Данил Корецкий

Рок-н-ролл под Кремлем

Книга четвертая

Еще один шпион

Пролог

Разведывательный спутник «Лакросс», принадлежащий военной разведке США, давно устаревший ветеран «холодной войны»: огромный конус, размером с хорошо известный российским пассажирам автобус «Икарус», — распластав длинные крылья солнечных батарей, натужно парил на высоте двухсот километров, совершая очередной виток вокруг земного шара. Несколько лет назад потребности ЦРУ и технический гений профессора Кольбана, разработавшего новую программу космического слежения, вернули старичка к жизни, поставили в строй, и он добросовестно внес свой вклад в операцию «Рок-н-ролл», которая если и не стала до конца успешной, то отнюдь не по вине его компьютеров, электрических цепей, электронно-оптических датчиков и передающих антенн.

Сейчас «Лакросс» нес службу по инерции, выполняя разовые задания, просто потому, что сжигать работоспособный объект разведывательного управления в атмосфере было бы неразумным расточительством. Вот он и летал себе, безразлично рассматривая сквозь мощную оптику то, что открывалось далеко внизу. А там «мелькали города и страны, параллели и меридианы», как пелось когда-то в хорошей, но устаревшей советской песне.

Иногда спутник-шпион принимал и ретранслировал в Центр чрезвычайные радиосообщения разбросанных по всем континентам агентов глубокого внедрения, иногда фотографировал новые — масштабные, могущие иметь стратегическое значение стройки, иногда отслеживал в мировом океане бурунные следы атомных субмарин или фиксировал запуски космических ракет с давно рассекреченных полигонов… Было время, когда чуткая аппаратура заглядывала даже в таинственные подземелья под российской столицей, но после завершения операции «Рок-н-ролл» эта опция была невостребованна, и теперь просмотреть московские лабиринты «Лакросс» мог только по собственной инициативе, если таковая имеется у неодушевленных предметов — будь то межконтинентальные ракеты или космические аппараты — что, несмотря на очевидную невероятность, иногда признают люди, работающие с ними много лет.

В сетку координат вплыла Москва, и электрические сигналы, будто дрожь давно пережитых страстей, пробежали по цепям отключенных контуров, выполнявших ответственные функции в период проведения «Рок-н-ролла». Вот внезапно запросил подземную «картинку» личный навигатор одного из основных фигурантов операции офицера Мачо, который давно не выходил на связь по вполне уважительной причине: он был мертв. Но аппаратура не вдавалась в такие нюансы и послушно исполнила запрос. Бортовой компьютер не был настроен на решение философских задач жизни и смерти, он просто выполнял свои программы. И хотя операция осталась в далеком прошлом, данные о большинстве ее участников: живых или мертвых — безразлично; хранились в электронной памяти на случай, если «Рок-н-ролл» придется продолжить. Поэтому, наверное, ветеран космической разведки сквозь сто девяносто километров безвоздушного пространства и десятикилометровый слой мутноватой атмосферы разглядывал синими глазами объективов площади, улицы и дома российского мегаполиса, словно рассчитывая найти там, внизу, знакомые лица.

Это хорошо бы смотрелось на огромном, слегка вогнутом киноэкране: зависшее над планетой технологическое чудовище, внимательные, отблескивающие иридиевым покрытием кварцевые линзы; наплыв, трансфокация, стремительное падение из ледяной космической бездны — сквозь космическую пустоту, магнитные пояса, ноосферу, ионосферу, сквозь озоновый слой в атмосферу, сквозь все более сгущающийся и теплеющий воздух, сквозь белые, как вата, облака, сквозь сизый и вонючий автомобильный смог… И вот уже Москва видна, как на ладони: с высоты птичьего полета хорошо различаются классические сталинские высотки и подражающие им олигархические двойники новейшего времени — футуристические небоскребы с неприлично дорогими пентхаусами, остатки старой застройки Замоскворечья и Китай-города, незыблемо-величавый Кремль…

Крутое пике в район Лубянской площади — и вот уже весь экран занимает желтоватое здание Дома 2,[1] столь же известное в профессиональных кругах и голливудских блокбастерах, как комплекс зданий ЦРУ в Лэнгли или МИ-6 над Темзой. Финальное увеличение: фасад, рама окна, запыленное стекло, служебный кабинет, в котором начальник распекает за что-то подчиненного…

Похожее шпионское кино когда-то уже мысленно снимал лучший специалист ЦРУ по России Билл Джефферсон, известный под псевдонимом Мачо, но он плохо кончил: был разоблачен и убит при задержании. А находящиеся в кабинете люди имели непосредственное отношение к той давней истории.

