долго щурила глаза на жаркое солнце. В пути ее один раз стошнило, и пришлось сделать вынужденную остановку, чтобы мать освободила желудок. Ее глаза искали Чингиса, ехавшего впереди, и мать тоже вспоминала те горькие дни, когда против ее семьи восстали все. Пятеро сыновей и дочь были тогда вместе с ней, но теперь детей осталось только четверо. Разве недостаточно отдала она Чингису ради его амбиций и грез? Впереди высились горы, и ее лошадка осторожно взбиралась туда, где заканчивались даже козьи тропы. Под палящим солнцем земля поднималась все круче, но Оэлун по-прежнему не говорила ни с кем из мужчин.

Кокэчу обливался потом и пил больше, чем Чингис и Хасар, вместе взятые. Шаман тоже не привык к езде по пересеченной местности, но не жаловался, боясь, что тем самым только потеряет уважение хана, ведь даже Оэлун и та не проронила ни слова. Кокэчу не имел ни малейшего представления, зачем хан потащил его за собой. Вверху, на горных вершинах, белели снега, и шаман знал, что духи сильнее там, в своих вышних чертогах. Монголы никогда не любили жаркие страны, где мухи, пот и неизвестная сыпь мучили их тела и светлую кожу. Кокэчу понимал, что высоко в горах, где воздух чист и прохладен, его попутчики скорее будут чувствовать себя как дома. И быть может, хан призвал его для того, чтобы шаман попросил за него перед духами.

Кони взбирались все выше и выше, пока солнце не повисло над западным краем неба. Длинные тени поползли впереди путников, словно они отгоняли от себя тьму. Путь был нелегок, но лошади шли уверенным шагом, следуя за Чингисом на гребень горы. Лишь изредка подъем был настолько крутым, что всадникам приходилось спешиваться и вести лошадей за собой. Хмурое молчание, казалось, слишком глубоко пропитало им глотки, чтобы иссохшие губы вновь смогли бы заговорить.

Едва путники достигли границы снегов, как хмурое настроение испарилось, во всяком случае, у Тэмуге, Хасара и Хачиуна. Они не видели снега с тех пор, как покинули родные холмы, и теперь с наслаждением вдыхали холодный воздух всей грудью.

Но Чингис как будто не замечал снега, не слышал, как стук копыт по камням сменился хрустящей поступью по мягкому снегу. Горная вершина по-прежнему маячила впереди. Чингис не сводил с нее глаз и даже не смотрел вниз, не любовался открывавшимся с высоты видом далеких земель.

Долгий, мучительный день подходил к концу, когда хан наконец потянул за поводья и остановился. Солнце наполовину село за горизонт, и золотой свет, слепя, пробивался сквозь скалы, так что всем приходилось щурить глаза. Хасар помог матери спуститься на землю и передал ей бурдюк арака, который старая женщина с благодарностью приняла. Крепкий напиток добавил немного жизни ее усталому лицу, но Оэлун все равно часто дрожала, недоуменно озираясь по сторонам. С такой высоты можно было разглядеть размытые очертания Самарканда среди крестьянских полей и даже увидеть блестящую линию лежащих далеко на севере озер. Оэлун казалось, что она могла бы разглядеть весь путь до родных степей, и эта мысль наполнила слезами ее глаза.

Чингис обнажил меч, и свистящий звук привлек к нему внимание остальных. Хан тоже радовался снегам. Здесь, на горных вершинах, легче было услышать дыхание Отца-неба и шепот духов. Даже в такой дали от родных мест Чингис чувствовал их дыхание на своей коже. Хотя ощущение умиротворяло его, оно было не в силах справиться с гневом, иссушавшим его душу на протяжении многих дней.

– Стань передо мной, Кокэчу, – велел Чингис, пристально наблюдая за приближением шамана.

Кокэчу принял испуганный вид, струя горячего пота скатилась с высокого лба, но Чингис разглядел в его заискрившихся глазах что-то еще. Братья и мать собрались вокруг Чингиса, и внезапный порыв ветра тотчас осыпал их колючим снегом.

Не сводя глаз с шамана, Чингис обратился к братьям и матери:

– Это он убил Тэмулун. Не шахские воины. Это он.

Кокэчу, возможно, попытался бы отпрыгнуть назад и сбежать, если бы Хасар не стоял за его спиной.

– Это ложь! – закричал шаман. – И ты это знаешь.

– К сожалению, это правда, – ответил Чингис. Он ожидал, что Кокэчу нападет на него или попробует убежать, и был готов к этому, продолжая говорить с напряжением каждого нерва. – Тело моей сестры нашли не раньше чем наступил вечер. Мой человек сразу доложил мне об этом. Но гораздо раньше видели, как ты выходил из ее юрты.

– Это неправда! Великий хан, кто-то хочет погубить меня. Кое-кто думает, что ты слишком доверяешь мне, поддерживаешь меня слишком открыто. У меня множество врагов, господин мой, умоляю…

Тэмуге внезапно заговорил, и Кокэчу повернулся к нему с отчаянной надеждой в глазах.

– Думаю, он прав, брат, – вступился за него Тэмуге. – Кто мог бы с уверенностью сказать, возле чьей юрты видел его, когда вокруг все горело?

Кокэчу упал на колени. Тонкие, похожие на когти пальцы дрожали, сжимая пригоршни снега.

– Он говорит правду, повелитель. Я отдал тебе все. Юрты, коней, соль и кровь. Все! Это ложь.

– Нет, – тихо произнес Чингис. – Это правда.

Кокэчу в ужасе поднял глаза на занесенный над ним в гневе ханский клинок.

– Ты не можешь пролить кровь шамана, повелитель. Это запрещено!

Шаман не успел вовремя заметить Оэлун и получил от нее пощечину. Удар не был сильным, но Кокэчу вскрикнул и повалился на снег. Шаман упал прямо в ноги Хасару, и тот не раздумывая набросился на него, сильно пнув ногой в ребра.

Опустив меч, Чингис стоял очень спокойно, и вся семья вопрошающе смотрела на него.

– Ты не можешь сохранить ему жизнь, Темучжин, – сказала вдруг Оэлун, пламенно сверкая глазами.

Никто сегодня еще не видел такого блеска в ее глазах. Какая-то часть ее былой энергии вернулась к ней при виде шамана, скорчившегося на снежном утесе, и она больше как будто не замечала холодного ветра. Чингис вручил ей свой меч, но удержал ее за запястье, подумав, что она может нанести удар.

Чингис быстро размял свободные руки, и Кокэчу скорчился перед ним, оказавшись в окружении семьи, которой служил. Мысли бешено вращались в его голове в поисках нужных слов. Глуповатое лицо Тэмуге переполняли сомнения и нерешительность, ведь даже хан отдал свой меч. Надежда еще оставалась.

– Я ничего не сделал, мой повелитель. Тот, кто сказал тебе это, ошибся, и эта ошибка не должна стоить мне жизни и преданности тебе. Если я умру здесь, несчастье будет преследовать тебя до конца твоих дней. И тебе известно, что я говорю правду.

Чингис наклонился и мертвой хваткой взял шамана за плечи. На миг Кокэчу подумал, что его поднимают на ноги, и с облегчением глотнул свежего воздуха. Но затем шаман почувствовал, как Чингис взял его за ногу, твердые пальцы обхватили колено, вонзившись в мягкую плоть. Шаман яростно трепыхался, но Чингис с хрипом оторвал его от земли.

– Умоляю, мой повелитель, я ни в чем не виновен! – заверещал Кокэчу.

Чингис поднял шамана выше, потом резко бросил его себе на колено. Тело Кокэчу упало на выставленное вперед бедро хана. Потом все услышали хруст позвоночника, и шаман беззвучно раскрыл рот. Ноги безвольно упали, руки скрылись в снегу, освещенном тусклым предзакатным солнцем. Тэмуге отвернулся, почувствовав тошноту, но Хачиун и Хасар продолжали смотреть во все глаза, будто решили запечатлеть в памяти каждую мелочь.

Опустившись на колени возле шамана, Чингис тихо заговорил:

– В этих горах водятся волки. Мои люди охотились тут. Этой ночью волки найдут тебя здесь. Сначала они будут только смотреть. Когда ты ослабнешь от холода, они подойдут ближе и станут обнюхивать тебе ноги и руки. Волки разбегутся, когда ты закричишь и начнешь шевелиться, но они обязательно вернутся, полные решимости. И когда, взбудораженные запахом крови, они будут рвать тебя на куски, думай тогда обо мне.

Когда Чингис поднимался с колен, размытые слезами, озверевшие глаза Кокэчу следили за каждым его движением. Челюсть шамана беспомощно отвисла, обнажив желтые зубы. Он видел, как Оэлун закинула руку на плечи Чингиса, и они побрели назад к лошадям. Кокэчу не слышал, о чем они говорили. Никогда еще он не переживал такую страшную боль, и все известные ему заклинания и ритуалы померкли перед пламенем огня, сжигавшего его изнутри.

Вскоре тьма окутала его, и шаман застонал, поняв, что ноги теперь не нужны ему. Он попытался подняться, ему почти удалось присесть, но затем волна нестерпимой боли лишила шамана чувств. Когда он снова пришел в себя, в небе уже висела луна и слышался тихий хруст переступавших по снегу лап.

Глава 27

На исходе лета Чингис оставался в Самарканде, разослав военачальников наводить страх по всей стране. Города Мерв, Нишапур, Балх и Ургенч быстро пали один за другим, их население вырезали либо уводили в рабство. Даже известие о смерти шаха и возвращение Субудая и Джебе не прибавили Чингису бодрости духа. Ему хотелось вернуться домой, на родные равнины, знакомые с детства, но хан гнал от себя эту мысль как проявление слабости. Теперь в его задачу входило научить Угэдэя править народом, передать ему все свои знания и опыт, накопленные за десятилетия войн. Чингис сторицей воздал за обиду, нанесенную ему шахом, но открывались все новые и новые земли, о существовании которых хан даже не подозревал.

Чингису казалось, будто он волк в овчарне, и он не мог просто взять и увести свой народ домой. Угэдэй станет править его людьми, но были еще и другие престолы. С новыми силами ходил он по дворцу и городу шаха, стараясь разобраться, каким образом подобное место могло обеспечить существование людей.

Тэмуге приносил все новые карты, перехваченные у врагов или составленные пленниками. И с каждой картой расширялись представления Чингиса о землях вокруг Самарканда, да и о мире в целом. Хану едва ли верилось, что на юге стоят такие высокие горы, что ни один человек не смог бы добраться до их вершин, где разреженный воздух убил бы его. Чингис узнал о существовании диковинных зверей и о сказочно богатых индийских князьях, в сравнении с которыми хорезмшах казался наместником области.

Большинству жителей Самарканда позволили вернуться домой. Но в прочих городах Чингис разрешил юным воинам отрабатывать удары меча на связанных пленниках. Это был лучший способ показать силу и опасность монгольских клинков, к тому же юноши получали возможность подготовиться к реальным сражениям. Улицы Самарканда задыхались от людских толп, и все же они расходились в стороны, уступая дорогу хану, шагавшему в окружении своих телохранителей и с географическими картами в руках. Его любознательность не знала границ, но, возвращаясь каждый вечер под своды дворца, Чингис испытывал чувство, будто вся эта груда камней давит его до удушья, словно могила. Он отправил разведчика в горы, на то место, где вместе с братьями бросил Кокэчу умирать. Воин вернулся назад с мешком обгрызенных костей, и Чингис сжег их в печи. Но даже это не принесло ему утешения. Каменные стены словно насмехались над его мечтой владеть людьми и лошадьми. Когда Угэдэй станет ханом, будет ли важно, брал его отец города или оставлял их нетронутыми? Чингис проводил ежедневно много времени в упражнениях с мечом, каждое утро тренируясь до седьмого пота с лучшим из своих телохранителей. С годами Чингис утратил былую сноровку, и это обстоятельство угнетало его. Выносливости и упорству хана могла бы еще позавидовать молодежь, но правое колено болело после каждого поединка, и глаза уже не видели так далеко, как прежде.

В то утро, когда на четвертом году пребывания в Хорезме снова почувствовалось первое дыхание зимы, Чингис стоял, упираясь руками в колени, перед двадцати летним воином, с которым проводил бой.

– Мой старый друг, если он сейчас сделает выпад, ты покойник. Никогда не забывай оставлять немного свободного пространства, если возможно.

Чингис в удивлении поднял глаза и улыбнулся, увидев жилистого старика у края тренировочной площадки. У Арслана был темный загар и тощее, словно палка, тело, но Чингис был ему рад, не чая увидеть когда-нибудь вновь старого товарища.

Хан взглянул на противника. Юноша тяжело дышал, но держал меч наготове.

– Надеюсь застичь этого молодого тигра врасплох, когда он повернет спину, – сказал Чингис. – Рад тебя видеть. Я думал, тебе понравилось быть рядом с женой и пасти коз.

– Коз перегрызли волки. Кажется, я все-таки не пастух, – кивнув, заметил Арслан.

Он шагнул на каменную площадку и пожал руку Чингису знакомой хваткой, оценивая глазами, насколько хан изменился за годы разлуки.

Чингис заметил толстый слой дорожной пыли на лице старика за месяцы путешествия. Выражая свою радость, хан сильнее сжал руку Арслана.

– Поешь сегодня со мной. Я хочу услышать все о родных степях.

– Там все по-старому, – пожал плечами Арслан. – От западных границ до восточных. Китайские купцы не смеют сунуться в твои земли, не спросив разрешения на дорожном посту. Повсюду мир, хотя некоторые дураки поговаривают, будто ты не вернешься, будто войско шаха слишком велико даже для тебя.

Арслан улыбнулся, вспомнив тангутского купца и то, как купец смеялся ему в лицо. Убить Чингиса всегда было не так-то просто.

– Я хочу услышать обо всем. Я позову Джелме разделить с нами трапезу, – сказал Чингис.

Услышав имя сына, Арслан просветлел.

– Я хотел бы повидаться с ним, – ответил он. – И я еще не видел внуков.

Чингис слегка вздрогнул. Жена Толуя родила второго ребенка через несколько месяцев после того, как появился на свет первенец Чагатая. Чингис уже трижды стал дедушкой, хотя кое-что в нем самом вовсе не было радо этой его новой роли.

– Мои сыновья стали отцами, – сказал он. – Дажевдоме младшего Толуя двое мальцов.

Арслан улыбнулся, понимая Чингиса даже лучше, чем тот думал.

– Род должен продолжаться, мой дорогой друг. Однажды они тоже станут ханами. Как Толуй назвал своих?

Чингис покачал головой, дивясь отцовскому интересу Арслана.

– Первому я дал имя Мунке. Второго Толуй назвал Хубилаем. У мальчишек мои глаза.

Чингис с каким-то необычным чувством гордости показывал Самарканд его будущему правителю. Система водоснабжения и рынки с их сложной схемой поставок товара через перекупщиков со всех концов света восхитили Арслана. К тому времени Чингис уже обнаружил золотоносные прииски, служившие источником богатства хорезмшахов. Стражников, охранявших прииски, перебили, а сами рудники разграбили задолго до того, как хан осознал их значение, но он нашел новых рабочих, и самые светлые головы из числа его молодых воинов теперь изучали процесс добычи ценных металлов из-под земли. Именно в этом, по мнению хана, и заключалось прежде всего преимущество завоеванного города. В сравнении с нехитрым хозяйством, что монголы вели в степях, золотодобыча обеспечивала существование большему числу людей. Затем этих людей можно было использовать для постройки новых, возможно, даже более значительных сооружений.

– Ты должен увидеть рудник, – говорил Арслану Чингис. – Они прорыли шахту в земле, как сурки, и построили огромные кузницы, чтобы отделять золото и серебро от песка и камней. Больше тысячи человек копают землю, и еще полтысячи измельчают каменные глыбы в порошок. Рудник похож на муравьиное гнездо, но оттуда выходит металл, за счет которого живет город. На этом основано все остальное. Иногда я думаю, что уже почти понимаю, откуда у них взялись деньги. Это такая вещь, построенная на лжи и обещаниях, но они работают, каким-то образом они действуют.

Арслан кивал, предпочитая разглядывать Чингиса, вместо того чтобы внимательно слушать о том, что было ему безразлично. Он ответил на зов Чингиса, потому что знал, что хан не призвал бы его без достаточных на то оснований. Арслану еще предстояло понять, почему города так внезапно начали привлекать его друга. Два дня Чингис водил старого воина по Самарканду, много говорил, но тот заметил внутреннее напряжение хана.

Для жены Арслана выделили покои во дворце. Женщина была совершенно поражена огромными ванными, и, кроме того, Чингис прислал ей китайских рабынь. Арслан с интересом заметил, что жены самого хана продолжали жить в своих юртах за пределами города.

На третий день около полудня Чингис остановился возле одного из городских рынков, присев вместе с Арсланом на старую скамью. Возле прилавков суетился народ, торговцы нервничали в присутствии монголов. Однако хан и его друг чувствовали себя непринужденно, отмахиваясь от тех, кто предлагал им фрукты, соленый хлеб или мясо.

– Самарканд – удивительный город, Чингис, – начал Арслан. – Но раньше тебя не интересовали города. Я заметил, как ты смотришь на улус всякий раз, когда мы поднимаемся на стены. Кажется, ты не задержишься здесь надолго. Скажи, почему же тогда я должен остаться?

Чингис спрятал улыбку. С течением лет старый воин не утратил своей проницательности.

– Некоторое время назад я думал, что завоевываю города для моего народа, Арслан. Что это наше будущее. – Чингис покачал головой. – Но это не так. Во всяком случае, не для меня. Да, это место не лишено красоты. Возможно, Самарканд – самое очаровательное крысиное гнездышко, какое я видел. Мне казалось, что если только я пойму, как тут все устроено, то смогу править из города и провести остаток дней на покое, пока мои сыновья и внуки завоевывают новые земли. – Чингис вздрогнул, словно дуновение холодного ветерка коснулось его кожи. – Я не смогу. Если ты такого же мнения, то можешь вернуться в степи. Ты получишь мое благословение. А я разрушу Самарканд и отправлюсь дальше.

Арслан огляделся вокруг. Ему не нравилось находиться среди шумной толпы. Люди были повсюду. Их близость казалась враждебной человеку, который большую часть своей жизни провел на просторных равнинах вместе с сыном или только с женой. Арслан полагал, что Самарканд не годится для воина, но это вполне подходящее место для старика. Он не сомневался, что его жена думает так же. Арслан не был уверен в том, что когда-нибудь сможет привыкнуть к этому месту, но чувствовал, что Чингис пытается чего-то достигнуть, и старался его понять.

– Когда– то ты думал только о том, чтобы разрушать города, – наконец произнес Арслан.

– Тогда я был моложе, – ответил Чингис. – Я считал, что мужчина может потратить лучшие годы на войну с врагами и потом умереть, познав и страх, и любовь. – Хан усмехнулся. – Я и сейчас так считаю, но, когда я уйду, города возродятся и забудут обо мне.

Слова великого хана, которого Арслан знал еще ребенком, удивили его.

– Что все это значит? – недоверчиво спросил он. – Ты, должно быть, наслушался Тэмуге. Это он все время болтает о необходимости каких-то хроник для истории.

Чингис рассек воздух взмахом руки, недовольный ходом их беседы.

– Нет, я говорю это от себя. Я воевал всю свою жизнь и буду воевать снова, пока не состарюсь и не одряхлею. Тогда мои сыновья будут править огромными землями, и их сыновья после них. Мы вместе шли этим путем, Арслан, когда Илак правил Волками, а у меня не было ничего, и только ненависть поддерживала мои силы. – Хан видел недопонимание Арслана, а потому, старательно подбирая слова, чтобы озвучить свои пока еще смутные мысли, продолжил: – Жителям этого города не надо охотиться, чтобы прокормить себя, Арслан. Они живут дольше нас, и жизнь у них легче, чем наша, это правда, но в ней самой нет ничего дурного.

Арслан фыркнул, перебив хана. Он как будто забыл, с кем говорит. Уже давно никто, даже ближайшие родственники, не смели прерывать речь Чингиса.

– Пока не приходим мы, чтобы убивать их правителей и шахов и разрушать стены, – заявил Арслан. – Ты же сам показал слабость городов, а теперь готов их защищать? Может, поставишь себе статую вроде тех, что красуются у городских стен? Тогда каждый прохожий сможет посмотреть на каменное лицо и сказать: «Вот таким был Чингис». Ты этого хочешь?

Пока Арслан говорил, хан сидел очень спокойно, молча барабаня пальцами правой руки по деревянной скамье. Старый воин ощущал исходившую от Чингиса опасность, но никого не боялся и никому не позволял себя запугать.

– Все люди смертны, Чингис. Все. Задумайся об этом хотя бы на миг. Никто из нас не помнит больше двух поколений своих предков. – Арслан поднял руку, едва Чингис раскрыл рот, чтобы ему возразить. – О да, я знаю, мы вспоминаем у костра имена великих ханов, и у китайцев есть библиотеки, где хранятся записи за тысячи лет. И что с того? Думаешь, покойникам легче оттого, что кто-то произносит вслух их имена? Им все равно, Чингис. Их больше нет. Единственное, что имеет значение, это то, что они делали при жизни.

Во время речи Арслана Чингис медленно кивал. Это нравилось ему больше, чем если бы тот снова принялся давать советы. Чингис на время заблудился в своих мечтаниях о городах. Своей речью Арслан будто вылил ушат холодной воды на его грезы, но хану это было приятно. Слушая голос старого друга, Чингис снова чувствовал себя молодым, когда все в жизни кажется проще.

– Когда ты боишься и ничего не делаешь, тогда это имеет значение, – продолжал Арслан. – Мужчины погибают, если считают себя трусами. Важно, как ты воспитываешь сыновей и дочерей. Жена, которая согревает тебя по ночам. Радость, которую ты получаешь от жизни, удовольствие от крепкого питья, беседа с друзьями – все это имеет значение. Но когда ты становишься прахом, другие идут без тебя. Оставь все как есть, Чингис, и обрети покой.

Чингис улыбался дерзкому тону.

– Я так понимаю, мой старый приятель, что править Самаркандом от моего имени ты не будешь.

– Отчего же, – покачал головой Арслан, – я приму твое предложение, но не для того, чтобы остаться в памяти. Я приму его потому, что эти старые кости устали спать на жесткой земле. Моей жене нравится тут, и я хочу, чтобы она была счастлива. Это веские причины, Чингис. Мужу всегда стоит позаботиться о том, чтобы угодить жене.

– Не пойму, в какую игру ты играешь, – ухмыльнулся Чингис.

– Ни в какую, Чингис, я уже слишком стар для игр. Я уже слишком стар даже для своей жены, но это сегодня не важно.

Хан похлопал его по плечу и поднялся. Он хотел было помочь Арслану встать со скамьи и уже протянул руку, но убрал ее в тот самый момент, когда старый воин был готов принять помощь.

– Я оставлю тебе пять тысяч воинов. Можешь сровнять полгорода с землей, чтобы построить казармы. Только не позволяй людям расслабляться.

При этой мысли Арслан скривил отвратительную гримасу, и Чингис улыбнулся.

Чингис скакал через торговые ряды, направляясь к главным воротам Самарканда. Одной мысли о новом походе вместе с племенами и туменами было достаточно, чтобы отбросить прочь давящее чувство, которое угнетало хана внутри городских стен. Зима снова пришла в земли хорезмшахов, хотя еще выпадали и теплые дни. Ведя коня по мощеной дороге, Чингис случайно сорвал болячку с руки. Как здорово будет снова помчаться по тучной траве. Восемь туменов ожидали его за городом, выстроенные в боевом порядке на полях вокруг Самарканда. Мальчики, достигшие четырнадцати лет, встали в строй, заменив тех, кто выбыл, и Чингис нашел пять тысяч добрых воинов для Арслана.

Позади туменов юрты уже уложили на телеги, и люди снова были готовы отправиться в путь. Хотя хан еще не знал сам, куда поведет их. Это не имело значения. Приближаясь к воротам под лучами зимнего солнца, Чингис вспоминал старый принцип кочевников. От других их отличало то, что выживание требовало от них постоянного движения. Жизнь племен шла своим чередом, стояли ли они лагерем на солнечном берегу реки, или осаждали вражеский город, или пережидали суровую зиму. Чингис упустил это из виду, пока жил в Самарканде, но Арслан помог ему привести мысли в порядок.

Толпы горожан пятились назад от того, кто мог забрать жизнь у любого из них. Но Чингис едва ли замечал их лица. Подъезжая к воротам, он смотрел сквозь их просвет на ряды своих воинов.

Совершенно неожиданно лошадь дернулась, и Чингиса резко тряхнуло вперед. Он едва успел заметить, как из толпы выскочил человек и схватил кожаные ремни, прикрепленные к удилам. Одним сильным рывком он развернул морду коня и остановил его. Телохранители хана тотчас обнажили клинки и раскрыли рты, чтобы предупредить его, но Чингис слишком медленно поворачивал голову и не видел, как второй нападавший – безбородый юнец, – пронзительно крича, подскочил к нему с другой стороны. В руках юноши блеснул нож, который он попытался просунуть под доспехи хана.

Чингис инстинктивно ударил со всей силы юношу по лицу. Поскольку хан был в полном снаряжении, его руку закрывали пластины кованого железа, и металл распорол молодому человеку щеку, сбив его с ног. Когда Чингис вынул меч, толпа вокруг него бесновалась. Он увидел ножи, зажатые в кулаках, и ударил того, кто держал его лошадь, всадив стальной клинок ему в грудь. Перед смертью человек, сраженный ханским мечом, схватился за ногу Чингиса и, неистово молотя ножом в другой руке, кромсал хану бедро. Чингис взревел от боли и новым ударом клинка почти снес голову напавшему на него. Вокруг слышались крики бунтовщиков, но стражи хана уже были рядом. Они не выискивали нападавших в толпе, им это было не важно. Монголы ринулись на толпу и рубили без разбора мужчин и женщин, и вскоре землю покрыли окровавленные трупы.

Пока Чингис отдувался в седле, юнец с порванной щекой пришел в себя и снова бросился к нему. Монгольский клинок достал юношу со спины, и монгол, нанесший смертельный удар, отправил ногой бездыханное тело к лежащим на земле трупам. Рыночная площадь к тому времени опустела, и только с соседних улиц доносилось эхо криков и топота конских копыт. Чингис ощупал раны. Когда-то с ним бывало и хуже. Он кивнул своим стражам. Чингис знал: они боятся его гнева, потому что допустили нападение на хана. Фактически он уже принял решение. За их оплошность он всех хотел видеть на виселице, но не решился объявить свою волю, пока воины стояли на расстоянии протянутого меча, готовые на убийство.

Чингис дождался Субудая и Хачиуна, подоспевших со своими всадниками. Бросив короткий взгляд в сторону своих телохранителей, хан провел рукой поперек горла, и огонек в их глазах тут же померк, телохранителей стащили с коней. Для этих воинов война закончилась навсегда, как только они расстались с оружием.

– Мне следовало этого ожидать, – сказал Чингис, пеняя сам на себя.

Возможно, городская жизнь притупила в нем бдительность. У человека, который сокрушает империи, враги найдутся всегда. Ему никогда не следовало расслабляться в городе, даже в таком, как Самарканд. Чингис бубнил под нос слова брани, осознав, что на протяжении всех этих месяцев его враги точно знали, где он находится. У жизни кочевников было одно преимущество: враги всегда должны потрудиться, чтобы отыскать тебя.

Хачиун спешился, чтобы осмотреть убитых. Воины из охраны хана зарубили почти сорок человек, но некоторые из них еще были живы и истекали кровью. Хачиун не горел желанием искать виновных и невиновных или кого-то жалеть. На его брата напали, и он уже готов был отдать приказ прикончить тех, кто еще подавал признаки жизни, но колебался, держа поднятой руку.

Двое молодых людей, сраженных во время первой атаки, лежали рядом друг с другом. Оба были одеты в платья, какие носят бедуины, чтобы защититься от песчаных бурь в пустыне. Из-под платья выглядывала голая грудь, и Хачиун заметил, что у обоих под горлом имеются одинаковые надписи. Тогда он разорвал одежду на их телах и велел своему воину проделать то же самое с одеждой на остальных трупах. Хачиун нашел еще шестерых мужчин с тем же особым знаком. Все они были мертвы.

Хачиун подозвал молодого бедуина, что стоял рядом с Субудаем.

– Эй, что это означает?

Крепко сжав губы, Юсуф аль-Хани покачал головой.

– Я никогда не видел такого, – ответил он.

Чингис строго посмотрел на бедуина. Тот явно что-то скрывал.

– Написано на твоем языке, – сказал хан. – Читай.

Юсуф наклонился ближе, делая вид, что читает надпись на трупе. Бедуину не удалось скрыть своего волнения, и Хачиун заметил дрожь в его руках.

– Повелитель, это слово означает «просветленность». Это все, что я знаю.

Чингис кивнул, как будто принимая ответ. Поскольку Юсуф не стал осматривать надписи на других трупах, хан спустился с коня и открыл рот, надсадно крякнув, как только вес его тела надавил на больную ногу.

– Взять его, – скомандовал хан.

Юсуф не успел шевельнуться, а меч Субудая уже прижался острым лезвием к его глотке.

– Ты знал, что остальные надписи будут такими же, мальчик, – сказал Чингис. – Говори, кто может носить такой знак на груди. Говори – и останешься жить.

Даже под угрозой для жизни Юсуф стрелял глазами по опустевшему рынку, пытаясь найти кого-то, кто мог бы увидеть его. Бедуин никого не нашел, но был уверен, что там кто-то есть. Юсуф боялся, что его слова дойдут до тех, кто приказал совершить убийство.

– Вы покинете этот город, повелитель? – спросил Юсуф немного сдавленным голосом. Меч Субудая мешал ему говорить.

Чингис вскинул брови, поражаясь смелости бедуина. Или его безрассудству. А может быть, его страху, хотя кого еще можно было бояться сильнее приставленного к горлу клинка, Чингис не знал.

– Да, мальчик. Сегодня я уезжаю. Теперь говори.

Юсуф сухо сглотнул.

– Ассасины носят такой знак, то есть это слово, повелитель. Я правда больше ничего не знаю.

Чингис медленно кивнул.

– Тогда их легко будет найти. Убери меч, Субудай. Этот мальчик нам еще понадобится.

– До сих пор он был мне очень полезен, великий хан, – ответил Субудай. – Если позволишь, я пошлю гонца к Арслану с этим известием. Он проверит всех своих слуг, а может быть, и весь город.

Высказав мысль, Субудай развернулся к Юсуфу и, не давая тому опомниться, содрал с него одежду. Кожа оказалась чистой. Поглядывая исподлобья на полководца, Юсуф надел платье и привел себя в порядок.

– Толковая мысль, – ответил Чингис.

Он посмотрел по сторонам, взглянув напоследок на лежащие вокруг мертвые тела, уже начавшие привлекать мух. Самарканд больше не интересовал его.

– Вешай этих олухов из моей охраны, Субудай, и догоняй меня. Сегодня они оплошали.

Невзирая на боль в бедре, Чингис вскочил в седло и помчался к своему войску.

Глава 28

Покачивание ханской юрты, установленной на движущейся повозке, рождало у Юсуфа аль-Ха-ни странное ощущение. Юному бедуину довелось увидеть множество необычных вещей с тех пор, как он предложил свои услуги монголам. В течение дня, пока монгольские отряды и семьи воинов медленно продвигались вперед, Юсуф находился в мучительном ожидании нового вызова к хану. Бедуин с интересом наблюдал за тем, как проверяли всех мусульман, отыскивая у них тайный знак. И Юсуф с удивлением отметил для себя, как много смуглолицых людей шло теперь вместе с монголами. За годы, проведенные в Хорезме, они набрали почти тысячу хорезмийцев, как молодых, так и стариков. Большинство из них служили в качестве переводчиков, хотя кое-кто помогал лечить раненых и больных, а некоторые присоединились к китайским мастерам и ремесленникам, состоящим на службе у хана. Чингиса как будто не волновало, что мусульмане время от времени бросали работу и расстилали молитвенные коврики, но объяснялось ли такое отношение хана его уважением исламских традиций или его безразличием, Юсуф точно не знал. Правда, сам он склонялся к последнему объяснению, судя по большому числу иноверцев в монгольской орде: буддистов, христиан-несторианцев, как и самих мусульман.

Прежде чем начался разговор с ханом, Юсуфу пришлось ждать, пока тот закончит с едой. Чингис даже позволил мясникам мусульманам резать коз и овец так, как им нравилось, и монголам было как будто все равно, как ели и жили их мусульманские подданные, пока последние повиновались. Юсуф не понимал человека, который сидел напротив него и бессмысленно ковырялся в зубах острой щепкой. Когда хан вызвал бедуина к себе, Субудай взял его за руку и велел делать все, что скажут.

Предостережение полководца едва ли требовалось Юсуфу. Чингис уничтожал его народ десятками тысяч. Хотя и шах делал то же самое во время войн и гонений. Юсуф принимал вещи такими, какие они есть. Пока он был жив, ему не было никакой разницы, одержит ли хан победу или достанется падальщикам.

Чингис отставил блюдо в сторону, но длинный нож остался лежать у него на коленях. Грозное предостережение произвело должный эффект на наблюдавшего за трапезой юношу.

– На рынке мне показалось, что ты напуган, – начал Чингис. – Неужели эти ассасины имеют такое влияние?

Юсуф вобрал побольше воздуха в грудь. Бедуину не хотелось даже говорить о них. Не будь он под защитой туменов, то уже давно был бы мертв.

– Говорят, что они могут достать человека где угодно, повелитель. Они отплачивают лютой местью за предательство, убивая родственников и друзей тех, кто не повинуется им. Они вырезают целые деревни.

– Я делал то же самое, – чуть заметно улыбнулся Чингис. – Страх держит людей в оковах, иначе они дрались бы до смерти. Расскажи мне о них.

– Я не знаю, откуда они приходят, – тут же ответил Юсуф. – Этого никто не знает.

– Кто-то должен знать, – вмешался Чингис, оценивая бедуина холодным взглядом. – Или они не берут плату за смерть?

– Берут, повелитель, – нервно закивал Юсуф. – Но они охраняют свои тайны, и мне об этом ничего не известно. Я только слышал легенды и слухи.

Чингис молчал, и бедуин поспешил вспомнить что-нибудь, что удовлетворило бы этого старого дьявола, играющего с ножом.

– Говорят, что ими правит Старец Горы, великий хан. Думаю, что это титул, а не имя, потому что так его называют уже несколько поколений. Они обучают юношей убивать, а потом отправляют их на задание в обмен на большие деньги и золото. Они не останавливаются до тех пор, пока не заберут жизнь у своей жертвы.

– Их остановили сегодня утром, – возразил Чингис.

Юсуф замялся с ответом.

– Будут другие, повелитель. Они не прекращают попытки, пока не будет выполнен договор.

– Они все носят такой знак на теле? – спросил Чингис.

Он решил, что не мешало бы оградить свою семью от людей, отличающих себя таким способом. Но, к разочарованию хана, Юсуф покачал головой.

– Я считал, что все это только предание, повелитель, пока сегодня на рынке не увидел знака. Они грешат против бога, отмечая свои тела подобным образом. Я совершенно не ожидал этого увидеть. Думаю, не все будут носить такой знак, особенно теперь, когда вы знаете его. Придут молодые, чья кожа будет чиста.

– Такие, как ты, – тихо вымолвил хан.

Юсуф выдавил смех, хотя тот прозвучало фальшиво.

– Я был предан вам, господин. Спросите у Субудая и Джебе. – Бедуин при этом ударил себя в грудь. – Я предан только вам одному.

Чингис умильно фыркнул, услышав ложь. Что еще должен был сказать ему этот юноша, даже если бы он был ассасином? Мысль о том, что любой из подданных хану мусульман мог оказаться убийцей, внушала беспокойство. У Чингиса были жены и дети, так же как и у его братьев. Он мог защитить себя от армий, но не от врагов, приходящих под покровом ночи и готовых отдать свою жизнь в обмен на чужую.

Чингис вспомнил цзиньского наемника, посланного из Яньцзина, чтобы убить его. Счастливая случайность спасла его в ту ночь, но он был на волосок от смерти. Столько боли и страданий, сколько принес ему отравленный нож, Чингис не испытывал никогда. Даже от простого воспоминания об этом на лбу выступил пот. Глядя на молодого бедуина, Чингис подумал о том, чтобы держать его подальше от женщин и детей. Через своих людей хан мог бы выведать у него все, что захотел бы узнать.

Под недобрым взглядом Чингиса Юсуф чувствовал себя очень неловко, осознавая, что находится в большой опасности. Ему стоило неимоверных усилий, чтобы не выскочить в этот миг из юрты и не броситься к своей лошади. Он знал, что монголы способны догнать любое живое существо. Лишь это обстоятельство удержало его на месте. Когда повозка внезапно дрогнула, переезжая через рытвину на земле, бедуин едва не закричал.

– Я буду расспрашивать всех, повелитель. Обещаю. Если кто-нибудь, кто знает, как их найти, встретится мне на пути, я пришлю его к вам.

Мысленно он был готов пойти на все, лишь бы это помогло сохранить ему жизнь. В сущности, судьба ассасинов не заботила его; уничтожат их орден монголы или нет, ему было все равно. Главное, чтобы Юсуф аль-Хани уцелел во время расправы. В конце концов, исмаилиты были шиитской сектой, даже не настоящими мусульманами. Бедуин не имел перед ними никаких обязательств.

Чингис хмыкнул, играя ножом в руках.

– Вот и хорошо, Юсуф. Расспрашивай народ и докладывай мне обо всем, что услышишь. А я буду искать по-другому.

Юноша услышал в словах хана приказ удалиться и быстро исчез. Оказавшись наедине, Чингис выругался. В порыве злости он метнул нож в центральный столб юрты, лезвие вошло в дерево и осталось там, раскачиваясь из стороны в сторону. Думы Чингиса были печальными. Он мог разрушить города. Мог сокрушить армии и государства. Но одна только мысль о безумном убийце, крадущемся к нему среди ночи, приводила в бешенство. Как защитить семью от таких людей? Как уберечь от них Угэдэя, законного наследника? Был только один способ. Чингис протянул руку и выдернул нож. Нужно найти их и выжечь каленым железом, где бы они ни скрывались. Если они передвигаются с места на место, как и его народ, он найдет их. Если у них есть дом, он разрушит его. Завоевание городов могло пока подождать.

Чингис послал за своими военачальниками, и они собрались в его юрте перед заходом солнца.

– Вот что я решил, – сказал им Чингис. – Я останусь с одним туменом защищать семьи. Если придут за мной сюда, я буду готов встретить их. Вы пойдете во все концы. Разузнайте мне все про этих ассасинов и возвращайтесь назад. Богачи могут нанять их, так что громите богатые города, чтобы добраться до этих людей. В плен никого не брать, кроме тех, кто скажет, как их найти. Я хочу знать, где они прячутся.

– Весть о хорошем вознаграждении опередит даже наших коней, великий хан, – ответил Субудай. – У нас горы золота, и оно может нам в этом пригодиться. Если позволишь, великий хан, я буду обещать большую награду любому, кто сообщит нам о логове ассасинов. У нас хватит средств даже для того, чтобы соблазнить князей.

Одобряя предложение Субудая, Чингис подал знак рукой.

– Можете предложить городам мир в обмен на нужные сведения, если захотите. Меня не волнует, как вы добудете их, но вы должны это сделать во что бы то ни стало. И заберите отсюда всех мусульман. Я не хочу, чтобы они находились рядом с нашими семьями до тех пор, пока мы не устраним эту новую угрозу. Сейчас для нас нет ничего важнее. Шах мертв, Субудай. Кроме ассасинов, нам больше никто не угрожает.

Джелал ад-Дин чувствовал возбуждение толпы, словно держал в своей руке сердца собравшихся перед ним людей. Они внимали его словам, и новое ощущение опьяняло принца. В войске отца он имел дело с воинами, привыкшими к подчинению. Прежде ему никогда не приходилось вербовать их или склонять на свою сторону. Он понял, что способен на это, что наделен даром убеждения, и новое открытие не только приятно удивило его, но и обрадовало его братьев.

Принц начал с посещения мечетей в афганских городках, небольших местечках, в которых едва набиралось до нескольких сотен верующих. Он общался с местными имамами и упивался ужасом в их глазах, когда рассказывал им о злодействах монголов. Тогда он понял, что может воздействовать на людей, и его рассказы становились раз от раза страшнее.

Побывав в первой деревне, принц увел оттуда сорок крепких мужчин из племени патхан. До его появления в этих краях никто и не ведал о том, что неверные вторглись в земли мусульман и убили хорезмшаха. На первых порах праведный гнев людей удивлял Джелал ад-Дина, пока не отозвался раскатистым эхом в каждом селении, в каждом городе, которые принц посещал. Число преданных заступников веры росло, и уже более двух тысяч храбрецов сидели на пыльной земле в ожидании богом данного им вождя, которому они принесли клятву верности.

– Я видел собственными глазами, – говорил принц, – как монголы разрушали мечеть. Святые праведники пытались с голыми руками остановить их, но монголы убили их, а мертвые тела бросили гнить на земле.

В толпе, самой многочисленной с тех пор, как принц прибыл на юг, послышался гневный ропот. Среди собравшихся людей преобладала молодежь, и было много совсем еще юношей, чью голову пока не украсил тюрбан зрелых мужчин. Джелал ад-Дин видел, что его слова в первую очередь пронимали именно молодых, но затем они приводили с окрестных гор опытных воинов, чтобы те послушали его речи. Был бы отец жив, думал Джелал ад-Дин, то, наверное, попытался бы делать то же самое, что и он. Однако принц понял, что смерть шаха оказалась очень удобным поводом, чтобы побудить мужчин взяться за оружие. Он красноречиво и страстно говорил людям о чужеземцах, которые хулили веру и оскверняли святые места. И люди упивались его речами. Джелал ад-Дин поднял руку, чтобы утихомирить толпу, и она подчинилась ему и замолчала, устремив к нему тысячи глаз, полных пристального внимания. Он владел ею.

– Я видел, как их воины убивали наших женщин и детей. Женщин, чьи лица прятала паранджа, раздевали и оскверняли прилюдно. В Бухаре они убили имама прямо на ступенях у входа в голубую мечеть. Потом молодые монголы помочились на его тело. Я вырвал бы свои глаза за то, что они видели, если б они не были мне нужны для праведной мести!

Толпа загудела, переполненная гневом и возмущением, и многие вскочили с мест. Воины подняли сабли и стали размахивать ими в воздухе, выкрикивая призывы к священной войне. Посмотрев на братьев, Джелал ад-Дин едва не раскрыл рот от удивления: братья тоже поднялись на ноги и кричали вместе со всеми. Принц не ожидал, что его речь произведет на них такое впечатление. Они тоже обнажили клинки, глаза сверкали ненавистью к врагам. Братья видели то же самое, что видел он, но жара, удушливый воздух, нужда разгорячили им кровь. Даже Тамар начал подпевать воинам ислама, растягивая слова пророка. Сердце Джелал ад-Дина ликовало от безумства толпы. Испытывал ли такое его отец? Принцу казалось, будто он балансирует саблей. Выскользни она из руки – и он потеряет все, но сила веры этих людей могла обратить в реальность его мечты. Его слово разносилось из уст в уста по окрестным областям, и люди начали приходить к нему. Принц взывал к священной войне против монгольских захватчиков, и его речи и обещания зажгли всю страну. В мечетях, где Джелал ад-Дин никогда не бывал, имамы объявляли его воином Аллаха. Теперь оставалось лишь поддерживать этот огонь, чтобы повернуть его разрушительное пламя на север.

Джелал ад-Дин улыбнулся толпе, собравшейся перед ним в тот вечер. Принц знал, что эти люди пойдут за ним от города к городу. Он войдет в Кабул как духовный лидер своей армии, и город наверняка удвоит ее ряды. Возможно, рука Господа вела его, принц не знал. Он был только бренным сосудом в руках Аллаха, но как еще мог бы Господь творить дела свои, если не через людей? И возможно, принц стал орудием его возмездия. Аллах и впрямь был вместилищем добродетели, раз дал ему второй шанс.

Монгольские тумены разлетелись, подобно стаям саранчи, во все концы, нападая на всякое место, населенное людьми. Весть о том, что они разыскивают ассасинов, разошлась быстро, а слухи о громадном вознаграждении взамен сведений, казалось, имели крылья. На десятый день поисков Джебе нашел человека, который говорил, будто знает те горы, где укрываются ассасины. Джелме нашел еще двоих, заявлявших, что они поддерживают связи с семьей, служащей ассасинам в их крепости. В обоих случаях разрушение городов было приостановлено, но потом к монгольским военачальникам приходили другие, предлагая услуги в отчаянной надежде спасти свою жизнь. Дважды монгольские разведчики прочесывали горы, но возвращались ни с чем, не найдя и следа крепости ассасинов. Те, кто направлял монголов по ложному пути, были или глупцами, или лгунами, но все они были убиты, а тумены двигались дальше.

Чагатай скакал на север вместе с Субудаем почти по тому же пути, по которому Субудай гнался за шахом. У подножия крутых и скалистых гор они обнаружили небольшое селение, сожгли его дотла и отправились к следующему. Там их встретила группа старейшин и попросила о личной беседе. Субудай согласился на встречу, после которой один из встречавшихся с ним не вернулся домой. Он поехал вместе с монголами, чтобы рассказать все, что ему известно, самому Чингису. Сельский купец скакал так быстро, как только мог, но к тому времени, когда они прибыли к хану, трое других осведомителей уже требовали обещанную награду. При этом все они указывали местоположение ассасинов по-разному.

Чингис поприветствовал Субудая с усталым выражением лица.

– Что, Субудай, привез еще одного?

Радостное возбуждение полководца немедленно испарилось.

– Есть другие? – спросил он.

Чингис кивнул в ответ.

– Либо они мошенники, которые думают, будто я заплачу горы золота за их ложь, либо эти ассасины часто меняют укрытие. Если они существуют с таких давних пор, как утверждает твой Юсуф, надеюсь, что это их последнее убежище.

– Со мной человек, который заявляет, что знает, повелитель. Сомневаюсь, что он мошенник или глупец, как другие.

Чингис вскинул брови от любопытства. Он знал, что суждениям Субудая стоит доверять.

– Приведи его ко мне в юрту да обыщи, нет ли при нем оружия, – ответил Чингис.

Субудай привел толмача Юсуфа, с ног до головы покрытого пылью после утомительной скачки. На встрече с ханом сельский купец сильно нервничал и обливался потом. От старика разило запахом чеснока и экскрементов. В тесном пространстве юрты трудно было этого не заметить, и Чингис старался дышать реже.

– Ну? Ты, кажется, говорил, тебе что-то известно, – начал хан, уставший от встреч с людьми, которые приходили к нему, мечтая о золоте.

Чингис с нетерпением дождался, пока Юсуф переведет его слова на тарабарский язык, и чужеземец наконец кивнул, напуганный до смерти тем, что видел по дороге к ханской юрте. Трое мертвецов лежали в яме неподалеку, и Чингис позаботился о том, чтобы старик увидел их перекошенные лица. Отсюда и едкий запах, что шлейфом тянулся за купцом.

– Моя сестра живет в горной деревне, великий хан, примерно в двух днях пути от того места, где я встретил ваших военачальников, – с трудом произнес купец.

Он нервно сглотнул, и, пока Юсуф переводил, Чингис кинул гостю бурдюк арака, чтобы тот промочил горло. Человек сделал глоток, но сразу закашлял, думая, что это вода. Он покраснел и смог продолжить речь лишь после того, как бедуин постучал ему по спине.

– Простите, повелитель. Крепкие напитки мне запрещены, – сказал он.

Переводя его слова, Юсуф ухмыльнулся.

– Скажи ему, что это не крепкий напиток, – буркнул Чингис. – И скажи, чтобы говорил поживее, пока я не бросил его в яму и не закопал живьем.

Побледнев, маленький человек залепетал раньше, чем Юсуф закончил переводить.

– Сестра рассказывала, что в горах живут мужчины. Они берут в деревне пищу и слуг. Они никому ничего не отвечают, повелитель, но сестра говорит, что иногда они возят на вершину камни из каменоломен.

Слушая перевод Юсуфа, Чингис лишь больше раздражался.

– Спроси его, это все, что он знает? Этого мало.

Хорезмиец побледнел еще сильнее и покачал головой.

– Она рассказывала, что три или четыре года назад двое юношей увязались за их повозками и не вернулись назад, повелитель. Позже родители нашли их мертвыми, с перерезанным горлом.

Дослушав перевод до конца, Чингис уставился на старика. Его история не имела подтверждения, но казалась правдоподобнее все тех нелепых сказок, что он до сих пор слышал.

– Похоже на правду, Субудай. Ты правильно сделал, что привез его ко мне. Выдай ему телегу золота и запряги ее парой быков. – На мгновение хан задумался. – Мы с тобой отправимся на север, Субудай. Он пойдет с нами до той деревни, где живет его сестра. Если найдем то, что нам нужно, он получит золото. Если нет – поплатится жизнью.

Выслушав Юсуфа, маленький человек опустился на колени.

– Благодарю вас, повелитель, – запричитал он, когда Чингис уже покидал юрту, занятый мыслями о походе.

Глава 29

Чингис старался быть терпеливым, готовясь к войне с неприятелем. Новый враг не был похож на других, с которыми прежде встречался хан. Он отправил семьи назад к Самарканду, оставив их под защитой Джелме и Хачиуна. Джелме пришел к хану, чтобы лично поблагодарить его за назначение, отчего Чингис растерялся, но мгновенно спрятал недоумение за каменной маской. Ему не пришло в голову, что тот предпочел бы провести время в городе рядом с отцом вместо того, чтобы охотиться в горах за ассасинами.

Для выполнения задачи Чингис взял свой личный тумен и тумен Субудая. Лучшие из двадцати тысяч воинов служили хану со времен его первых набегов, когда под его рукой стояли отряды всего из нескольких десятков человек. С ними он мог свернуть горы, если потребуется. Даже такое многочисленное войско могло бы проходить за день до восьмидесяти миль, двигаясь налегке, но Чингис не имел представления о том, что ждет его впереди. Ремесленникам Самарканда хан велел строить осадные машины и новые повозки, нагружая их всем, что, по его мнению, могло бы понадобиться в походе. Хан продумывал планы сражения и готовился к войне с энергией урагана, и никто из его окружения не сомневался в серьезном отношении Чингиса к новой угрозе. Он, как никто другой, понимал, сколь опасны ассасины, и с нетерпением ждал, когда начнется штурм их убежища.

Новые телеги поставили на укрепленные спицами колеса, которые привез Субудай, но и те скрипели и трещали от тяжести. Даже спустя месяц приготовлений Джучи все еще не вернулся в лагерь. Возможно, он по-прежнему добывал сведения об ассасинах, но время не ждало. Чингис отправил двух всадников за ним на восток, затем послал еще двоих за Хасаром. На востоке и юге не было недостатка в богатых городах, и Чингис знал, что Хасар и Джучи будут рады поживиться за их счет, никуда не спеша, пока он разыскивает врагов.

Чагатай упрашивал отца, чтобы тот позволил ему помочь в поисках горной твердыни, но Чингис отказал ему. Все, что ему было известно об ассасинах, говорило за то, что их число невелико. Их сила заключалась в секретности, и как только она будет нарушена, Чингис планировал вытащить их из норы, как сурков. Чагатай до сих пор оставался у отца в немилости. Чингис не мог смотреть на него без гнева, потому что сын разрушил его надежды. Решение возвысить Угэдэя далось Чингису нелегко. Думы о выборе наследника терзали хана на протяжении месяцев, ведь назначить наследником Чагатая он планировал многие годы. Но Чингис вовсе не сожалел об этом. Решение было принято. Однако он хорошо знал и характер своего сына. И если бы Чагатай проявил хотя бы чуточку неповиновения, то не исключено, что Чингис убил бы его.

Чтобы этого не случилось, он отправил сына вместе с Джебе разорять южные земли. Чингис наказал своим военачальникам близко не подпускать к себе мусульман, даже тех, кого они хорошо знали и кому доверяли. Всех своих, за исключением нескольких переводчиков, Чингис оставил за стенами Самарканда, настрого запретив им приближаться к улусу монголов. Арслан будет безжалостен к тем, кто нарушит его приказ, и теперь, двигаясь на север, Чингис думал, что сделал все возможное, чтобы обезопасить семьи.

С гружеными повозками они не проходили и тридцати миль за день. Трогаясь в путь на рассвете, они медленно двигались, пока солнце дарило свет. Покидая зеленые поля вокруг Самарканда, обоз перешел вброд северную реку, а впереди лежали пески и пожухлые травы, кряжи и долины.

На четвертый день пути медленная скорость осточертела Чингису. Он разъезжал взад и вперед вдоль длинной цепочки телег, подгоняя возниц, чтобы ехали побыстрее. То, что в Самарканде казалось ему благоразумным, теперь лишало его уверенности в успехе. Ассасины наверняка уже разнюхали о его приближении. Чингис боялся, что они попросту покинут свое горное логово и он найдет там лишь опустевшую крепость.

Субудай разделял его мнение, хотя молчал, зная, что хороший командир не осуждает хана, даже перед теми, кому доверяет. И все же Субудай находил действия Чингиса неверными. Единственное, что могло принести успех, так это мощный и неожиданный удар. Ассасинов следовало застигнуть врасплох в самом их логове и прежде, чем они могли бы узнать о приближении врагов. Но медленный караван из повозок был почти полной противоположностью тому, на что рассчитывал Субудай. Даже когда он возвращался назад в ставку Чингиса от подножия гор, имея при себе чуть больше, чем кровяной порошок и молоко кобылиц, его путь занял двенадцать дней. Теперь же, когда луна совершила почти полный оборот, Субудай все меньше верил в успех их предприятия.

Караван наконец добрался до того селения, которое Субудай и Джелме сожгли последним по пути в горы. Субудай предчувствовал, что ассасины уже исчезли, и обдумывал дальнейшие действия на тот случай, если его предчувствия оправдаются. На этот раз Чингис не остановился, хотя почерневшие от сажи фигуры копошились среди обгорелых руин в поисках того, что еще можно было спасти. Монгольские воины проезжали мимо, не проявляя интереса к тем, кто скрывался от них среди развалин.

Горы давно виднелись вдали, но минуло несколько дней, прежде чем караван докатился до их подножия. Встревоженный Субудай получил разрешение Чингиса отправиться вперед вместе с разведчиками и изучить обстановку. Проскакав сорок миль, Субудай нашел то селение, где впервые встретился с человеком, которого впоследствии доставил к Чингису. Монгольский обоз остался теперь далеко позади, на расстоянии одного дневного перехода.

Никто больше не жил в этом селении. С замиранием сердца вел Субудай своего скакуна средь останков сожженных домов. Даже мальчишек, обследующих руины в поисках пищи и монет, не было здесь. Селение погибло, но не люди Субудая разрушили его. И если требовалось окончательное доказательство присутствия ассасинов в этих горах, то он нашел его в обугленных трупах убитых сельчан, лежавших повсюду среди руин. Лишь мухи, воронье да бездомные собаки ныне обитали тут. Зловещее безмолвие нарушало только жужжание да хлопанье крыльев вспугнутых лошадьми стай.

Чингис прибыл к руинам сразу после того, как гонцы Субудая доставили ему весть. Хан подъезжал, сохраняя невозмутимый вид. Он вздрогнул единственный раз, когда муха села ему на губу.

– Это предупреждение, – сказал Субудай.

– Предупреждение или наказание. Кто-то видел, как ты говорил с купцом, – пожал плечами в ответ Чингис.

Вспомнив о человеке, который скоро прибудет сюда с целой телегой золота, Чингис повеселел и злорадно ухмыльнулся. Неожиданное богатство вряд ли пригодилось бы купцу в этом гиблом месте.

– С той деревней в горах, где, по словам купца, живет его сестра, наверное, сделали то же самое.

Чингис кивнул. То, что селения разрушены, мало волновало его. Сожженные дома если и были предостережением, то на всем белом свете нашлось бы совсем немного людей, которые отнеслись бы к этому столь же равнодушно, как он. На своем веку Чингис видел вещи и пострашнее. Подумав об этом, он припомнил то, что мать частенько говорила ему в детстве, и улыбнулся:

– Я родился со сгустком крови в правой руке, Субудай. Всю жизнь хожу рядом со смертью. Они должны знать об этом, если вообще что-нибудь знают. Сожженная деревня – это предостережение не для меня. Оно для тех, кто считает, что может иметь со мной дело. – Чингис насупил брови и постучал пальцами по седлу. – На их месте я сделал бы то же самое.

Субудай только кивнул, понимая, что хан не нуждается в его словах.

– Все-таки надо ехать дальше, чтобы увидеть место, где они спрятались, – продолжал Чингис с кислой миной, – даже если они покинули свое укрытие.

Субудай ответил простым поклоном, потом свистнул своих разведчиков, направляя скакуна в горы. Деревня, где проживала сестра купца, лежала в одном дне пути для всадника, скачущего налегке, но тяжелый караван добрался бы до нее дня за три. В горах враги могли устроить засаду, поэтому путь прежде следовало проверить, и Субудаю пришлось обуздать собственное нетерпение помчаться вперед и увидеть, остались ли еще ассасины в своем логове. За селением горы круто вздымались в небо, а к остроконечным вершинам и глубоким ущельям вела одинокая тропа. Покорение этой гористой области требовало огромных усилий, а вот оборонять ее было легко. Даже звук глох в этих ущельях, пожираемый крутыми склонами скал, и только зловещее эхо конских копыт раздавалось в этой глуши, когда весь мир замирал. Субудай ехал с опаской, рука в любой момент готова была натянуть лук или обнажить меч.

Джучи остановил свой тумен, как только услышал позывные сигналы гонцов. Он скакал уже больше месяца, пройдя огромное расстояние. Он зашел далеко на восток и почти был уверен, что родные просторы лежат всего в тысяче миль к северу от него. За ними был бескрайний мир, не обозначенный даже на картах Субудая.

Джучи догадывался, что отец рано или поздно пришлет за ним. Что-то внутри так и нашептывало ему повернуть на север, пока ханские гонцы не нашли его, но вряд ли это имело бы смысл. Разведчики могли выследить даже одинокого всадника, не говоря уже о семи тысячах воинов, составлявших теперь его тумен. Их следы на земле мог бы обнаружить слепой. Если бы шли дожди, тогда следы от копыт лошадей смыла бы вода. Но, к сожалению Джучи, небо всю дорогу оставалось холодным и ясным, над головой не было ни облачка.

В ожидании гонцов с новым приказом воины дали лошадям пощипать сухой травы. До прибытия вестников хана у них было немного времени передохнуть и расслабиться, при этом они задумывались о своем будущем не больше, чем думает о нем стая бродячих собак. Джучи не знал, догадываются ли воины о той борьбе, какая кипела внутри его. Время от времени ему казалось, что они должны заметить ее. В их глазах он как будто находил понимание, но знал, что это, возможно, только иллюзия. Когда ханские гонцы подъехали ближе, Джучи собрал вокруг себя всех своих военачальников: от командиров минганов до командиров арбанов. Все они побывали в самаркандском дворце, где присягнули на верность наследнику хану, и слова их клятвы еще не истерлись из памяти. Джучи не знал, как они себя поведут.

По его приказу прибыло более семисот командиров. Джучи лично выдвинул их, доверив им жизни других людей. Дожидаясь прибытия отцовских гонцов, он чувствовал на себе их вопрошающие взгляды. От волнения его руки мелко дрожали, и Джучи крепче вцепился в поводья, чтобы успокоиться.

Гонцами оказались двое молодых людей из личного тумена Чингиса. На них были легкие халаты, потемневшие и засаленные от пота и времени. Гонцы прибыли вместе, спешились и поприветствовали поклоном ханского полководца. Джучи заставил коня стоять смирно, да и на него как будто тоже снизошел покой. Джучи полагал, что готов к этой встрече, но ошибался. Момент истины наконец настал для него, и желудок свело от волнения.

– Передай приказ, – велел Джучи, глядя на ближайшего к нему гонца.

Юноша поклонился снова. Несмотря на долгую скачку, он был бодр и легок в движениях.

– Великий хан выступил против ассасинов, генерал. У него появились надежные сведения относительно того, где расположена их крепость. Хан освобождает тебя от прежнего поручения и велит возвращаться.

– Вы проскакали весь день, – ответил Джучи. – Добро пожаловать в мой лагерь. Поешьте и отдохните.

Гонцы обменялись взглядами, и первый ответил:

– Мы не устали, господин. Мы можем снова сидеть в седле.

– Не хочу ничего слышать, – отрезал Джучи. – Оставайтесь. Ешьте. Я снова поговорю с вами утром.

Приказ прозвучал ясно, и гонцам оставалось лишь подчиниться. Оба поклонились, затем сели на лошадей и поскакали туда, где воины тумена уже разводили костры. Жадные до свежих известий, воины с радостью приняли ханских вестников.

Подав знак командирам, чтобы следовали за ним, Джучи пустил коня вниз по крутому склону, подальше от ушей рядовых воинов. По дну ущелья небольшая речушка бежала сквозь тень нависших над самой водой старых, кривых деревьев. Джучи спешился и отпустил коня испить воды, затем сам склонился к реке, набирая пригоршни холодной влаги.

– Садитесь рядом, – тихо велел он.

Не понимая, что происходит, командиры привязывали лошадей к деревьям и собирались вокруг Джучи, присаживаясь на пыльную землю, заняв почти половину склона. Воины отрядов оставались еще в поле зрения, но были слишком далеко, чтобы слышать его слова. Несмотря на выпитую воду, горло Джучи пересохло, и он нервно глотал слюну. Он знал по именам всех, кто сидел сейчас рядом с ним. Вместе с ними он воевал против конницы мусульман, сражался с армией хорезмшаха, брал города. Именно эти люди пришли на выручку, когда его окружили воины брата. Их связывало с ним нечто большее, чем присяга, но все же Джучи сомневался, что этого будет достаточно. Он тяжко вздохнул.

– Я не вернусь назад, – сказал Джучи.

Командиры, все до одного, замерли от неожиданности. Кто-то не дожевал мясо, кто-то застыл, едва дотянувшись рукой до бурдюка арака, когда доставал его из седельного мешка.

Для Джучи сказать такое было подобно проявлению трусости. Он снова жадно вобрал воздух, как будто задыхался от долгого бега. Безжалостно билось сердце, в глотке перехватывало дыхание.

– Я давно так решил. Этого дня я ждал много лет, с тех самых пор, как сразился с тигром и мы отправились в поход в эти земли. Я был верен отцу, моему хану, во всем подчинялся ему. Я отдавал ему свою кровь и жизнь тех, кто шел за мной. Я отдал ему сполна. – Джучи оглядел молчаливые лица своих командиров, пытаясь понять, что у них на уме. – Я поверну на север. Я не намерен идти ни в южные земли Китая, ни в Си Ся на востоке. Я хочу снова увидеть родные края, искупаться в ручьях, что десять тысяч лет дарили нам жизнь. Потом я умчусь так далеко и так быстро, что даже ищейки моего отца ни за что не догонят меня. Сотни стран и земель еще неведомы нам. Я видел некоторые из них с Субудаем. Я хорошо знаю его, но и он не сможет разыскать меня. Я поскачу на край света и там найду себе дом, свое царство. Дороги не ведут туда, куда иду я. К тому времени, когда отец узнает, что я не вернусь, для него я буду уже потерян.

Джучи видел глаза многих своих командиров, когда те слушали его, словно потеряв дар речи от удивления.

– Я не стану приказывать вам остаться со мной, – продолжал он. – Я не могу. У меня нет семьи, но у вас есть и жены, и дети, которых вы никогда не увидите вновь. Я не вправе распоряжаться теми, кто связан клятвой с моим отцом и Угэдэем. Вы нарушите клятву, если пойдете со мной, и вам не будет возврата к родным, не будет мира с моим отцом. Он снарядит погоню и будет искать нас долгие годы. Он не проявит жалости к нам. Я его сын и знаю это лучше других.

Произнося свою речь, он ерошил пальцами жесткую шерсть тигровой шкуры под лукой седла и ощупывал грубую кромку на шкуре, где Чингис отрубил голову зверя. Когда один из командиров-китайцев медленно поднялся на ноги, Джучи замолчал, чтобы послушать его.

– Мой господин… генерал, – начал китаец. Он заметно волновался и говорил с надрывом. – Зачем ты думаешь об этом?

Джучи улыбнулся, хотя горечь подступила ему ко рту.

– Потому что я и есть сын своего отца, Сен Ту. Он создал свое племя, сплотив всех вокруг себя. Разве я не способен на это? Неужели я должен ходить под рукой Угэдэя до глубоких седин, когда останется лишь сожалеть о прожитой жизни? Я заявляю вам сейчас, что это не для меня. Младший брат станет ханом всего народа. И, когда придет время, он не станет искать меня. А до тех пор я обзаведусь семьей, женами и детьми, в таком месте, где о Чингисе никто никогда и не слышал.

Джучи снова окинул взором собрание на берегу реки. Люди смотрели ему в глаза не моргая, будто их поразил гром.

– Я буду принадлежать самому себе. Быть может, всего несколько лет, пока меня не настигнут и не убьют. Кто знает, чем все это закончится? Но до тех пор я смогу говорить, что свободен. Вот почему я остановился здесь.

Командир-китаец в задумчивости уселся на прежнее место. Джучи ждал. Его командиры, все как один, сидели с бесстрастными лицами, скрывая друг от друга собственные мысли. Всеобщее молчание нарушало только журчание реки. Каждый должен был принять решение самостоятельно.

И вдруг снова заговорил Сен Ту.

– Тебе придется убить гонцов, генерал.

Джучи кивнул. Двое молодых людей положили головы в волчью пасть, хотя и не подозревали об этом. Джучи не мог позволить им вернуться к Чингису и раскрыть его местоположение, даже если бы он повернул на север после их ухода. Сначала он думал отправить их назад с какой-нибудь небылицей для Чингиса, однако убийство вернее этих игр с надеждой провести таких людей, как Субудай. Джучи не мог недооценивать дерзкий ум этого человека, да и своего отца тоже. Если бы гонцы просто исчезли, хан прождал бы несколько месяцев, прежде чем отправил бы новых. А к тому времени Джучи был бы уже далеко.

Сен Ту находился в глубокой задумчивости, и Джучи пристально наблюдал за ним. Как и те, кто сидел вокруг, Джучи чувствовал, что китаец будет говорить от имени многих из них. Сен Ту пережил множество перемен, начиная с появления монголов в Цзинь и заканчивая этим собранием на берегу мирной речки. Он сражался в первых рядах против отборной конницы шаха, но Джучи все равно не знал, что скажет китаец.

– В моей юрте осталась жена, господин, и двое сыновей, – сказал Сен Ту, подняв голову. – Если я не вернусь, с ними ничего не случится?

Джучи хотелось солгать, сказать, что отец не тронет женщин и детей. Он некоторое время боролся с собой, не зная, какой дать ответ. Но он обязан был сказать правду этому человеку.

– Я не знаю. Не будем обманывать самих себя. Мой отец – мстительный человек. Может, он пощадит их, а может, и нет. Все в его власти.

Сен Ту кивнул. Он видел, сколько страданий принял молодой полководец от своих соплеменников. Сен Ту почитал великого хана, но полюбил Джучи, как собственного сына. Он отдал свою жизнь этому юноше, который стоял теперь перед ним, такой беззащитный, ожидая, возможно, очередного отказа. Сен Ту закрыл на мгновение глаза, прося у Будды, чтобы тот даровал жизнь его сыновьям и чтобы однажды они, так же как и он сам, встретили человека, за которого можно отдать свою жизнь.

– Я с тобой, генерал, куда бы ты ни пошел, – ответил Сен Ту.

Хотя китаец говорил тихо, его слова слышали все. Джучи тяжело сглотнул.

– Я рад, дружище. Мне бы не хотелось скакать в одиночестве.

Тогда заговорил другой командир:

– Ты не останешься в одиночестве, генерал. Я буду с тобой.

Джучи кивнул. Глаза жгло от слез. Его отец тоже знал эту радость. Он тоже слышал клятвенное обещание идти хоть на край света за одним человеком, даже если это значило смерть и потерю всего, что дорого сердцу. Это стоило дороже, чем золото и города. Голоса командиров поднимались, нарастая, как шум прибойной волны. Они выкрикивали свои имена и один за другим клялись следовать за своим полководцем. Это был личный выбор каждого из них, но Джучи понял, что завладел их сердцами и владел ими всегда. Наконец многоголосая волна разразилась хриплым боевым кличем, от которого, казалось, дрожала земля.

– Как только гонцы будут убиты, я доведу свое решение до остальных, – сказал Джучи.

– Генерал, – вдруг снова сказал Сен Ту. – Если кто-то из них не пойдет с тобой, если они решат возвращаться к хану, то предадут нас.

Джучи посмотрел в черные глаза китайца. Старший сын хана долго обдумывал свои планы. И что-то подсказывало ему, что таких людей нужно убить. Куда безопаснее было сохранить жизнь гонцам, чем позволить своим людям вернуться к Чингису. Если их отпустить, то его шансы остаться в живых сведутся почти к нулю. Джучи знал, что отец примет решение в мгновение ока, но Джучи колебался. Он чувствовал на себе взгляды командиров, ждущих его ответа.

– Я не стану удерживать их, Сен Ту, – наконец сказал Джучи. – Если кто-нибудь пожелает вернуться к семье, я позволю ему уйти.

Сен Ту сощурил глаза.

– Посмотрим, что будет, господин. Если таких наберется немного, я могу приказать лучникам прикончить их.

Улыбнувшись безграничной преданности китайца, Джучи посмотрел на толпу верных ему людей на берегу реки, и сердце его забилось от радости.

– Я убью гонцов, – ответил Джучи, – потом будет видно.

Глава 30

Деревня в горах осталась нетронутой. Монгольское войско, возглавляемое Чингисом и Субудаем, добиралось туда три дня по узкому проходу через горы. Порой ширины дороги едва хватало для трех лошадей, и трудно было даже представить себе, что люди вообще могли выжить в таких местах. Однако на третий день, около полудня, монголы встретили на своем пути тяжелогруженую повозку, запряженную мулом. Поскольку дорога шла по краю глубокой пропасти и требовалось обеспечить безопасность движения туменов, Джебе заставил погонщика распрячь мула, и монголы сбросили телегу в ущелье. Субудай с интересом наблюдал за тем, как она полетела вниз, разбившись в щепки о скалы. Зерно широко рассыпалось по ущелью, растрепавшиеся на ветру рулоны ткани упали на камни.

Убитый горем владелец имущества не посмел возражать, и Субудай швырнул ему мошну золота за проявленную стойкость. От ужаса и горя не осталось следа, как только человек осознал, что стал сказочно богат.

Селение отстроили из местного камня, и дома вдоль единственной улицы, сложенные из каменных глыб одного цвета с окрестными скалами, словно были частью окружающих гор. Позади жалкой кучки строений с головокружительной высоты бежал горный поток, наполняя воздух мириадами крошечных брызг. Куры беззаботно ковырялись в земле. Люди в ужасе пялились на монгольское войско, затем опускали глаза и разбегались.

Субудай завеем наблюдал с любопытством, хотя беспокойство не покидало его. Отряды и телеги в обозе растянулись на многие мили по горной тропе, и если бы предстоял бой, то сражаться смогли бы лишь те, кто шел впереди длинной колонны. Сложная местность вынудила Субудая нарушить все правила, выработанные за многие годы войн, и, продвигаясь рядом с Чингисом по улице, он все время был в напряжении.

Субудай послал своего человека назад за купцом, чья сестра проживала в этой деревне. Вместе с воином он отправил еще дюжину всадников, чтобы перетащить золото и столкнуть телегу в ущелье. Не сделай он этого, повозка загородила бы путь тем, кто шел следом за ней, разделив войско на две половины. Субудай не видел иного выхода. За неимением достаточного пространства для маневра обоз с припасами отстал бы от главной колонны, а допустить этого было нельзя. Положение монголов представлялось Субудаю рискованным. Гористая местность таила немало опасностей, и он был сильно обеспокоен уязвимостью своего войска, растянутого в длинную цепь.

Не чая увидеть деревню целой и невредимой, купец в умилении смотрел влажными глазами на нетронутые дома. Сестру он отыскал быстро и сразу постарался успокоить ее, видя страх женщины перед монголами. Когда те сгружали мешки с золотыми монетами на порог ее дома, она смотрела на них, растерянно раскрыв рот, но вид несметных богатств ничуть не успокоил несчастную женщину. Скорее наоборот, она становилась только бледнее с каждым новым мешком, падавшим у ее ног. Как только монголы отошли назад, женщина крепко ударила брата по щеке и попыталась запереться от него за дверью своего дома.

– Ты же убил меня, глупец! – кричала она, возясь с ним в дверях.

Удивленный гневом сестры, купец отступил на шаг, после чего дверь с треском захлопнулась, и все услышали за ней громкий плач.

– Очень трогательно, – процедил Чингис Субудаю.

Но тому было не до шуток. Селение со всех сторон окружали высокие скалы, и Субудай не сомневался, что за монголами кто-то следит. Рыдавшая женщина наверняка тоже об этом догадывалась. Субудай заметил ее глаза. Перед тем как захлопнуть дверь, женщина на миг обратила взгляд в сторону гор. Полководец огляделся вокруг, осматривая каждую вершину, но ничего не заметил там. Все было спокойно.

– Не нравится мне это место, – сказал Субудай. – Я уверен, эта деревня существует лишь потому, что тут все прислуживают ассасинам. Зачем еще забираться в такую глушь? Откуда еще у них деньги на товары, которые вез тот купец с повозкой зерна?

Подумав об этом, Субудай тихонько подвинул коня ближе к Чингису, как будто предчувствовал, что узкая улочка готовит им западню. Одной меткой стрелы могло бы хватить, чтобы положить конец всей их кампании, если бы жители деревни были настолько безрассудны или достаточно смелы.

– Думаю, нам не стоит задерживаться тут, великий хан, – добавил он. – Отсюда в горы ведут две дороги, и только одна уходит назад. Позволь выслать разведчиков по обеим, чтобы найти путь.

Чингис кивнул, но в тот же миг где-то ударил колокол, звон был глухим, но эхо разнесло его далеко по горам. Прежде чем звон умолк, двери домов распахнулись и вооруженные мужчины и женщины выбежали на улицу. Монголы в шоке схватились за луки и обнажили мечи.

В мгновение ока безмолвие и запустение деревни сменилось кровавой бойней. Конь Субудая лягнул подбежавшую сзади женщину, сбив ее с ног. Нападавшие окружили Чингиса, и тот яростно отбивался, уже распоров глотку юноше одним широким взмахом клинка.

К удивлению Субудая, сельчане действовали решительно и безрассудно. Его воины имели опыт усмирения бунтующей толпы, но гнетущее зрелище случайного кровопролития не способно было подавить ярость отчаяния. На глазах Субудая мужчина с пробитой грудью стащил монгола с его лошади. Даже умирая, хорезмиец надрывал глотку из последних сил. Некоторые из нападавших шли в бой не умолкая, и многоголосый гул сотен людей отражался громким эхом в горах, отзываясь болью в ушах. Однако нападавшие не были воинами. Субудай отбил длинный нож металлическим щитком на руке и, выйдя из блока, ударил в челюсть нападавшего. Жители деревни не имели защитных приспособлений против вооруженных воинов, но безрассудное ожесточение толкало их в бой, и они забывали о смерти. Субудай бился, не помня себя, и рисковал жизнью, защищая Чингиса. Некоторое время им пришлось сражаться вдвоем, пока наконец подоспевшие воины не окружили их железным кольцом клинков и луков. Стрелы безжалостно разили тех, кто пытался пробиться внутрь кольца, мертвые тела десятками валились на землю, железный круг неизбежно расширялся, и вскоре монголы добивали последних бунтовщиков.

Солнце еще не скрылось за вершинами гор, когда схватка закончилась и улицу покрыли трупы. Сестра купца, убитая одной из первых, тоже лежала среди мертвых. Ее уцелевший брат стоял перед ней на коленях и беззастенчиво рыдал. Когда один из монголов слез с коня и попытался стянуть с нее платье, купец хотел помешать ему, оказывая яростное сопротивление. Схватка продлилась недолго, монгол отпихнул его, и купец упал на спину. Однако ни на одном из трупов знака принадлежности к ордену ассасинов не оказалось.

Утомленно отдуваясь, Субудай наклонился в седле. Он выжил и должен был испытывать облегчение, но горы по-прежнему внушали тревогу. Чувство, будто чье-то незримое око все еще смотрит оттуда, только усилилось.

– Если это не ассасины, то почему напали на нас с такой яростью? – спросил он одного из командиров минганов, но тот не знал, что ответить на этот вопрос, лишь поклонился и отвел взгляд.

Пока Субудай озирался по сторонам, едва в силах поверить тому, что произошло, Чингис подъехал к нему поближе.

– Думаю, им приказали преградить нам путь, – равнодушно произнес хан. Он был необыкновенно спокоен и даже дышал ровно. – С шайкой разбойников они расправились бы в два счета. Потребовалась бы настоящая армия, чтобы пройти через эту деревню к логову наших врагов. – Он ухмыльнулся, оглянувшись вокруг. – К счастью, у меня такая есть. Отправляй своих разведчиков, Субудай. Пусть найдут мне путь через горы.

Под взглядом желтых глаз своего хана Субудай быстро собрался и выслал вперед два арбана. Отрядам из десяти воинов предстояло разведать дальнейший путь в горы. Обе дороги круто сворачивали за скалы, и разведчики скоро скрылись из виду. Оставшимся Субудай велел обыскать каждый дом, так как желал убедиться, что деревушка больше не преподнесет сюрпризов.

– Надеюсь, это означает, что ассасины не покинули крепость, – сказал Субудай.

Подумав над его словами, Чингис как будто немного повеселел.

К закату люди Субудая сложили мертвых в кучу на окраине деревни, возле ледяного горного потока. Стекавшая с вершин вода собиралась там в небольшом водоеме, потом бежала дальше по скалам. Субудай организовал поение лошадей – процесс длительный и трудоемкий, но живой и занятный. Чтобы обеспечить водой тех, кто шел в арьергарде войска, он велел воинам носить туда воду в ведрах. Многим пришлось расположиться на ночлег на узкой горной дороге, всего в нескольких шагах от обрыва и смерти. Но никто не роптал, во всяком случае, до ушей военачальника не докатилось ни одной жалобы. Монголы принимали судьбу такой, какая она есть, как и всегда.

На закате, когда солнце село за горы, окрасив вершины золотым светом, вернулся только один отряд из двух, отправленных Субудаем в разведку. Второй исчез без следа, и, глядя на пустую дорогу, Субудай кивнул Чингису. Один разведчик мог бы упасть с лошади, сломать ногу. Но исчезновение в горах сразу десяти воинов означало, что там скрывается некая сила, враждебная и безжалостная.

Путь к гнезду ассасинов был найден. Монголам оставалось лишь скоротать холодную ночь и дождаться рассвета, поддерживая силы вяленым мясом да горной водой.

Субудай поднялся засветло, чтобы выставить на узкую тропу передовой отряд. Он хотел управиться прежде, чем Чингис пожелает сам возглавить войско. Субудай не сомневался, что авангард перебьют, поэтому поставил вперед тяжеловооруженных лучников, надеясь, что их крепкие латы хоть ненадолго продлят им жизнь. Субудаю не хотелось, чтобы Чингис рисковал собой в этом горном краю, полном невидимых врагов. Да и удерживать скалы, стоящие высокой стеной вдоль дороги, не составляло труда. Вглядываясь в предрассветные сумерки, он понимал, что камни и стрелы – самое меньшее, что ждет их в ущелье. Он надеялся, что ассасины не имеют гранат с зажигательной смесью, но не был в этом уверен. Теперь не имело смысла сожалеть о принятых решениях, однако в распоряжении ассасинов оказалось много времени, чтобы подготовить ловушки на пути к крепости. И если они избрали войну, то очень непросто будет пройти этим путем, и многие из его воинов уже никогда не спустятся с гор.

Солнце здесь подолгу не появлялось из-за скалистых вершин, и Субудаю подумалось о жизни сельчан в этом сумрачном мире. Даже в летние месяцы их дома находились в холодной тени. Яркий свет и тепло согревали стены, лишь когда солнце стояло в зените. Из своих рассуждений Субудай заключил, что все до одного жители деревни находились на службе у тех, кого он пришел извести под корень. Иного объяснения существования затерянного в горах селения полководец не видел.

Субудай ехал во второй шеренге передового отряда и обернулся назад только раз, когда войско начало движение. Позади огромный неповоротливый хвост растянулся на многие мили, почти до той самой деревни у подножия гор, которую монголы обнаружили разрушенной несколько дней назад. Многие из тех, кто шел в арьергарде, даже и не догадывались о том, что произошло накануне, и медленно продвигались по узкой дороге, ведущей в глубь негостеприимной земли.