Глава 1

Секреты особой важности

— Какая еще жалоба, откуда?

Леший не то чтобы не поверил, но как-то усомнился. Он был человеком предельно реальным и конкретным. Именно он сорвал операцию «Рок-н-ролл», задержав на ее последней стадии шпиона — предателя Мигунова.

— Кто написал, куда послал, как узнал фамилию? Я же не участковый, с которым все жители микрорайона здороваются!

Его обычно хмурое, «подземное» — втихомолку шутили в спецвзводе, лицо еще больше потемнело и стало похоже на кусок противоатомного бетона из недостроенного бункера № 6. Причем рассерженный кусок бетона.

— Присядь, — сказал ему майор Евсеев.

Майор был, как говорится, из молодых, да ранним — на добрый пяток лет моложе Лешего, а командовал отделом и спецподразделением «Т», готовился скоро подполковника получать. И что бы там ни болтали недоброжелатели и завистники, Евсеев тоже был парнем реальным и конкретным — именно он вытащил из прошлого шпиона Мигунова. Да и Джефферсона застрелил он. С двадцати метров в затылок, в темноте! Это очень хороший выстрел. Если, конечно, смертельные выстрелы могут быть хорошими…

— Жалоба во все инстанции сразу: Генеральную прокуратуру, МВД, ФСБ. Не знаю, как отреагировали прокурорские и милиционеры, но «подземники» есть только у нас, поэтому Директор сразу отписал мне: «т. Евсеев, разобраться!» А я увидел прозвище… извини, теперь это твой позывной, и все стало понятно! Ясно теперь?

— Да уж, куда ясней, — буркнул Леший.

— Объясняю дальше, по порядку. Написала Поликарпова Инна Сергеевна, проживает на проспекте Мира, 154-12. О чем-то это имя тебе говорит?

— Понятия не имею, — сказал Леший.

— А Поликарпов Дмитрий Михайлович, ее сын, тебе известен?

Леший глубже надвинул брови и покачал головой.

— Ну, вот и познакомишься заодно.

Евсеев выдернул из папки с входящими документами сероватый лист, исписанный тонким паутинным почерком, встряхнул перед собой, приготовившись читать. Поднял глаза на Лешего:

— Ну, что ты стоишь, как неродной? Сядь, говорю.

Леший молча опустился в кресло по ту сторону потертого, исцарапанного стола.

В этом кабинете за четыре десятка лет почти ничего не изменилось. Тот же сейф, еще сталинских времен, тот же шкаф, и рабочий стол тот же, и даже фигурка гимнаста возле перекидного календаря. Только протоптанный насквозь ковер выбросили, потом стерли до белесой основы и выбросили второй такой же, а там мода на ковры прошла, а на приставные столики появилась, вот и сидел сейчас Леший, тяжело облокотившись на хлипкий лакированный столик, а ногами в тяжелых ботинках елозил по голому паркету.

— «…Мой сын, Поликарпов Д.М., студент первого курса МАРХИ, связался с сектой, именующей себя „Исчадия ада“, — выразительно, с расстановкой начал читать Евсеев. — Они с друзьями, такими же молодыми людьми, спускаются под землю, где специально подготовлены какие-то помещения и подземные ходы, и даже что-то вроде святилища, где сектанты, видимо, приносят какие-то жертвы…»

Леший издал приглушенный звук, похожий на кашель. Евсеев многозначительно глянул на него и продолжил:

— «…Мы с мужем пытались отговорить Димочку от общения с сектантами, но бесполезно. Наш сын — умный, начитанный мальчик, удивительно добрый. А тут он стал грубить и ругаться, и пригрозил, что уйдет из дома. И вот, 23 июня с.г., Дима не пришел домой ночевать. Как оказалось, лекции в этот день он не посещал. Что я испытала, что я передумала, не передать. Мы все обзвонили, все морги и больницы, и милицию тоже обзвонили. А Димочка пришел под утро, весь грязный, не узнать, и еле живой. И у него на лице была кровь! Мы стали расспрашивать, что и как. Димочка был сам не свой и сказал только, что они ходили под землю, искать какую-то Адскую Щель — проход в Царство Мертвых, там их встретил взрослый человек по фамилии то ли Лишай, то ли Леший, то ли Лишний, который и разбил ему лицо… Больше сын ничего не рассказал и ушел спать… Убедительно прошу вас пресечь действия „Исчадий ада“! А также найти и наказать этого взрослого, потому что такие и вовлекают молодежь во всякие секты…»

Сдерживая улыбку, Евсеев с интересом посмотрел на Лешего.

— Ну, что скажешь, «товарищ Лишай»? Вспомнил? Тебя под землей тоже все знают, не хуже, чем участкового на участке… А ты прибедняешься!

Леший засопел.

— Да ерунда все это…

Он замолк, быстро глянул на Евсеева и снова опустил глаза.

— Я их под «Кузницей» нашел, — выдавил он. — В старом коллекторе, заваленном, он с середины 60-х не эксплуатируется… И там метановые ловушки есть… ну, где газ собирается, он откуда-то из глубины прет. Так вот они в одну такую и забрели. И какой-то придурок, видно, зажигалку запалил… Я не знаю точно, может, спичку чиркнул… Ну, и рвануло. Концентрация небольшая, никого не поубивало, так только… пыхнуло слегка, пораскидало в стороны, оглушило, обожгло немного… Они, конечно, фонари свои растеряли, придурки. Бродили там в полной темноте, выли от страха… Ну, и все, в принципе. Я их собрал кое-как, выкинул на Вернадского за котельной…

Леший опять замолчал.

— Да, там был один, борзой такой… Думаю, это он чиркал, он и больше всех орал. Ну, так я ему рог вправил слегонца… Наверное, Поликарпов — это он и был…

Евсеев кивнул, спрятал жалобу обратно в папку.

— Выходит, ты их спас? А они на тебя жалуются?

— Ну, спас не спас… Может, и сами бы выбрались, хотя вряд ли… Знаешь, скольких мне вытаскивать приходилось? Только благодарностей никто не писал. Материли, кусались, драться бросались — это часто бывало…

— Да-а-а… Ни благодарности, ни справедливости, — сочувственно кивнул Евсеев. — А ты сам-то, Алексей — что ты там делал?

Леший перестал смотреть в пол и уставился в окно.

— Ну. Так, гулял…

— Один?

— А с кем? Я же выходной был…

— И дежурного не предупредил? И никакой записи в журнале внеплановых спусков не оставил? И рапорт о происшествии не написал?

Майор Евсеев изобразил крайнее изумление и даже руками развел.

— Не могу поверить.

— Ну. А чего предупреждать? Я ж не предупреждаю, когда в свободный день по Тверской прогуливаюсь…

— А когда ты последний раз по Тверской прогуливался?

Леший задумался.

— Давно.

И добавил:

— Уже и не вспомню.

Любой из начальников, сидевших в этом кабинете — и полковник Еременко, и подполковник Шахов, и полковник Кормухин, — короче, все, в этот момент стали бы орать, брызгать слюной и ругаться, в том числе матерными словами: «Ты что здесь придурка, Ваньку-сироту разыгрываешь, твою мать?! Ты в городе, как нормальные люди, никогда и не гуляешь, мать-перемать туда и обратно! Ты норовишь под землю забиться, как раньше, с этими долбаками! Только теперь ты не диггер-одиночка, а офицер подземной безопасности, командир специального взвода, твою мать! Особо секретного, между прочим! Кстати, и за секретность, и за особые условия тебе надбавки идут и льготная выслуга! А подземелья — это твоя зона ответственности, место службы, а не прогулок! Поэтому спуски можно проводить только в соответствии с Инструкцией к приказу 0071! А лезть каждый раз, как в жопе зачешется, ты права не имеешь! По Садовому кольцу пиз…й, пожалуйста, куда хочешь, или по Малой Дмитровке — это действительно твое личное дело! Ты понял, мать-перемать?!»