За деревней путь сужался сильнее, и монголам пришлось ехать по двое в каждой шеренге. Воздух в горной теснине был холодным и влажным от вечного сумрака. Субудай держал оружие наизготове и напрягал зрение в надежде увидеть хоть кого-нибудь из посланного в разведку арбана. Но на земле остались лишь следы от копыт. Воины неотступно следовали за своим командиром. Они боялись засады, но не прекращали движения вперед.

Ощущение замкнутого пространства становилось тем более невыносимым, чем выше поднимались склоны теснины. К неудовольствию Субудая, ущелье снова сузилось, превратившись в тесную расселину, в которой могло поместиться не более одной лошади. Но следы копыт на земле уводили все дальше и дальше. Никогда в жизни Субудай еще не чувствовал себя таким беззащитным, как в этом ущелье, но не поддавался панике. Если на них нападут, то первые убитые блокируют путь тем, кто ехал сзади, превратив людей в легкую мишень. Он боялся, что даже не сможет развернуть лошадь в этой расщелине, и вздрагивал всякий раз, когда нога задевала мшистые камни с обеих сторон.

Субудай вздрогнул снова и настороженно приподнял голову, когда один из его людей тихонько свистнул и лошади внезапно встали. Он выругался, поняв, что даже не сможет проехать вперед и посмотреть, что там. Лучшая в мире армия ужалась в тонкую цепь нервных людей. Неудивительно, что ассасины не покинули свою крепость. Субудай посмотрел на узкую полоску неба высоко над головой. Чтобы сбросить камни, требовалось всего-то несколько человек, и тогда горная расщелина стала бы могилой для его надежд и стремлений. Он затаил дыхание, когда где-то вдали посыпались мелкие камни, но потом снова все стихло.

Воин Субудая спешился и пробрался назад между ногами коней, заставив тех волноваться. Животные, как и люди, чувствовали себя неуютно в этом узком каменном коридоре, и Субудай боялся, что в конце концов какая-нибудь лошадь впадет в панику. В таком ограниченном пространстве это привело бы к хаосу.

– Там впереди, попрек дороги, каменная стена, генерал, – доложил воин. – В ней есть ворота, но они из железа. Если будут молоты, можно сбить петли, но это займет время.

Субудай кивнул в ответ. Мысль о том, чтобы передавать приказ по цепочке прикованных к одному месту всадников, могла бы показаться нелепой, если бы не постоянная угроза нападения. Вопреки самому себе, он еще раз поднял глаза к небу и поморщил лицо.

– Тебе придется пойти самому. Пусть люди передают молоты из рук в руки по цепочке, и скажи кому-нибудь из военачальников, чтобы сняли мантелеты с первой же телеги, на которой они есть.

Большие переносные щиты из дерева, по крайней мере, могли пригодиться. Чингис настоял на том, чтобы в Самарканде изготовили десятки приспособлений для защиты лучников. И только теперь решение начинало приносить плоды.

Субудай нетерпеливо ждал, пока гонец проберется сквозь узкий тоннель. Повозки с осадными орудиями находились далеко позади. Время тянулось медленно, и воины переговаривались между собой и ждали. Субудай оглянулся назад. Только Чингис, казалось, был воодушевлен. Он затачивал клинок оселком из седельных мешков, время от времени поднимая меч, чтобы оценить остроту лезвия. Заметив взгляд Субудая, хан рассмеялся. Эхо подхватило его смех, а Чингис продолжил заниматься начатым делом.

В гнетущем безмолвии что-то заставило Субудая поднять глаза в третий раз, и чутье не подвело его. На голубой полосе неба мелькали темные фигурки. Субудай машинально раскрыл рот и выкрикнул громкое предупреждение тем, кто был рядом. Полководец сам едва успел прикрыть голову руками, защищенными доспехами, как первый камень ударил его.

Камни волнами сыпались на монголов, наполняя расселину ворчанием и стонами. Те, при ком имелись щиты, укрылись за ними, но таких было немного. Не имея ни шлемов, ни доспехов, кони страдали сильнее, лягались и вставали на дыбы от страха и боли. Животные получали тяжелые травмы и падали, не в силах устоять на ногах. Субудай от злости сжал кулаки над головой, глядя, как гибнут искалеченные скакуны. Он видел, как слабеют и опускаются руки людей – кости ломались, несмотря на доспехи. А камни все продолжали падать в тесную щель. Единственное, что утешало, так это то, что камни были невелики. Большие глыбы, способные переломить человеку хребет, либо застревали в расселине над самой головой воинов, либо разбивались о скалы, крошась на мелкие осколки. Едва Субудай подумал об этом, как крупный булыжник, успешно проскочивший между скал, проломил череп лошади в нескольких шагах от него, сразив животное наповал. Субудаю явилось воспоминание о том, как он вместе с Чингисом пошел на штурм своей первой крепости. Тогда враги расстреливали их из бойниц, осыпая стрелами почти параллельно земле. Выжить удалось лишь благодаря большим деревянным щитам, которые держали над головой. Сердце больно встрепенулось в груди Субудая. Он понял, что забыл о повозках, оставшихся позади. Провезти по расселине их было нельзя, и Субудай уже представил, как целая армия будет блокирована в узком ущелье, где развернуть лошадей невозможно. Увертываясь от камней, люди кричали от боли и отчаяния.

– Где мантелеты?! – заорал Субудай. – Нам нужны мантелеты!

Его голос разносился далеко по ущелью, отражаясь от каменных стен. Воины у выхода из расселины услышали его слова и тут же принялись жестикулировать руками, передавая приказ дальше. Долго ли ждать, пока распоряжение дойдет до обоза? Но ничего другого не оставалось. И Субудай ждал, извиваясь в седле и прикрывая голову руками.

Ему казалось, что вопли, стоны и собственное неровное дыхание он слышит уже целую вечность. Потом раздался крик за спиной. Субудай рискнул обернуться и посмотреть через плечо. Камни еще стучали по его доспехам. Даже мелкие били больно. Субудай вздохнул с облегчением, когда вдали показались мантелеты. Всадники предавали большие щиты друг другу, держа их над головой. Но тяжелые конструкции невозможно было доставить быстро.

Поезд деревянных щитов внезапно остановился, когда воины, на которых падали камни, начали прикрываться мантелетами вместо того, чтобы передавать их вперед по цепочке. Субудай вынужден был прокричать несколько грубых слов, чтобы щиты двинулись дальше. Камни уже грохотали по деревянным заграждениям, производя шум, который болью отдавался в ушах. Субудай крепко взялся за первый щит, убедившись, что Чингис уже в безопасности. Полководец не надеялся, что хан отдаст свой мантелет, поэтому Субудаю стойло определенных усилий передать щит вперед. Щиты могли передавать, лишь поднимая их боком. Как только деревянное заграждение опрокидывалось над головой, как створка ракушки, оно упиралось краями в скалы, и его не требовалось поддерживать руками.

Снова оставшись без защиты, Субудай оглянулся на хана. Чингис волновался. Заметив, что у его военачальника нет щита, хан скорчил гримасу и пожал плечами, словно для него это сущий пустяк. Чингис снял с каменных уступов свой мантелет и, передав его вперед, потянулся назад за другим. Вокруг хана сыпались камни. Небольшой осколок ударил Чингиса по голове, брякнув о шлем, но новый мантелет прикрыл его. Хан снова был в безопасности, и Субудай вздохнул с облегчением.

Каменный дождь пошел на убыль, затем прекратился совсем, оставив раненых и умирающих под тяжелыми заграждениями. Если бы не доспехи, камни раздавили бы всех. Заметили ассасины деревянные мантелеты или просто закончились камни, Субудай не знал. Он готов был перевернуть небо и землю, чтобы поквитаться с врагами за ту боль, которую пережил от бессилия что-либо сделать.

Укрывшись большими щитами, воины передавали друг другу тяжелые молоты, и вскоре где-то впереди гулко зазвенело железо. Субудай сильно переживал оттого, что не видел авангард своего войска. Стена, которую пытались разрушить, находилась на расстоянии двенадцати лошадей, и ему оставалось только ждать и обливаться потом.

Субудай подумал, что мог бы разделать туши погибших лошадей и передать куски по цепочке назад. Но тут же расстался с этой идеей. Надо было выбираться из каменного туннеля, а свежевание лошадей потребовало бы времени, даже если нашлось бы пространство махать топором.

Зато Субудай понял, что погибших людей и животных можно накрыть мантелетами, чтобы задние ряды войска прошли по ним. Затея походила на осквернение мертвых, но без движения вперед не имело бы смысла и открывать железные ворота, ведущие в крепость врага.

Громкий грохот и раскатистое эхо оповестили о падении ворот, вызвав среди воинов разрозненные возгласы одобрения. Первые всадники рванулись вперед, но затем послышался их отчаянный крик, что-то невидимое сразило их. Субудай напрягал зрение, но даже тот призрачный свет, что попадал в ущелье, рассеивали теперь мантелеты, и разглядеть что-либо было почти невозможно. Прямо впереди него лежала убитая лошадь. Всадника придавило к скале мертвым телом животного. Из носа медленно текла кровь, а сам воин был бледен и недвижим. Субудай не знал, жив человек или нет, но отдал приказ без колебаний.

Он передал свой мантелет вперед, чтобы накрыть убитую лошадь и воина. Ближайший к ним всадник, подгоняемый полководцем, ударил пятками коня и направил того на шаткую платформу.

Под весом скакуна мантелет кренился, и перепуганный конь отказывался двигаться дальше, как ни пытались и воин, и Субудай принудить животное с помощью крика и брани. Всадник лупил коня ножнами до тех пор, пока не заставил его сдвинуться с места. Недовольно заржав, тот рванулся вперед. Перекосив лицо, Субудай последовал за ним, стараясь не замечать треска костей под деревянным щитом и убеждая самого себя, что человек уже мертв.

Завидев свободный проход, конь Субудая бросился вперед, и скакуна пришлось придержать. Субудай знал, что опасность, заставившая его людей замолчать навсегда, затаилась и ждет. Только один всадник остался теперь впереди и бешено мчался навстречу судьбе, выкрикивая боевой клич и размахивая мечом.

Когда Субудай проехал сквозь каменный коридор ворот, яркий солнечный свет ударил в глаза, почти ослепив его. Впереди что-то белело. Конь несся туда, к белому пятну, отчаянно пытаясь умчаться от смрадного запаха крови и смерти. Субудай яростно потянул за поводья, уводя коня влево, и несколько стрел просвистели под ухом. Всадник, что скакал впереди, не уворачивался от стрел. Они били ему прямо в грудь, но доспехи еще держали удар, пока вражеская стрела не пробила его почти в упор у самого горла.

Субудай жадно дышал, щуря глаза от яркого света, а из ворот уже слышался стук копыт. Монголы прибывали. Воины с переломами руки или ключицы больше не владели оружием, но мчались под стрелы, защищая своими телами тех, кто был сзади.

Лучники-ассасины были одеты в белые платья, распахнутые на груди и плечах из-за частой стрельбы. Привыкнув к яркому свету, Субудай заметил знакомый знак на теле врагов, и яростная злоба обуяла его. Он пустил коня на плотную массу облаченных в белые одеяния людей. Ущелье тянулось и заворотами, и места для маневра не было. Монголам, двигавшимся шеренгами по двое или по трое, оставалось либо пробить вражеский кордон, либо умереть.

Хорошо, что охваченные ужасом лошади мчались во весь опор. Монголы и не пытались остановить их. Конь Субудая налетел прямо на лучника, едва успевшего наложить стрелу на тетиву. Стрела просвистела мимо. Субудай рассек незадачливого стрелка, а конь сбил следующего лучника. Субудай оскалил зубы в презрительной усмешке, когда его воины начали пробиваться сквозь ряды противника. Стрелы били монголов в грудь, но доспехи были крепки, а лучники стреляли неважно. Несмотря на дурную славу, ассасины не были воинами. Они не закалялись ежедневными тренировками с того самого момента, когда начинали ходить. Они не умели нанести последний удар по врагу, превозмогая свой страх и боль. Воины хана были способны на это и поступали так всегда.

Дальше проход в горах оказался достаточно широким, чтобы в нем уместились пять всадников в ряд. Около сотни лучников стояли на галереях, высеченных в скалах, подобно ступеням. Но поток монгольских всадников им было не удержать.

Массированный удар стрел мог бы сбить передовые шеренги, но Субудай заметил, что ассасины стреляют неорганизованно, каждый сам по себе. Проносясь мимо одного из них, он с маху полоснул его клинком, оставив на теле глубокую рану. Конь Субудая был на исходе сил, две стрелы вонзились глубоко в его грудь. Лишь предсмертная агония еще заставляла животное бежать, но Субудай был готов к тому, что конь вот-вот упадет. И как только это случилось, Субудай выпрыгнул из седла, приземлившись у ног мусульманина. В тот же миг Субудай стремительно повернулся вокруг оси, распоров клинком глотку врага. Лучник упал замертво, но за ним стоял другой. Он лихорадочно пытался зарядить лук новой стрелой и в этот момент оказался беззащитен и совершенно беспомощен. Субудай подлетел к нему двумя большими шагами и пронзил голую грудь в том самом месте, где на коже темнела татуировка. Приметив третьего лучника, готового пустить стрелу, Субудай прикрылся руками и, возможно, получил бы тяжелую рану, если бы не помог всадник, сбивший лучника ударом ноги. Субудай благодарно поднял глаза. Его спасителем оказался Чингис. Он был измазан в крови, но ликовал.

Если бы противники ассасинов не имели крепких доспехов, подумалось вдруг Субудаю, то ассасины наверняка одержали бы победу даже над численно превосходящим врагом. Узкий проход в горах служил лучшей защитой, какую только полководец видел на своем веку, и теперь он понимал, почему его враги остались в крепости. Они, несомненно, считали, что смогут отразить любую атаку. Субудай вытер губы, почувствовав что-то липкое и зловонное. Увидев кровь на ладони, он сплюнул красную слюну на землю.

Вокруг него воины добивали последних лучников, и наконец монголы выпустили наружу скопившиеся страх и злобу, обратив их в победные крики. Субудай не присоединился к своим воинам. От полученных ссадин и синяков болело все его тело, и он, спихнув ногой труп, уселся на каменные ступени в скале. Субудай тяжело отдувался, жадно глотая воздух, как будто легкие не наполнялись им полностью. Солнце стояло высоко над головой, но до полудня было еще далеко, и, глядя на него, Субудай тихо рассмеялся. Он будто не видел дневное светило уже много лет, проведя их в этом сумрачном мире, и каждый вздох теперь казался борьбой за обретение покоя.

Субудай перевел взгляд дальше в ущелье, мимо всадников и мертвецов. Высокую крепость он заметил в самом начале сражения, но лишь теперь она заняла его мысли.

Ассасины выстроили свою крепость из горного камня, поставив ее поперек ущелья так, чтобы противник не смог обойти ее ни справа, ни слева. Скалы с обеих сторон были слишком гладкими, чтобы по ним можно было взобраться, и Субудай со вздохом уставился на огромные одностворчатые ворота, преградившие путь.

– Молоты сюда! – закричал он. – Молоты и мантелеты!

Глава 31

Катапульты, привезенные Чингисом из Самарканда, невозможно было протащить через расселину даже частями. Пришлось обходиться молотами да стенными крючьями. Сделанную из бронзы и латуни дверь в крепость надежно прикрывали каменные колонны с обеих сторон. Изнурительная работа продвигалась невероятно медленно. Субудай организовал бригады молотобойцев, которые непрерывно трудились под защитой больших деревянных щитов, поддерживаемых над их головами другими воинами. К концу первого дня в колоннах пробили широкие отверстия, через которые пытались сбить железные засовы. Дверь не поддавалась. Сверху время от времени летели стрелы, но лучшие монгольские лучники были всегда начеку и молниеносно отвечали контратакой, не давая ассасинам даже прицелиться. Субудаю все же казалось, что защитников крепости немного. Он предположил, что главные силы ассасинов, вероятно, полегли на окровавленных галереях. Ассасины лучше всего действовали под покровом ночи и тайно. Они не имели многочисленного войска, способного противостоять организованной армии, как выразился Чингис. Вся сила ассасинов была в их крепости, надежно скрытой от посторонних глаз.

Доставка припасов по горной расселине – занятие нудное, но Субудай осветил ущелье факелами и обеспечил подвоз пищи. Измотанных молотобойцев сменили, и свежие силы продолжили крушить двери. С наступлением ночи вражеским лучникам ничего не оставалось, как только наблюдать за монголами, занятыми работой. Деревянные щиты по-прежнему прикрывали воинов сверху, но если кто-нибудь подходил слишком близко к факелам, то рисковал получить стрелу в грудь или шею. К рассвету семеро людей Субудая были ранены, один оступился, и молот расплющил ему запястье. Умерли только трое. Других успели затащить под ступени у ворот, где раненых перевязали и оставили до рассвета.

Утро нового дня не принесло монголам успеха, и дверь стояла на прежнем месте. Чингис велел сровнять с землей каменную деревню, что осталась далеко позади. Командиры минганов поспешили назад с новым приказом, чтобы разрушить каменные дома и сбросить обломки со скал. Расчищенное таким образом место готовили под плацдарм для монгольского войска. Почти двадцать тысяч воинов беспомощно ждали схватки с врагом, и только немногие рисковали жизнью и потели под стенами крепости. Субудай как будто не терял уверенности в успехе, но к исходу второго дня Чингис принял бесстрастное выражение лица, чтобы скрыть свое нетерпение.

Старец Горы глядел вниз на корпевших под знойным солнцем монголов. Ненависть едва умещалась в теле старика. Князья и падишахи от Пенджаба в Северной Индии до Каспийского моря склоняли перед ним голову. Он требовал уважения к себе, даже почитания, от тех немногих знавших его людей, независимо от богатства и положения. На его крепость никто не нападал с тех самых пор, как предшественник нашел это ущелье в горах и основал орден, ставший впоследствии самой грозной силой всего мусульманского мира.

Крепко вцепившись в каменный подоконник открытого окна, Старец наблюдал за муравьями, трудившимися не покладая рук, чтобы добраться до него. Старик проклинал и хорезмшаха за то, что тот пытался купить смерть этого хана, и себя самого за то, что принял закладную у шаха. Старик не думал, что хорезмийские города, а вместе с ними и золотая казна окажутся в руках завоевателей. Он послал избранных, чтобы забрать жизнь лишь одного, но все обернулось против него самого, и хан пришел сам осквернить их обитель. После провала в Самарканде Старец предполагал, что это случится. Его последователи стали слишком самоуверенными, соблазнившись близостью врага. Они расстались с жизнью достойно, да только их смерть привела этих безумных воителей под самые стены его убежища.

Потери людей как будто не заботили монголов. И Старец мог бы восхищаться ими, если бы не считал их недочеловеками. Погибель от безбожных волков казалась ему его судьбой. В конце концов, он этого заслужил. Их вождь был безжалостным, неутомимым врагом, и старый мир разваливался вокруг него на части. Понадобится по крайней мере одно поколение, чтобы возродить орден после сегодняшнего поражения. Старик клялся себе, что ассасины оплатят кровавый долг, но в то же самое время он сомневался, страшно боясь человека, который с таким упорством штурмовал каменную твердыню. Никто из мусульман не смог бы так. Они, вероятно, знали, что поражение означало бы потерю всего, что создавалось тремя поколениями их предков. Сам великий Саладин оставил попытки разделаться с ассасинами после того, как те застигли султана в его же собственном походном шатре.

Услышав шаги за спиной, Старец нехотя отвернулся от окна. В прохладных покоях стоял его сын, одетый в дорожное платье. На сороковом году жизни он знал все секреты тайного ордена. Они понадобятся ему, чтобы все начать сызнова. Все последние надежды Старца Горы были связаны с сыном. Они обменялись взглядами, полными горечи и беспощадного гнева, затем сын коснулся лба, губ и сердца и почтительно поклонился.

– Ты не пойдешь со мной? – спросил он в последний раз.

– Хочу увидеть все до конца. Я родился в этой крепости. Никто не выгонит меня отсюда, – покачал головой Старец.

Он подумал о райском саде позади крепости. Старик распорядился умертвить всех женщин. Их напоили отравленным вином, и теперь все спали вечным сном. Последние воины ордена поднялись на стены, и вывезти трупы из сада было попросту некому. Земной рай наполнился удушливым смрадом гниющей плоти. Все же красавицам лучше сгнить, чем попасть в грубые лапы захватчиков. Старцу подумалось вдруг, что он мог бы провести в саду оставшееся у него время и ждать хана там. Райский сад всегда успокаивал смятение в его душе.

– Вспоминай обо мне и возроди орден, сын мой. Если я буду знать, что ты доберешься до этого хана и изведешь со свету его или его детей, я смогу почить в мире.

Прежде чем поклониться отцу, сын посмотрел на него пламенеющим взором.

– Я не забуду, отец, – сказал он.

Уверенными и сильными шагами ассасин направился к выходу, и Старец смотрел ему вслед. Его сын уйдет по тайной тропе, бегущей позади крепости через горы, а за его спиной скоро останутся только руины. Вместе с ним уйдут еще двое – опытные воины Аллаха, искушенные во всех видах убийства. Но даже их пришлось выпроваживать строгим приказом. Они не боялись смерти и с готовностью отдали бы жизнь, защищая свой дом. Защитников крепости оставалось теперь всего тридцать. Вместе со своим лидером они ждали, когда монголы прорвутся сквозь стену. Ассасины понимали, что будут убиты, но верили, что отправятся в рай, и радость наполняла их души.

Оставшись вновь в одиночестве, Старец Горы отвернулся от заходящего солнца. В последний раз он спускался по мраморным ступеням в сад, с наслаждением вдыхая воздух, напоенный ароматами расцветших растений и запахом смерти.

На другой день около полудня правая колонна ворот раскололась и обрушилась под тяжестью верхних каменных блоков. Хан с нетерпением шагнул вперед посмотреть, что скрывается внутри. Потеряв одну из опор, створка двери отошла. Монголы просунули шесты с крючьями в образовавшуюся щель, уцепились за край двери и потянули ее на себя, прорывая нижним углом глубокую борозду в рыхлой земле.

Чингис, в полных доспехах, со щитом и мечом в руках, ждал, когда проход будет свободен. Субудай понял намерения хана первым ворваться в крепость и присоединился к воинам у двери, схватив ее голыми руками за край. Полководец не знал, угадал ли Чингис его мысли, но Субудай оказался ближе всех к входу во двор цитадели. Как только стрелы вновь ударили со звоном о камни, Субудай проскочил внутрь, увертываясь от стрел и одновременно обозревая крепость, которую монголы так долго пытались взять. Ее защитники еще стояли на стенах, но, прорываясь внутрь, Чингис принял стрелы на щит, словно ловя их на лету.

Лучники последовали за ним. Пятясь спиной во внутренний двор, они пускали стрелы вверх по живым мишеням. Внутри крепостных стен ассасины не имели защиты. Фигуры в черных одеждах хорошо выделялись на фоне серого камня, и стрелы легко попадали в цель. Чингис с бесстрастным лицом следил за тем, как защитники цитадели валились один за другим на брусчатку двора. Как только все стихло, он удовлетворенно кивнул. Молотобойцы, краснолицые и потные после усердных трудов, шли следом за Субудаем и ханом. Другие воины взбегали вверх по каменным ступеням на стены, чтобы прикончить тех, кто еще мог остаться в живых, и проверить убитых. Возня послышалась за спиной, потом кто-то с криком грохнулся вниз. Субудай не оборачивался назад. Он знал, что его люди прочешут все помещения крепости, обследуют каждый ее уголок. Ему незачем контролировать их. Да он и не мог, когда его хан так беспечно шагал в самое логово ассасинов.

Вход в главное здание, поддерживаемое колоннадой, находился с противоположной стороны двора. Чингис быстро отыскал дверь. На этот раз ждать долго не пришлось: дверь была деревянной, и молотобойцы вышибли ее несколькими ударами. Путь за дверью был как будто чист, но Субудай затаил дыхание, когда Чингис спокойно вошел в полумрак, словно к себе домой. Хан, казалось, так и искал случая взглянуть смерти в глаза, и Субудай знал, что теперь лучше не пытаться удерживать его.

Убежище ассасинов напоминало запутанный лабиринт комнат и коридоров. Там были залы, полные оружия и железных гирь; открытая площадка, где стояли козлы для луков; Субудаю встретился по пути даже пересохший фонтан с водоемом, в котором еще плавали пестрые рыбки. Монголы нашли в замке и отдельные кельи с кроватями, застеленными роскошным бельем, и большие казармы с деревянными лавками вдоль стен. Замок ассасинов был странным местом, и Субудаю казалось, что его обитатели лишь ненадолго вышли, но скоро вернутся, снова наполнив покои шумом и жизнью. Воины, шедшие сзади, перекрикивались между собой. Их голоса звучали приглушенно, люди начинали потихоньку разбредаться по замку в поисках ценностей, которые можно было бы забрать с собой. В одном из помещений, где на окнах стояли решетки, Субудай и Чингис нашли опрокинутый кубок. Когда-то там было вино, но теперь оно почти испарилось. Чингис примечал все, но двигался вперед, нигде не задерживаясь.

В конце просторного зала, завешенного знаменами, еще одна массивная дверь преградила им путь. Субудай кликнул молотобойцев, но, когда он поднял засов, дверь легко отворилась, и за ней показались ступени. Субудай снова опередил Чингиса, влетел в открытую дверь и торопливо побежал вверх по ступеням, держа меч наготове. Воздух наполняли необычные запахи, но зрелище, увиденное наверху, застигло Субудая врасплох, и он внезапно остановился.

Его взору предстал удивительный сад с видом на горы. Хребты тянулись на многие мили и исчезали в голубой дали. Сад поражал изобилием цветов, но даже их благоухание не могло скрыть запаха смерти. Под клумбой с голубыми цветами лежала женщина невиданной красоты. На губах, на щеке и на шее остались красно-бурые пятна вина, очевидно вылившегося изо рта при падении женщины. Субудай легонько толкнул ногой ее тело, забыв на мгновение, что Чингис у него за спиной.

Хан прошел мимо тела, даже не взглянув на него. Удаляясь в глубь цветников, он шагал по траве мимо ухоженных тропинок, словно их и не существовало вовсе. Мертвая женщина не была единственной в этом необычном месте. Нашлись и другие. Все они были мертвы, но удивительно хороши собой. Одежды едва прикрывали их обворожительные, идеально сложенные фигуры. Но даже тому, кто привык видеть смерть, было не по себе, и Субудай поднимал голову, чтобы глотнуть свежего воздуха. Чингис, казалось, не обращал на это внимания. Его взгляд все время был устремлен к заснеженным вершинам далеких гор.

Субудай не сразу заметил человека, сидевшего на деревянной скамье. Облаченная в широкое платье фигура была такой неподвижной, что вполне могла сойти за очередное украшение этого удивительного сада. Чингис подошел почти вплотную к этому изваянию, когда Субудай понял, кто сидит перед ханом, и предупредил его.

Чингис остановился и мгновенно занес клинок для удара. Однако, видя, что человек не причинит ему никакого вреда, хан опустил меч, а Субудай был уже рядом.

– Почему ты остался? – спросил Чингис старика.

Хан говорил по-китайски, и человек поднял голову, устало улыбнулся и ответил на том же языке:

– Здесь мой дом, Темучжин.

Чингис напрягся, услышав свое детское имя от незнакомца. Меч машинально дрогнул в руке, но старик поднял и показал раскрытые ладони, затем медленно опустил их.

– Знаешь, я не оставлю здесь камня на камне, – сказал Чингис. – Сброшу обломки со скал, и никто никогда не вспомнит, что в этих горах была крепость.

– Я в этом не сомневаюсь. Разрушение – единственное, что тебе ведомо, – пожал плечами Старец.

Субудай стоял у самой скамьи, возвышаясь над стариком, и был готов убить его при первом же резком движении. Но тот как будто не представлял никакой опасности, несмотря на черные глаза под густыми бровями и все еще крепкие плечи. Чингис вложил клинок в ножны, затем присел на скамью, с облегчением выпустив струю воздуха через губы. Теперь Субудай уже ни на секунду не сводил со старика глаз.

– Но я удивлен, что ты не сбежал, – заметил Чингис.

– Когда посвятишь всю свою жизнь тому, чтобы что-то создать, тогда, может быть, ты поймешь, – захихикал в ответ Старец, затем немного помолчал и продолжил, но при этом его голос окрасился горечью: – Хотя даже тогда не поймешь.

Чингис улыбнулся, потом разразился смехом и смеялся до слез. А Старец смотрел на него, скорчив на лице гримасу презрения.

– А-ах, не смог удержаться от смеха, – произнес Чингис. – Надо же, сижу в саду, окруженный покойницами, а ассасин говорит мне, что я не создал ничего в своей жизни.

Хан захихикал снова, и даже Субудай улыбнулся, не теряя при этом бдительности и держа меч наготове.

Старец Горы намеревался посрамить хана перед тем, как проститься с жизнью, не теряя достоинства. Однако грубый хохот в лицо заставил старика покраснеть, чувство полного превосходства растаяло без следа.

– Думаешь, ты чего-то достиг? – прошипел Старец Горы. – Думаешь, тебя будут помнить?

Чингис покачал головой, сопротивляясь веселью, грозившему захлестнуть его. С ухмылкой на лице он снова поднялся.

– Убей этого старого дурака, Субудай, прошу тебя. Он просто болтун. Пустой мешок.

Старец Горы гневно забормотал что-то в ответ, но клинок Субудая не дал ему договорить, и слова захлебнулись кровью. А Чингис уже выкинул ассасина из головы.

– Они сделали мне предупреждение, разрушив деревню, Субудай. Я хочу ответить им тем же, если кто-нибудь выжил. Чтобы помнили, чего стоит покушение на мою жизнь. Вели людям начинать разбирать крышу, потом пусть скинут камни со скал. Хочу, чтобы здесь не осталось ничего, что могло бы напомнить им о том, что у них когда-то был дом.

– Твоя воля, великий хан, – поклонился Субудай.

На годовщину смерти шаха Джелал ад-Дин воскурил фимиам, думая об отце. Братья принца видели слезы в его глазах, когда он выпрямил спину, тихо произнося слова, которые тут же подхватывал утренний ветерок.

– Кто вдохнет жизнь в кости, обращенные в тлен? Кто даст им жизнь? Тот, кто создал их изначально.

Принц замолчал, наклонился вперед и снова коснулся лбом земли, воздавая почести шаху. После смерти отец стал путеводной звездой для последователей его сына.

С тех пор как Джелал ад-Дин покинул в отчаянии крошечный островок в Каспийском море, прошел ровно год. За это время принц нашел свое призвание, и множество людей, вставших на защиту веры, считали его святым. Их число постоянно росло, они проходили тысячи миль, чтобы последовать за ним на войну против хана-захватчика. Принц вздыхал оттого, что не мог сохранить ясность ума в такой важный для него день. Братья стали его помощниками, хотя и они, казалось, почитали его почти как святого. Но как бы ни была сильна вера, кто-то должен был снабжать провизией, и шатрами, и оружием тех, кто не имел ничего. Ради этого принц и принял приглашение пешаварского князя. Они встречались лишь раз, в Бухаре, когда оба были еще избалованными, пухлыми от сладостей детьми. Джелал ад-Дин смутно помнил того мальчишку из своего детства и не имел ни малейшего представления о том, каким тот стал теперь. Однако князь правил областью, богатой зерном, и принц отправился дальше на юг, за пределы известного ему мира. Джелал ад-Дин шел, пока не развалились сандалии, потом шел дальше, пока подошвы его ног не сделались такими же жесткими, как были когда-то его сапоги. Дожди утоляли жажду, а горячее солнце иссушило тело. Глаза пылали яростью над густо разросшейся черной бородой.

Пока дым из ладанки медленно стелился по ветру, Джелал ад-Дин вспоминал об отце. Шах мог бы гордиться своим сыном, думал он, если бы осознал смысл его нищенского одеяния. Отныне его сын презирал богатства и роскошь, заботясь о нравственной чистоте. Отец вряд ли понял бы это, но, оглядываясь на свою прошлую жизнь без забот, Джелал ад-Дин лишь содрогался от возмущения. Теперь он читал Коран, молился и соблюдал посты, пока все его думы вновь не обращались к отмщению и армии, что собиралась вокруг него. Джелал ад-Дин уже едва ли смог бы снова представить себя тем надменным юношей, каким был прежде. И вороной жеребец, и дорогие шелка, расшитые золотом, и прислуга – все это осталось в прошлом. Их место теперь было занято пламенной верой, способной испепелить всех врагов Аллаха.

Отвернувшись от дымящей курильницы, Джелал ад-Дин посмотрел на братьев, терпеливо склонивших голову. Проходя мимо Тамара, принц опустил руку ему на плечо, потом зашагал дальше и уверенно поднялся по ступеням княжеского дворца. Вооруженные стражники отводили от него взгляд, когда он приближался, и с любопытством смотрели вслед человеку в лохмотьях, который пришел повидаться с их господином. Никто не посмел поднять руку, чтобы остановить святого, приведшего в Пешавар армию. Джелал ад-Дин шел твердой поступью до самого приемного зала. Рабы растворили двери, и принц вошел, не кланяясь человеку, который пригласил его в свой дом.

Раджа Пешавара имел сухощавое сложение воина. Шелковая туника была перевязана поясом, ниспадавшим на бедро и чуть прикрывавшим золоченую рукоять сабли. Несмотря на узкую талию, лицо князя было округлым и пухлым, и уже мало что в этом молодом человеке напоминало Джелал ад-Дину того мальчишку, которого впервые он встретил много лет назад. Когда Джелал ад-Дин подошел ближе, индийский князь отослал прочь двоих советников и спустился с трона, чтобы поприветствовать гостя низким поклоном.

Джелал ад-Дин поднял его одной рукой, но жест обрадовал князя, как царский подарок.

– Разве мы не на равных, Наваз? Своим гостеприимством ты оказываешь мне великую честь. Мои воины давно не ели так сытно.

Молодой раджа сиял от радости. Его взгляд скользнул по загорелым ногам Джелал ад-Дина, загрубевшим, покрытым мозолями и грязью. Джелал ад-Дин ухмыльнулся, подумав о том, как он сам принял бы такого оборванца в свою бытность наследным принцем Хорезма.

– Я слышал удивительные вещи, Джелал ад-Дин, – наконец ответил князь. – Люди из моего войска вызвались воевать против чужеземного хана.

– Буду рад их принять, мой дорогой друг, но я больше нуждаюсь в снаряжении, чем в людях. Если предложишь мне лошадей и повозки, то прыгну тебе нашею от благодарности. А если у тебя найдется пища для моего войска, то расцелую твои золоченые сандалии.

От витиеватого слога князь Наваз раскраснелся сильнее.

– Все это будет у тебя. Прошу лишь об одном: позволь мне отправиться на север вместе с тобой.

Оценив юношу взглядом, Джелал ад-Дин нашел в нем блеск того же огня, что подогревал его армию. Все эти юноши, такие же, как и молодой князь, богачи и бедняки, баловни судьбы и те, кто отчаялся найти счастье в жизни, сгорали от энтузиазма и нетерпения. И жаждали лидера. Джелал ад-Дин открыл великую тайну, узнав, что правильные слова способны разжечь в людях пламя, загасить которое невозможно. Разогретые этим огнем, они готовы были идти наперекор своим племенам, даже своей родне, чтобы следовать за ним. Принц видел, как отцы покидали рыдавших жен и детей и без оглядки приходили к нему. Джелал ад-Дин был уверен, что его отец, если бы нашел правильные слова, то мог бы повести армию на край света.

Принц на мгновение закрыл глаза. Он очень устал от долгого перехода через горы, и даже вид Инда, питавшего континент, не смыл его усталости. Поначалу он шел пешком, потому что не имел лошади. Затем шел пешком, потому что это производило впечатление на людей. Но многие мили и горы истощили его силы. Хотелось попросить кров и прохладный ночлег всего на одну ночь, но потом приходилось посылать братьев искать провиант для войска, и принц снова шагал по холмам и долинам. Он не хотел просить сам, понимая, что это унизит его в глазах князей. Но стоявший перед Джелал ад-Дином раджа Пешавара не считал себя ровней принцу, несмотря на его одеяние, которому не позавидовал бы даже нищий. Напротив, Наваз видел в нем веру и униженно склонял перед ней голову.

Внезапно Джелал ад-Дин пришел в себя, поняв, что выдержал слишком долгую паузу, молча покачиваясь на одном месте.

– А если станет возражать твой отец? – наконец спросил он. – Я слышал, что он не отличается сильной верой.

Лицо юного князя исказилось недовольной гримасой.

– Отец не понимает. Его волнуют только усыпальницы да глупые храмы. Да, он запретил мне идти с тобой, но он надо мной не властен! Мои воины верны только мне одному, и отец не отнимет их у меня. Позволь мне называть тебя господином и разделить с тобой путь.

Джелал ад-Дин устало улыбнулся. Воодушевление молодого человека немного успокоило боль в его настрадавшемся теле.

– Очень хорошо, Наваз. Веди своих людей на священную войну против неверных. Ты станешь моей правой рукой, и мы одержим победу.

Часть третья

Глава 32

С умилением и улыбкой смотрел Чингис на внука Мунке. Стоя на берегу озера, малыш резво шлепал ручками по воде. Разведчики обнаружили это озеро за сотни миль к северо-востоку от Самарканда, и Чингис привел свой народ сюда, оставив войска в городах, чтобы держать под контролем земли Хорезма. По дорогам снова побрели торговые караваны из дальних стран Запада и Востока, только теперь купцов встречали монгольские чиновники, подготовленные Тэмуге. Они забирали часть ввозимых товаров, гарантируя безопасность купцам, которые больше не нуждались в личной охране. Многие мили дорог во всех направлениях от Самарканда находились под защитой ханского слова.

Озеро окружали горы, но широкие равнины, лежащие перед хребтами, давали Чингису ощущение простора. Хан знал, что его воины несут незримую вахту на каждой вершине. Мысль о том, что эти горы будут стоять на своем месте и дальше, когда все, что жило, давно обратится в пыль, как-то успокаивала его.

Угэдэй привык к своему новому положению наследника. Чингис ставил его во главе туменов, отправляя на боевые задания, чтобы сын лучше узнал тех, кем ему предстояло командовать. Это было вполне понятно, однако Чингис определил его еще и в ведомство Тэмуге, который обучал племянника премудростям снабжения войска провиантом и обмундированием. Угэдэй жадно впитывал все знания, какие только мог дать ему кочевой народ, а кроме того, учился языкам и даже письму. Наследника никогда не видели без компании наставников, сопровождавших его повсюду, но Угэдэй, казалось, хорошо усваивал их науки.

Чингис умиротворенно потянул спину. Война гремела далеко от этих мест, и хан радовался крикам и смеху плескавшихся в воде мальчишек, которые подставляли свои тела солнцу и учились плавать как рыбы. Кое-кто даже нырял в озеро с высоких камней, исчезая в обильных брызгах под поверхностью воды. Матери звали сыновей и беспокойно вглядывались в глубину, но дети всегда всплывали, фыркая и смешно улыбаясь тем, кто волновался за них.

Почувствовав, как кто-то тянет его за штаны, Чингис наклонился и поднял в воздух маленького Хубилая. Малышу исполнилось только три года, но уже с первых месяцев он радовался всякий раз, когда видел деда. Чингис сильно привязался к внуку.

Одним махом хан закинул малыша себе на плечи и побрел к воде, слегка морща лицо, когда мальчуган слишком крепко хватал его за волосы.

– Я тебя не уроню, малыш, – говорил ему Чингис. Заметив редкую веселость деда, Мунке тоже протянул ручки, просясь наверх, но Чингис покачал головой. – Погоди. Пусть пока Хубилай покатается.

– Расскажи историю! – потребовал Хубилай.

Чингис ненадолго задумался. Мать Хубилая говорила, что рассказы деда слишком жестоки для маленького ребенка, но Хубилаю они, кажется, нравились. Сорхатани сидела чуть дальше по берегу озера, и Чингис заметил, что она наблюдает за ним. В свои девятнадцать она стала небывалой красавицей, и Чингис порой удивлялся, как это Толую удалось заарканить ее.

– Будешь слушать про хана ассасинов?

– Буду. Расскажи! – весело кричал Хубилай.

Чингис улыбался, резко вертясь то вправо, то влево, и малыш хохотал при каждом неожиданном движении.