Но Евсеев не стал ни орать, ни материться. Он себя уважал и втайне немного собой гордился. Ему нравилось, что именно «под него» объединили линии обеспечения безопасности на ракетных полигонах, подземных объектах Москвы и работы с иностранцами, создав укрупненный отдел на правах самостоятельного Управления с приданным спецвзводом «Туннель». Нравилось, что его знает сам Директор, который лично отписывает документы ему — одному из сотен майоров, минуя своих замов-генералов, полковников — начальников управлений, и их заместителей — подполковников. Нравилось, что всего этого он добился сам, своим трудом и способностями. Ему нравилось, что он — руководитель новой формации, который не хамит подчиненным, не орет на них и не унижает человеческое достоинство. Одним словом, ведет себя так, как должен вести образцовый начальник — офицер государственной безопасности. Еще давным-давно, сотрясаясь от истерических криков в кабинете полковника Кормухина, он дал себе зарок никогда не кричать на своих подчиненных — если, конечно, таковые у него когда-нибудь появятся. И слово свое держит.

Диапазон тона — от доброжелательного до сурового, но без истерик. И без фамильярности, ясное дело. Внимание, корректность, чуточку иронии, безупречные логические конструкции — вот такой примерно портрет идеального начальника внедрял в жизнь майор Евсеев.

Но на деле это было нелегко.

Черт. Это было, как бы сказать, не матерясь? Очень нелегко.

Вот и сейчас создавалось впечатление, что Синцов, по каким-то загадочным подсознательным причинам, нарочно провоцирует его перечеркнуть облик руководителя новой формации и перейти на апробированный поколениями советских и постсоветских начальников язык матерных разносов, который поколения подчиненных почему-то наиболее хорошо понимают. Ведь он откровенно строит из себя дурака. А может, он и есть дурак? Но нет, по этому пути правильный руководитель не пойдет.

Евсеев вздохнул, задержал дыхание, выдохнул.

— Погоди. Ты — командир спецвзвода «Т». Пример для бойцов, так? Авторитет и образец поведения. Я верно излагаю?

Леший напрягся, выпрямился, но промолчал.

— Так какого черта ты, командир, первый нарушаешь приказ?! — не выдержав, повысил голос Евсеев. — Мы вместе обсуждали каждый пункт будущей инструкции, ты помнишь? По одному «в минус» не ходить — ни-ког-да! Оставлять наверху резерв, подготовленных и информированных людей, готовых прийти на помощь! Аккуратно протоколировать каждый выход! По часам и минутам! Это — основы существования «Тоннеля», азбука! И все это коту под хвост!.. И ты мне об этом так спокойно объявляешь, будто так и надо! Вот он я, такой-растякой! Нет, ну как так можно?!

Евсеев уже не сидел за столом, он описывал хищные круги около стула с Лешим.

— Так люди-то все разные, — вяло защищался тот. — Вон, Середов и этот… Заржецкий, два кекса. Они у меня еще по первому уровню зачеты никак не сдадут. Вот их точно одних отпускать нельзя, и даже если с группой идут, то наверху надо «скорую помощь» и спасателей держать наготове… Только я тут при чем? Я в «минусе» лучше ориентируюсь, чем в этих ваших коридорах лубянских…

— В наших, Алексей! В наших коридорах! — с досадой выдохнул Евсеев. — Восемь лет прошло, а ты все отстраняешься… А правила — они и для тебя писаны. Если бы ты их соблюдал, если бы задержал этих молодчиков под «Кузней», как предписано инструкцией, составил на них протокол, подал рапорт — никаких жалоб не было бы, понимаешь? Никаких! Наоборот: это им бы пришлось выкручиваться, писать объяснения и все такое!..

Леший, до этого момента сидевший неподвижно, как бетонное изваяние, зашевелился, поднялся.

— Да понимаю я, Юрий Петрович, — хмуро сказал он. — Все понимаю. Только не моё это — инструкции, правила. Не вписываюсь я в эту схему. И «минус», каким я его знаю, он тоже не вписывается. Это не метро, где все по расписанию, туда-сюда… Там по-другому… Я много думал над этим. Даже вот…

Он полез в нагрудный карман, достал оттуда сложенный вчетверо лист, протянул Евсееву.