– Он был большой-большой, – начал Чингис свою историю. – Руки у него были такие сильные, что он мог согнуть железную палку. У него была борода, как черная проволока, длинная-длинная, по самый пояс! Я встретился с ним два года назад в его крепости. Он прыгнул мне на спину, когда я проходил под аркой, и я ничего не мог сделать. Он обхватил меня руками вокруг горла и начал душить. Я думал, у меня глаза лопнут!

Чингис скорчил страшную рожу, а Мунке вышел из воды и посмотрел на деда широко раскрытыми глазами.

– Как же ты его сбросил? – спросил он.

Чингис опустил на него глаза и задумался.

– Я не смог, Мунке. Я хотел его стряхнуть со спины, как сейчас Хубилая, но он был сильнее меня. Он сжал мне шею сильно-сильно, и вдруг я вижу, что мои глаза выскочили и покатились по земле.

– А как же ты их увидел, если они выкатились на землю? – тут же спросил Хубилай.

Чингис рассмеялся и опустил внука на землю.

– Ты умный мальчик, Хубилай. Ты прав. Я не мог их увидеть. Но я видел себя, с дырками вместо глаз, а ассасин все еще висел у меня за спиной. Когда мои глаза катились по земле, я увидел, что во лбу ассасина горит большущий рубин. Я тогда не знал, что это его сила, но был в отчаянии. И тогда я протянул руки и вырвал рубин. И ассасин сразу потерял силу, потому что все его могущество происходило из этого камня. Я подобрал глаза и продал рубин, чтобы купить белого коня. Я выжил, но до сих пор слежу, чтобы у меня не выкатились глаза, когда чихаю.

– Это неправда, – дерзко заявил Мунке.

– Нет, правда, – возмути лея Хуби лай, решительно вступившись за деда.

– Да разве вспомнишь теперь все мелочи? Может, и не было у него никакой бороды? – засмеялся хан.

Мунке фыркнул и топнул ножкой, но Чингис сделал вид, что не заметил этого. Когда Хубилай и Мунке подняли глаза, их дед уже смотрел вдаль, откуда двое всадников мчались к нему по галечному берегу озера. Завидев их, хан переменился в лице, а оба мальчика недоуменно глядели на него, не понимая, куда подевалось его веселое настроение.

– Давайте идите-ка к маме. Вечером расскажу вам другую историю, если будет время.

Дед уже не смотрел на внуков, когда те побежали к матери, поднимая босыми ногами песок и мелкую гальку. Встречая гонцов, хан выпрямился в полный рост. Чингис узнал этих всадников. Больше года назад он посылал их из лагеря с приказом для своего пропавшего сына. Их возвращение могло означать либо провал, либо то, что Джучи наконец удалось найти. Чингис не мог понять этого по лицам гонцов, когда те спешились и поклонились ему.

– Великий хан, – начал первый из них.

Но Чингис жаждал новостей и не имел времени на вежливые приветствия.

– Вы нашли его? – перешел Чингис сразу к сути.

Воин утвердительно кивнул головой, стараясь побороть волнение.

– Далеко на севере, повелитель. Мы не стали задерживаться, чтобы проверить, и сразу повернули назад, как только увидели наши юрты и лошадей. Это не мог быть кто-то другой.

– Юрты? Но он не брал их с собой, – ответил Чингис. – Значит, он обзавелся домом подальше от меня. Его люди видели вас?

Оба гонца уверенно закачали головами, сохраняя молчание. Вряд ли хана мог заинтересовать детальный отчет о том, как они, замерзая от холода, ползли по глубокому снегу, чтобы ближе подобраться к улусу Джучи.

– Хорошо, – ответил Чингис. – Молодцы. В награду возьмете шесть лошадей из моего табуна: двух жеребцов, двух кобылиц и пару молодых меринов. До конца недели будете в распоряжении вашего командира.

Гонцы снова поклонились и, довольные своим успехом, сели в седла и вдоль берега озера поскакали к лагерю. Мгновение Чингис, оставшись один, молча смотрел на синюю гладь воды. Никогда в жизни ни один из его военачальников не нарушил его приказа или хотя бы подумал изменить ему. Никто не осмеливался на это, пока не ушел Джучи, уведя с собой семь тысяч драгоценных бойцов. В поисках сына Чингис слал разведчиков во все концы, как в новые, так и в старые земли. Поиски длились около двух лет, и наконец он нашел его. Чингис мрачно покачал головой. Дело кончится кровью. Во всяком случае, с воспитанием чужого ребенка было покончено. Весь народ говорил об исчезнувшей армии, хотя и не в присутствии хана. Джучи не оставил ему выбора.

Чингис окинул взглядом берега озера, занятые юртами на многие мили. Места тут были хорошие, но пастбища бедные. Отарам коз и овец не хватало корма, и каждый день их приходилось сотнями гнать на убой. Пора было трогаться в путь, подумал Чингис, и мысль пришлась ему по вкусу. Его народ был создан не для того, чтобы засиживаться на одном месте с видом на одни и те же равнины и горы, когда перед тобой расстилается целый мир, предлагая увидеть бесконечную череду дивных вещей. Чингис потянулся и почувствовал неприятный хруст. Вдали, отделившись от скопища юрт, показался еще один всадник, и хан устало вздохнул. Хотя глаза видели уже не так остро, как прежде, Чингис все же понял, что это скачет Хачиун, узнав его особый стиль управления лошадью.

Наслаждаясь ветерком с озера, Чингис дожидался брата под безжалостным солнцем. Когда Хачиун поприветствовал Сорхатани и мальчиков, Чингис не обернулся.

– Значит, ты уже знаешь? – спросил Чингис.

Хачиун встал рядом с ним и взглянул туда же, куда смотрел брат.

– Ты о гонцах? Это я отправил их найти тебя, брат. Они разыскали Джучи, но я пришел к тебе не за этим.

Теперь Чингис повернулся, приподнял брови и с интересом заглянул в серьезное лицо брата.

– Не за этим? Я думал, ты хочешь надавать мне кучу советов о том, как поступить с моим сыном-предателем.

– Что бы я тебе ни сказал, это не изменит твоего решения, Чингис, – фыркнул Хачиун. – Ты хан. Быть может, его пример послужит назиданием для остальных, я не знаю. Решать тебе. У меня другие новости.

Чингис смотрел на брата, разглядывая его лицо, некогда гладкое, а ныне покрытое морщинками вокруг рта и глаз. Улыбка выдавала его возраст еще заметнее, хотя с тех пор, как монголы пришли в земли мусульман, Хачиун улыбался все реже и реже. Чингис не пользовался зеркалами наподобие тех, что изготовляли в Китае, но предполагал, что и его собственное лицо выглядит ничуть не лучше.

– Говори, брат, – сказал он.

– Ты слышал об армии на юге? Мои люди некоторое время наблюдали за ней.

– И Субудай, и Чагатай, оба посылали разведчиков, чтобы следить за ними. Об этом сборище крестьян мы знаем даже больше, чем они сами, – пожал плечами Чингис.

– Чингис, они не крестьяне. В любом случае, у этих крестьян есть оружие и доспехи. По последним данным, их около шестидесяти тысяч, если, конечно, мои разведчики научились считать до таких величин.

– Я должен бояться каких-то шестидесяти тысяч? Хотя их становится больше. Мы следим за ними уже больше года.

Они только кричат, молятся и трясут саблями. Или они наконец выступили против нас?

Несмотря на беспечный тон, Чингис чувствовал, как ледяная рука схватила его за кишки. О сборах армии на юге и ее благоверном лидере Чингис впервые услышал почти через год после возвращения из похода на крепость ассасинов. Его полководцы готовились к войне, но время летело, а военные действия все не начинались. Войско мусульман оставалось на юге, и Чингису порой казалось, что лишь угроза вторжения удерживала его в этой стране, где каждый день ему досаждали жара и мухи.

– Мои люди взяли троих, – ответил Хачиун, прервав мысли Чингиса. – Когда они поняли, кто мы, совершенно обезумели, аж пена пошла изо рта.

– Ты заставил их говорить? – спросил Чингис.

– Нет, и это меня удивило. Кричали нам проклятия, угрожали и сдохли, как собаки. Только последний сказал мне кое-что важное. Он назвал имя человека, который возглавил их.

– Мне надо знать его имя? – недоверчиво спросил хан.

– Ты его знаешь. Джелал ад-Дин, чей отец был шахом Хорезма.

Чингис замер, переваривая информацию.

– А он молодец. Его отец гордился бы им, Хачиун. Шестьдесят тысяч войска? Теперь нам, по крайней мере, известно, что он обязательно пойдет на север. За моей головой. А раз мы знаем, что это Джелал ад-Дин, то о походе в Индию не может быть никаких споров.

– Я слежу за каждым их шагом, брат.

– Если подождем их… – задумчиво произнес Чингис. – Меня так и подмывает задавить их вопли нашими мечами.

Хачиун чуть вздрогнул. Он понимал, что все должно выглядеть очень ненавязчиво, если он хочет подтолкнуть Чингиса в нужное русло.

– Армия шаха была намного больше, но тогда мы не имели выбора. Наши с тобой тумены – само собой. Волчата Субудая и Медвежьи Шкуры Джебе – еще двадцать тысяч. Чагатай, Хасар и Джелме – еще тридцать. Семь туменов опытных воинов. Угэдэй еще молодой и неопытный. Я не стал бы брать его людей против такого врага.

– Я дал ему хороших командиров, Хачиун. Они меня не подведут.

Чингис снова перевел взгляд на стоящие вдоль берега юрты. Каждый год у женщин рождались тысячи детей, и многие из них пополняли войска, заменяя убитых и раненых. Сформировать новый тумен для Угэдэя было непросто, но наследник должен был учиться командовать, и другие военачальники не сидели целый год без дела. Чингис пока не объявлял о своих планах собрать еще и девятый тумен для Толуя. Жена младшего сына навела хана на эту мысль несколько месяцев назад. Чингис повернулся и взглянул на нее. Сорхатани беззаботно играла с детьми, бросая их в воду по очереди. Мунке и Хубилай явно не возражали и только весело визжали от удовольствия.

– Хачиун, подыщи хорошего помощника для Угэдэя. Такого, чтоб мог помешать ему сделать глупость, пока всему не научится.

– Все равно, восемь туменов против шестидесяти тысяч? – ответил Хачиун. – Мы потеряем много хороших воинов.

Хачиун замялся, и Чингис повернулся к нему.

– Раньше потери тебя не волновали, брат. Выкладывай, что у тебя на уме.

Хачиун сделал глубокий вдох.

– Ты привел нас сюда, чтобы отомстить шаху за убитых людей. Ты отомстил и вернул долг сторицей. Зачем нам оставаться здесь и рисковать своей жизнью? Тебе не нужны эти земли и города. Сколько времени прошло с тех пор, когда ты в последний раз видел родные горы? – Хачиун показал рукой на вершины, окружавшие озеро. – Это не то же самое.

Чингис долго не отвечал. Наконец он заговорил, взвешивая каждое слово:

– Я сплотил племена, чтобы сбросить цзиньский сапог с их шеи. И когда я сбросил его, мы унизили цзиньского императора в его же столице. Это был мой путь, который я выбрал и который прошел. Я хотел гнать цзиньцев и дальше, Хачиун, до самого моря. Я вообще никогда не пришел бы сюда, если бы мусульмане не вынудили меня. Они сами навлекли беду на свою голову.

– Нам незачем завоевывать весь мир, – тихо сказал Хачиун.

– Хачиун, ты стареешь. Ты знаешь об этом? Ты думаешь о будущем, о своих женах и детях. Не пори чушь, братец, ты знаешь, что я прав. Ты забыл, для чего мы все это делаем. В Самарканде я некоторое время рассуждал так же, как ты сейчас. Я говорил Арслану, что эти люди живут дольше нас, что их жизнь легче и безопаснее. Это так. И они счастливы, как верблюды и овцы счастливы на степных пастбищах. И мы могли бы жить так же. Только волки рано или поздно пришли бы за нами. Мы кочевники, Хачиун. Нам известно, как в действительности устроен мир, а все остальное – только иллюзия.

Он снова взглянул на внуков. Мать пыталась причесать их, но сыновья крутились и вырывались из рук. У Сорхатани были длинные черные волосы, и Чингис подумал, не взять ли ему новую жену, такую же молодую и горячую, как она, чтобы согревала ночью его постель. Хан был уверен, что новый брак укрепит его силы.

– Знаешь, брат, – продолжил он, – мы можем жить в мире, чтобы и наши дети, и наши внуки тоже жили в мире, но какой в этом смысл? Даже если доживем до восьмидесяти на зеленых просторах, ни разу в жизни не взяв в руки лук или меч, мы даром потратим наши лучшие годы. Ты и сам знаешь, что в моих словах правда. Будут ли наши внуки благодарить нас за мирную жизнь? Только если сами будут бояться взять в руки оружие. Я не пожелал бы спокойной жизни своим врагам, тем более врагам моей семьи. Даже города процветают только тогда, когда у них есть настоящие мужчины, готовые подняться на стены, сражаться и умирать, чтобы всем остальным спалось спокойно. У нашего народа воюют все, от первого крика до последнего вздоха. Это единственный способ гордиться тем, чего мы достигли.

– Я и горжусь! – отрезал Хачиун. – Но это не значит…

Чингис поднял руку.

– Никаких «но», братец. Этот Джелал ад-Дин поведет свое войско на север, и мы могли бы уйти раньше его появления. Могли бы отдать ему города, которые захватили, и он стал бы называть себя шахом, как его отец. И возможно, в следующий раз, когда я отправлю к нему послов, он хорошенько подумает, прежде чем даст ответ. Но если человек угрожает мне и я отвожу глаза, то он забирает у меня нечто важное. Поэтому я пришел в эти земли. Когда я дерусь и умираю, единственное, что он может взять у меня, – мою жизнь. Моя смелость, моя честь остаются со мной. Могу ли я сделать меньше для народа, который создал? Могу ли я требовать для него меньшего уважения, чем требую для себя?

– Да, понимаю, – сказал Хачиун.

– Хорошенько заруби это себе на носу, брат, потому что ты пойдешь вместе со мной против армии Джелал ад-Дина. Мы победим или умрем, третьего не дано. Я не отведу глаз, когда придут враги. Я не склонюсь перед ними, не позволю топтать себя. – Чингис задумался и рассмеялся. – Знаешь, хотел добавить, что никто никогда не скажет, будто я отказался от драки, но Арслан напомнил мне кое о чем в Самарканде. Неважно, что будут думать другие о моей жизни. Не имеет значения, войдем ли мы в хроники Тэмуге как тираны или как трусы. Важно только то, что мы делаем сейчас. Мы сами себе судьи, Хачиун. Запомни это. У тех, кто придет после нас, будут свои испытания, свои битвы, свои поводы для волнений.

Хачиун выслушал его и принял понимающий вид. Глядя на брата, Чингис похлопал его по плечу.

– Мы прошли такой длинный путь, Хачиун. Я до сих пор вспоминаю первые дни, когда никого, кроме нас, не было и мы голодали. Вспоминаю, как убил Бектера, и иногда мне хочется, чтобы он тоже был вместе с нами и увидел то, что мы начали создавать. Быть может, плоды наших рук будут существовать тысячу поколений, а может, исчезнут вместе с нами. Я этого не знаю. Да и не хочу знать, брат. Я вырос сильным, чтобы побеждать сильных врагов. И я с радостью встречу эту армию с юга, чтобы стать еще сильнее.

– Ты необыкновенный человек! – воскликнул Хачиун. – Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь об этом?

Хачиун ожидал, что брат улыбнется, но Чингис покачал головой.

– Не стоит превозносить мои достоинства слишком высоко, брат. У меня нет никаких особых талантов, за исключением умения подбирать себе правильных людей. Величайшее заблуждение городов состоит в том, что мы все будто бы слишком слабы, чтобы противостоять тем, кто угнетает нас. Я лишь посмотрел сквозь эту ложь. Я всегда дерусь, Хачиун. Цари и шахи зависят от людей, которые считают себя овцами и слишком запуганны, чтобы восстать. Я, напротив, всегда убеждал себя только в том, что могу быть для них волком.

Хачиун кивнул. Его волнения исчезли под взглядом желтоватых глаз брата. Хачиун подвел лошадь, и братья побрели домой, где их ожидала пища и отдых. Пока они с Чингисом шли, Хачиун вдруг вспомнил о прибытии гонцов.

– А Джучи? Ты принял решение?

Услышав это имя, Чингис сжал губы.

– Он забрал семь тысяч моих людей, Хачиун. Этого я ему простить не могу. Если бы он ушел один, может быть, я отпустил бы его искать свой путь. Но, как видишь, он украл десятую часть моей армии, и я хочу вернуть ее назад.

– Ты бы принял их? Честно? – удивился Хачиун.

– Сначала я думал, что всех убью, но у меня было достаточно времени на раздумья, пока ждал известий о нем, Хачиун. Они оставили жен и детей и пошли за ним, так же как другие пошли за мной и отдали мне все, что любили и чем дорожили. Уж я-то хорошо знаю, на что способен вождь. Они позволили увести себя, но они нужны мне теперь, когда Джелал ад-Дин готовит бурю. Пошли гонцов к Субудаю, пусть приедет ко мне. Джучи уважал его больше, чем остальных. Он позволит ему говорить.

Субудай прибыл с камнем на сердце. Новость о том, что Джучи нашелся, гудела по всему кочевью, но полководец надеялся, что хан не призовет его. Субудай нашел Чингиса на тренировочном поле, где Угэдэй натаскивал молодежь под наблюдением отца. Хан поманил Субудая за собой, и оба отъехали в сторону от собиравшихся туменов, держа лошадей рядом, как старые друзья.

Субудай слушал, чувствуя, как тревожно колотится сердце. Он преклонялся перед Чингисом с того самого дня, когда впервые встретил этого человека, сковавшего нацию из непримиримых племен. Субудай был вместе с ним во время штурма их первой крепости в царстве Си Ся. Вместе захватили потом и все царство. И Субудай без ложной скромности знал, что своим успехом хан во многом был обязан ему. Чингис относился к своему военачальнику с особым уважением, и Субудай отвечал ему почтением, на которое не мог больше рассчитывать никто в целом мире. Тем не менее то, о чем его просили теперь, причиняло боль и страдания. Субудай взволнованно перевел дух, когда Чингис посмотрел на него, ожидая ответа.

– Повелитель, я не хочу этого делать. Я сделаю для тебя все, что угодно, но не проси меня об этом.

Чингис потянул поводья и развернул лошадь, чтобы посмотреть Субудаю прямо в лицо. Этот человек был очень талантлив. В военном деле Чингис не знал ему равных, но покорность хан ставил на первое место, и только растерянность помешала ему ответить грубо.

– Если я пошлю Хасара или Хачиуна, боюсь, Джучи окажет сопротивление. Его люди нарушили клятву, когда пошли за ним. Они без колебаний ввяжутся в драку и помешают его схватить. Субудай, ты единственный, кому он позволит говорить. Ты единственный, кому он позволит приблизиться.

Теряя самообладание, Субудай на мгновение закрыл глаза. Должно быть, Чингис понимал, что Джучи доверял полководцу, иначе выбрал бы для этого задания кого-то другого.

– Великий хан, я не нарушил ни одного твоего приказа, ни одного. Не забывай об этом, когда обращаешься ко мне с такой просьбой.

– Ты воспитывал его, когда он был только дерзким мальчишкой, но я предупреждал тебя, что у него дурная кровь и он может предать нас в любой момент. Разве тогда я был не прав? Я доверил ему людей и власть, а он забрал их и сбежал. Ты, мой генерал, скажи мне, как еще мне следует поступить с таким человеком!

Субудай крепко сжал поводья. Он не сказал Чингису, что тот сам виноват в том, что случилось. Его открытое предпочтение Чагатаю медленно съедало Джучи, пока в нем не осталось ничего, кроме ненависти. Но все эти доводы не имели бы никакого значения для хана, который сидел сейчас перед Субудаем. В отчаянии он попробовал другой путь:

– Подожди хотя бы, пока мы не доберемся до наследника шаха, повелитель. Мои люди нужнее там. Если ты отправишь меня сейчас, я вернусь не раньше чем через полгода. Если в это время на нас нападут, я буду бесполезен для тебя.

Чингис нахмурил брови, злясь оттого, что Субудай все еще перечит ему.

– У этого принца всего шестьдесят тысяч войска, Субудай. Я могу отправить два-три тумена, чтобы раздавить его на юге. Джучи беспокоит меня сильнее. Ты единственный, кому Джучи позволит говорить. Он уважает тебя.

– Я знаю, – спокойно ответил Субудай.

У него было тяжело на душе. Он разрывался между необходимостью подчинения хану и дружбой с Джучи. Как бы там ни было, но крепкий ум полководца видел смысл в словах Чингиса. Субудай знал, что может подойти к Джучи ближе, чем кто-либо еще. Положение Субудая было отчаянным. Чингис будто почувствовал его страдания и немного смягчился.

– А ты думал, все твои задания будут простыми, Субудай? Что я никогда не попрошу сделать чего-нибудь трудного? Скажи-ка, когда проверяется человек? Когда хан шлет его в битву, давая отважных и опытных воинов? Или теперь, когда поручают дело, которое ему не по душе? Субудай, у тебя самые светлые мозги из всех моих военачальников. И я всегда буду это ценить. Если видишь иной путь, скажи мне прямо сейчас, и я подумаю над этим.

Перед вызовом к хану Субудай уже обдумал и отбросил десятки возможных решений, ни одно из них не стоило его слов. В отчаянии он попробовал еще раз убедить хана.

– Тумены собираются в поход, повелитель. Позволь мне остаться с ними, и мы будем сражаться с принцем на юге. Там я буду тебе полезнее. Если отправишь меня на север, то потеряешь и мой тумен именно тогда, когда у тебя на счету каждый воин.

– Субудай, я больше года потратил на то, чтобы найти его. Если он заметил моих разведчиков, то давно ушел. Сейчас ты еще можешь пойти по его следу, но удастся ли тебе найти его еще через год? Пока есть время взять его тихо. Ты мой военачальник, но я начну войну без тебя, если на нас нападут. Присоединишься ко мне, как только вернешься, или вернешь знаки отличия, которые я тебе дал!

Гнев хана наконец вышел наружу, едва не заставив Субудая вздрогнуть. Доводы Чингиса были слабы, и оба знали об этом. Чингисом владела навязчивая идея наказать Джучи. Эта простая истина тихонько шептала между словами. Пока сердце хана полнилось горечью, путь к его разуму был закрыт. И побежденный Субудай склонил голову.

– Я исполню твою волю, – ответил он. – Я поскачу, как ветер, хоть на край света, повелитель. Если принц приведет свою армию с юга, ищи меня на холмах.

Глава 33

Чутье не подвело монгольского разведчика. Третьи сутки подряд он шел через горы, преследуя двух человек. Монгол держался на достаточно большом расстоянии, чтобы его не заметили. Путники все дальше уводили его за собой в лабиринт ущелий и гор, окружавших Панджшерскую долину и афганский город Первой с его древней крепостью. Эта суровая земля таила много опасностей, но разведчик имел достаточно опыта и хорошо знал местность. В сгустившихся сумерках он больше не мог идти по следу путников и подыскал безопасное место для ночлега. Он боялся, что потерял их. Нечто особенное в этих людях с самого начала возбудило в нем любопытство. Издалека, укутанные в покрывала, защищавшие лица от солнца и ветра, они ничем не отличались от афганцев из местных горных племен. Но что-то необычное отличало их, а потому привлекло внимание разведчика. Ему не давало покоя жгучее ощущение того, что в ущелье кто-то наблюдает за ним. Неужели засада? Такое нельзя исключать. Ведь горные племена знали местность лучше, чем он. Эти люди передвигались как привидения, если хотели остаться незамеченными, и разведчика искушало желание вернуться с восходом солнца назад и снова найти следы. Монгол неподвижно сидел в нерешительности, прислушиваясь к каждому шороху, нарушавшему монотонный вой ветра в скалах.

Разведчик услышал звон тетивы, но среагировал поздно и не успел пригнуться. Стрела пробила незащищенную доспехами грудь. Он простонал и качнулся назад, едва удержавшись в седле. Руки вцепились в деревянную луку седла, чтобы выровнять тело, и лошадь тихо заржала, почуяв беду. Дернув за поводья, монгол втянул воздух и сплюнул кровь. От боли слезы выступили на глазах, затуманив взор. Ослепленный, разведчик развернул кобылу, доверив ей самой искать путь назад.

Из темноты просвистела вторая стрела и пронзила спину, угодив в самое сердце. От удара разведчик рухнул, повиснув на шее кобылы. Она понесла бы, но к ней подбежали люди и схватили ее за поводья.

– Он мертв, – сказал лучник.

Джелал ад-Дин положил руку ему на плечо.

– Хорошая работа при таком освещении.

Лучник пожал плечами и снял тетиву с лука, аккуратно складывая оружие в сумку у талии. Воин знал, что он превосходный лучник, может быть, лучший в войске пешаварского князя. Господин отправил лучника служить Джелал ад-Дину, однако воин хранил верность только своему князю, а не этому святому в лохмотьях. Правда, Джелал ад-Дин точно вычислил врага. Он смог предугадать передвижения разведчика и заманить в западню.

Джелал ад-Дин словно читал мысли лучника на его лице, несмотря на сумрак ущелья.

– Вырви у них глаза, и опасность этих монголов уже вполовину меньше, – тихо произнес он. – Аллах направил твою стрелу, мой друг.

Лучник поклонился в знак уважения, хотя он был искусным стрелком и гордился своим мастерством.

– Мы сможем освободить крепость Первона, господин? В городе живет мой старый приятель. Мне хотелось бы верить, что мы вызволим его живым.

Джелал ад-Дин улыбнулся во мрак.

– Не сомневайся в этом, друг мой. К утру мы перебьем монгольских шпионов, и монголы лишатся глаз. Мы спустимся с холмов и обрушимся на них, как лавина.

На рассвете солнце озарило пустынные земли вокруг Первона и его крепости. Четыре монгольских тумена стояли под высокой башней замка с тех пор, как начались набеги на прилегающие области. Горожане в спешке побросали свое имущество и укрылись за стенами крепости.

Монголы окружили ее плотным кольцом, зная, что воды внутри цитадели надолго не хватит. В долине протекала река, и монгольские скакуны пили вдоволь, но те, кто засел в крепости, могли лишь испытывать жажду в ссохшихся глотках. Пока монголы ожидали падения твердыни, некоторые из них бродили по опустевшему городу. Другие занимались строительством моста через реку, чтобы можно было охотиться на лесистых холмах на другом берегу. Они никуда не спешили. Они знали, что крепость непременно падет и примет нового правителя или будет разрушена до основания. Военачальники в свое удовольствие слонялись без дела, наблюдая, как в предзакатном солнце тащатся по пыльной земле серые тени. Ни город, ни имущество горожан не интересовали их, но город преграждал путь на запад, и Чингис дал приказ расчистить путь.

За последние два года после похода на ассасинов такая практика стала обычной. У монголов всегда имелись калеки и старики, которыми укомплектовывали гарнизоны придорожных постов. Дань поступала в виде золота, рабов и коней, и с каждым полугодием афганские земли все сильнее сжимались в монгольских тисках. Всегда находились такие, кто отказывался склонить голову перед новыми властями, и если они оказывали сопротивление, то их убивали всех, до последнего человека. Древняя башня Первона отвечала запросам монголов. Защитники крепости потеряли надежду, когда пересох единственный в замке колодец. Они не имели ни малейшего представления о великих сражениях, происходящих вокруг, и только знали, что за крепостной стеной ждут лютые, безжалостные завоеватели.

С восходом солнца Джелал ад-Дин спускался с гор. Слова утренней молитвы были еще свежи на губах. Его проводники знали местность лучше любого монгольского разведчика. За ними вели охоту по долинам и ущельям, пока последнего не убили на глазах Джелал ад-Дина. Главные силы монголов не получили предупреждения о выступлении противника. Джелал ад-Дин с гордостью смотрел на то, как его армия выливается в Панджшерскую долину, где золотом блестела на солнце река. Монголам едва ли хватило времени добежать до коней перед тем, как враги начали наступление. Принц воззвал к братьям по вере, и они ответили на его призыв и пришли к нему, кто пешком, кто верхом, преодолев расстояние в тысячи миль. Пришли кочевники туркмены, у которых имелись лучники не хуже монгольских. По левую руку скакали берберы, которые хоть и не были арабами, чья кровь текла в жилах Джелал ад-Дина, но разделяли с ним одну веру. Истинные арабы – бедуины, – персы и даже турки: все это множество соединилось с войском из Пешавара, ставшим костяком армии Джелал ад-Дина.

Приближение противника монголы встречали тучами стрел, но теперь принц знал врага, и все его люди имели длинные щиты из дерева и выделанной кожи. Пользуясь казной пешаварского князя, Джелал ад-Дин придумал такую конструкцию щита, которая хорошо защищала от монгольских стрел, и лишь немногие воины принца пали после первых залпов. Когда расстояние сократилось, Джелал ад-Дин помчался вперед с неистовой храбростью, громко крича, а монголы начали целиться в его драгоценных коней. Тех тоже защищали лучшие доспехи, какие только мог предложить Пешавар: металлическая чешуя закрывала вытянутую морду и грудь. Доспехи тормозили бег, зато не так-то просто было ранить коней стрелой.

С оглушительным грохотом они ударили по монгольским рядам, насмерть вставшим перед ними из хаоса и неразберихи. Монголы успели дать последний залп перед тем, как оба войска сошлись. На расстоянии в несколько шагов воинов Аллаха не спасли ни щиты, ни доспехи. Джелал ад-Дин видел, что многие пали, но в тот миг он был уже среди врагов, занеся саблю над головой. В жадном порыве мести принц не рассчитал первый удар, и сабля щелкнула по шлему монгола. Но скорость придала силу удару, и воин вылетел из седла, упав под копыта коней. Армия Джелал ад-Дина устояла при первом столкновении с врагом, и центр монгольского войска отступил в замешательстве.

Джелал ад-Дин видел, что на флангах монголы готовят клещи, но князь Пешавара вовремя отправил своих всадников на перехват, окружив монгольские фланги прежде, чем те успели совершить свой коронный маневр. Монголам еще не доводилось воевать с человеком, который так хорошо знал их приемы и тактику, как Джелал ад-Дин. Ослепленный гневом и радостью, он ликовал, когда монгольские горны протрубили сигнал к отступлению и враги начали отходить назад.

Но даже тогда они продолжали сражаться, и была жестокая битва, когда мусульмане напирали на них слишком близко. Воины держали строй, отступая группами, пока передовые ряды прикрывали их спины. Джелал ад-Дин поднял руку, и вдоль передней линии его войска натянулась тетива луков. Дав монголам отойти на некоторое расстояние, мусульмане пустили стрелы, целясь во вражеских лучников, не защищенных щитами. Десятки были убиты, и армия Джелал ад-Дина перешла в наступление, понемногу отбрасывая врага все дальше от крепости. А жители Первона собрались на стенах и радостно встречали освободителей.

Когда монголов отогнали от крепости, они наконец прекратили сопротивление и помчались к реке. До моста оставалось чуть меньше мили. Джелал ад-Дин со своей конницей догонял врагов, требуя смерти неверных. Он слишком много раз видел триумф монголов, чтобы теперь не насладиться их бегством. Он мчался легко, свежий ветер холодил лицо.

Монголы не остановились перед мостом. Оставшиеся в живых воины мчались через мост на полном скаку, рискуя погибнуть в сутолоке. Они быстро переправились на другой берег, и воины Джелал ад-Дина без колебаний последовали за ними.

Монголы выскакивали из седла и принимались рубить веревки и деревянные подпоры моста, несмотря на преследователей. Около сотни всадников-мусульман переправились к тому времени на другой берег, и Джелал ад-Дин в ужасе понял, что монголы намерены разделить его войско надвое. И тогда останется лишь беспомощно разводить руками, когда враги, как бешеные псы, набросятся на тех, кто перешел мост. Яркая картина вернула опьяненному победой принцу ясность ума, и он остановил коня. Джелал ад-Дин мог бы дать приказ своим людям перебить тех, кто рубил опоры моста. Если бы мост выдержал, то принц уничтожил бы бежавших монголов, всех до последнего человека, но если бы мост обрушился в реку, погибло бы много мусульман. Принц подумал, что и без того сделано достаточно. Ему удалось нанести серьезную рану противнику, не знавшему поражений. Принц приставил к губам рожок, что висел возле талии. Когда-то он принадлежал монгольскому разведчику, но люди принца были готовы к его сигналу.

Всадники, не домчавшиеся до моста, поворачивали назад и выстраивались сияющими рядами, празднуя победу. Те, кто был еще на противоположном берегу и сражался с врагами, начали отступление через мост. Джелал ад-Дин с гордостью наблюдал, как послушно воины выполняют его приказы, прикрываясь щитами от стрел, летящих им вслед.

Мост рухнул в воду, подняв гигантские брызги. Примерно человек пятьдесят мусульман оставались еще на той стороне, когда Джелал ад-Дин подъехал к краю крутого берега и заглянул вниз. «Вода слишком глубока», – подумал он. Быть может, в обычный день люди и смогли бы доплыть до другого берега, но не сегодня. Монгольские лучники были готовы в любой момент пустить стрелы в спины тех, кто решился бы толкнуть лошадь в воду, рассчитывая на спасение. Джелал ад-Дин поднял клинок, салютуя тем, кто смотрел на него с того берега, – и своим, и чужим, одинаково.

Его воины ответили ему тем же жестом и, развернув лошадей на монголов, помчались в последний бой. Стрелы и клинки встречали их на пути, но люди не ведали страха и до последнего вздоха убивали, сколько могли.

Две армии стояли друг против друга по разным берегам бурной реки, отдуваясь и обливаясь кровью. Джелал ад-Дин едва ли мог подобрать слова, чтобы выразить восторг, который чувствовал в этот момент. На противоположном берегу монгольский военачальник подъехал ближе к обрыву, и некоторое время принц и монгол смотрели друг на друга. Взглянув на дорогу, выстланную трупами до самого города, монгол содрогнулся. Он тоже поднял меч, копируя жест уважения, затем развернул скакуна и поскакал прочь. Чингис узнал бы, если бы его подчиненный позволил себе угрожать от имени хана.

– Новость прошла по всем городам, Чингис, – с печалью говорил Хачиун. – До сих пор они верили, что мы непобедимы. Эта вера подорвана, брат. Если оставим наше поражение без ответа хотя бы на пару месяцев, то они поверят в свои силы и еще больше народа встанет под знамена Джелал ад-Дина.

– Одна победа не делает генералом, Хачиун. Я дождусь, когда вернется Субудай.

Чингис раздраженно посмотрел на равнину, которую нашел в восьмидесяти милях к югу от озера, где учились плавать Хубилай и Мунке. Его народ не мог оставаться на одном месте подолгу. Тучные пастбища были редки в землях Хорезма, но Чингис держал на примете еще две долины, куда можно было двинуться в следующем месяце. Племена просто вели такой образ жизни, и хан не думал об этом до тех пор, пока не наступало время для быстрых решений. Речь Хачиуна взбесила его, сбив с мыслей о Джучи и Субудае. В сражении с армией Джелал ад-Дина монголы действительно потеряли более тысячи человек, и новость об их поражении взбудоражила мусульманские города. Первая дань, причитавшаяся с афганского города Герата, не поступила к сроку, и Чингис не знал, то ли ее задержали, то ли горожане решили повременить и посмотреть, что он будет делать теперь.

Хачиун ждал, но Чингис не сказал ни слова, и Хачиун заговорил вновь. Голос его звучал твердо.

– Погибли люди из моего тумена, Чингис. Позволь мне хотя бы пойти в ту область и заставить этого принца понервничать. Если не хочешь давать мне войско, позволь пойти туда с малой силой. Я бы устраивал вылазки по ночам и бил его армию, как мы делали раньше.

– Незачем тебе наводить страху на этих крестьян, братец. Я займусь ими, как только узнаю, что Субудай нашел Джучи.

Хачиун прикусил язык, стараясь не произносить вслух вопросов, которые очень хотел задать. Чингис держал от него в тайне поручение, данное Субудаю, и Хачиун не стал бы унижаться, выспрашивая об этом, хотя и сгорал от любопытства. Хачиуну до сих пор с большим трудом верилось, что Джучи мог забрать своих людей и попытаться скрыться. Небо – свидетель, что Джучи к этому подтолкнули, и порой Хачиун украдкой поносил слепоту отца, доведшего сына до преступления. Однако реальность предательства ошеломила их всех. Никто и никогда не смел даже ослушаться человека, создавшего нацию. Чингиса почитали, несмотря на его ошибки, и Хачиун едва ли мог представить, какая сила толкнула Джучи отвернуться от всего, что было знакомо ему с пеленок. Чингис упрямо выставил челюсть, гадая, о чем думает брат, а Хачиун снова попытался его убедить.

– Ты основал здесь империю, Чингис, хотя мог превратить всю эту страну в руины. Ты посадил Арслана в Самарканде и Чен И – в Мерве. Они правят от твоего имени, как цари и шахи правили до них этими землями. Но они по-прежнему завоеватели, и всегда найдутся такие, кто хотел бы видеть, как их разорвут на куски. Покажи им хоть чуточку слабости – и завтра восстания вспыхнут по всем захваченным городам. – Хачиун перевел дух, тяжко вздыхая. – Я слишком стар, чтобы все начать заново, брат.

Чингис медленно сощурил глаза. Хачиун даже сомневался, что тот вообще слушал его. Хан казался ужасно подавленным тем, что сын предал его, возможно, просто потому, что до него никто так не поступал. Каждый день Чингис рассматривал горизонт в ожидании Субудая. Но Хачиун понимал, что до возвращения полководца было еще далеко. Даже если бы Субудай мчался так же, как самые быстрые разведчики, то и теперь вряд ли еще добрался бы до тех северных земель, в которых укрылся Джучи. И снова Хачиуна так и зажгло от желания узнать, что было велено Субудаю. Правда, Хачиун как будто догадывался о задании и жалел Субудая. Хачиун знал, что тот относился к Джучи почти как к сыну. Поставить перед человеком такую задачу, чтобы проверить его лояльность на прочность, было типично для Чингиса. Хачиун знал, что его брат безжалостен к своему окружению, как и к самому себе.

Отчаявшись заставить Чингиса понять смысл своих слов, Хачиун приготовился к новой атаке. Он сухо сглотнул, внезапно осознав, что мог бы в крайнем случае сослаться на Субудая. Брат прислушивался к нему и ценил его паче всех остальных, а тот не стал бы дожидаться, пока все, что было создано, дало бы глубокие трещины.

– Им известна наша тактика, Чингис. Они контратаковали наши фланги, не позволив взять себя в клещи. У них щиты лучше тех, что мы видели раньше, а кони покрыты доспехами, которые защищают от наших стрел. Не числа его воинов я боюсь, брат, а того, как этот Джелал ад-Дин использует их. Если ты не пойдешь, то позволь хотя бы мне отбросить их назад. Им не обескуражить мой тумен своей тактикой. Это мы встретим их контратакой и покажем всем, что мы непобедимы.

– Делай, как знаешь, Хачиун, – ответил Чингис, подумав о том, чтобы предоставить брату полную свободу действий. – Возьмешь три тумена, свой и еще два. Только не тумены Угэдэя и Толуя. У тех юнцов еще молоко на губах не обсохло, и я не хочу, чтобы ты брал их с собой.

Хачиун дал ответ сразу.

– Тогда возьму Джелме и Хасара.

Чингис кивнул, продолжая смотреть на север, где мысли хана остались вместе с Субудаем.

– Только мелкие стычки, Хачиун, ты понял? Если они такие страшные, как ты говоришь, то я не хочу, чтобы ты потерял своих людей в горах. Медленно пускай им кровь, как делал раньше под Яньцзином и здесь, когда обескровливал армию шаха.

Хачиун склонил голову с облегчением, которое было не выразить словами.

– Обещаю, брат, – ответил он. Хачиун хотел было удалиться, но вдруг замешкался. – Субудай не подведет. Раньше я думал, что ты сошел с ума, когда возвысил его, но он действительно лучше всех.

– Дело в том, Хачиун, что я и сам не знаю, хочу ли я, чтобы он выполнил задание, или нет, – хмыкнул Чингис.

Хачиун раскрыл рот, намереваясь попросить брата объяснить, что он имеет в виду, но Чингис сердито махнул рукой, отсылая прочь.

– Ступай, братец, ступай. Объясни этим пустынножителям, что значит угрожать мне.

Глава 34

Хачиун стоял между двумя каменными столбами в горах и глядел вниз, рассматривая шатры и коней армии Джелал ад-Дина. День разгорался, уже начало припекать, и Хачиун машинально чесал под мышкой, где закипел от жары скопившийся пот. Возмездие за поражение при Первоне не терпело отлагательств, поэтому Хачиун вместе с Джелме и Хасаром примчались в Панджшерскую долину, не жалея коней.

Джелал ад-Дин знал, что монголы пришли. Хачиун видел фигуры дозорных на каждой вершине. Эти ловкие люди, облаченные в балахоны, умело взбирались на самые крутые скалы, занимая наблюдательные посты. Один из дозорных завис над самой головой Хачиуна, гораздо выше, чем могла долететь любая стрела. Хачиун не мог их достать и чувствовал себя неуютно под их молчаливыми взглядами. Наблюдатели не сводили с монголов глаз, а кое-кто подавал флажками сигналы в долину, держа Джелал ад-Дина в курсе событий.

Внизу, в лагере противника, не наблюдалось ни единого признака беспечности. Мусульмане наконец научились чему-то у своего врага. Их лагерь стоял на другом берегу реки, в трех милях от Первона. Вокруг шатров стелилась широкая равнина, ограниченная сзади горами, растущими из земли, подобно стальным лезвиям кинжалов. В таком месте негде было устроить засаду, и обойти лагерь с тыла тоже было нельзя. Противник больше не полагался на стены, однако на подступах к вражескому лагерю стояли каменные глыбы, из земли торчали деревянные колья, что позволяло расстроить атаку врага. Утренний ветер трепал шатры, и, получив сигналы дозорных, мусульмане начали построение. Они верили в неприступность своих позиций и будто специально выставляли свою уверенность напоказ, поддразнивая монголов.

– Нам надо перейти реку, – сказал Джелме, стоя за спиной Хачиуна. – Мы теперь знаем, где они. Надо искать брод.

Хачиун осуществлял полное командование тремя туменами. Не сводя глаз с долины, он кивнул, и Джелме отправил разведчиков на поиски места, удобного для перехода реки вброд. Хачиун прикусил губу от расстройства, понимая, что Джелал ад-Дин держит под контролем реку на сотню миль. У монголов просто не было шанса организовать неожиданное нападение, поскольку шахский сын точно знал обо всех их передвижениях. Но реку в любом случае нужно было перейти. Джелал ад-Дин выбрал место для битвы. Он знал особенности местности; у него было большое войско и все прочие преимущества, решающие исход сражений. И снова Хачиун пожалел, что Чингис не дал ему больше людей.

Щурясь от солнца, Хачиун поднял глаза на засевшего высоко над его головой наблюдателя в белых одеждах. До него было не меньше нескольких сотен шагов. Карабкаясь по голым камням, он взобрался почти на самую верхнюю точку скалы. Глядя на него, Хачиун боролся с желанием послать за ним на вершину своих людей. Ловкачу, наверное, понадобилось несколько дней, чтобы забраться на опасный уступ, нависающий над входом в долину. Имея достаточный запас воды и пищи, он мог бы отбиваться от карабкающихся по скале воинов столько, сколько потребуется.

Брат Хачиуна Хасар выехал вперед и тоже недовольно взглянул на примостившегося в вышине наблюдателя.

– Нельзя торчать здесь весь день, брат, – сказал Хасар, остановив коня. – Я мог бы, по крайней мере, спуститься вниз и разобрать этот городишко по камушку. Может, мусульмане раскиснут от горя, когда увидят над городом дым.

Хачиун снова взглянул на долину. Командиры минганов, проигравшие битву, дали самое подробное описание местности, стараясь всячески угодить полководцу после позорного поражения. Город казался пустым, людей нигде не было видно, и Хачиун допустил, что его жители снова укрылись в высящейся над равниной крепости. Если бы он видел хотя бы малейший смысл в штурме городской цитадели, то незамедлительно отправил бы Хасара под ее стены. Хачиун покачал головой.

– Городом больше, городом меньше, сейчас не имеет значения ни для нас, ни для них. Если разобьем эту армию, возьмем крепость, когда захотим.

Хасар пожал плечами на ответ брата, а Хачиун продолжал говорить, стараясь ясно излагать мысли.

– С тыла принца прикрывает горный хребет, поэтому он уверен в себе, Хасар.

– Тогда он глуп, – не задумываясь, ответил Хасар.

– Не так уж и глуп, брат. Этот принц видел, как мы вырезали армию его отца. Ему известны наша тактика и наши сильные стороны. Впрочем, возможно, и слабые. Видишь, он поставил большие камни так, чтобы разорвать шеренги наших копьеносцев и лучников. Он уверен в себе, и это меня беспокоит.

– Ты слишком много рассуждаешь, Хачиун. Когда Джелме найдет брод через реку, мы пригвоздим принца к тем горам в назидание другим.

Хачиун осторожно кивнул. Чингис не требовал от него скорой победы. Он должен был пустить врагу только первую кровь. И все же главное правило войны не позволяло давать противнику бой на выбранной им территории и на его же условиях. Хрустя костяшками пальцев, Хачиун размял руки, потом помассировал шею. Как же не хватало ему сейчас интуиции Субудая.

Разведчики Джелме вернулись скоро и доложили о броде в пяти милях ниже по течению реки. Хачиун дал войскам приказ двигаться к переправе и не удержался, чтобы не взглянуть напоследок на яркие флажки, которые замелькали на вершинах, передавая сигнал о направлении монголов.

– Они идут, – пробурчал Джелал ад-Дин, читая сигнал по флажкам.

– У них нет выбора, – ответил Наваз.

Джелал ад-Дин взглянул на раджу исподлобья, скрывая насмешку над этим павлином, которого сделал своим заместителем. Раджа носил под доспехами пурпурно-золотые шелка, голубой тюрбан красовался на его голове. По мнению Джелал ад-Дина, князь имел такой вид, будто его одевала проститутка или актер, хотя принц не сомневался в его отваге.

Он снова проверил ряды своих воинов, несмотря на то что инспектировал их уже тысячу раз. Принц не нашел недостатков и был уверен, что его войско в полной готовности. Горы прикрывали с тыла. Впереди стояли группами плиты из городской стены, которые должны были разорвать шеренги монгольских всадников. Если бы враги чуть раньше подослали к городу своих шпионов, то лазутчики увидели бы, как каменные блоки извлекались из городских стен, а затем переправлялись на плотах через реку. Плоты связали из бревен, ради чего горожане пожертвовали своими домами. Жители городка дорого заплатили за укрепление лагеря, однако никто против таких жертв не возражал, тем более теперь, после славной победы над неверными. Крепость, защищавшая горожан, осталась на другом берегу и была слишком далеко, чтобы Джелал ад-Дин мог разглядеть лица людей, но принц не сомневался, что они с надеждой наблюдают за ним. Во всяком случае, с башен и стен можно будет увидеть, чем закончится предстоящая битва.

– Времени у нас до полудня, если они пойдут через первый брод на реке, – сказал Джелал ад-Дин. – Давай-ка пройдем по рядам. Некоторые воины будут волноваться, и наше спокойствие и уверенность укрепят их.

Глаза принца противоречили его беспечному тону, но Наваз ничего не сказал, а просто кивнул и спустился с коня, следуя за своим военачальником.

– Я ожидал, что их будет больше чем тридцать тысяч, – заметил Наваз, когда они с принцем шли между шатрами. – Они настолько самонадеянны?

– Их самонадеянность не лишена оснований, мой друг, – кивнул Джелал ад-Дин. – Они разбили армию моего отца, хотя она в три раза превосходила численность их войск. Нас ждет лютый бой, несмотря на все принятые мной меры.

Наваз выдул струю воздуха через губы, явно не разделяя опасения принца.

– Я опустошил свою казну, чтобы ты получил щиты и доспехи, какие хотел. Взамен ты разжег сердца людей, – ответил Наваз. Заметив на себе взгляд Джелал ад-Дина, раджа продолжил: – Я не глупец. Никто не знает их лучше тебя, но этим вечером мы будем жечь горы их трупов.

Джелал ад-Дин улыбнулся самоуверенности молодого раджи. Принц действительно хорошо знал, на что способны монголы в бою. Он надеялся на победу, но никто в этой жизни не мог ни в чем дать гарантий.

– Сегодня в полдень люди будут молиться вместе со мной. Если Аллах обратит на нас свою милость, мы покончим с легендой о непобедимости этого хана, и силы его начнут таять. Победим здесь – и все города, что смотрят на нас и питают надежды, восстанут вместе с нами, чтобы вырубить корни этого человека из нашей земли. Проиграем – и никто больше не бросит ему вызов. Таковы ставки, Наваз.

Раджа сконфуженно потупил взгляд. Он благоговел перед Джелал ад-Дином, уважал его еще до их славной победы, когда принц вынудил монголов к позорному бегству. Больше всего на свете ему хотелось произвести впечатление на этого человека, которого князь знал еще ребенком, всего на год старше его самого. Взгляд раджи пробежал по рядам войска, собранного принцем под одним стягом. Туркмены, берберы, бедуины из далеких пустынь и темнокожие воины Пешавара, выделявшиеся на фоне всех остальных доспехами личной гвардии князя. Были здесь и афганцы – суровые горцы с тяжелыми и кривыми саблями. Никто не седлал коней. Джелал ад-Дин выбрал позицию, которая лишала монголов преимущества конной атаки. Его армия будет сражаться в пешем строю. Она либо выстоит, либо будет разбита.

Принц усердно трудился в предыдущие дни, чтобы подготовить позицию. Он знал, что монголы не станут тянуть с ответным ударом. Наваз со своими людьми переправлял камни из первонской стены через реку. Он работал рука об руку с воинами. Раджа надеялся, что воины заметят его способность преодолевать свою гордость. Однако неловкость князя лишь рассмешила Джелал ад-Дина. Наваз налился краской, вспоминая, что говорил ему Джелал ад-Дин о гордыне. Но ведь он князь Пешавара! Высокомерие было естественным для него, хотя он и старался быть скромным.

Проходя вместе с принцем мимо отхожей канавы, Наваз зажал нос. Люди присыпали канаву землей, сгоняя стаи прожорливых мух. Здесь тоже не обошлось без участия Джелал ад-Дина. Для канавы он подобрал место с таким расчетом, чтобы после ее заполнения она служила бы защитным препятствием на правом фланге. Наваз отводил взгляд от людей, засыпавших траншею, Джелал ад-Дин же, напротив, обращался к ним по именам и подбадривал их, рассеивая стыдливое смущение воинов от такой нечистой работы. Наваз завистливо наблюдал за принцем, пытаясь научиться у него всему, чему только мог. Он щедро тратил отцовское золото на вооружение армии принца. Но почему-то ему этого было мало, и князь надеялся доказать, что и он тоже может править людьми и сражаться не хуже других.

Солнце плыло по небосклону, постепенно сдвигая тень. К полудню она исчезнет совсем, но до тех пор воины, истомленные ожиданием боя, могли насладиться прохладой. Монголы спарятся от жары и будут испытывать жажду к тому времени, когда переправятся через реку и начнут движение в обратную сторону. Джелал ад-Дин все просчитал и одобрительно кивнул подросткам, что ждали начала сражения, чтобы разнести воинам мехи с водой. За лошадей можно было не волноваться. Они стояли на привязи на безопасном расстоянии позади лагеря, где ничто не могло бы их потревожить и вызвать панику. Стрелы, связанные охапками по тысячи штук, лежали высокими стопками по всему лагерю, как и новенькие щиты и клинки.

– Я не ел этим утром, Наваз, – вдруг вспомнил Джелал ад-Дин. – Не составишь мне компанию?

На самом деле есть ему не хотелось. Просто принц знал, что его люди будут улыбаться и кивать, как только заметят его спокойно вкушающим пищу в то время, когда грозный враг на пороге. Наваз возглавил путь к своему шатру. Тот был больше других и такой же нарядный, как и одежда его владельца. Джелал ад-Дин вновь улыбнулся украдкой, насмехаясь над напыщенностью индийского князя. Оказавшись перед входом в шатер, Джелал ад-Дин еще раз окинул взором равнину, выбранную им для праведной мести за своего отца, хорезмийского шаха. Может быть, принц чего-то все-таки недоглядел? Может, что-то стоит исправить или улучшить? Все было как надо. Оставалось лишь ждать.

– Пусть слуги вынесут еду сюда, Наваз, – тихо попросил принц. – Пусть люди видят меня за едой, словно я один из них. Только пища должна быть простой, как у них.

Раджа Пешавара ответил поклоном и быстро исчез внутри шатра, спеша исполнить волю Джелал ад-Дина.

На переправе грязные брызги насквозь пропитали монголов, но солнце иссушило влагу на обратном пути к Панджшерской долине. Солнце закатилось далеко за полдень, когда вдали вновь показался враг. Хачиун медленно ехал во главе трех туменов, стараясь беречь силы коня. Хасар и Джелме ехали рядом.

– Бой будет трудным, брат, – сказал Хачиун Хасару. – Действуй по моему приказу и забудь о легкой победе.

Хасар пожал плечами, а впереди открылась долина. Монголы нашли новый выход на центральную равнину, но и тут, на соседней вершине, был установлен наблюдательный пост. Дозорный встал на ноги и поднял флаг, который можно было заметить с расстояния в десятки миль. Тумены свернули от реки и двинулись к лагерю Джелал ад-Дина. Когда подъехали ближе, стало ясно, что противник стоит в пешем строю. Вид шестидесяти тысяч воинов захватывал дух, и монголы скакали в мрачной сосредоточенности, глядя на своих военачальников в ожидании приказов.

Пересекая равнину, Хачиун почувствовал давление полного мочевого пузыря. Во время длительной скачки он попросту пустил бы струю по шкуре своего скакуна. Но в такой близи от врагов Хачиун только скривил лицо и сдержался, чтобы никто из воинов не подумал, будто он сделал это со страху.

Когда до армии мусульман оставалась примерно миля, Джелме и Хасар развернулись и поскакали назад, чтобы возглавить свои тумены. Оба сопровождали Хачиуна по пути к реке и в долину и хорошо знали, что нужно делать. Хачиун мог на них положиться. Он поднял руку, и тридцать тысяч всадников пустили коней рысью. Передние ряды войска Джелал ад-Дина уже поднимали щиты и клинки. Тяжелые сабли легли на сильные плечи и теперь сверкали на солнце, медленно катившемся к западу.

Хачиун смотрел вперед, обозревая расставленные на земле каменные препятствия. Он допускал, что Джелал ад-Дин велел вырыть ямы на подступах к лагерю, и терзался догадками о том, где эти ямы могли бы быть. Может, стоило нанести удар только по флангам противника, не трогая его центр? Джелал ад-Дин знал тактику монголов, и мысль об этом не давала покоя. Принц, несомненно, подготовился к монгольским клещам. В таком случае Хачиуну следовало бы направить тумены в центр. Но тогда будут уязвимы его собственные фланги. Приближаясь к врагам, Хачиун чувствовал, как струйки пота стекли под плечи, остужая подмышки. Темники знали план Хачиуна, но были готовы к новым приказам, и он мог бы изменить план перед самым началом атаки.

Джелал ад-Дин видел, как воюет Чингис. Хачиун это знал и допускал, что монголов могли ждать ловушки на любом из флангов, а может, и на обоих. Эта мысль пришла внезапно, когда до противника оставалось только полмили. Сын шаха, видимо, считает себя неуязвимым, раз выбрал позицию, на которой был лишен возможности для маневра. Хачиун решил доказать принцу, что тот заблуждается.

– Атака на правый фланг! – прокричал он, кружа в воздухе поднятой рукой.

Знаменосцы, скакавшие рядом, подняли справа от себя красные флаги, и тумены повернули вправо. Монголы будут атаковать врага только на правом фланге, бросив все свои силы на этот участок позиций Джелал ад-Дина. И пусть остальные дрожат под прикрытием из камней и кольев.

Чтобы развернуть такую массу людей, не нарушая строя, требовалась многолетняя тренировка. Монголы проделали разворот так, словно для них это был пустяк, и шеренги туменов перетекли на дальний фланг противника. Монголы прибавили скорость, равняясь на Хачиуна, и приготовили луки, натянув тетиву. Позади облако густой пыли взмыло высоко в небо, застелив всю долину тенью. Солнце светило у них за спиной, так что тень бежала впереди монгольского войска.

Враги в гневе сотрясали тяжелыми саблями, когда Хачиун проносился мимо заграждений, и вот первая груда каменных плит осталась уже позади, слева от него. На месте Джелал ад-Дина он уже выслал бы воинов вперед, чтобы перекрыть путь армии противника, как бы захлопывая перед нею дверь. Но мусульмане стояли на месте, как им приказали.

Расстояние между армиями сокращалось с бешеной скоростью. Рассчитывая расстояние шагами, Хачиун скакал в пятой шеренге. Он должен был сохранить себе жизнь и командовать войском. Сердце быстро стучало в груди, во рту пересохло. Хачиун заставлял себя дышать через нос, тяжело сопя при каждом вдохе. Три тумена мчались вперед на врага. Шеренги растянулись почти до подножия гор.

Внезапно передовые шеренги монголов оказались в канавах, присыпанных речным илом и рыхлой землей. Кони на полном скаку влетели в жижу, опрокинув сидящих на них воинов. Некоторые всадники покалечили застрявшие в стременах ноги, пытаясь вытянуть их слишком резко. Воины Джелал ад-Дина ликовали, но монголы быстро пришли в себя. Не меньше сотни монгольских всадников упали в грязь, но те, кто выжил после падения, свернулись калачиком и укрылись за телами павших коней, пока другие всадники перелетали над ними. Еще несколько всадников упали на землю, неверно рассчитав расстояние до барьера из погибших животных, но монголов едва ли можно было этим остановить. Ни одна другая армия не способна была стрелять из луков с узкой полоски земли между канавами и линиями противника. Монгольские стрелы летели как ветер, сражая врагов наповал. Достигнув передовых линий вражеской армии, некоторые всадники бросили луки, но большинство монголов в одно мгновение повесили их на седельный крючок, одновременно обнажая другой рукой меч. Они не думали о тех, кто остался лежать в канавах, зная только одно: за них отомстят.

Ревущая стена столкнулась с воинами Джелал ад-Дина почти на полном скаку. Вес и мощь лошадей были не менее опасны для пеших воинов, чем клинки. Не щадя коней, монголы вели их на таран пеших рядов противника.

Мусульмане держались крепко, отбиваясь кривыми саблями, от блеска которых слепило глаза. Тумены атаковали лишь малую часть линии противника, а более половины воинов Хачиуна оставались еще позади, не имея возможности вступить в бой. Они только выпускали черные тучи стрел поверх шлемов соратников, обстреливая врагов наугад. Стрелы обрушивались на мусульман, но у тех были отличные щиты и крепкая дисциплина. Хачиуна предупреждали об этом, и теперь он своими глазами видел, как эти щиты поднимались стеной над головами врагов, давая надежное укрытие от стрел.

Воины Джелал ад-Дина сражались яростно. Они не поддались панике, отойдя сначала на один шаг назад, затем еще на один, переступая через трупы братьев по оружию и вере. Монгольская атака замедлилась, наткнувшись на сплоченные ряды противника. Кривые сабли поднимались и опускались в едином ритме. Всадников выбивали из седел, и Хачиун с ужасом взирал на то, как враги оттесняют его людей, отделяя воинов от общей массы и пожирая их, как море поглощает мелкие камни.

Незадействованные части армии Джелал ад-Дина начали окружение. Они покидали безопасные позиции, но двигались организованно, не поддаваясь порыву. Дальний фланг выступил вперед, и слова брани сорвались с губ Хачиуна. Он потянулся за рожком на груди, чтобы организовать отпор возникшей угрозе. Как только Хачиун протрубил сигнал, Хасар принял приказ и дал распоряжение своим командирам, которые, передавая приказ по цепи, начали отводить тумены. Хасар недоуменно посмотрел на Хачиуна, и тот показал ему на выступавших из лагеря вражеских воинов. Люди Джелал ад-Дина знали, где расположены канавы, и перепрыгивали через них почти без заминки. В считаные мгновения они окружат тумены монголов, и тогда начнется уже настоящая резня.

За спиной каждого лучника Хасара имелся колчан, а в нем тридцать стрел. Десять тысяч воинов выстраивались линией, растягивая ее как можно шире. Однако на дальнем фланге быстро завязался бой, и всадникам потребовались только мечи. Остальные натянули луки, целясь в приближавшегося врага. Хасар опустил руку, и тысячи стрел пронзили воздух, стуча по доспехам врагов. За первым залпом последовал второй, потом третий.

Хачиун кричал от отчаяния. Ряды мусульман содрогались, сотни валились с ног, но большинство невозмутимо продвигались вперед, прикрываясь щитами. Хачиун почувствовал опасность и впервые по-настоящему испугался, что может потерпеть поражение.

Он снова взялся за рог и протрубил дважды, дав сигнал к отступлению. Первыми принялись исполнять приказ те, кто был ближе, потом за ними последовали и остальные. Возмущенный Хасар гневно кричал, но и он развернул коня и показал спину врагу.

Мусульмане разразились громким ревом, торжествуя победу. Тысячи воинов пытались настичь уносящихся прочь монголов и бежали за ними, потрясая саблями, готовыми для яростного удара. Хачиун придерживал скакуна, стараясь не мчаться чересчур быстро, чтобы преследователи не остались слишком далеко позади, и ждал, пока подтянутся отставшие. Выманить ложным отступлением всадников было бы проще. Они неслись бы поодиночке, обезумевшие в стремлении пролить кровь врага.

Однако, когда над равниной снова протрубил горн, Хачиун затаил дыхание от неожиданности. Сигнал был чужим. К изумлению Хачиуна, мусульмане остановились и повернули назад.

Какой-то наглец в царском обличье посмел протрубить в рог, и воины в тот же миг прекратили преследование. Хачиун уже приметил точку, в которой он развернул бы коня и разорвал бы их на куски вдали от так ловко устроенных ими укрытий. Но вместо этого мусульмане отошли к прежним позициям, а монголы остались стоять в отчаянии посреди голой равнины, отдуваясь и истекая кровью.

Лишь немногие мусульмане прекратили преследование врага не сразу и были убиты монголами. Остальные стояли плотными рядами, выкрикивали оскорбления и потрясали саблями и щитами, словно нарочно поддразнивая монголов. На Хасаре лица не было, когда братья встретились вновь в полумиле от места сражения.

– Джелал ад-Дин, – начал Хасар, задыхаясь. – Этот сукин сын слишком хорошо нас знает.

Хачиун сердито кивнул. Принц видел, как монголы проделывали трюк с отступлением во время войны с шахом, и был готов к этому. Монголы, должно быть, выглядели глупо, когда бросились в бегство, и Хачиун едва нашел силы обрести столь необходимое ему хладнокровие.

За время битвы солнце подвинулось к самому горизонту, и предзакатная тень упала на землю, когда Хачиун слез с коня и приложил к губам бурдюк с водой. Оставалось время для новой атаки, но Джелал ад-Дин предугадывал каждый его шаг, и вера Хачиуна в свои силы пошатнулась. Хасар чувствовал замешательство брата и заговорил снова, пытаясь заставить его думать.

– А если занять позицию перед лагерем ночью и обстрелять их? Может, удастся оттеснить их от гор, которые прикрывают их со спины?

– Одними стрелами их не напугаешь, – покачал головой Хачиун. – Они просто укроются щитами. Только стрелы пустим на ветер.

– И что теперь, брат? Дать им выйти победителями? – возмутился Хасар. Его глаза округлились еще больше, когда Хачиун не ответил. – Ты позволишь этим землекопам выиграть схватку?

– Если только у тебя не появится идея получше, – огрызнулся Хачиун.

Хасар изумленно взглянул на брата, и оба с облегчением подняли глаза на подъехавшего к ним Джелме. Пыль покрывала темника с головы до ног.

– По крайней мере, они отрезаны от реки, – сказал он. – Как бы ни были велики их запасы воды, в конце концов они закончатся. Можно подождать их у реки.

Хасару идея как будто не приглянулась.

– Жаль, с нами нет Субудая, – ответил он. – С ним нам не пришлось бы ждать, пока враги умрут от жажды или состарятся.

Хачиун скривил лицо, хотя был такого же мнения.

– В общем, так, – сказал он. – Никаких уловок и маневров. Остаются только мечи и луки против вдвое превосходящих сил противника.

– Это все, что ты можешь предложить? – недоверчиво спросил Хасар. – Да за такой план Чингис тебе башку оторвет. Мы же потеряем половину наших людей.

– Хасар, мы никогда не сталкивались с таким противником, как этот, но мы должны победить. – Хачиун ненадолго задумался, а двое темников с тревогой уставились на него. – Если они не покинут эту позицию, мы можем приближаться постепенно, одновременно раскрывая все их ловушки. – Хачиун поднял глаза, и Хасар с Джелме увидели, что уверенность вернулась к нему. – Лучников поставим вперед, чтобы не давали им высунуть носа из-за щитов, пока мы выходим на позицию. За лучниками копьеносцы, готовые к атаке. Без ям и каменных заграждений это обычная армия пеших воинов. Мы их одолеем. – Он посмотрел на солнце, зависшее над гребнями западных гор, и поморщил лицо. – Но не сегодня. Нужно дождаться рассвета. А пока всем отдыхать, ужинать и перевязывать раны. Завтра проверим, на что способны, но мы не можем проиграть здесь.

Когда заговорил Хасар, в его голосе не было привычной усмешки.

– Брат, ты должен отправить людей к Чингису. Пусть приведет подкрепление.

– Хасар, он доберется сюда не раньше чем через полмесяца.

– А мы подождем! Подождем и поглядим, как эти крестьяне будут сохнуть от жажды, пока мы пьем воду из их реки.

Джелме прочистил горло, и оба брата с облегчением вздохнули оттого, что третье лицо вновь разрядило возникшее между ними напряжение.

– Наши потери будут меньше, если мы будем беречь оставшихся у нас людей.

Хачиун понимал, что это дельный совет, хотя всем своим нутром жаждал возобновления битвы. Он просто не помнил случая, когда оказывался в таком положении, и мучительно переживал, не зная, как поступить. Оттягивая время, Хачиун выругался на трех языках.

– Чтоб черт их побрал! Ладно, я отправлю гонцов к Чингису.

Хасар знал, что такое решение ущемляло гордый нрав его брата, поэтому предпочел не ехидничать, а просто похлопал его по плечу.

– Смысл войны в том, чтобы побеждать, Хачиун. И неважно, как мы это сделаем и сколько времени это займет. Когда приедет Чингис, эти землекопы высохнут без воды, как цыплята на солнце. Вот тогда поглядим, как они запоют.

На другой день, едва солнце начало заливать Панджшерскую долину бледным утренним светом, монголы медленно пробуждались после короткого сна. Накануне они встали лагерем на другом берегу реки, чтобы обезопасить себя от ночной атаки. Хачиун понял не сразу, почему кричали дозорные. Ночь была холодной, и он укрылся халатом поверх доспехов, засунув руки в теплые рукава. Услышав голоса бегущих к нему разведчиков, Хачиун вынул правую руку из рукава и машинально схватился за меч.

– На нас напали? – спросил он, все еще соловея ото сна и немея от холода.

Разведчик выглядел очень взволнованным, явно не зная, как сообщить свою новость.

– Нет, генерал. За ночь враги исчезли. На равнине никого нет.

Хачиун тупо вытаращил глаза. За Панджшерской долиной начинался запутанный лабиринт ущелий и перевалов. Проводники Джелал ад-Дина, несомненно, знали их как свои пять пальцев.

Мысли Хачиуна вернулись к гонцам, которых он отправил к Чингису вечером накануне. Хачиун не имел успеха в Панджшерской долине, а теперь придется снова отправить людей, чтобы обо всем доложить Чингису. Хуже того, Джелал ад-Дин ушел в горы, захватив с собой очередную победу, и Хачиун боялся доложить о ней. В этих землях трудно найти след переходящего с места на место врага. Перспектива поисков неприятеля в лабиринте скал и ущелий, которые образовывали эту часть мира, могла привести только в бешенство. Не так уж важно, что большинство войска удалось сохранить. Враг видел их бегство. Хачиун больно сглотнул, осознав, что выпустил из этой долины искорку, которая способна зажечь весь мир. Весть о том, что монголов можно разбить, разойдется по свету. Хотел Хачиун этого или нет, но Чингис должен был об этом узнать.

– Отправь разведчиков по следу, – резко велел он. – Придется их догонять.

Глава 35

Ветер кружил снежные хлопья, но Субудай радовался морозам. Он родился в таких же краях, и природа этих мест как нельзя лучше подходила апатии, с которой он не расставался с тех пор, как согласился исполнить поручение хана. Холод сковал лицо, верхнюю губу облепил тонкий лед, и сколько Субудай ни оттирал его, теплый воздух на выдохе замерзал снова и снова.

Ведя за собой десять тысяч всадников, он даже не пытался остаться незамеченным. Джучи не дурак, и Субудай подозревал, что ему точно известно местонахождение тумена. Субудай не исключал возможности того, что он обнаружит лишь покинутый лагерь, и тогда придется вести охоту за ханским сыном на бескрайних просторах заснеженной, замерзшей земли. Субудай следил за тем, чтобы его стяги – длинные, узкие полоски ярко-желтого шелка – были высоко подняты. Тогда их заметят с расстояния в несколько миль. Джучи поймет, что тумен ищет его, но будет знать, что туменом командует Субудай.

Он втянул голову, кутаясь в теплый халат, одетый поверх доспехов, и крепче сжал зубы, чтобы не стучали от холода. Силы, казалось, уже были не те, что в детстве, и Субудай подумал, что холод, пришедший на смену жаре, лишил его прежней выносливости. Даже тому, кто родился зимой, требовалось время, чтобы привыкнуть к таким суровым условиям.

Субудай тяготился данным ему поручением на протяжении всего путешествия к северу. Позади остались горные перевалы, пустые равнины и заснувшие в серых сумерках города. Завоевания не входили в планы монголов, и они не трогали поселений, нападая лишь на стада коз и овец. Десять тысяч взрослых мужчин должны были получать полноценную пищу, и животных забивали ровно столько, сколько требовалось для пропитания. Низкорослые скакуны монголов словно рождены были для зимы и приспособились к трудным условиям севера быстрее людей. Пробивая копытами лед, лошади добирались до травы повсюду, как только получали возможность передохнуть.

Разведчик, обнаруживший Джучи в первый раз, ехал впереди Субудая. Говорил он мало и все тридцать восемь дней путешествия составлял Субудаю молчаливую компанию. Однако теперь разведчик был настороже и постоянно крутил головой. После того как Субудай покинул Чингиса, он со своими людьми проскакал больше тысячи миль, не трогая запасных лошадей. Наконец добрались до нужного места, и никто не знал, какой будет предстоящая встреча. Впереди монголов могли поджидать как опустевшее поселение, так и звонкая песня стрел, летящих из белой дали. Но тумен продолжал путь, и Субудай ежедневно нагружал свой ум, разрабатывая все новые и новые планы. Время от времени он мучил себя, представляя встречу с молодым человеком, которого наставлял и учил в течение трех лет, проведенных большей частью почти так же далеко на севере, как теперь. Воспоминания о минувших временах были еще свежи, и Субудай ловил себя на том, что ждет встречи с Джучи, как отец ждал бы свидания с сыном.

Он прокручивал в мыслях их разговоры, один за другим, но воспоминания не приносили покоя.

Когда разведчики привели к нему незнакомца, Субудай вроде бы испытал облегчение оттого, что длительное путешествие подошло к концу, но на душе по-прежнему скребли кошки и сильно сосало под ложечкой. Он не был готов к этой встрече, хотя так долго стремился к ней.

Он не узнал доставленного человека, хотя тот и носил монгольские доспехи и халат, похожий на тот, что был у самого темника. Подъехав в сопровождении двух разведчиков к Субудаю, человек этот не поклонился. Судя по его виду, он был наделен большой властью. Должно быть, это командир мингана, решил Субудай, когда незнакомца разоружили и позволили подъехать ближе. Тумен встал, а ветер как будто только усилился, завывая и выметая из-под ног лошадей рыхлый снег.

– Генерал Субудай, – поприветствовал его незнакомец. – Мы видели ваши стяги.

Субудай ничего не ответил. Незнакомец не был уполномочен действовать по своему усмотрению, а потому Субудай просто ждал, что будет дальше.

– Я должен сообщить, что здесь вы нежеланный гость, генерал, – продолжил посланец. Воины вокруг Субудая вскинули головы, услышав угрозу в словах незнакомца, однако тот даже не вздрогнул. – Мы не имеем с вами вражды, но из уважения к вам просим развернуть коней и покинуть эти места.

Субудай поджал губы, чувствуя, как хрустит прилипший к ним лед.

– Твой господин сказал больше, чем сказал ты, командир мингана, – ответил Субудай. Командир вздрогнул, и Субудай понял, что верно угадал его ранг. – Что он приказал тебе делать, если я не уйду?

Командир мингана прочистил горло, неожиданно вспомнив, что говорит с самым уважаемым в народе человеком после Чингиса. Несмотря на напряжение, командир кротко улыбнулся.

– Он сказал, что вы не уйдете, что зададите этот вопрос почти слово в слово.

– Что он сказал? – переспросил Субудай, чувствуя лишь пронизывающий холод и сильную усталость. Его разум немел, и хотелось поскорее укрыться от ветра.

– Он велел передать, что исчезнет, когда вы придете. Не пытайтесь искать нас. Даже вы не сможете обнаружить наших следов в снегу, к тому же мы знаем эти земли. Если начнете охоту, то поиски только заведут вас еще дальше от вашего хана, и вы напрасно потратите время. – Под взглядами воинов Субудая посланец нервно сглотнул, но, собрав волю в кулак, продолжил: – Он сказал, что вы хорошо его обучили и, если начнете охоту, вам не вернуться домой живыми.

Субудай поднял руку, чтобы остановить воинов, готовых рвануться вперед и прикончить посланца. Многие, недовольные его тоном, уже обнажили клинки онемелыми пальцами. Момент, которого боялся Субудай, настал, и хотя слова обожгли сильнее, чем холод, он понял, как можно добраться до Джучи.

– Я пришел не для охоты, командир мингана. Отведи меня туда, где мои люди могли бы разбить лагерь, поесть и отдохнуть. Потом я один поеду с тобой. Ты отвезешь меня к нему.

Посланец не смог дать ответ сразу. Воины Субудая стали шуметь, требуя позволить им сопровождать своего темника, чтобы защитить его в лагере врага. Субудай покачал головой, и воины замолчали.

– Он захочет увидеть меня, командир, – продолжил Субудай. – Он говорил об этом? Он говорил, что встретится со мной, если я приеду один? Я учил его. Ему сначала стоило подумать об этом.

Командир мингана поклонился. Его руки дрожали, держась за поводья, но дрожали они не от холода.

– Я покажу вам путь, генерал, – ответил посланец.

Лишь через день после их первой встречи командир мингана привел Субудая в лагерь Джучи. Опытный военачальник не мог не отметить удачный выбор места, надежно укрепленного самой природой. Густые чащи и лесистые холмы окружали поселение беглецов. Даже тропинка к нему петляла по свежему снегу между стволами древних деревьев. Субудай проникся большим уважением к разведчику, нашедшему поселение. Он пообещал себе, что обязательно похвалит его, если вернется отсюда живым.

Посреди леса стояло множество юрт. Их стены из толстого войлока защищали от холода куда надежнее, чем камень и дерево. Деревянный частокол прикрывал жилища от лютого ветра. В деревянных загонах под открытым небом Субудай обнаружил коз и овец, сбившихся в белые кучки, но скотины было мало. Субудая не удивили бревенчатые хижины. Сосновые бревна для большей прочности связали друг с другом веревками. Над жилищами поднимались струйки сероватого дыма, и все поселение казалось таким уютным и теплым, что сразу полюбилось Субудаю. Он сам вырос в похожем местечке с маленькими домами, отделенными друг от друга буграми замерзшей грязи.

Прибытие Субудая не осталось незамеченным. За ним наблюдали мужчины, лица которых он смутно припоминал. О памяти полководца племена сложили легенды, однако вдали от туменов имена людей путались в его голове и вряд ли он смог бы припомнить точно, кого как зовут. Кое-кто упорно продолжал работать, когда Субудай проезжал мимо, но большинство просто стояли и провожали его тоскливым взглядом, вспоминая о другом мире. Готовые дубленые шкуры лежали в кучах, тогда как сырые еще только коротко стриглись либо вымачивались в деревянных лоханях. К своему удивлению, Субудай обнаружил в поселении и бледнокожих женщин, причем некоторые из них были беременны. Они трудились так же усердно, как и мужчины, чтобы наладить жизнь в этом скованном холодом мире, и не поднимали глаз на Субудая. Его имя ничего не значило для них.

Джучи поджидал Субудая у входа в бревенчатый дом. Постройка была приземиста и невелика, но выглядела довольно надежной и крепкой в сравнении с юртами. Плечи Джучи стали шире и мускулистее тех, что остались в воспоминаниях Субудая. Крепкие мышцы, вероятно, результат тяжелой работы по возведению поселения. Сердце Субудая забилось сильнее. Невзирая на обстоятельства встречи с воспитанником, он рад был увидеть того снова. Субудай хотел было пустить скакуна рысью, да командир мингана успел придержать его лошадь, ухватив за поводья. Субудай понял, что ему сделали предупреждение, и осторожно спустился на землю. Все это время Джучи не сводил с него глаз.

Субудай сохранял бесстрастное выражение на лице, пока двое воинов обыскивали и разоружали его. Они очень старались, проверяя со всем тщанием подкладку халата и удаляя все острые детали доспехов, даже если их приходилось срезать ножом. Во время обыска Субудай держался достойно, всего один раз взглянув на тех, кто досматривал его. Воин слишком грубо сорвал металлическую пластину с его доспехов, и Субудай так взглянул на него, что вогнал воина в краску. Когда с обыском было покончено, на снегу осталась кучка остроконечных пластин, поверх которой лежали меч и два кинжала. Во многих местах под доспехами обнажилось грубое сукно, и Субудай утратил часть былого величия. Лишь теперь Джучи подошел ближе, но его люди по-прежнему стояли рядом с клинками в руках, готовые лишить полководца еще и головы.

– Не следовало тебе приезжать, Субудай, – сказал Джучи.

Его глаза ярко горели, и Субудаю показалось, что на мгновение в них промелькнула радость.

– Ты знал, чтояприеду, – ответил Субудай. – Дажеесли ты покинешь это место после моего ухода.

Джучи огляделся вокруг.

– Надеюсь, твой приезд того стоит, хотя многие из моих людей хотели убить тебя в лесу. – Джучи помолчал и пожал плечами. – У меня есть на примете еще пара мест далеко отсюда. Будем отстраиваться заново. – Затем его лицо стало серьезным. – Ты и так дорого обошелся мне, Субудай. Ты знал, что я позволю тебе приехать сюда.

Субудай сдерживал себя, так как понимал, что любое резкое движение может стоить ему жизни. За спиной стоял воин с мечом, но полководец не сомневался, что лучники тоже держат его на прицеле.

– Тогда убедись, Джучи, что наша встреча не напрасная трата времени. Пригласи меня в дом, и мы поговорим.

Джучи колебался. Перед ним был старый друг, которому он доверял больше всех в мире. Но с появлением этого человека Джучи почуял опасность. Он не мог разгадать замыслы Субудая и не мог игнорировать нараставшее в нем чувство страха.

– Рад видеть тебя, – тихо сказал Субудай.

– Я тоже, старый друг, – кивнул Джучи. – Добро пожаловать в мой лагерь. Выпей со мной соленого чаю. И я дам тебе еще немного пожить.

Джучи отпустил воинов, и Субудай поднялся по деревянным ступенькам, на которых оставалась грязь с сапог, и меньше ее попадало в дом. Джучи пропустил Субудая вперед, и тот вошел в тесное пространство внутри маленького деревянного дома.

Когда Джучи закрывал дверь, Субудай заметил собиравшихся на улице вооруженных людей. Намек был достаточно прозрачен, но полководец постарался расслабиться, как только услышал шипение железного котелка на печи. Джучи разлил бледный чай, добавив туда молока и по щепоточке соли из мешка, что висел возле двери. В доме была только одна кровать, и Субудай сидел на полу, потягивая чай маленькими глотками. Горячий напиток приятно согревал ему замерзшую грудь. Джучи, казалось, был сильно взволнован, чаша дрожала в его руках.

– Здорова ли мать? – спросил он.

Субудай кивнул.

– В жарких странах ей гораздо лучше, чем многим из нас. Твои братья мужают с каждым годом. Угэдэй уже командует туменом. У Толуя тоже есть свой, правда, у него пока только мальчишки. Не хотел бы увидеть их на войне. Твой отец…

– Мне нет дела до отца, Субудай, – огрызнулся Джучи. – Он прислал тебя, чтобы убить меня?

Субудай вздрогнул, словно обжег себе губы, и осторожно поставил на пол недопитую чашу. Он много раз обдумывал, что будет говорить на этой встрече, однако ничто не помогло ему подготовиться к чувству отчаяния, которое он испытывал, глядя на Джучи. Субудай отдал бы сейчас все, что угодно, чтобы оказаться далеко-далеко от этого дома в лесу, воюя новые земли для хана.

– Чингис дал суровый приказ, Джучи. Я был против.

– И все же ты здесь, как его верный пес, – произнес Джучи, не выбирая выражений. – Тогда скажи, чего ему от меня надо.

Субудай сделал глубокий вдох.

– Джучи, ты увел почти семь тысяч воинов. Им не выстоять против моих. Их судьба зависит от того, что я тебе скажу. – (Джучи сидел как каменное изваяние, позволив Субудаю договорить до конца.) – Если вернешься сам, людей не тронут. Если нет, мне придется убить их.

– Если сможешь, – ответил Джучи, вспыхнув гневом.

– Ты знаешь, что смогу.

– Если я не прикончу тебя прямо здесь, генерал. Мне известны эти леса. Люди будут сражаться за свои дома.

– Если нарушите перемирие, – быстро возразил Субудай, – мои станут мстить за меня. Джучи, рассуждай как лидер. Ты привел их сюда, далеко от твоего отца. Они ждут твоей милости. Ты хочешь увидеть, как их убьют?

Джучи вскочил на ноги, опрокинув чашу, и чай пролился на пол.

– Ты думаешь, я вернусь на собственную казнь? Брошу все, что создал здесь? Да ты не в себе.

– Твоему отцу не нужны твои люди, Джучи. Предав его, ты публично нанес ему оскорбление. Да, ты умрешь. Думал, я стану лгать? Тебя казнят в назидание всем остальным, кто вздумал пойти против него. Но твоих людей оставят в покое. Как только они покинут эти места, никто не будет искать их. Никогда, пока я жив.

Субудай тоже встал, чтобы смотреть Джучи прямо в глаза, и выражение его лица стало серьезнее, чем прежде.

– Они оказались тут по твоей вине, Джучи. Их жизнь в твоих руках. Или их убьют, или ты идешь со мной, и они будут жить. Ты должен сделать выбор, и сделать его прямо сейчас.

Видя страдания молодого человека, Субудай сам чувствовал боль в груди. Как и Джучи, он не имел иного выбора. Внутренняя борьба, бушевавшая в Джучи, вышла наружу с медленным выдохом, молодой человек покачнулся назад и присел на постель. Безжизненные глаза тупо уставились в пустоту.

– Мне следовало знать, что отец никогда не отпустит меня, – произнес он почти шепотом. – Я все отдал ему, но ему нужны даже мои следы.

Усталая улыбка Джучи тронула Субудая до глубины души, едва не разбив ему сердца.

– Что значит одна-единственная жизнь, Субудай? Даже моя. – Джучи выпрямил спину и грубо вытер руками лицо, чтобы полководец не увидел его слезящихся глаз. – Здесь хорошее место, Субудай. Мы даже начали торговать мехами. Продаем их в другие места. Мои люди добыли себе в походах жен, и скоро тут появятся дети, которые никогда не слышали имени Чингиса. Ты можешь это понять?

– Могу. Ты устроил им хорошую жизнь, но за все надо платить.

Джучи долго смотрел на него в молчании. Наконец он зажмурил глаза.

– Хорошо, генерал. Кажется, отец знал, кого присылать, чтобы вернуть меня.

Снова взяв себя в руки, Джучи поднялся и открыл дверь на улицу, впустив в тесную комнату поток холодного ветра.

– Забирай свое оружие, генерал, – сказал он, махнув рукой в сторону горки железа в снегу.

Вокруг нее собралось много людей. Когда они увидели Джучи, их лица наполнились светом. Субудай вышел из дома и, невзирая на множество воинов, наклонился, чтобы подобрать меч и кинжалы. Оставив сломанные части доспехов лежать на снегу, он повесил клинок на ремень и сунул оба кинжала себе в сапоги. Субудай не смотрел на Джучи, когда тот говорил со старшим из своих командиров, так как боялся, что не вынесет этого. Его конь, взятый под уздцы незнакомцем, поджидал полководца, чтобы отправиться в обратный путь. Сев в седло, Субудай по привычке кивнул незнакомцу, но тот не смотрел на него.

Субудай обернулся назад. К нему шел Джучи. Теперь он казался усталым и даже каким-то немощным, словно лишился чего-то важного.

– Возвращайся к своим, генерал. Я буду у тебя через три дня. Мне нужно тут еще кое-что сказать.

Субудай склонил голову, снедаемый угрызениями совести.

– Буду ждать тебя, генерал, – ответил он.

Услышав обращение, Джучи слегка вздрогнул, но затем кивнул и отвернулся.

Вечером третьего дня, когда опустились сумерки, снег еще шел. Субудай не был уверен, что Джучи придет, как обещал, но не тратил времени даром. Его тумен был готов к нападению и ждал, замерзая от холода. Субудай повсюду расставил дозоры, чтобы его не застигли врасплох. Он стоял впереди тумена, наблюдая за тропой, что убегала вдаль, исчезая за белой пеленой снега. Как жаль, что события этих дней не могли навсегда стереться из памяти вместо того, чтобы мучить его угрызениями совести. Субудай еще помнил, что чувствовал он, получая пайцзу от самого Чингиса, когда целый мир лежал перед ними. Он посвятил хану всю свою жизнь, неустанно стараясь доказать, что был достоин оказанной чести. Субудай вздохнул. За ханом он готов был идти на край света, но ему не хотелось бы быть его сыном.

Дозорные опередили Джучи, доложив Субудаю об одиноком всаднике, едущем через лес. На мгновение у Субудая блеснула надежда, что это не Джучи, что тот не пожалеет жизни людей ради собственной свободы. Чингис поступил бы именно так, но Джучи жил по другим правилам, и Субудай слишком хорошо его знал.

Убедившись, что это Джучи, Субудай остался неподвижно сидеть в седле. Даже теперь он надеялся, что Джучи изменит решение, но тот подъезжал ближе и ближе, пока не встретился с полководцем.

– Вези меня домой, Субудай. Возьми меня, но отпусти их.

Субудай кивнул в ответ, и Джучи направил коня в гущу воинов Субудая. Едва сознавая, что происходит, они только таращили глаза то на ханского сына, то на своего темника. Тумен повернул в обратный путь, а оба генерала проехали сквозь ряды всадников в начало колонны.

– Прости, – наконец сказал Субудай.

Джучи недоуменно посмотрел на него и вздохнул.

– Ты лучше, чем мой отец, – ответил он, заметив косой взгляд Субудая на меч с рукояткой в виде головы волка. – Ты же не заберешь его у меня, Субудай? Я выиграл его в честном бою.

– Я должен это сделать, – покачал головой Субудай. – Пусть побудет у меня.

Джучи колебался, но выбора у него не было: его окружали воины Субудая. Внезапно Джучи скривил лицо, устав от невыносимой борьбы, что тянулась всю его жизнь.

– На, забирай, – ответил он, снимая ремень вместе с ножнами.

Субудай протянул руку, как бы принимая клинок. Джучи еще смотрел на свой меч, когда одним быстрым движением Субудай перерезал глотку ханскому сыну. Тот упал замертво, и только алая кровь хлестала на белый снег.

Спускаясь с коня, чтобы осмотреть бездыханное тело, Субудай рыдал и с трудом перехватывал воздух.

– Прости меня, друг, – говорил он. – Я слуга твоего отца.

Опустившись на колени, он долго стоял возле тела, а воины молчали, зная, что теперь лучше не тревожить его.

Наконец Субудай вновь овладел собой и поднялся, глубоко дыша, будто морозный воздух мог смыть кровь с его рук. Он исполнил приказ, но ему не стало от этого легче.

– На рассвете идем в их лагерь, – сказал Субудай. – Теперь, когда он мертв, они пойдут с нами.

– Что делать с телом? – спросил один из командиров, тоже знавший Джучи с детских лет, и Субудай не мог посмотреть ему в глаза.

– Возьмем с собой. Поаккуратнее с ним. Он все-таки был сыном хана.

Глава 36

Чингис остановил коня у спуска в Панджшерскую долину. Ветер с воем гонял в пустоте пыльные вихри, а на другом берегу реки прыгали и бойко кричали стервятники, ссорясь из-за добычи. Хмыкнув, Чингис ударил скакуна пятками и начал спускаться в долину. Джебе ехал рядом с Чингисом во главе войска, включавшего и тумены младших сыновей хана. Если воины Угэдэя уже видели последствия битв и набегов, то воины Толуя были еще юнцами, некоторым не исполнилось и четырнадцати. Они смотрели на все широко раскрытыми глазами, пока старшие не тыкали самых впечатлительных рукоятью меча под ребра.

Сорок тысяч всадников, грязных и отощавших от утомительной скачки, следовали за Чингисом в Панджшерскую долину. Лишь Чагатай со своими нукерами остался для защиты семей и должен был перевести их на новые пастбища. Чингис собрал все остальные имевшиеся в наличии силы, взяв с собой запасных лошадей, по две на каждого воина. Длинный караван, груженный бурдюками воды, провизией и другими припасами, тащился позади туменов, подгоняемый погонщиками.

Тенистые горы быстро сменились пыльной равниной, где солнце стояло прямо над головой и припекало сильнее. Слева текла река – единственный источник жизни в этом унылом месте. Подъезжая к бранному полю, Чингис видел растоптанные знамена и людей, бегущих вдали, на другом берегу реки. Они спешили покинуть город Первой, чтобы снова укрыться за стенами крепости. Чингис не остановил коня, и войско последовало за ним, разгоняя стаи злобно кричащих ворон и грифов.

На этом берегу реки Чингиса ждали еще двое всадников, неподвижно сидевших в седле, точно каменные истуканы. Хачиун оставил их тут, чтобы проводили Чингиса в горы. Когда хан подъехал ближе, всадники побледнели от страха и, как по команде, спрыгнули с лошадей и припали к земле, решив, что в их положении Чингиса лучше всего встретить земным поклоном. Чингис развернул коня и направился к ним, а Угэдэй и Толуй последовали за отцом. В отличие от него сыновья неловко озирались вокруг, и Толую явно было немного не по себе, хотя юноша и пытался скрыть свои чувства.

Чингис спешился. Казалось, он сохранял невозмутимое спокойствие, дав волю чувствам лишь один раз, когда ворон подскочил слишком близко. Чингис жестоко ударил птицу ногой, заставив ее перевернуться в воздухе и улететь прочь. Большинство падальщиков настолько пресытились, что едва могли взлететь, и только перескакивали от трупа к трупу, раскрывая черные крылья и клювы, словно делая предупреждение.

Чингис не разглядывал останки мертвецов, лишь окинул их взглядом, оценивая потери. Увиденное не обрадовало его. Он стоял над согнувшимися разведчиками и чувствовал, что терпение быстро тает на жаре.

– Встать и доложить! – рявкнул он.

Разведчики вскочили на ноги, но у них был такой жалкий вид, словно они приготовились к экзекуции. Никто не знал, какой будет реакция хана на проигранное сражение.

– Генерал Хачиун ушел в горы на поиски врага, повелитель. Он сказал, что будет оставлять людей на пути, чтобы привели тебя к нему, великий хан.

– С ним еще есть связь? – спросил Чингис.

Оба разведчика кивнули. Практика организации связи с отдельными группами войск, несмотря на нехватку людей, существовала давно. Гонцы находились на расстоянии около пяти миль друг от друга, образуя цепочку для передачи донесений на десятки миль в кратчайшие сроки.

– Несколько раз мы шли по ложному следу, повелитель, но тумены проверяют каждое ущелье, – ответил один из связных. – Свежих новостей об их расположении у меня пока нет.

Чингис выругался, и разведчики в страхе потупили взгляд.

– Как можно потерять следы шестидесяти тысяч? – недоумевал хан.

Ни один из разведчиков не был уверен, требовал ли поставленный вопрос ответа, и они беспомощно посмотрели друг на друга. Их облегчение было очевидным, когда к Чингису подъехал Джебе и опытным взглядом окинул поле битвы. От его внимания не ушли ни каменные блоки, призванные ослабить вражескую атаку, ни траншеи с телами мертвых воинов и лошадей. Связанные вместе деревянные колья были сломаны или выдернуты из земли и отброшены в сторону, но кое-где на них еще виднелись бурые пятна крови. Сотни тел во вражеских одеяниях лежали жалкими кучами, раздираемые вороньем и прочими падальщиками. Но для Чингиса этого было мало. Он с трудом сдерживал негодование. Лишь осознание того, что критиковать вслух действия военачальников нельзя, заставляло его молчать. Джебе мог все понять и сам, поэтому в присутствии Угэдэя и Толуя Чингис предпочел хранить молчание. Армия Джелал ад-Дина заняла позицию, укрепленную почти как крепость или город. Хачиун попытался силой пробиться сквозь линию обороны, вместо того чтобы отойти назад и ждать, пока враги не начнут голодать. Чингис поднял глаза на солнце, жарко припекавшее затылок и шею. Жажда скоро убила бы врагов, как бы хорошо они ни подготовились к войне. Атака такой позиции была безрассудством, хотя Чингис подозревал, что и сам, возможно, поступил бы именно так. И все же его брат явно лишился ума. Чингис скорчил гримасу и повернулся к Джебе, заметив на его смуглом лице соображения того же рода.

– Когда разобьем лагерь, генерал, разъясни моим сыновьям недостатки такой стратегии, – распорядился Чингис. – Этого принца следовало остановить здесь. Теперь придется бегать за ним.

Он снова повернулся к разведчикам, которые по-прежнему стояли, нервно глотая слюну.

– Тут не на что больше смотреть, интересного мало. Покажите дорогу к моему брату и следующему связному в цепочке.

Разведчики поклонились, и Чингис поскакал вместе с ними, а следом, сохраняя строй, потянулись тумены. Пройдя долину, монголы свернули в тесную расселину, с трудом различимую в бурых скалах. Ширины ущелья едва хватало, чтобы кони могли свободно пройти по нему.

Хан встретился с братом лишь на восьмой день похода через горы и ущелья. В пути Чингис позволял своим людям останавливаться лишь на короткое время, чтобы поесть на скорую руку, даже если поблизости находили древесину, пригодную для костра. Горы в этих краях казались безжизненными, населенными лишь ящерицами да птицами, вьющими гнезда на высоких скалах. Встречая на пути чахлое дерево, воины рубили его на дрова и грузили на запасных лошадей, чтобы использовать позже.

По пути Чингис сворачивал цепочку оставленных Хачиуном связных, забирая людей с собой, и тумены медленно петляли по лабиринту долин и ущелий. Порой путь пролегал через голые скалы с такими крутыми спусками и подъемами, что трудно было удержаться в седле. Беглецы не оставили никаких следов. Чингис и Джебе начали признавать трудность задачи, выпавшей Хачиуну. Иногда в этих горах сложно было даже сориентироваться и выбрать нужное направление, особенно ночью, но связные знали дорогу, и движение было быстрым. Достигнув тылов войск Хачиуна, Чингис вместе с Джебе и сыновьями проехал к передовой, чтобы найти там брата. Утром восьмого дня хан застал Хачиуна у соленого озера, окруженного высокими горами.

Чингис счел своим долгом обнять брата, показав всем, что не держит зла за их поражение.

– Ты у них на хвосте? – спросил хан, сразу переходя к сути.

Заметив гнев в глазах брата, Хачиун вздрогнул. Он хорошо понимал, что оправдания были бы сейчас не ко времени. Хачиун нисколько не сомневался, что Чингис обязательно обсудит его ошибки в мельчайших подробностях, как только братья останутся наедине.

– Три ложных следа ведут на восток, брат, но главные силы уходят на юг, я в этом уверен, – сообщил Хачиун. Затем он показал Чингису колбаску конского навоза, разделив ее в руках на две части. – Еще влажный, даже на такой жаре. Они должны быть не дальше чем в одном дневном переходе от нас.

– Так что ж мы стоим? – ответил Чингис, вопросительно приподняв брови.

– У нас заканчивается вода, брат. В этом озере вода соленая, и нам от него никакой пользы. Теперь ты здесь, мы можем пополнить запасы и двигаться дальше.

Чингис мгновенно отдал распоряжения, и первые бурдюки с водой быстро принесли. В обозе Чингиса их были тысячи, и лошади пристрастились сосать из них воду, словно никак не могли позабыть о сосках матерей-кобылиц. Каждая задержка в пути только подхлестывала раздражение Чингиса. Ему было трудно воздерживаться от того, чтобы не побранить Хачиуна, но вокруг слишком много глаз наблюдало за их разговором. Когда Хасар и Джелме явились поприветствовать хана, он едва уделил им внимание.

– Я велел Субудаю найти нас, когда вернется с задания, – объявил хан. – Прошлого не изменишь. Идите со мной и восстановите свое доброе имя.

Далеко в горах что-то мелькнуло, и, заметив движение, Чингис сощурил глаза от яркого солнца. На одной из окрестных вершин маленькая фигурка размахивала флажком над головой. Разглядев человечка, Чингис вновь повернулся к брату с вопросом.

– Что это там?

– Этовраг, – хмуро ответил Хачиун. – За нами все время ведут наблюдение.

– Так пошли шесть хороших скалолазов и убей его, – велел Чингис, силясь сохранить спокойствие.

– Они выбирают такие места, где один человек может долго держать оборону. Мы идем по их следу слишком быстро, чтобы тратить время на поимку их наблюдателей.

– Ты что, перегрелся на солнце, брат? – возмутился Чингис. Он снова приложил все усилия, чтобы сдержаться. – Это глаза Джелал ад-Дина. Отправь больше людей вперед. Пусть расстреливают из луков всех шпионов, если надо. Подумаешь, если несколько воинов погибнут, когда полезут за ними. Когда наш враг ослепнет, нам проще будет его найти.

Джелал ад-Дин внимательно всматривался в даль, читая условные знаки. Сигнальный флажок поднялся и опустился четыре раза.

– Хан прибыл, – сказал он.

Внезапно принц почувствовал, как защемило под ложечкой, и вся сила его огромного войска показалась ему в этот миг только иллюзией. Ему противостоял человек, который сокрушил армию его отца и выжег дотла златоверхие города.

То, что хан придет за ним, Джелал ад-Дин знал, и предвидение принца омрачало его победы. Ханская гордость требовала его присутствия на войне, и Джелал ад-Дин понимал, что этот человек не заставит себя долго ждать.

– Сколько у них людей? – спросил стоявший рядом Наваз, так и не удосужившийся выучить условные знаки, подаваемые флажками, но принц не упрекал его за это. – Четыре тумена, то есть их стало на сорок тысяч больше. Теперь они будут двигаться быстрее.

Двенадцать дней Джелал ад-Дин водил монголов по глухим ущельям. Он нес незначительные потери в людях, но благодаря этим жертвам врагов удавалось направлять по ложному следу в горах. Принц понимал, что затевает рискованную игру, уходя из Панджшерской долины, но знал, что известия о победах мусульман разойдутся едва ли не быстрее, чем движется его армия. Города в сотнях миль от него ждали весточки о поражении ханского войска. Джелал ад-Дин думал о них, глядя на заходящее солнце. Города восстанут, как только узнают. В землях, где монгольские гарнизоны хранили мир, вновь начнется война. Каждый день, пока принц оставался жив, ослаблял ханские цепи, сковавшие мусульманские страны. Джелал ад-Дин принес безмолвную клятву, что сбросит ненавистные цепи.

Чтобы распространить весть, принц разослал гонцов во все концы, далеко за пределы горной страны. Он знал, что если бы ему удалось продержаться хоть пару месяцев, его армия пополнилась бы новобранцами. Все мужское население, способное держать оружие в руках, встало бы под его знамена. Принц разжег бы пламя борьбы по всей стране, получив шанс выдворить завоевателей. Но для этого он должен выжить. Джелал ад-Дин улыбнулся Навазу, стоявшему рядом, словно преданный ему слуга. Принц устал и чувствовал боль в ногах. За день он прошел большой путь. Но с прибытием хана пришло время садиться в седло и скакать быстро и подальше от гор.

Чингис не обнаружил ошибок в том, как Хачиун вел войска сквозь лабиринт ущелий. Хачиун разослал разведчиков во всех направлениях, и сведения оперативно доставлялись полководцам по линиям обратной связи, опутавшим горы сложной паутиной. Приноровившись к новым условиям, монголы допускали уже гораздо меньше промахов и ошибок. После приезда Чингиса удалось выявить два тупиковых маршрута и распознать один ложный след, пойдя по которому тумены отклонились бы почти на десять миль в сторону от правильного направления. Чингис даже проникся уважением к хорезмийскому принцу, и уважение хана к нему росло день ото дня. Чингис сожалел, что не мог расспросить Субудая о его погоне за принцем к берегу Каспийского моря. Хану пришла в голову мысль о том, что именно Джелал ад-Дину, а не его отцу, как все считали, хватило мозгов увести семью от преследователей.

Просто поразительно, как часто упоминалось имя Субудая в разговорах темников. На все их вопросы Чингис отвечал кратко или вообще молчал, не желая обсуждать с ними задание, которое дал своему любимцу. Некоторые вещи не предназначались для исторических записей, которые вел Тэмуге. По пути Чингис размышлял, что записи Тэмуге, возможно, следовало бы взять под жесткий контроль. Однако что-то подсказывало ему: глупо надзирать за словами, когда можешь диктовать свою волю. Вспоминая слова Арслана, полные презрения к славе, Чингис все-таки соблазнялся идеей самому сотворить себе памятник. Как-то в Самарканде он даже намекал о возможности удвоить число врагов в записях Тэмуге о сражениях. Идея Чингиса вызвала тогда у его брата немалое удивление.

Тумены быстрее двигались через горы, оставив позади самую сложную часть лабиринта. Чингис гнал их без остановки, и под его взглядом люди открывали новые горизонты собственной выносливости. Никто не хотел объявить привал первым. Спали всего по нескольку часов в сутки, и порой воины дремали прямо в седле, пока те, кто еще бодрствовал, вели их лошадей.

За скалистыми склонами и ущельями монголы вышли на верный след, оставленный тысячами людей и лошадей. Сохнущий на солнце конский навоз, как и человеческие экскременты, день ото дня становился свежее, собирая на пир полчища мух. В туменах все понимали, что враг уже близко. В присутствии хана воины жаждали отомстить за поражение при Первоне. Они не смогут оплошать снова, когда Чингис будет смотреть на них. В глубине души Чингис верил, что Хачиун провел бы войска через горы и без него, но хан правил народом и не мог переложить выполнение стоящей задачи на кого-то еще.

Преодолевая тысячи миль, новости каждый день приходили по цепочкам связных. Времена, когда войска двигались в одиночку и не поддерживали никакой связи, канули в Лету с завоеванием Хорезма. Редко бывали дни, когда двое или даже четверо запылившихся гонцов не доставляли вести из Самарканда, или из Мерва, или из других городов, лежащих еще дальше на запад. Монголы оставили глубокие следы на песчаных землях страны мусульман.

Поток информации одновременно и радовал, и беспокоил Чингиса. Он возмужал в те времена, когда отряд налетчиков мог незаметно перемещаться по земле, никому не давая отчета. Теперь же на него сыпались проблемы, которым не находилось решений, и подчас Чингис сожалел о том, что не взял с собой Тэмуге, чтобы возложить на него подробный разбор донесений и принятие мелких решений. Хан узнал, что афганский город Герат выдворил монгольский гарнизон, сохранив воинам жизнь. Другой город, Балх, закрыл ворота и отказался уплатить годовую дань. Империя хана давала трещины, но он пока не мог с этим ничего поделать. Первейшая задача состоялав том, чтобы найти и уничтожить врага, возродившего в однажды завоеванных городах веру в собственные силы.

Но придет время, и хан напомнит бунтовщикам об их обязательствах перед ним.

Семь туменов двигались с возрастающей скоростью, подгоняя людей и запасных лошадей. Джебе проводил смену лошадей каждые два дня, и с каждой сменой у воинов появлялись новые силы, как только всадники чувствовали под собой отдохнувших, крепких животных. Подростки скакали вместе с обозом позади войска, но Чингису не было до них дела, пока Джебе не привез двух мальчуганов, подъехав прямо к нему. Мальчишки были до того грязны, что Чингис поначалу не признал их. Мальчики всегда сопровождали войско в походах, но эти были уж слишком маленькими. Мальчишки бегали на посылках у воинов, а те, что постарше, могли бить в барабаны, когда войско вступало в битву.

Один из мальчиков улыбнулся, и Чингис замер от неожиданности. Мунке сидел в седле перед Джебе, а Хубилай выглядывал из-за спины темника. Дети были полны неукротимой мальчишеской энергии, тощи, как крысята, и черны от пыли и жгучего солнца. Однако одного недовольного взгляда Чингиса хватило, чтобы улыбка моментально исчезла с их лиц. Затем хан немного смягчился, вспомнив о тех временах, когда весь мир казался ему самому одним большим приключением. Мальчики были еще слишком малы, чтобы отправиться в подобное путешествие, и Чингис подозревал, что их мать Сорха-тани спустит шкуру с их задниц, как только дети появятся дома. Интересно, знал ли Толуй, их отец, о том, что сыновья находятся здесь? Чингис сомневался в этом.

– Что прикажешь с ними сделать? – спросил Джебе.

Его глаза светились задорным огоньком, и оба мужчины обменялись веселым взглядом. Детям не было велено оставаться с их матерью. Никому в голову не пришло дать такое распоряжение двум совсем еще маленьким сорванцам. Они не имели ни малейшего представления о том, какие опасности окружали их деда. Нахмурив брови, Чингис принял серьезный вид.

– Я не видел их, генерал, – ответил он.

В глазах Хубилая мелькнул проблеск надежды. Чингис отвернулся, решив не подзадоривать маленькое личико с засохшей соплей между носом и верней губой. Джебе кивнул, чуть улыбнувшись уголком губ.

– Слушаюсь, великий хан, – ответил он и повернул назад, чтобы отвезти мальчишек к табуну запасных лошадей.

Чингис украдкой улыбнулся. В роли деда он как будто был счастливее, чем когда-то в роли отца. Во всяком случае, Чингис так считал, не слишком забивая себе этим голову.

Впереди наконец показалось открытое пространство равнины, и тумены упорно продолжили путь. По прикидкам Чингиса, Панджшерская долина осталась всего-то в каких-нибудь двухстах милях от них, хотя монголы прошли значительно больший путь по изгибам и серпантинам ущелий. Чингис не знал, рассчитывал ли Джелал ад-Дин увеличить разрыв между армиями. Он почти это сделал в первые дни отступления, но тумены настигли его, подходя с каждым днем все ближе и ближе. К тому времени, когда монголы покидали гористую область, навоз вражеских лошадей у подножия хребта еще не успел остыть. Чингис с военачальниками ехали во главе войска и были в числе тех, кто первым почувствовал под собой твердую почву и обильные травы. Из своих карт Чингис знал, что травянистая равнина вела на юг, в Индию. Эта страна была ему неизвестна, но хана это совсем не смущало. Его разведчики скакали вперед, держась на коротком расстоянии друг от друга, и Чингис знал, где находится враг.

Войско Джелал ад-Дина бежало от тех, кто шел по их следу. Чингис вел свою армию дольше месяца. Люди устали и отощали. Скудный рацион из молока и крови едва ли мог поддержать их силы. Впереди текла река Инд, и воины Джелал ад-Дина стекались к ее берегам в отчаянии избежать бури, которую сами обрушили на свои головы.

Глава 37

Джелал ад-Дин стоял на краю высокого обрыва и глядел вниз. Под ним стремительно нес свои воды могучий Инд – широкая артерия, питавшая материк на тысячи миль к югу и северу. Древние акации и дикие оливы зеленели на холмах вдоль берегов полноводной реки. В воздухе веяло ароматом цветов. Мелкие птички порхали над головой, выводя грустные трели, словно предупреждали о чем-то собиравшееся войско принца. На берегах реки повсюду играла жизнь, но быстрые и глубокие воды Инда преграждали путь любой армии, как крепостная стена. Область Пешавар лежала уже за рекой, и Джелал ад-Дин гневно повернулся к юному радже, что стоял рядом с ним, недоуменно оглядывая пустынные берега.

– Где лодки, которые ты обещал? – требовал ответа принц.

Наваз беспомощно развел руками. Людей и лошадей загнали до полусмерти, чтобы скорее добраться до реки и переправиться на другой берег. Мощное течение остановило бы монголов на многие месяцы, а может быть, навсегда. Индия была неизвестной страной для монгольского хана, и, осмелься он ступить на ее землю, сто князей выведут против него армию небывалых размеров. Джелал ад-Дин рассчитывал забрать свои победы с собой, как драгоценные доказательства своей силы, чтобы вернуться назад с еще большим войском. Принц не удержался и обернулся назад, взглянув на облако пыли, плывущее вдали, как недоброе предзнаменование.

Внезапно схватив раджу за шелковую куртку, Джелал ад-Дин хорошенько встряхнул его.

– Где лодки? – кричал принц князю в лицо.

Наваз побледнел от страха, и Джелал ад-Дин отпустил его так быстро, что тот едва не упал.

– Незнаю, – оправдывался раджа, пятясь назад. – Отец…

– Он оставил бы тебя здесь умирать? – кричал Джелал ад-Дин. – Когда рукой подать до твоей земли?

В припадке гнева принц едва сдержался, чтобы не ударить глупого юного князя, который так много ему обещал.

– Может быть, они еще в пути, – отвечал Наваз.

Джелал ад-Дин хотел сказать ему грубость, но смолчал и кивнул. В мгновение ока принц отправил всадников на юг, вдоль берега реки, на поиски торговцев, которые могли бы перевезти его армию на своих судах. Джелал ад-Дин не посмел обернуться на пыльное облако за спиной, зная, что монголы идут за ним, как волки со стальными клыками, чтобы разорвать его на куски.

Чингис скакал легким галопом, тщетно пытаясь вглядеться в даль. С годами зрение ослабло, и хан уже не мог полагаться на собственные глаза. Их заменил ему Угэдэй. Наследник хана громко сообщал ему о том, что видит вдали, давая описание вражеской армии. Голос ханского сына переполняли восторг и волнение.

– Они собрались на берегу. Вижу лошадей, тысяч десять, может, больше, на левом фланге, от нас это справа, – кричал Угэдэй, напрягая глаза. – Вижу… шеренги собираются вокруг центра. Они разворачиваются навстречу нам. Пока не вижу, что на другом берегу.

Чингис кивнул. Если бы в распоряжении Джелал ад-Дина оказалось несколько мирных дней, то, возможно, он увел бы свое войско в безопасное место. Но стремительная погоня, организованная Чингисом, принесла результат. Он припер принца к реке, и этого было достаточно. Хан повернулся к ближайшему гонцу.

– Передай Хачиуну вот что. Мы с Джебе и Угэдэем возьмем на себя центр. Хачиун с Хасаром пусть атакуют с правого фланга против их конницы. Скажи ему, что он может вернуть долг за поражение в Панджшерской долине и на меньшее я не согласен. Теперь ступай.

Юноша умчался с приказом, а его место занял другой. Он был готов выслушать новый приказ, и Чингис продолжил:

– Пусть Джелме с Толуем растянут войска слева от меня. Я хочу, чтобы врага зажали в одном месте у реки. Их задача: пресечь любые попытки противника отступить на север.

Люди Толуя были еще слишком молоды, чтобы бросать их против опытных воинов, а удержание врага в кольце окружения было не менее достойной задачей для незакаленных боями юнцов. Такое задание, конечно, не понравились бы Джелме, но Чингис знал, что тот подчинится. Туменам предстояло выступить тремя группировками против припертой к реке армии Джелал ад-Дина.

Готовясь к битве, монголы выстраивались в шеренги. Чингис замедлил бег лошади и огляделся по сторонам, убеждаясь, что тумены на правом и левом флангах движутся в одном ритме с ним. Угэдэй по-прежнему докладывал обо всем, что удавалось разглядеть вдалеке, но отец уже не слушал его. Предвкушение жаркой битвы завладело всеми чувствами хана. Внезапно вспомнив о внуках, увязавшихся за обозом, Чингис отправил еще одного гонца к запасным лошадям проследить за тем, чтобы мальчики были в безопасности.

Чингис медленно спускался в долину, пока его глаза не смогли видеть врага так же отчетливо, как глаза Угэдэя, и тогда хан махнул сыну рукой, чтобы тот замолчал. Для прошлой битвы Джелал ад-Дин сам выбирал место. На этот раз его лишили такой возможности.

Великий хан обнажил меч и поднял его высоко над головой, чтобы воины видели сигнал к началу атаки. Он знал, что войско на берегу реки не сдастся живым. Принц рисковал всем, чего достиг после возвращения с острова в Каспийском море. Теперь бежать было некуда. Тумены Джелме и Толуя выдвигались вперед главных сил, готовые отрезать отступление врага на левом фланге. Справа от хана Хачиун и Хасар проводили тот же маневр. Монгольское войско выступало наподобие пустой чаши, с Чингисом у самого ее дна. Монголам противостояло шестьдесят тысяч воинов, фанатично преданных своему вождю, и Чингис уже видел их поднятые сабли, предназначенные для него. Прижатые к реке, мусульмане не сдадут без боя ни пяди земли.

Чингис чуть наклонился вперед и напряженно раздвинул иссохшие губы, показывая зубы врагам. Хан опустил руку, и тумены рванулись вперед, пустив лошадей галопом.

Джелал ад-Дин рассматривал шеренги монгольских всадников, тащивших за собой облако пыли от самых гор. Руки затряслись от гнева и отчаяния, когда он снова взглянул на пустынную гладь реки. Другой берег и безопасность были так близко, что мысль о них ранила ум. Принц мог бы преодолеть реку вплавь, несмотря на бешеное течение, но большинство его приверженцев уже никогда не вышли бы из воды живыми. В минуту отчаяния он думал скинуть доспехи и броситься в реку, уводя людей за собой от приближавшейся смерти. Принц был уверен, что они последуют за ним, надеясь на милость Аллаха. Но в успех этой затеи верилось слабо. Для тех, кто вырос в афганских горах, пустынях и городах, глубокие воды были враждебной стихией. Тысячи воинов погибли бы, едва очутившись в водовороте течений.

Принц видел лица своих людей. Они поворачивались к нему в надежде услышать слова ободрения, в то время как ненавистный враг разворачивал строй. Братья принца тоже были в рядах его воинов, их лица тоже наполняла безграничная вера. Джелал ад-Дин тщетно боролся с отчаянием.

– Мы доказали, что их можно разбить! – прокричал он собратьям. – Их много, но не настолько, чтобы мы не смогли снова вспороть им глотки. Убейте иххана – и вы познаете рай. Пусть Аллах направляет ваши клинки и пусть каждый покинет поле брани так, чтобы с гордостью предстать пред Аллахом. Это всего лишь люди! – кричал принц. – Пусть приходят. И пусть узнают, что этой земли им не взять!

Те, кто услышал его, вновь повернулись лицом к монгольскому хану, и яркий огонь снова горел в их глазах. Воины подняли щиты и кривые сабли, а земля уже дрожала под их ногами.

На полном скаку Чингис рассек воздух мечом, и через несколько мгновений после того, как тумены получили команду, первая волна стрел накрыла линии врагов. Воины Джелал ад-Дина присели, прикрываясь щитами, поднятыми высоко вверх. Чингис раздраженно буркнул и скомандовал дать новый залп. Большинство мусульман выдержали первый удар, но те, кто поднялся неоправданно рано, был сражен вторым залпом. Стрелы, способные пробивать железные латы, сбили их с ног.

На обоих флангах монгольского войска всадники повесили луки на седельные крючья и обнажили клинки, достигнув передовых шеренг вражеской армии. Чингис видел, что впереди справа тумены Хачиуна и Хасара уже вступили в бой, сминая ряды неприятеля. Впереди слева тумены Толуя и Джелме подошли почти к самому берегу. Оттуда они пускали стрелу за стрелой нескончаемым ливнем. Пытаясь прикрыться щитами спереди, мусульмане гибли, сраженные сбоку.

Чингис гнал скакуна в самый центр войска противника. Уже слышался запах реки и трусливого пота тысяч мужчин. Хан надеялся, что найдет среди них принца, готового встретиться с ним один на один. Войско Джелал ад-Дина стояло десятью шеренгами в глубину, но малорослые монгольские лошади были обучены штурму таких построений. Чингис без колебаний врезался в ряды врагов. Разя и отбиваясь мечом, он пробился сквозь три первые шеренги. Пользуясь только коленями, он разворачивал лошадь то вправо, то влево, и животное, лягаясь и вертя крупом, расталкивало людей и продвигалось вперед. Следом за Чингисом шел клин лучших его воинов, яростно защищавших хана от бушующей массы.

Заметив всадника в тюрбане и светлом одеянии, Чингис направил лошадь к нему, пока воины Джелал ад-Дина не успели еще преградить хану путь широкой стеной. Но впереди мелькнул вражеский щит, ударив лошадь по морде, и животное повернуло назад. Чингис поквитался с врагом, сразив того мощным ударом меча, но вынужден был отойти еще на один шаг, когда на место убитого встали десятки других, умело отбиваясь щитами.

Лишь немногим удалось подобраться к хану, но их быстро прикончили. Тысяча воинов двигалась вместе с Чингисом – участники многих сражений, числа которым ветераны не помнили сами. Острый клин всадников все глубже вонзался в войско Джелал ад-Дина, пока перед ними не открылась река. Джебе и Угэдэй шли во главе двух других клиньев с обеих сторон от хана, образуя трезубец, разящий армию неприятеля. Острые зубцы разили всех, кто попадался на их пути, остальных добивали те, кто шел сзади.

В давке стоял страшный шум, звонкий грохот забивал уши. Чингис ощутил слабость в руке и пропустил удар вражеского меча. Клинок скользнул по чешуе ханских доспехов, распоров бедро чуть выше колена. На ногах хана теперь появится новый шрам, и одним рубцом станет больше. Но боль лишь добавила скорости движениям Чингиса, и ханский клинок яростно рассек лицо напавшего на него врага.

Воины Джелал ад-Дина не сдавали позиций, быть может, оттого, что бежать было некуда. Поначалу Чингис был доволен совместной атакой трех клиньев, глубоко вспоровших вражеские ряды. Монголы сидели в седле и пользовались преимуществами своего положения над пешими воинами: удары сверху были сильнее, и, кроме того, монголы всегда держали атакующих в поле зрения. И все же Чингис чувствовал себя так, словно находился во вражеском окружении, и знал, что его воины испытывают то же самое. Внезапно хан заметил, что сзади рухнула на колени подбитая лошадь, всадник держался в седле, пока сабля не рассекла ему глотку. В монгольском клине образовалась брешь, и враги с ревом бросились в нее, пытаясь пробиться к самому хану. Готовый к встрече с противником, Чингис развернулся, однако его люди были ловки и молоды. Они быстро преградили путь, но и их выбивали из седла и убивали.

Чингис встал в стременах. Тылы войска Джелал ад-Дина бурлили желающими добраться до монгольского хана. Тараща на него безумные глаза, воины неистово проталкивались сквозь ряды соратников. Левый край клина Чингиса теснили яростные удары врагов. Группы из трех или четырех пеших воинов одновременно били лошадей щитами, заставляя тех отступать, натыкаясь на своих же. Все больше и больше врагов вливалось в монгольский клин, подбираясь к Чингису.

В последний момент он успел бросить короткий взгляд на Угэдэя, но там натиск противника был гораздо слабее.

У ходя от напористой атаки мусульман, Чингис стремительно отвел лошадь назад. Чингис подавал ей команды, вдавливая колени в бока животного, и лошадь послушно следовала его приказам, танцуя на месте, чтобы освободить достаточно места для размашистых ударов хозяина. Чингис с маху снес голову одному из врагов, дерзнувшему подойти слишком близко, но за ним появился другой и полоснул клинком по передней ноге кобылицы. Лошадь отпрянула назад, но веса тяжелой заточенной сабли было достаточно, чтобы разрубить кость. Громкое ржание – и Чингис вылетел из седла, правая рука неловко уткнулась в землю, приняв на себя всю тяжесть тела. Чингис почувствовал тупую боль в предплечье, но попытался подняться на ноги, не подозревая, что плечевой сустав вышел из чашечки. Хану казалось, что враги окружили его со всех сторон, и он почти растерялся.

Клин Чингиса перестроился без лишних команд, когда монголы бросились спасать своего хана. Всадники прорывались вперед, чтобы сбить атаку врага. Между тем один из монгольских воинов спешился и, подняв хана с земли, попытался закинуть его на седло своей лошади. Усилия воина увенчались успехом, и хан снова сидел в седле, хотя его спаситель погиб, сраженный ударом в спину. Хан потерял меч, рука беспомощно висела, и каждая попытка шевельнуть ею причиняла острую боль. Вынув левой рукой кинжал из сапога, Чингис повернул лошадь назад. Его воины с криком врывались в образующуюся за ним пустоту. Собрав в кулак последние силы, они наскакивали на врага, но долгий поход через горы измотал многих из них, всадникам не хватало напора, и многие погибали, как только сбавляли скорость.

Взбешенный из-за повреждения руки, Чингис продвигался назад сквозь ряды своей армии. На мгновение он пожалел, что Кокэчу нет здесь, чтобы вправить ему сустав, но в войске хана имелись и другие знатоки боевых ранений. Заметив одного из своих командиров минганов, Чингис громко позвал его, перекрикивая рокот битвы.

Командир едва не лишился головы, когда обернулся к хану. Ответив молниеносным ударом по ногам нападавшего, командир мингана резко развернул коня и направился к хану, стараясь ехать быстрее, но плотные ряды войска тормозили движение.

– Что прикажешь, повелитель? – спросил он, задыхаясь.

– Вставь мне руку в плечо, – ответил Чингис.

Плечо теперь болело невыносимо. Чингис мирно сидел в седле, а мимо проносились другие всадники, с любопытством засматриваясь на хана. Чингис спокойно убрал кинжал обратно в сапог, затем, крепко взявшись за луку седла левой рукой, перекинул ногу через лошадь и спрыгнул на землю. Командир мингана наконец отдышался и принял серьезный вид.

– Надо лечь лицом к земле, повелитель, – сказал он, убирая меч в ножны.

Чингис, крякнув, лег на землю. Его лицо осталось невозмутимым, когда командир тысячи взял хана за поврежденную руку и ощупал сустав.

– Живее! – гаркнул Чингис.

Командир мингана уперся сапогом в подмышку Чингиса и резко дернул за руку, одновременно выворачивая ее. Новый приступ тупой боли – и на мгновение у Чингиса побелело в глазах, но потом боль исчезла. Командир помог хану подняться, и Чингис тут же проверил, все ли в порядке с рукой.

– Пока можно наносить только рубящие удары вниз от себя, но нельзя поднимать руку высоко и замахиваться, повелитель, это ясно?

Чингис не слушал его. В руке еще ощущалась слабость, но хан сжал кулак и улыбнулся. Рука могла держать меч.

К тому времени Хачиун и Хасар разделались с конницей Джелал ад-Дина, позволив нескольким десяткам уцелевших всадников унести ноги. Покончив на правом фланге, полководцы обратили мечи и стрелы против центра. Воины Джелал ад-Дина оказались в тисках, но упорно продолжали сражение, очевидно стремясь унести с собой как можно больше своих врагов. Обе враждующие стороны выбивались из сил, и атака монголов уже не была такой стремительной, как в начале битвы. Чингис понял, что к вечеру его войско может понести большие потери. Размяв руку, хан посмотрел вперед, где сражались Угэдэй и Джебе. Их тумены, загоняя врагов все ближе к реке, почти не пострадали. На бескрайней равнине Чингис, вероятно, продолжил бы бой, зная, что неприятель вот-вот побежит. Однако сейчас путь к отступлению преграждала река. Чингис покачал головой и поднял висевший на груди рог.

Он дал два длинных гудка. Сигнал подхватили горнисты других туменов, и монголы услышали приказ. Они потянулись назад, продолжая еще убивать, когда мусульмане пытались атаковать их со спины. Те, кто по-прежнему сидел в седле, оторвались от противника раньше, но тем, кто лишился в бою коня, пришлось защищать каждый свой шаг от напиравших сзади мусульман. С наступлением сумерек кровавая резня наконец завершилась, и между обеими армиями проступила полоса чистой земли.

Чингис огляделся в поисках гонцов, но поблизости не было ни одного. За гонцами послали. Хану показалось, что минула вечность, пока тех нашли. Чингис велел поднять знамя, служившее сигналом сбора для всех военачальников. Затем хан приказал разбить лагерь всего в полумиле от реки, и его люди пошли за ним. В бою их лица утратили холодную бледность, став после битвы красными и живыми. Кто-то из воинов громко смеялся. Другие ехали хмурыми. В тот день они заглянули в глаза собственной смерти.

Позади на земле осталась кривая линия трупов, среди которых мусульман было намного больше, чем монголов. Армия принца понесла жестокие потери, однако ее воины еще выкрикивали язвительные насмешки вялыми голосами запыхавшихся, усталых людей. Монголы спешились всего в каких-нибудь восьми сотнях шагов от них. Не обращая на мусульман внимания, воины хана привели лошадей, груженных запасами пищи и воды, и начали готовиться к ночлегу.

Джелал ад-Дин был еще жив, хотя доспехи на нем истрепались и зияли дырами во многих местах. Дыша тяжело, словно загнанный пес под жарким солнцем, он смотрел в спины монголов. В бледных лучах заходящего солнца всадники медленно удалялись, не оборачиваясь назад. Принц был рад передышке, хотя знал, что на рассвете они вернутся и кровавая бойня начнется снова.

– Завтра я умру, – тихо прошептал он.

Никто не слышал его. Воины вокруг принца передавали друг другу бурдюки с речной водой и с жадностью утоляли жажду. Джелал ад-Дин чувствовал на себе их взгляды, когда стоял и смотрел на равнины. И быть может, он еще надеялся найти какой-нибудь выход, чтобы спасти их всех.

Пешаварский раджа шел к нему, пробираясь сквозь ряды воинов. По пути князь останавливался, хлопал их по плечу и говорил какие-нибудь пламенные слова для поднятия духа. Однако все чаще слышались стенания и крики тех, кто получил серьезные раны, и после грохота битвы какофония стонов казалась на удивление громкой. Многие из раненых не доживут до утра. У Джелал ад-Дина осталось немного опиума, но его было достаточно, чтобы притупить чувства и заглушить боль, по крайней мере, до наступления смерти. Это все, что принц мог сделать для них, и в эти минуты его сердце разрывалось от ненависти к монгольскому хану.

Джелал ад-Дин повернулся к радже. Оба знали, что их часы сочтены, и оба боялись взглянуть друг другу в глаза.

– Думаю, отец приказал сжечь наши лодки, – тихо сказал Наваз. – Старый дурак, помешанный на древностях и индийских богах. Он не понимает, почему я пошел за тобой.

Продолжая смотреть на вражеский лагерь, до которого, казалось, можно было достать рукой, Джелал ад-Дин кивнул. Воины хана окружили мусульман широким полукольцом. В ту ночь выскользнуть из окружения было бы невозможно.

– Прости за то, что привел тебя сюда, – ответил принц. – Я так надеялся, мой друг! Но теперь…

Он поперхнулся и сплюнул на землю, а Наваз вздрогнул, услышав в его голосе скорбь.

– Ты ведь в детстве умел плавать, Джелал ад-Дин. Ты мог бы переплыть реку?

– И бросить моих людей здесь? Я не сделаю этого. А ты, кажется, камнем пошел на дно, и мне пришлось тебя тащить на себе.

Наваз улыбнулся, припомнив давнюю историю из детства. Разглядывая монголов сквозь серые сумерки, князь вздохнул.

– Мы показали, что их можно разбить, Джелал ад-Дин. Ты по-прежнему талисман для твоих воинов. Если переправишься через реку, они с радостью отдадут жизнь за тебя. Все не может закончиться здесь. Забирай братьев и живи. – Видя поджатые губы принца, князь, чтобы опередить его возражения, заговорил быстрее: – Джелал ад-Дин, пожалуйста, поручи завтра командование армией мне. Если я буду знать, что тебе удалось бежать, то буду сражаться без сожалений. Я обещал, что лодки будут. Ты мой друг. Не дай мне умереть, не искупив своей вины. Для меня это непосильная ноша.

Джелал ад-Дин теперь ласково улыбнулся, позволив наконец усталости дать о себе знать в каждом суставе, в каждой частице тела.

– Твой отец гордился бы тобой, если бы обо всем узнал, – ответил принц. – Я горжусь тобой.

Он протянул руку и похлопал юношу по шее.

На рассвете Чингис проснулся в дурном настроении, почувствовав, что рука будто одеревенела. Приподнявшись с холодной земли, он осторожно пошевелил рукой. Согнутая в локте, она нормально двигалась назад и вперед вдоль тела. Однако, когда Чингис попробовал отвести руку в сторону и поднять вверх, мышцы отказались слушаться и рука бессильно опустилась. Чингис выругался, проклиная скорее слабость в руке, чем боль. Командир мингана приходил к нему прошлым вечером еще раз, чтобы снова осмотреть сустав. После осмотра он сказал, что руке потребуется месяц покоя, а потом еще два на восстановление поврежденных мышц.

Чингис тяжело встал на ноги и принял чашу соленого чая из рук воина, ожидавшего рядом пробуждения хана. Чингис пил по глоточку, приятно ощущая, как тепло изгоняет холод из тела. Накануне Чингис произнес речь перед военачальниками, особо отличив Хачиуна, дабы восстановить добрую репутацию брата, запятнанную поражением. Не забыл похвалить и Угэдэя, ведь отец действительно был вполне доволен своим сыном. Угэдэй даже как-то остепенился после того, как отец сделал его своим наследником. В отличие от Чагатая Угэдэй никогда не кичился положением сына хана, и Чингис лишь удивлялся превратностям судьбы. Кто знает, быть может, он сделал единственно правильный выбор, решив передать всю власть Угэдэю.

Солнце поднялось выше, и теперь войско Джелал ад-Дина было хорошо видно. Его воины за ночь унесли большую часть трупов, и Чингис предположил, что мертвецов сбросили в реку и быстрое течение забрало их. Те, кто остался в живых, больше не представлялись Чингису такими уж грозными. Численность войска сократилась почти вполовину, и хотя Чингис мог бы подумать, что это только игра воображения, ему показалось, что враги покорно ждут своей участи. Они не рассчитывали на спасение, и хан был этим доволен. Он вспомнил о городах, что так быстро восстали. Они должны услышать об этом дне и понять, что он значит для них. Первыми войска хана увидят Балх и Герат, и на сей раз он не потребует от них ни дани, ни сдачи. Хан проучит бунтовщиков в назидание тем, кто думает, будто над ним можно глумиться и насмехаться.

Швырнув чашу в траву, Чингис подал знак привести новую лошадь. Тумены выстраивались в квадраты, но Чингис едва ли удостоил их взглядом, не сомневаясь, что ночью командиры позаботились о том, чтобы снабдить новыми стрелами и мечами всех, кто нуждался в них. Он уже не был юношей, способным обходиться без отдыха два или три дня кряду. Пока он спал, многие его воины трудились, затачивая клинки или заботясь о лошадях.

Сев в седло, Чингис сразу заметил Мунке и Хубилая. Ханские внуки расположились неподалеку вместе с другими мальчишками, деля с ними кусок вяленой баранины. Чингис недовольно поморщил лицо и огляделся вокруг в поисках кого-нибудь из командиров, чтобы поручить тому отвезти внуков в безопасное место. Но прежде чем удалось кого-то найти, армия Джелал ад-Дина издала громкий клич, распугав тысячи мелких птиц, спорхнувших в воздух со всех окрестных деревьев.

Привстав на стременах, Чингис посмотрел в сторону врагов в ожидании атаки. Однако войско Джелал ад-Дина раздвинулось, и, к удивлению Чингиса, в образовавшемся коридоре возникла фигура всадника. Он ехал вперед, на полосу земли, что разделяла два враждующих лагеря.

Хан внимательно рассматривал одинокого всадника. Джелал ад-Дина в лицо он не знал, но это не мог быть кто-то иной. Хубилай и Мунке тоже поднялись с земли, чтобы посмотреть, что же так привлекло внимание деда. Словно завороженные, дети наблюдали за тем, как Джелал ад-Дин вынул нож и перерезал шнуровку доспехов. Рассыпаясь на куски, доспехи упали на землю.

Приподняв брови, Чингис подумал, что стал очевидцем какого-нибудь ритуала. В считаные мгновения Джелал ад-Дин остался в одних лохмотьях. Чингис озадаченно огляделся по сторонам, обмениваясь взглядами со своими командирами, которые были удивлены не меньше, чем он. Тем временем принц обнажил саблю и поднял ее вверх, словно хотел поприветствовать их, затем метнул ее в землю, и клинок вошел острием в рыхлый грунт у копыт скакуна. Может, Джелал ад-Дин решил сдаться? Трое молодых людей вышли из строя, и принц о чем-то разговаривал с ними, не обращая внимания на монголов. Рядом с этими молодыми людьми Джелал ад-Дин, казалось, чувствовал себя очень легко и даже смеялся вместе с ними. Чингис с любопытством наблюдал за тем, как трое юношей по очереди прикасались лбами к стремени принца и возвращались на прежнее место в строю.

Хан едва успел раскрыть рот, чтобы отдать приказ к началу атаки, как принц развернул коня и пришпорил его. Проход к реке оставался открытым, и Чингис только теперь догадался, что собирается сделать Джелал ад-Дин. Хан еще накануне видел высоту крутого обрыва к реке и вздрогнул, восхищаясь смелым поступком.

Пустив скакуна галопом, Джелал ад-Дин через несколько секунд очутился на краю высокого берега. Принц не колебался, и конь вместе со своим седоком быстро исчез за краем обрыва. Монголы стояли не так далеко от реки, поэтому тоже слышали громкий всплеск. Как бы подтверждая собственную мысль, Чингис кивнул.

– Хубилай? Мунке? Вы видели? – вдруг закричал он, напугав зачарованных зрелищем внуков.

Хубилай дал ответ первым.

– Я видел. Он умер?

– Кто знает? Берег очень высокий, – пожал плечами Чингис.

Он ненадолго задумался, желая, чтобы внуки по достоинству оценили отчаянный жест презрения. Джелал ад-Дин мог бы спуститься к реке в любой момент в течение ночи, но принц хотел показать хану безрассудную храбрость своей расы. Для прирожденного наездника, каким был Чингис, поступок принца стал самым впечатляющим моментом за всю кампанию. Но детям объяснить это было трудно.

– Запомни имя Джелал ад-Дина, Хубилай. Он был сильным врагом.

– А это хорошо? – недоуменно спросил внук.

– Даже у врага может быть достоинство, – кивнул Чингис. – Его отцу повезло, что у него такой сын. Запомни этот день. Быть может, настанет час, когда и твой отец будет гордиться тобой.

Впереди воины принца сомкнули ряды и обнажили клинки. Трое братьев Джелал ад-Дина выступили вперед со слезами радости на глазах.

Чингис улыбнулся. Не забыв отослать внуков назад, он отдал приказ наступать.

Глава 38

Дожди наконец докатились до Самарканда, застучав непрерывной дробью по крышам домов. Ливень шел уже несколько дней, и казалось, ему не будет конца. Улицы стали похожи на реки, и жителям города не осталось выбора, как только смириться и ждать милости от природы. Болезни быстро расползались по городу оттого, что сливные каналы переполнились дождевой водой и нечистоты выливались наружу, отравляя воздух. Даже вода в некоторых колодцах была загрязнена и оказалась непригодной для питья. Но по-прежнему стояла жаркая погода, и Чингис предпочел покинуть дворец хорезмшахов, как только показались первые признаки неизвестной страшной болезни. Она начиналась с поноса и рвоты, убивая сначала детей и стариков. Никто не был застрахован, и болезнь не знала подобных примеров ни в прошлом, ни в настоящем. В одном квартале люди могли вымирать сотнями, тогда как на соседних улицах могло не оказаться ни одного пострадавшего. Китайские лекари говорили Чингису, что остановить бедствие невозможно, и оставалось лишь предоставить события их естественному ходу.

Хан уговаривал Арслана покинуть Самарканд, но тот отвечал отказом, на что имел полное право. Город принадлежал ему. Арслан ничего не сказал хану о первых приступах боли в животе, когда провожал Чингиса до городских ворот. После отъезда хана ворота закрыли, заколотив гвоздями. Лишь теперь Арслан смог наконец закрыть глаза. Внутренности сгорали от боли, точно их жгли каленым железом. Зная, что хан в безопасности, Арслан медленно побрел во дворец по обезлюдевшим улицам. А через несколько дней Чингис узнал о его смерти.

После кончины старого друга Чингис смотрел на Самарканд со злобой и ненавистью, как будто сам город был виноват в этой смерти. Пока горожане несли траур по мертвым или присоединялись к ним сами, хан и его военачальники укрывались под защитой своих юрт за пределами города. Смерть не взяла никого из стана монголов. Семьи брали воду из озер, что лежали дальше на север, и болезнь обходила племена стороной.

Дозорные заметили приближение Субудая, когда число смертей среди горожан понемногу пошло на убыль. Впервые за долгие месяцы жара спала, и воздух наполнился долгожданной прохладой. Чем ближе подъезжал Субудай, тем напряженнее становилась обстановка в монгольском улусе. Чингис день ото дня делался все раздражительнее, и вскоре никто уже не решался без надобности подходить к нему близко. Смерть Арслана довершила неурядицы и без того неблагополучного года, и хан уже не знал сам, хочет ли он услышать об исходе дела Джучи. За последние четыре дня в городе не умер ни один человек, и Чингис наконец позволил открыть городские ворота, велев первым делом сжечь разлагавшиеся трупы. Тело Арслана находилось среди мертвецов, и Чингис сидел возле погребального костра, пока от старого друга не остались только пепел да кости. Монгольские шаманы сообща провожали торжественным песнопением дух покойного полководца в мир Отца-неба. Но хан едва ли слышал их пение. Гигантское пламя костра опаляло небеса, выжигая остатки смертельной болезни. В каком-то смысле это пламя стало символом новой жизни. Чингис хотел оставить все дурные воспоминания позади, но не мог помешать Субудаю вернуться домой.

В тот день, когда Субудай достиг стен Самарканда, Чингис ожидал того у себя в юрте. Маленькая дверь отворилась, и хан поднял глаза, выйдя из мрачной задумчивости. Даже теперь где-то глубоко в сердце Чингиса теплилась еще призрачная надежда, что Субудай вернулся с пустыми руками.

Войдя в юрту, Субудай протянул хану знакомый клинок с головой волка на рукоятке. В глазах темника зияла мрачная пустота. Чингис благоговейно принял клинок и, не вынимая из ножен, положил его себе на колени. Хан медленно выдохнул воздух, словно боялся дышать. Субудай не помнил его таким старым, каким он казался теперь, время и войны заметно истощили его.

– Где тело? – спросил Чингис.

– Я привез бы его, но жара…

Взгляд Субудая покосился на грубый холщовый мешок на полу, который он привез с собой из-за тысяч земель.

– Здесь голова Джучи, – сказал Субудай.

Услышав это, Чингис содрогнулся.

– Убери ее. Закопай или сожги, – ответил он. – Не хочу ее видеть.

На мгновение глаза Субудая сверкнули злобой. Как же хотелось ему вынуть голову из мешка и показать хану мертвое лицо его сына. Но Субудай быстро подавил в себе мимолетный порыв, зная, что это только плод сильной усталости.

– Его люди сопротивлялись, когда узнали? – спросил Чингис.

Субудай пожал плечами, прежде чем дал ответ.

– Кое-кто из командиров-китайцев предпочел лишиться жизни. Остальные пошли со мной, как я и ожидал. Они очень боятся, что ты прикажешь убить их. – Субудай почувствовал, что Чингис хочет что-то сказать, и отбросил в сторону осторожность. – Я дал им слово и не хотел бы, чтобы его нарушили, повелитель.

Оба молча смотрели друг другу в глаза, испытывая силу воли. Наконец Чингис кивнул.

– Они будут жить, Субудай. Ведь они снова будут воевать за меня, так?

Чингис захихикал ехидным смехом, искусственным и противным. Последовавшее за этим неловкое молчание прервал Субудай:

– Слышал о твоей победе.

Чингис с облегчением отложил меч. Теперь можно поговорить и о мирских делах.

– Джелал ад-Дин исчез, – ответил хан. – Я посылал за ним разведчиков, но никаких следов. Ты не хочешь заняться поисками?

– Благодарю за доверие, повелитель, но я сыт по горло этой жарой. В моем последнем походе на север не было ничего лучше новой встречи с холодом и снегами. Там все как-то яснее и чище.

Обдумывая ответ, Чингис замешкался. Он чувствовал великое горе Субудая и не знал, как уменьшить его страдания. Хан помнил худшие времена собственной жизни, а потому понимал, что слова тут бессильны и только время способно залечить душевную рану. Субудай лишь исполнял волю своего хана, и последнему хотелось сказать, чтобы он ни в чем не винил себя.

Чингис молчал. Задумчивость полководца вселяла едва уловимое чувство угрозы, и, подбирая слова, Чингис потихоньку терял терпение.

– Я поведу народ на запад, к Герату. Один мощный удар собьет спесь с других городов. Потом думаю провести несколько лет в родных степях. Война слишком затянулась, и я устал.

Субудай немного приподнял голову, и Чингис почувствовал, что начинает выходить из себя. Субудай выполнил его приказ. Джучи мертв. Чего еще он хочет?

– Ты слышал, что умер Арслан? – спросил хан.

– Это был великий человек, – сухо ответил Субудай.

Строгая лаконичность ответа возмутила Чингиса, и он снова нахмурил брови.

– Да, но он умер бесславной смертью, – сказал он.

И снова Субудай ничего не добавил к их натянутому разговору, и раздражение Чингиса в конце концов вышло наружу.

– Чего ты от меня хочешь, Субудай? Прими мою благодарность. Думаешь, я очень рад, что так случилось? – Бросив взгляд на мешок у ног полководца, Чингис уже хотел было протянуть руку, но в последний момент остановился. – Другого выхода не было, генерал.

– Я все еще оплакиваю его, – произнес Субудай.

Чингис пристально посмотрел на него и отвел взгляд.

– Это твое право, Субудай. Его будут оплакивать многие. Джебе был его другом. Хачиун тоже. Его мать убита горем. Но все знают, что это был мой приказ.

– Но это я убил ханского сына, – мрачно ответил Субудай.

– Он не был моим сыном, – твердо произнес Чингис. – Выброси это из головы и собирайся ехать со мной в Герат.

– Я там не нужен, – возразил Субудай.

Чингис едва сдержал себя. Он сопереживал боль Субудая, однако оставался неуплаченный долг, и хан понимал, что полководцу непросто вернуться к своему народу.

– Субудай, я снова спрашиваю тебя, – настаивал хан твердым голосом. – Ради твоей безупречной службы. Чего ты от меня хочешь?

Субудай вздохнул. Он надеялся, что обретет покой, когда отдаст хану меч и голову сына. Однако легче не стало.

– Дай мне войско и позволь идти на север, к прозрачному холоду. Я завоюю там города для тебя и смою кровавое пятно с моих рук.

Склонив голову, Субудай уставился в деревянный пол, а Чингис погрузился в раздумья.

Джебе готовил поход на север как раз перед тем, как армия Джелал ад-Дина начала действовать в Панджшерской долине. В обычное время Чингис не задумываясь отправил бы двоих военачальников в дальний поход. Страдания Субудая сильно беспокоили Чингиса, отчасти потому, что он и сам страдал, но находил в себе силы сопротивляться. Он отплатил мелким царькам за оскорбления. Шах мертв, как и все его отпрыски, кроме старшего сына. Чингис прошелся огнем и мечом по городам от востока до запада. Он искал удовлетворения в своих победах, но не находил его. Предательство и гибель Джучи каким-то образом отравили простые радости жизни.

Спустя вечность Чингис наконец ответил:

– Так и быть, Субудай. Бери Джебе и тумен Джучи. Я все равно отправил бы их подальше, пока не научатся вновь дисциплине и послушанию, которого я требую от своих подданных.

Субудай оторвал глаза от пола: предупреждение хана не осталось без внимания.

– Я предан тебе, повелитель. Я всегда был верен тебе.

– Не сомневаюсь, – ответил Чингис, с усилием смягчив тон. Он знал, что не обладает умением Хачиуна общаться с людьми легко и непринужденно. Чингис редко задумывался над тем, как он правит такими талантливыми людьми, как Субудай. В безмолвии юрты хан ощутил жгучее желание утешить горе своего генерала правильными словами. – Твое слово крепко, как железо, Субудай. Гордись этим.

Субудай встал и нехотя поклонился. Его взгляд задержался на мешке. Подняв его с пола, Субудай взвалил тяжкую ношу себе на плечо.

– Ничего другого мне не остается, повелитель, – ответил он перед уходом.

Герат лежал почти в полутысяче миль юго-западнее Самарканда, отрезанный от него двумя большими реками и десятком помельче. Чингис решил не возвращаться в горы Панджшера и потом делать крюк на запад через лабиринт скал и ущелий. Сложив имущество племен на повозки, хан предпочел вести свой народ напрямик, через реки. Субудай и Джебе отправились на север от Самарканда, забрав с собой тумен Джучи и свое горе. Молва разнесла историю о северном походе и смерти ханского сына по юртам, но при хане никто не смел даже упоминать об этом.

Лишь через два с лишним месяца племена увидели впереди оранжевые камни Герата, города у реки. Он стоял на гранитном щите и казался монголам невероятно древним. В первый раз, когда монголы вторглись в эти земли, Герат сдался без кровопролития, сохранив жизни своих обитателей в обмен на выплату дани и подчинение завоевателям. Хачиун оставил в городе гарнизон всего лишь из восьмидесяти человек, и про город не вспоминали до тех пор, пока горожане, воодушевленные победами Джелал ад-Дина, не выставили монголов за ворота.

Когда Чингис впервые приблизился к городским стенам, он оценил неприступную мощь укреплений. Крепость была выстроена в форме квадрата на вершине скалы, а стены поднимались не меньше чем на сотню шагов от основания из неотесанного камня. В каждом углу и по периметру крепости возвышались огромные круглые башни. Чингис насчитал их двенадцать, и каждая была такой же высокой и мощной, как одинокая башня укреплений Первона. Колоссальное сооружение могло дать приют тысячам людей, бежавших от монгольских туменов. Оглядев крепость, Чингис вздохнул. По собственному опыту он знал, что победа не будет скорой. Так же как это было при взятии Яньцзина и Иньчуаня, придется окружить крепость и ждать, пока голод не вынудит горожан сдаться.

Ворота крепости затворили, но Чингис отправил переговорщиков и переводчиков с требованием о сдаче. А монголы тем временем разбивали лагерь. Ответа не последовало, и перед воротами, на расстоянии чуть большем одного пролета стрелы, установили белый шатер. Чингис не знал, известны ли жителям города обычаи монголов, да хана это и не волновало. Белый шатер должен простоять один день, после чего его сменят на красный, а затем появится черный шатер, символизирующий полное истребление всех, кто затворился в крепости.

Прошло еще два дня. Перед стенами Герата уже поставили катапульты, но горожане по-прежнему хранили молчание. Чингис полагал, что они, вероятно, надеются на прочность стен. А может, просто понимали, что он не примет мирную сдачу города во второй раз. И хан с нетерпением ждал, когда в оранжевые стены полетят первые камни, оставляя на них выбоины от удара.

Наконец на ветру затрепетал черный шатер, и Чингис вздохнул с облегчением, готовясь к долгой осаде, как бывало уже много раз в его жизни. Он меньше всего любил этот способ ведения войны, однако подобные крепости сооружались именно для того, чтобы не дать армии противника войти в город, и быстрого решения не было.

Тем временем в юртах, окружавших Герат, семьи продолжали вести привычную жизнь, отмеренную, будто по часам, ритмичным грохотом катапульт, не смолкавшим ни днем ни ночью. Предоставив разрушение города воинам, семьи пасли стада и купали коней в реке. Дожди дали жизнь тучной траве, хотя местами она уже начала увядать под нещадно палившим солнцем. Такие неудобства были знакомы племенам исстари, и если осада затянется надолго, то стада отгонят на дальние пастбища, оставив ближние напоследок.

Чингис шел на поправку. Раны на руках и ногах зажили, оставив бледные шрамы. О Джучи он не думал, но иногда с облегчением вспоминал, что предательствам положен конец. После отъезда Субудая хан как будто воспрянул духом и был полон желания вести народ на Герат и начать все сызнова. Плечевой сустав восстановился, и Чингис ежедневно укреплял тело верховой ездой, невзирая на муки и боль пришедшей старости. Он отправил Чагатая и Хачиуна осаждать Балх на востоке, но главные силы народа увел с собой к крепости, и вид монгольского лагеря стал для него источником сил. Жена Бортэ не разговаривала с ним с тех пор, как узнала о судьбе Джучи, но Чингис не придавал этому значения. Мир склонился к его ногам, и хан чувствовал силу, дожидаясь падения Герата.

На исходе четвертого месяца осады Чингис со своими темниками охотился под стенами города. После длительного пребывания в одном месте стольких людей, лишь немногим существам из обитавшей поблизости живности удалось избежать котлов монгольских семей. Осталось всего несколько осторожных кроликов, привыкших уносить лапы, едва заслышав топот конских копыт или голоса людей.

Балх пал двумя месяцами ранее. Население города было вырезано, а каменные стены разрушены до основания. Но Герат пока держался, и Чингис по горло был сыт осадой и южной жарой. С возвращением Хачиуна и Чагатая он надеялся на быстрое взятие, однако крепость Герата была сильнее большинства других крепостей, с которыми хану приходилось когда-либо иметь дело.

За истекшие месяцы Чингис трижды передвигал катапульты, сосредоточивая удар на стенах крепости. К радости осаждавших, в стенах уже появились трещины, однако Чингису порой казалось, что он штурмует гору. Результат был бы тем же. Стены стояли как ни в чем не бывало, лишь побитые да поцарапанные во многих местах. К тому времени Чингис уже не сомневался, что голод и жажда вот-вот сразят город, но осадные машины продолжали работать.

– Как только закончим тут, пойдем домой, – пробурчал Чингис, поднимая глаза на стены.

Хачиун и Хасар слышали это от своего брата уже много раз, а потому только переглянулись. Внезапно далеко впереди из укрытия выскочил кролик, и трое братьев ударили пятками и помчались за ним. Сквозь топот копыт Чингис услышал крик где-то над головой и посмотрел вверх. Со стен кто-нибудь всегда наблюдал за лагерем монголов, однако на этот раз человек высунулся слишком далеко. Незадачливый наблюдатель едва удержался и теперь повис на стене, цепляясь только кончиками пальцев за выступающий край. Чингис свистнул братьям, указывая на человека, взывающего о помощи над их головами.

Хасар с Хачиуном вернулись и тоже с интересом подняли глаза.

– Пари? – предложил Хасар. – Две лошади, что он упадет.

– Без меня, братец, – ответил Чингис.

Со стен свесились люди, пытаясь дотянуться до несчастного, но тот только издал истошный крик, чувствуя, что руки слабеют и скользят вниз. Чингис и братья с любопытством следили за падением кричащего и бьющегося о камни тела. Казалось, арочное окно могло бы спасти человека. Он ухватился пальцами за выступ, но не удержался и полетел дальше. Братья аж вздрогнули, когда тело снова ударилось о стену, катясь к основанию крепости. Совершив несколько оборотов, оно плюхнулось недалеко от Чингиса. Но, как это ни удивительно, он увидел, что рука несчастного вдруг шевельнулась.

– Он жив! – крикнул Чингис.

– Наверняка ненадолго, – заметил Хасар. – От такого падения любой помрет.

Чингис с братьями поспешили к лежащему телу. Лодыжка одной ноги явно была разбита, и вывихнута ступня, а тело представляло собой сплошное месиво ран и ушибов, но человек в страхе и изумлении таращил глаза на монголов, не в силах поверить, что выжил.

Хасар вынул из ножен меч, собираясь прикончить человека, однако Чингис поднял руку и остановил брата.

– Если после такого духи не принимают его смерть, то и мы не станем его убивать.

Взглянув с благоговением на высоту, с которой упал человек, хан обратился к нему на ломаном персидском:

– Тебе невероятно повезло.

Человек вскрикнул от боли, попытавшись повернуться и поднять глаза на стены над его головой.

– Я бы не назвал это… везением, – с трудом ответил он.

Чингис ухмыльнулся.

– Отвези его к лекарю, Хасар. Когда ему перевяжут раны, дай ему хорошую кобылицу и все, чего он пожелает.

На стенах показалось больше людей. Наблюдая за тем, что происходит внизу, некоторые из них высовывались почти так же далеко, как и тот, кто теперь лежал у ног Чингиса.

– Когда город падет, ты узнаешь, насколько тебе повезло, – сказал ему хан на его языке.

Человек тупо вытаращил глаза на Чингиса, а Хасар спешился и помог счастливчику забраться в седло.

После шести месяцев осады стены Герата пали. Рухнула одна из башен вместе с участком стены, открыв широкий проход в город. Тумены быстро ворвались внутрь, но сопротивления не встретили. Улицы Герата смердели трупами и теми, кто уже находился при смерти. Оставшихся в живых выводили на равнину, ставили на колени и вязали по рукам и ногам. Лишь одно это занятие растянулось на несколько дней, ведь крепость была буквально до отказа набита мужчинами, женщинами и детьми. Тэмуге поручил своим слугам вести учет пленников на восковых дощечках, и всего пленных насчитали сто шестьдесят три тысячи. Почти треть населения города погибла от жажды и голода во время осады. В страхе и отчаянии живые рыдали и стонали, когда их вязали, готовя к кровавой расправе, и шум их голосов долетал до монгольского лагеря и слышался в каждой юрте. Воины хана прочесывали каждый дом, осматривали каждую комнату и подвал, пока город не превратился в безмолвный склеп, заполненный мертвецами. После осады город ужасно смердел, и даже многие воины дышали с трудом в окружении гниющих трупов.

Тэмуге покончил с подсчетами лишь на закате, и Чингис назначил проведение казни пленных на утро. Хан вернулся к себе, чтобы поесть и выспаться, но дома его ждала Чахэ. Сначала она молчала, и Чингис рад был ее увидеть. Она хлопотала возле печи, готовя чай и разогревая пресные лепешки с бараниной и травами, которые испекла утром. Хан не сразу заметил ее напряжение, но когда Чахэ поднесла блюдо с лепешками, он взял ее за руку и почувствовал в ней нервную дрожь.

– Что-то случилось? – спросил он.

Жена опустила голову. Она знала, что, скорее всего, он уступил бы ее настойчивой просьбе, но сердце Чахэ билось так быстро, что она едва могла дышать. Она встала перед ним на колени, и муж позабыл о еде, удивленный поведением жены.

– Муж, у меня есть просьба к тебе, – начала она.

Чингис взял ее руки в свои ладони.

– Проси, – ответил он.

Чахэ через силу набрала воздуху в грудь.

– Женщины и дети, – произнесла она. – Отпусти их. Они разнесут весть о падении города. Они…

– Не хочу говорить об этом сегодня, – отрезал Чингис, отпуская руки жены.

– Муж! – взмолилась она снова. – Я слышу, как они плачут.

Он послушал ее, когда она держала ключ к предательству Кокэчу. Он послушал ее, когда он убеждала его назвать наследником Угэдэя. Ее глаза околдовывали его.

Чингис зарычал, гневаясь на жену.

– Ты не понимаешь, Чахэ, – ответил он. Жена подняла голову, и он увидел блеск слез в ее глазах. Против собственной воли он продолжил: – Я делаю это не из удовольствия. Но я должен, потому что весть об этом убийстве распространится дальше, чем я могу доскакать. Молва разлетится отсюда, Чахэ, как быстрая птица. Пусть говорят, что я вырезал всех жителей Герата, что месть моя была страшной. Одно мое имя будет внушать ужас тем, кто вознамерится пойти против меня.

– Только мужчин… – начала вновь Чахэ.

– Мужчины всегда гибнут на войне, – раздраженно фыркнул Чингис. – Это естественно. Те, кто восстает против меня, кладут руку в пасть волку. Я хочу, чтобы они это знали. Они потеряют все и могут не рассчитывать на милосердие. – Чингис снова протянул руку и прикоснулся к лицу жены мозолистой ладонью. – Это хорошо, что тебе жаль их, Чахэ. Ничего иного я и не ожидал бы от своей жены и матери своих детей. Но завтра должна пролиться кровь, чтобы мне не пришлось повторять этого вновь еще сотню раз. Эти мусульмане не платят мне дань, потому что не признают моего права на власть. Но они склонят головы, потому что, если не сделают этого, познают мой гнев и увидят, как все, что им дорого, обратится в пепел.

Слезы бежали из глаз Чахэ, и Чингис нежно погладил ее по щеке.

– Я хотел бы дать тебе то, что ты просишь, Чахэ. Но если я сделаю это, завтра будет другой город, и еще, и еще. Жизнь сурова в этих краях, и люди привыкли к смерти. Если мне суждено править ими, то они должны знать, что перечить мне – значит быть уничтоженным. Они должны бояться, Чахэ. Это единственное средство.

Жена не отвечала. Ее залитое слезами лицо возбуждало, и Чингис внезапно почувствовал желание близости с ней. Поставив блюдо с едой на пол, Чингис поднял жену и уложил на низкую постель рядом с собой. Когда его губы прикоснулись к устам Чахэ, та содрогнулась. То ли от страсти, то ли от страха, Чингис не знал.

На рассвете Чингис оставил Чахэ в юрте и отправился наблюдать казнь. Экзекуцию хан поручил туменам Угэдэя и Толуя. Двадцать тысяч воинов долго чистили и натачивали клинки, но даже такое число людей устанет до полусмерти ко времени, когда кровавая работа завершится.

В утренней тени поверженного города пленники сгрудились в огромную единую массу и жались друг к дружке, когда тумены окружали их. Многие молились вслух и, глядя на воинов, тянули к ним руки, пока безжалостный меч не обрушивался на них. Работа продвигалась медленно. Воины пробирались сквозь гущу тел и были вынуждены рубить мечом по нескольку раз, чтобы прикончить корчащихся и пытающихся увернуться от удара пленников. Тела мужчин, женщин, детей смешались, воины насквозь пропитались горячей кровью. Клинки ломались о кости, стальные лезвия обкалывались и гнулись. В полдень расправа была еще далека от своего завершения. Застоявшийся воздух наполнился кисловатым запахом крови. Время от времени воины выбирались из месива живых и мертвых тел, чтобы промочить горло теплой водой, затем возвращались назад.

Казнь завершилась далеко за полдень, когда солнце палило нещадно, и над равниной наконец воцарилась тишина. Воины сыновей Чингиса шатались от усталости, будто вернулись с жестокой и продолжительной битвы. Командиры отвели их к реке, чтобы они смыли с себя кровь и вычистили и смазали маслом оружие. Город возвышался над их головами, не подавая признаков жизни.

Человек, что упал со стены во время охоты Чингиса, прорыдал над убитыми добрую половину дня, но слезы быстро высохли под жарким солнцем и больше не возвращались. Его раны перевязали, а потом неизвестный монгольский военачальник дал ему лошадь и денег, выполняя поручение хана. Человек ускакал прочь от Герата, собиравшего стаи мух и птиц. А Чингис смотрел всаднику вслед, зная, что тот сообщит новость каждому, кто имеет уши.

Стоя в тени Герата, Чингис думал о слезах Чахэ. Он не сказал ей, куда поведет народ. Семьи знали о его намерении вернуться домой, но еще одна страна давно прекратила уплачивать дань, и хан собирался сначала наведаться с войском туда, прежде чем вновь увидит родные холмы и реки. Чингис готовил поход на Си Ся – страну, где впервые встретил светлокожую дочь правителя, государство, ставшее ступенькой к имперской столице. Как и старейшины Герата и Балха, отец Чахэ думал, что хан монголов погибнет от войск мусульман.

Отдав приказ снимать лагерь и собираться в дорогу, Чингис с облегчением улыбнулся. Он слишком долго был вдали от цзиньских земель, и Си Ся послужит кровавым примером, чтобы привести их к повиновению.

Глава 39

Племена шли на восток, оставляя за собой пепелища на месте бывших городов мусульман. Войско двигалось впереди, нападая на поселения, уцелевшие после первого знакомства с монгольским ханом. Если жители городов и местечек начали понемногу отстраиваться и налаживать жизнь, тумены приходили снова и превращали дома и постройки в руины.

Взорам тех, кто путешествовал в юртах на телегах, повсюду представала земля, отмеченная столбами черного дыма, которые медленно приближались, вырастая до огромных размеров, и медленно исчезали далеко позади, когда на горизонте уже появлялись новые черные струйки. Обоз тащился по выжженной, обезлюдевшей земле, но зрелище радовало сердце Чингиса. Ему больше не было дела ни до городов мусульман, ни до их обитателей. Разрушения, принесенные им в эти земли, обратили страну в пустыню для одного или двух поколений людей, которые еще долго не отважатся восстать. Лишь Самарканд и Мерв остались нетронутыми, но отныне новые властители правили ими от имени великого хана. По настойчивой просьбе Тэмуге в Самарканде оставили гарнизон для защиты библиотек и дворца. Но хан покидал страну мусульман, и вскоре все до последнего человека знали, что он снова ведет их на войну против Цзинь. Двенадцать лет прошло с тех пор, как пал Яньцзин, и Чингис жаждал увидеть вновь своих заклятых врагов. Монголы стали сильнее, и теперь ничто уже не помешает им придавить своим сапогом глотку Цзинь.

Шесть полных лун взошло к тому времени, когда монголы вступили на окраины великой пустыни. Их родные степи лежали к северу, за горами, и Чингис горел жгучим желанием увидеть отчизну, но упорно откладывал встречу с ней. Племена преодолели более двух тысяч миль по холодной зиме, отчего люди, утомленные вечной жарой, лишь посвежели и набрались сил. Царство Си Ся лежало дальше на востоке, но перемены в окружающей местности были приятны Чингису. Заливные поля зеленеющего риса радовали его не меньше, чем родные степные просторы. Добычи прибавлялось с каждым днем. Монголы истребляли на своем пути все, что двигалось, без труда забирая себе стада яков и коз и сжигая деревни на окраинах цзиньских земель.

Однажды теплым вечером, когда солнце садилось за край безоблачного неба, Чахэ снова пришла в ханскую юрту. Чингис рад был ее видеть, и жена чувствовала в нем прилив новых жизненных сил. На хане была рубаха без рукавов, и Чахэ увидела его голые руки, покрытые паутиной шрамов до самых пальцев.

Жена принесла блюдо с едой, и, принимая его, Чингис улыбнулся. Так приятно было вдохнуть аромат только что приготовленного мяса. Чингис с наслаждением брал пищу руками. Пока муж ел, отдыхая от забот долгого дня, Чахэ хранила молчание. Отовсюду доносился мирный семейный шум. Тысячи воинов тоже вернулись домой, чтобы утолить голод, провести время с женами и детьми и приготовиться к новому дневному переходу.

Чингис покончил с едой и зевнул, щелкнув челюстью. Затем он вернул блюдо жене, и та забрала его с поклоном.

– Ты устал, – сказала она.

Чингис ухмыльнулся, похлопывая по постели у него за спиной.

– Не очень, – ответил он.

Хотя принцесса родила ему четверых детей, она сохранила стройную фигуру – наследие своей расы. Вспомнив на мгновение о раздавшейся талии Бортэ, он привлек к себе Чахэ и потянул за пояс на ее халате. Однако Чахэ осторожно отвела его руки.

– Позволь, я сама, – произнесла она.

Ее голос дрогнул, но муж едва ли заметил это, когда халат и платье распахнулись, обнажив белую кожу. Чингис просунул сильные руки под ее одежду, обнимая жену за талию. Чахэ почувствовала, как твердые пальцы мужа сжимают нежную плоть, и тихонько всхлипнула, чтобы доставить ему удовольствие. Их дыхание смешалось, и Чахэ опустилась на колени снять сапоги мужа. Он не заметил, как она вынула из его сапога длинный нож. Она дрожала, но Чингис думал, что дрожь вызывают его прикосновения к ее обнаженной груди. Он видел только ее соски, ставшие упругими от прохладного воздуха юрты, и упоенно вдыхал свежие ароматы жасмина, идущие от ее тела.

Остановив лошадей на окраине лагеря, Хачиун и Хасар наблюдали за бесконечным стадом животных, шедших вместе с обозом. Братья были в приподнятом настроении. Еще один замечательный день близился к концу, и, поболтав ни о чем, братья повернули домой, к своим семьям и ужину.

Первым Чингиса приметил Хачиун. Смеясь над какой-то шуткой Хасара, он увидел, как Чингис сел в седло и взялся за поводья своей любимой кобылы. Заинтересовавшись, что привлекло внимание брата, Хасар повернулся, и оба притихли. Чингис вел лошадь между юртами с очевидным намерением уехать прочь.

Сначала братья оставались на месте, и Хасар закончил историю про одного из своих нукеров, его жену и ее коварный план. Выслушав рассказ, Хачиун вяло улыбнулся, и Хасар снова взглянул на Чингиса. Хан уже достиг окраин лагеря, и лошадь несла его на травянистую равнину.

– Что это он делает? – озвучил Хачиун свои мысли.

Хасар пожал плечами.

– Поедем узнаем, – предложил он. – Из тебя плохой собеседник, брат. Чингис скорее поймет шутку.

Хачиун и Хасар поскакали через обширный лагерь наперерез Чингису. Уже смеркалось, и равнина расстилалась перед ними, залитая золотым солнцем. В воздухе было еще тепло. Приближаясь к хану, братья чувствовали себя легко и окликнули его приветствиями.

Чингис не ответил им, и Хачиун в первый раз нахмурил брови. Он подъехал ближе, но Чингис не взглянул на брата. Лоб хана блестел от пота. Хачиун обменялся взглядом с Хасаром, и оба с двух сторон поравнялись с Чингисом, приноравливаясь к его скорости.

– Чингис? – позвал его Хасар.

Ответа снова не последовало, и Хасар замолчал, решив, что брат все объяснит в свое время. Трое братьев мчались далеко в степь, пока скопище юрт не осталось позади белым приземистым холмиком, а блеяние скота не стихло до едва слышимого бурчания.

Хачиун заметил, что хан весь в поту. Брат был неестественно бледен, и щемящее чувство под ложечкой заставило Хачиуна заподозрить что-то неладное.

– Что произошло? – спросил он. – Чингис? Что случилось?

Брат продолжал молча скакать, будто ничего не слышит, и Хачиун почувствовал настоящую тревогу. Он подумал: а что, если преградить путь его лошади и остановить неумолимый побег из лагеря? Хан слабо держал поводья в руках, едва сохраняя контроль над кобылой. Хачиун недоуменно покачал головой Хасару.

В последних лучах догоравшего солнца Чингис повалился на бок и выскочил из седла. От неожиданности братья на мгновение раскрыли рты, и Хачиун с криком спрыгнул на землю и бросился к брату.

В тусклом свете они не могли разглядеть сразу ни мокрое широкое пятно на халате у талии, ни темные подтеки крови на седле и ребрах кобылы. Лишь когда Чингис упал и его халат распахнулся, увидели братья страшную рану.

Хачиун приподнял тело Чингиса с земли, зажав ладонью рану в тщетной попытке остановить красный поток, уносящий жизнь брата. Хачиун без слов поднял глаза на Хасара, по-прежнему сидевшего в седле. Тот тоже молчал, словно лишился дара речи от потрясения.

Чингис закрыл глаза. Боль от удара, полученного при падении, вывела его из ступора. Дыхание было неровным, и Хачиун прижал брата ближе.

– Кто это сделал, брат? – спросил Хачиун навзрыд. – Кто это сделал?

Он не отправил Хасара за лекарем. Братья видели слишком много ран за свою жизнь. Хасар отрешенно спустился на землю, ноги, точно ватные, подкосились. Он беспомощно упал на колени рядом с Хачиуном и взял Чингиса за руку. Кровь на коже уже начала холодеть. Теплый ветер дул с пустой равнины, принося с собой запах рисовых полей.

Чингис вздрогнул в объятиях Хачиуна, голова запрокинулась назад, упав тому на плечо. Лицо почти побелело, но глаза внезапно открылись. В них блеснула искра сознания, и Хачиун обнял брата покрепче, отчаянно пытаясь остановить кровотечение. Когда Чингис заговорил, его голос звучал лишь чуточку громче шепота.

– Хорошо, что вы тут, рядом со мной, – произнес он. – Я упал?

– Кто это сделал, брат? – снова спросил его Хачиун, не скрывая навернувшихся слез.

Но Чингис как будто не слышал его.

– За все надо платить, – сказал он.

Его глаза снова закрылись, и Хасар, снедаемый горем, вымолвил что-то бессвязное. Хан шевельнулся в другой раз, и, когда он заговорил, Хачиун прижал ухо к его губам.

– Раздави Си Ся, – прошептал Чингис. – Ради меня, брат, раздави их всех.

Его дыхание резко прервалось, и огонь в желтоватых глазах быстро потух. Хан был мертв.

Хасар поднялся, не осознавая собственных действий. Его взгляд прилип к двум припавшим к земле телам, внезапно показавшимся ему такими маленькими посреди широкой равнины. Он со злостью вытер слезы в глазах, резко перехватывая воздух, чтобы удержать внутри волну отчаяния, грозившую прорваться наружу. Но горечь подкатила с такой быстротой, что он не смог удержать ее. Раскачиваясь из стороны в сторону, Хасар смотрел вниз, на свои руки, обагренные ханской кровью.

Медленно Хасар обнажил меч. Шуршание ножен привлекло внимание Хачиуна, и он поднял глаза на брата. Его мальчишеское лицо исказилось от злобы, грозившей в любой момент вылиться через край.

– Погоди, Хасар! – крикнул ему Хачиун, но брат оставался глух ко всему, что тот мог бы сказать.

Хасар вернулся к лошади, мирно щипавшей траву. Одним прыжком он оказался в седле и пустил испуганного скакуна галопом назад к юртам лагеря. Хачиун остался один, качая на руках тело брата.

Чахэ сидела на постели, потупив взор на кровавые пятна на одеяле, и гладила их рукой. Принцесса точно находилась в трансе, не в силах поверить в то, что она до сих пор жива. Слезы катились по ее щекам при воспоминании о выражении лица Чингиса. Когда она пырнула мужа ножом, его дыхание сбилось, и он отстранился назад с ножом глубоко в животе. Чингис смотрел на нее с искренним недоумением, затем выдернул клинок и швырнул его в угол у двери, где нож так и лежал до сих пор.

– За что? – спрашивал он.

Слезы ручьем катились из глаз, когда она вспоминала его слова. Поднявшись, она подошла к ножу и взяла его в руки.

– Си Ся – мой дом, – рыдая, ответила она.

Чингис мог бы убить ее. Чахэ не знала, почему он этого не сделал тогда. Напротив, продолжая смотреть на нее, Чингис поднялся с постели. Он знал, что умрет. Чахэ была уверена в этом. Осознание близкой смерти так явно читалось в его желтых глазах и внезапной бледности на лице. Потом он поплотнее запахнул халат, крепко прижимая рукой растущее кровавое пятно. Чингис ушел и оставил ее одну, а она так и сидела на постели, оплакивая родного ей человека.

Хасар возвращался в лагерь. Его конь мчался галопом по лабиринту проходов, оставшихся между юртами, но Хасару не было дела до тех, кто оказывался у него на пути. Люди шарахались в сторону и уступали дорогу, догадываясь, что произошло нечто важное. Лишь немногие видели, как хан покидал лагерь, зато многие видели теперь возвращение Хасара с выражением лютой ярости на лице.

Вот и ханская юрта. Казалось, Чингис покинул ее всего пару мгновений назад, но все изменилось с тех пор. Хасар на скаку спрыгнул с коня и, чуть спотыкаясь, вбежал вверх по ступеням и ногой распахнул дверь во внутренний полумрак жилища.

Тяжело дыша, он заглянул внутрь. На постели лежала Чахэ. Глаза ее были пусты, как стекло. Хасар подошел ближе и встал над ее неподвижным телом, опустив взгляд на перерезанное горло и окровавленный нож под рукой. Все выглядело так тихо и мирно, но умильная сцена показалась Хасару оскорбительной.

Закричав нечеловеческим голосом, он схватил Чахэ за руку и дернул так сильно, что тело безвольно скатилось на пол. Обезумев, Хасар ударил мечом в ее грудь и рубил до тех пор, пока сам не покрылся кровавыми брызгами и не сбился с дыхания, а голова Чахэ не отделилась от тела.

Когда Хасар снова появился в дверном проеме, привлеченные шумом телохранители хана уже собрались на улице перед юртой. Они заметили кровь на лице Хасара и дикое безумие в его глазах, и Хасару показалось, что ханские стражи готовы наброситься на него.

– Где хан? – спросил один из них, нацеливая лук в грудь Хасара.

Хасар не мог не считаться с угрозой, но едва ли был способен заставить себя говорить. Он с трудом поднял руку и указал на чернеющую равнину далеко за кольцом костров и факелов, которые уже зажглись в лагере.

– Он мертв, – ответил Хасар. – Он лежит там, в траве. А цзиньская шлюха, которая убила его, лежит за моей спиной. Теперь уйдите с дороги.

Хасар зашагал вниз, и ханские стражи в ужасе и смущении расступились перед ним. Он не заметил, как один из них проскочил в юрту. Надрывный крик стражника застал Хасара уже в седле. Расправа над безжизненным телом не дала выхода гневу, и Хасар снова пустил коня вскачь. Юрта Чахэ стояла неподалеку, и полководец теперь искал детей второй ханской жены, намереваясь отплатить за ее поступок.

Домчавшись до юрты, Хасар вбежал внутрь, но уже через пару мгновений выскочил на улицу. Юрта была пуста. Заметив служанку-китаянку, пятившуюся прочь от окровавленного темника, Хасар схватил ее за глотку, когда китаянка в ужасе опустилась перед ним на колени.

– Дети Чахэ! – кричал он, безжалостно сжимая пальцы на горле служанки. – Где дети Чахэ?

От удушья женщина багровела, пока Хасар наконец не отпустил ее. Давясь кашлем, служанка лежала на земле, и Хасар занес над ней меч.

– Они с Бортэ, господин. Прошу вас, мне ничего не известно.

Хасар уже был в движении. Его конь, испуганный запахом крови на одежде хозяина, ускакал прочь. И Хасар, держа меч в руке, помчался со всех ног в поисках нужной юрты. Слезы наворачивались на глазах, когда он думал о брате, чье тело остывало теперь на равнине. За все будет расплата.

Вокруг ютры Бортэ бродило много народа. Молва уже разошлась по лагерю, и люди, забыв про еду и сон, покидали дома. Хасар почти не замечал толпы, его взор был занят только поиском нужной юрты. Наконец он увидел ее. Внутри кипела жизнь, слышались звонкие голоса и смех. Хасар без раздумий налетел на дверь всей своей массой, кожаные петли оборвались, и дверь рухнула на пол.

Хасар влетел внутрь следом за дверью и остановился перед напуганной семьей своего брата. Там были Бортэ и Угэдэй. Прежде чем дядя сумел выпрямиться, Угэдэй вскочил на ноги и встал перед ним, положив руку на рукоять меча. Едва замечая его, Хасар гневно глядел на четверых детей, рожденных Чахэ: двух девочек и двух мальчиков. Они застыли в свете лампы и испуганно разглядывали окровавленную одежду своего дяди.

Занеся меч, Хасар ринулся к детям. Бортэ закричала, и Угэдэй тотчас бросился на дядю, не успев обнажить клинок. Мужчины упали на пол, но Хасара переполняла ярость, и остановить его было не так-то просто. Отшвырнув Угэдэя, словно пушинку, он легко вскочил на ноги. Свист извлекаемого из ножен клинка пробился сквозь бешенство Хасара до его разума, и дядя медленно повернул глаза на племянника. Угэдэй был готов принять бой.

– Поди прочь! – зарычал Хасар.

Сердце забилось чаще. Угэдэй чувствовал мелкую дрожь, но не отступал. Напряжение между мужчинами разрядила Бортэ. В воздухе повисло ощущение смерти, и хотя Бортэ была ужасно напугана, она старалась говорить как можно спокойнее.

– Хасар, ты пришел, чтобы убить меня? – спросила она. – На глазах у детей?

Хасар вздрогнул, словно слова отрезвили его.

– Не тебя, – возразил он. – Чингис мертв. А это дети его шлюхи.

Бортэ тоже осторожно поднялась со своего места и преградила Хасару путь, двигаясь, словно змея перед броском. Она раздвинула руки, защищая детей за спиной.

– Тебе придется убить меня, Хасар, – сказала она. – Ты не тронешь детей.

Хасар застыл в нерешительности. Жгучая ярость, что пригнала его назад в лагерь и водила от юрты к юрте, начала угасать, но Хасар еще цеплялся за нее, жаждая мести. Его глаза встретились с глазами Угэдэя. Вместе с печалью и горем в них появилось прозрение. Юноша вытянулся во весь рост перед дядей, мелкая дрожь в руках внезапно исчезла.

– Если мой отец мертв, Хасар, – объявил он, – значит, я хан монголов.

Хасар скривил лицо. Гнев ушел, и Хасар почувствовал себя разбитым и старым.

– Нет, Угэдэй. Племена еще должны принести тебе клятву. А пока уйди с дороги.

Хасар не мог смотреть в желтоватые глаза стоявшего перед ним наследника Чингиса. Многое напоминало в них о его отце, и когда Угэдэй заговорил снова, даже в его голосе звучали нотки Чингиса.

– Ты не убьешь моих сестер и братьев, темник, – произнес он. – Ступай и смой кровь с лица. Я поеду с тобой взглянуть на отца. А здесь тебе сегодня больше нечего делать.

Хасар свесил голову. Горе окатило его огромной черной волной. Меч выпал из руки, и Угэдэй едва успел удержать дядю, когда ноги его подкосились и он начал падать. Угэдэй развернул его к выходу и обернулся на мать только раз, когда та смотрела ему вслед, дрожа, но облегченно вздыхая.

Эпилог

Все было по-новому. Братья и сыновья Чингиса не оставили хана на холмах чужой страны. Его тело, обернув пропитанными маслом белоснежными простынями, перевозили с места на место, обращая тем временем земли Си Ся в пепел и дым пожарищ. На то была последняя воля хана, и монголы не торопились с ее выполнением. За год опустошений и грабежей все города и деревни превратились в руины. Население страны, все до последнего человека, было истреблено. Земля покрылась гниющими трупами.

Лишь тогда монгольский народ двинулся на холодные равнины севера, везя своего первого хана в Хэнтейские горы, где он появился на свет. Предание о нем было спето и рассказано уже тысячу раз, и однажды полная повесть о его жизни была прочитана Тэмуге по составленной им исторической хронике. Пергаментные рукописи Тэмуге навечно скрепили слова, и они больше не меняли ни формы, ни содержания, сколько бы раз он ни повторил их.

Ханом стал Угэдэй. Он не собирал племена и не требовал от них принесения клятвы верности, пока тело отца покоилось в масле и пеленах.

И все же вся власть сосредоточилась в руках Угэдэя, и его брат Чагатай, даже если и злился на возвышение Угэдэя, не смел выказывать недовольство открыто. Народ хранил траур, и после ухода хана не нашлось никого, кто дерзнул бы оспорить право Чингиса на выбор преемника. Теперь, когда Чингис завершил свой жизненный путь, люди снова наполнились осознанием того, что он сделал и значил для них. Его народ процветал, его враги обратились в пыль. Все остальное не имело для них значения.

Хмурым утром дул холодный восточный ветер. Сыновья и братья Чингиса ехали во главе погребальной колонны, оставив народ на кочевьях. Тэмуге позаботился о каждой мелочи, позаимствовав многое из погребальных обрядов чужеродных племен. Он ехал вместе с Хасаром и Хачиуном позади повозки, запряженной лучшими лошадьми. Животными правил один из командиров минганов, погоняя их длинной тростью. За спиной возницы на повозке стоял обитый железом простой деревянный ящик, который порой казался слишком маленьким для великого человека, лежащего в нем. Накануне все без исключения мужчины, женщины и дети приходили в течение нескольких дней, чтобы возложить руку на теплое дерево погребального ящика.

Почетный эскорт состоял всего из ста всадников, крепких и юных. Вместе с ними ехали сорок девушек. Всю дорогу они причитали и обращались с мольбой к Отцу-небу, оплакивая последний путь великого человека, чтобы духи обратили внимание и прислушались. Великий хан не должен был остаться в горах в одиночестве.

Достигнув места, которое Тэмуге выбрал и подготовил для усыпальницы, собравшиеся вместе братья и сыновья хана скорбно хранили молчание, пока ящик с телом поднимали в просторную камеру, что выдолбили в скале. Никто не проронил ни единого слова и тогда, когда девушки-плакальщицы с готовностью перерезали себе горло и упали замертво, чтобы прислуживать своему хану в мире теней. Лишь воины, следившие за совершением ритуала, вернулись назад, и многие из них были убиты горем.

Тэмуге кивнул Угэдэю, и наследник медленно поднял руку и долго не опускал ее, глядя на место упокоения своего отца. Молодой хан стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Глаза Угэдэя остекленели от хмеля, но даже спиртное не могло заглушить его горе. Прежде чем рука наследника опустилась, он прошептал какие-то невнятные слова, но никто их не слышал.

Воины потянули за веревки, поднимавшиеся высоко на холмы. Мускулы юношей напрягались изо всех сил, пока над головой не прогремел гулкий грохот. Бревенчатые заграждения поддались, и на мгновение показалось, что половина горы обрушилась и перекрыла доступ в каменную усыпальницу, подняв в небо облако пыли, до того густое, что дышать стало трудно и вокруг ничего не было видно.

Когда пыль рассеялась, Чингис ушел от них навсегда, и братья были довольны. Он появился на свет в тени горы Делиун-Болдах и был погребен под ней. С зеленых склонов горы дух Чингиса будет вечно присматривать за своим народом.

Хачиун удовлетворенно кивнул и вздохнул с большим облегчением, сбросив тяжкий груз напряжения, о котором как будто и не подозревал. Вместе с братьями он развернул коня и отправился в обратный путь. Он обернулся назад единственный раз, когда братья проезжали между густыми деревьями, обильно растущими на склонах горы. Вырубленные в скалах раны скоро покроются лесом, и со временем Чингис сам станет частью горы. И никто больше не потревожит его покой.

В нескольких милях от улуса Хасар подъехал к командиру мингана и велел ему остановить свой отряд. Все те, кто прошлой ночью собрался в ханской юрте, выехали вперед. Тэмуге, Хасар, Хачиун, Субудай, Джебе, Угэдэй, Толуй, Джелме и Чагатай. Все они были семенами нового народа. Выехав вперед, они выстроились в одну линию.

Лидеров новой нации встречал тумен Угэдэя. Наследник остановил коня, и командиры поприветствовали его поклоном. Затем, получив приказ Угэдэя, его люди проехали дальше, чтобы убить всадников почетного эскорта. Чингису понадобятся надежные люди в его новом мире. Когда стрелы засвистели вновь, воины не оборачивались и не смотрели назад. Всадники приняли смерть, не издав ни звука.

На окраине улуса Угэдэй обратился к народу, которым ему предстояло править. Жестокие войны и невзгоды закалили людей Угэдэя, и они отвечали взгляду его желтоватых глаз уверенностью в своих силах и осознанием собственного достоинства. Наследник носил меч с головой волка на рукояти, который прежде принадлежал его отцу и его деду. Дольше всего взгляд Угэдэя задержался на Субудае. Полководец еще послужит новому хану, но Джучи погиб от его руки, и Угэдэй поклялся себе, что день расплаты настанет и убийце придется ответить за то, что он совершил. Но пока Угэдэй принял невозмутимо-холодный вид, которому его научил отец.

– Свершилось, – объявил Угэдэй. – Отец ушел, и я приму клятву верности от моего народа.

Историческая справка

Мы мирно спим в наших постелях лишь потому, что на страже ночного покоя стоят суровые люди, вечно готовые обратить свою ярость на тех, кто намерен причинить нам зло.

Джордж Оруэлл

Описание земель, завоеванных Чингисханом, всегда требует некоторого уточнения значения этого слова. Когда римляне завоевали Испанию и Галлию, они стали развивать в этих странах торговлю, строить города и дороги, возводить мосты и акведуки – в общем, принесли туда все атрибуты цивилизации в том виде, в котором ее знали. Чингис не был ни строителем, ни созидателем. Быть завоеванным монгольской ордой означало потерю правителя, его войска и большинства богатых городов. Однако небольшая численность монгольской армии не позволяла им оставлять в тылу крупные контингенты войск. Где бы ни появлялись монгольские воины – будь то торговые китайские города или такие далекие друг от друга страны, как Корея и Афганистан, – в целом, как только сопротивление монголам заканчивалось, участие последних во внутреннем управлении страной едва ли ощущалось. По сути, монгольское завоевание означало прежде всего полное уничтожение местных вооруженных сил. Одного слова о том, что некто выводит вооруженный отряд, было достаточно, чтобы в скором времени на горизонте появились тумены монголов. Их племена брали дань и контролировали страну, но при жизни Чингиса они так и не отказались от кочевания.

Сегодня, по прошествии восьми сотен лет, это трудно понять, однако ужас, наводимый мобильными войсками Чингиса, был, пожалуй, не менее эффективным способом удержания под своей властью захваченных стран, чем постоянное присутствие римлян. В XVII веке мусульманский хронист Абуль-Гази писал:

«Под властию Чингисхана повсюду от Персии до владения турок было так мирно, что с рассвета до темноты путник мог свободно ходить с золотым подносом на голове, не опасаясь за свою жизнь».

Быстрота и сокрушительная мощь стали залогом успеха монголов. Только во время кампании против императора Цзинь армии Чингисхана за один год напали более чем на девяносто городов. В штурме двадцати восьми из них Чингис участвовал лично, получив отпор лишь в четырех городах. В историческом смысле Чингису здорово повезло: в Китае еще не началось эффективное использование пороха в военных целях. Только через шесть лет после падения Янь-цзина, в 1221 году, цзиньская армия применила против города Ци-Чжоу в империи Сун взрывчатые железные горшки с эффектом шрапнели (наподобие современных гранат). Лишь последователям Чингиса пришлось противостоять оружию новой эры.

Сцена сражения с русским войском из первой главы происходит во времена V Крестового похода в Святую землю. Для справки: Большой кафедральный собор Святой Софии возвели в начале 1045 года на месте бывшей тринадцатикупольной деревянной церкви, построенной столетием раньше. Средневековая Русь, как и сама Европа, стояла на пороге длительного периода храмового строительства и распространения христианства, что приведет к столкновению с исламом на целых четыре столетия. Описание военного снаряжения и вооружения той эпохи я постарался дать как можно более точно.

В книге я использовал древнее название Кореи – Корё, которое означает «высокая и прекрасная страна». Дойдя до Кореи, монголы изгнали оттуда каракитаев (или каракиданей) – народ, состоявший в дальнем родстве с самими монголами. Покинув родину, каракитаи обосновались в корейских горах, и все попытки правящей корейской династии искоренить их не увенчались успехом.

Военачальники, такие как брат хана Хасар, Джебе и Субудай, вполне заслуженно получили прозвище «свирепых псов Чингиса». Остановить их было практически невозможно. И все же Чингис направил войска против мусульман Средней Азии, когда завоевание Китая, даже северного, еще не было завершено. Реальный Джебе, Стрела, появляется на страницах истории немного раньше, чем у меня, однако требования сюжета порой делают изменения неизбежными. Вместе с Субудаем он составляет пару самых известных полководцев своего времени – равных в своих способностях, одинаково безжалостных и абсолютно преданных хану.

Чингис завоевывал города не для того, чтобы править ими, это просто не входило в его планы. Цели его войн всегда имели личный характер; задачей хана всегда было уничтожение личных врагов, независимо от размеров армий и числа городов, стоявших на его пути. Чингис собирался вступить в переговоры с цзиньским императором о сдаче Яньцзина, но после бегства императора в Кайфын Чингис сжег столицу и послал войско следом за императором. Несмотря на значительные разрушения, война все же велась в рамках частной распри Чингиса с отдельной семьей.

Иные события побудили Чингиса изменить взгляд на войну как на личную распрю. Действительно, одна из монгольских дипломатических – точнее, разведывательных – миссий была уничтожена хорезмшахом. По разным источникам, Чингис отправил от ста до четырехсот пятидесяти человек, однако все были схвачены наместником Отрара, родственником хорезмшаха. Даже после этого Чингис объявил наместника негодяем и снова отправил троих послов с требованием выдачи наместника как преступника и начать переговоры о возвращении людей из торговой миссии. Но все пленники были убиты. Именно это событие и привело Чингиса в земли мусульман. В то самое время Чингис совершенно определенно намеревался довершить завоевание Китая. Хан не имел ни малейшего желания открывать второй фронт и начинать войну с многочисленной армией враждебного государства. Однако Чингис не принадлежал к числу людей, способных оставить без внимания брошенный вызов, открыто ставивший под сомнение его авторитет как правителя. Монгольская армия двинулась на врага, и миллионы погибли в этой войне. Рассказывают, что Чингис в одиночку взошел на вершину горы и обратился оттуда к Отцу-небу: «Не я виновник этих несчастий, но даруй мне сил, чтобы совершить возмездие».

Разозлив Чингиса, наместник Отрара совершил тем самым, возможно, одну из самых страшных военных ошибок в истории. Вероятно, он просто решил, что может безнаказанно оскорбить монгольского хана. Будучи двоюродным братом шаха, наместник рассчитывал на поддержку несметных армий, а потому, похоже, ни во что не ставил реальность монгольской угрозы.

Развалины Отрара ныне погребены под песками. Город так и не возродился после падения. Иналчук был казнен. Расплавленное серебро влили ему в глаза и уши. Хотя я изменил очередность взятия городов, шаху действительно пришлось спасаться бегством, как я это и описал. Субудай и Джебе шли по следам хорезмшаха, однако ему удавалось опережать преследователей на тысячу миль. Путь пролегал по территориям современного Узбекистана и Ирана к побережью Каспийского моря, где шах с сыновьями сели в лодку и отправились на маленький остров[5]. Измотанный преследованием, шах скончался на этом острове от воспаления легких, и место отца занял его старший сын Джелал ад-Дин, ставший впоследствии во главе мусульманского войска. В конце концов принц сошелся с Чингисом в сражении у реки Инд. Армия принца была разбита, однако ему самому удалось бежать. Малолетний внук Чингиса, будущий Хубилай-хан, на самом деле присутствовал при этой битве, и говорят, что Чингис счел необходимым отметить перед мальчиком мужественный поступок Джелал ад-Дина как пример того, каким образом мужчине следует жить и умереть.

Имя арабского ордена ассасинов обычно связывают с использованием ими наркотических средств для приведения себя в состояние исступленного бешенства. Отсюда арабское «хашашин» – слово, переданное нам Марко Поло как «ашашин». Не исключено, однако, что слово это попросту восходит к арабскому «ассассин», что значит «защитник». Ассасины принадлежали к мусульманам-шиитам, которые имеют немало отличий от последователей основного течения в исламе – суннитов. Практика демонстрации находящимся под наркотическим дурманом новобранцам «рая» и «ада» имела место в действительности. Можно только представить, какое воздействие оказывал такой показ на впечатлительные молодые умы. Безусловно, репутация ассасинов была связана с безграничной преданностью Старцу Горы, или Горному Старцу. Их влияние на общество было огромным, а история об отравленной лепешке, положенной на грудь Саладина во время сна, – тоже правда. Отравленная лепешка стала ясным посланием о том, чтобы ассасинов оставили в покое. И хотя крепости ассасинов были разрушены Чингисом и его преемниками, секта вела активную деятельность еще на протяжении многих лет.

Слоны использовались против монголов в битвах при Отраре, Самарканде и в других. Безнадежная тактика против воинов, чьим главным оружием были лук и стрелы. Монголы нисколько не испугались чудовищных зверей-убийц, успешно отбивая стрелами их атаки. Всякий раз слоны поворачивали назад и крушили свое же войско. Завладев однажды слонами, Чингис все же предпочел отпустить их на волю, вместо того чтобы использовать в бою столь ненадежных существ.

В интересах сюжета минарет, которому «поклонился» Чингис, я перенес в Самарканд. На самом же деле этот минарет, около 150 футов (примерно 50 м) высотой, сохранился до наших дней и стоит в Бухаре. Рассказывают, что Чингис обратился к состоятельному купечеству этого города и заявил, что они совершили много грехов, доказательством чему служит его появление в их городе. Действительно ли Чингис считал себя божьей карой или это было только его фантазией, теперь уже не скажет никто.

На заметку: в исламе Авраам считается первым мусульманином, подчинившимся единому Богу. Что же касается Моисея и Иисуса, то описание их жизни в Коране существенно расходится с таковым в Библии.

Из всех военачальников Чингиса только его старший сын восстал против него. Джучи забрал своих людей и отказался возвращаться к отцу. Несмотря на фиксацию события в хрониках, автору исторических романов иногда приходится давать объяснения тому, как это могло случиться. Люди Джучи должны были бросить жен и детей, что может показаться довольно странным современному человеку. Или Джучи и в самом деле был настолько харизматической личностью? Возможно, мой пример покажется неудачным, однако я вспомнил сектантского лидера Дэвида Кореша. Члены его секты погибли вместе с ним во время осады поместья «Маунт Кармел», Техас, в 1993 году. Незадолго до разгрома Дэвид Кореш объявил всех женщин секты, в том числе и замужних, своими женами. Их бывшие мужья не только не возражали, но и охотно уступили жен своему лидеру, обещав, что больше не будут с ними спать. Вот что значит власть харизматического лидера. Для современного человека, не обладающего подобной преданностью, личности вроде Нельсона, Цезаря и Чингиса всегда будут оставаться загадкой. Подробности смерти Джучи неизвестны. Даже если в его гибели и был замешан Чингис, то вряд ли стоило бы ожидать записи об этом в источниках. Однако время смерти Джучи бросает тень подозрений именно на его отца. Смерть сына, наступившая вскоре после того, как он предал отца и увел за собой его людей, должна была очень устраивать Чингиса. Мы можем быть уверены только в одном: Чингис не пользовался услугами ассасинов. Об остальном говорить с уверенностью проблематично.

Имя жены Толуя – Сорхатани – имеет несколько вариантов произношения и написания. Использованная мною форма, возможно, наиболее близка точному произношению слова. В моей книге Сорхатани отведено скромное место, хотя мать Мунке и Хубилая еще сыграет важную роль в будущей судьбе монгольского народа. Христианка Сорхатани была в числе тех, кто впоследствии оказывал сильное влияние на внуков Чингиса. Вместе с тем Сорхатани позволит буддисту Яо Шу стать наставником Хубилая. Заботами этих людей появится новый хан, способный воспринять китайскую культуру, чего так и не смог сделать Чингис.

После смерти хорезмшаха Джелал ад-Дину, хотя он и был отрезан от своих владений, удалось собрать под своими знаменами приблизительно 60 ООО человек. Сомневаться в лидерских качествах этого человека нет оснований. В Панджшерской долине в Афганистане он вынудил монгольское войско отступить за реку. Недооценивая принца, Чингис отправил на подавление восстания всего три тумена. И это единственный раз, когда при жизни Чингиса его армия понесла поражение. Но уже через год аура непобедимости, которую так старательно создавал вокруг себя Джелал ад-Дин, померкла. Чингис собрал все силы в кулак и сам возглавил поход. Его армия продвигалась настолько стремительно, что у воинов не оставалось времени приготовить еду. Чингис настиг войско Джелал ад-Дина на берегу Инда, в местечке, которое ныне находится в Пакистане. Армия мусульман оказалась прижатой к реке и не смогла вырваться из окружения. В книге я оставил историю Джелал ад-Дина без продолжения, но после бегства с места сражения он прошел через Иран, Грузию, Армению и Курдистан, собирая новых сторонников вплоть до самой своей смерти. В 1231 году принц был убит, но именно его армия после его гибели овладела Иерусалимом. С тех пор город оставался под властью мусульман до 1917 года.

Падение человека с крепостной стены во время осады Герата заслужило особого внимания истории. Заброшенный укрепленный город сохранился до наших дней в основном таким, каким я описал его в книге. Чингис действительно сохранил жизнь упавшему со стены человеку. Хан был поражен, что тому посчастливилось остаться в живых после падения с такой высоты. Достаточно часто Чингис-человек совершенно не походил на Чингиса – безжалостного правителя. Как человек, Чингис всегда восхищался проявлением мужества, и случай с Джелал ад-Дином, когда тот бросился в реку с высокого берега, наглядный тому пример. Но как правитель, Чингис приказал вырезать все население Герата, понимая, что такая жестокая мера послужит ясным сигналом тем, кто полагал, будто восстание Джелал ад-Дина пошатнет его власть. Резня в Герате стала последним крупным актом хана в Афганистане. Как и в Герате, в китайском царстве Си Ся полагали, что силы монголов слишком растянуты, чтобы защищать дальние рубежи своих владений, поэтому прекратили уплату дани. Их отказ вынудил хана покинуть Среднюю Азию и возобновить завоевание империи Цзинь, начатое более чем за десять лет до того.

В 1227 году, всего через двенадцать лет после падения Янь-цзинав 1215году, Чингисхан умер. Почти восемь из этих двенадцати лет он провел в войнах. Даже в ту пору, когда у монголов не было явных врагов, военачальники Чингиса находились в постоянном движении, доходя до Кореи на востоке и Нижней Волги на западе, куда проник Субудай. Из всех полководцев Чингиса Субудая справедливо считают наиболее одаренным. Я едва ли смог отдать ему должное в этой книге.

Чингис скончался после падения с лошади во время второго похода против Си Ся. Последней волей хана было стереть это царство с лица земли. Однако сохранилась легенда, согласно которой Чингиса убила женщина во время его последнего похода. Чингис намеревался уничтожить Си Ся, поэтому мне показалось логичным допустить, что убийство Чингиса совершила взятая им в жены тангутская принцесса. Поскольку дата рождения Чингиса может быть рассчитана только приблизительно, трудно назвать его возраст на момент смерти. Вероятно, ему было тогда где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Несмотря на такую короткую жизнь и скромные начинания, этот человек оказал невероятное влияние на судьбу мира. Ближайшим наследием Чингиса стало то обстоятельство, что его сыновья не разорвали созданную им империю на куски, деля между собой власть. Угэдэй признавался ханом. Междоусобную войну нельзя было бы исключить, если бы Джучи оставался жив, но к тому времени он уже умер.

Войско Чингисхана было организовано по десятичной системе и имело строгую субординацию:

арбан: 10 воинов – их полная экипировка во время похода включала по две-три юрты на каждый арбан;

джагун: 100 воинов;

минган: 1000 воинов;

тумен: 10 000 воинов.

Командиров минганов и туменов называли нойонами или темниками, но в книге я для простоты обычно называл их генералами и полководцами. Самые прославленные военачальники, такие как Субудай и Джебе, могли иногда руководить целыми армиями.

Примечательно, что Чингис, недолюбливавший золото, использовал пластины из этого металла, известные как пайцза, в качестве знаков отличия в армии и аппарате управления. Командиры джагунов имели серебряную пайцзу, а командиры минганов и туменов – золотую, весом примерно в 20 унций. Командующие армиями носили золотую пайцзу, вес которой составлял около 50 унций.

В то же время развитие и рост военной организации и вооружений, усложнение систем связи обусловили появление особых должностных лиц, известных как юртчи. В их ведении находилось планирование диспозиции войск, составление маршрутов кочевий, расположение лагерей, организация связи между отдельными воинскими частями, находящимися на расстоянии тысяч миль друг от друга. В обязанности главного юртчи входила рекогносцировка войск, разведка противника и обеспечение жизнеспособности ставки Чингиса.

Примечания

1

Корё – государство на Корейском полуострове, просуществовавшее с 935 по 1392 год. Современное слово «Корея» происходит от «Корё». (Прим. ред.)

2

Кын – старинная корейская мера веса, равная примерно 600 г. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Шамшер – кривая сабля, основное оружие на Ближнем Востоке в Средневековье.

4

Ука – арабская мера веса, равная примерно 800 г.

5

В XIII веке уровень Каспийского моря был другим, и в море имелось множество островов, ныне исчезнувших.

Content

Конн Иггульден
Чингисхан. Кости холмов

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть третья

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог

Историческая справка

Примечания