— Бумагу вот составил на всякий такой случай…

— Какая еще бумага? Что это? — спросил Евсеев.

— Рапорт об отставке. Ухожу из «Тоннеля», товарищ майор.

Евсеев отдернул руку, развернулся, молча прошел к столу, сел. Нет, все-таки трудно быть идеалом. Пожалуй, идеальный начальник вообще нежизнеспособен…

— Это из пивбара ты можешь уйти вот так вот: попил пивка — до свиданья! — и ушел. А эту бумагу отнеси в сортир на третьем этаже, там никогда туалетной не бывает! — рявкнул он. — Чем недоволен? Конкретно? Зарплата, условия труда?

Майор Синцов хмуро мотнул головой.

— Зарплата царская…

— Ладно, не издевайся! У вас еще подземные надбавки и за секретность, что тогда наземному оперсоставу говорить?

— Да нет, правда. Могучая зарплата. Почти вся остается…

Леший не издевался и не шутил, он говорил от сердца. Евсеев даже улыбнулся.

— Ну, ты даешь, Леха! А все жалуются! Да и сам до двадцатого числа всегда «на подсосе» тяну…

— Кто как привык. Я ведь в основном на снаряжение тратился. Жратва простая — яйца, лапша, молоко, хлеб. А сейчас и снаряжение готовое, и талоны на усиленное питание, и почти сорок тыщ каждый месяц…

— Значит, по зарплате претензий нет. Хорошо. По работе?

— Да это не работа… Это жизнь моя… Мне ведь на Тверской делать нечего: неинтересно там! А в «минус» закинешься — там все другое, настоящее…

— Ты эти свои «закидки» забывай! Это оперативно-служебный спуск, или выход, как в инструкции написано, — со значением поправил Евсеев. И подвел итог.

— Значит, и по работе претензий нет. Тогда в чем дело?

Леший вздохнул.

— Жизнь нельзя уложить в инструкции. Я уже восемь лет у вас в штате, а мне из милиции по-прежнему раз-два в месяц звонят: «Два спелеолога закинулись и не вышли», или: «Студентики собрались под Неглинкой прогуляться и пропали…» Чего мне делать? Объяснять: «Мол, я такой правильный, что без начальства не могу „в минус“ соваться! А МЧС, извините, под землей не работает. Да и вообще никто там не работает и никого не спасает. Так что отстаньте с вашими глупостями, как эти мудаки закидывались, так пусть и выкидываются!»

Он вздохнул еще раз.

— Да и вообще — не так все идет…

— Почему «не так»? — возразил Евсеев. Он чувствовал себя полным дураком: начал с разноса, а заканчивает похвалами. — «Минус» подчистили, порядок навели, доступ ограничили, официальную картографию закончили… Да и взвод ты создал работоспособный, пусть Середов с Заржецким еще новички, но основной костяк — профессионалы, таких нет и не было…

Леший криво усмехнулся.

— Были. Они «тепляки» от бомжей еще лучше чистили. Потому что сразу в живот стреляли. А мы только морды бьем, да и то вопреки инструкции.

Евсеев от возмущения даже кулаком по столу пристукнул. От толчка включился стоящий рядом с календарем угловатый блестящий атлет и принялся безостановочно крутить «солнышко» на блестящем турнике. У этой фигурки тоже была своя загадочная история, только ее не все знали. Леший, например, не знал.

— Ты это брось! Неверовских выродков с кем сравниваешь? Пыльченко блестящие результаты дает…

— Ну, так… Ведь Пальца я лично натаскивал, года два, а то и три… А ведь никто из старых диггеров, из «знающих», так и не пришел ко мне!

— Не всех бы и взяли. Ты знаешь, что у твоего друга Хоря отец был судимый? Вот при всем уважении его бы и завернули! Да и многие «знающие» не прошли бы спецпроверок, медкомиссий, тестирований…

— Хоря уже нет сколько лет, а вы все его бумаги перебираете, — поморщился Леший. — Только такого диггера второго не найдешь. И не вырастишь. Он знаешь, куда ходил? Э-э-эх!

— Извини. Просто к слову пришлось, что бюрократию не объедешь. А ребята перспективные у тебя есть! Бородько, Рудин… Кто там еще — Зарембо, Полосников! Они что, по-твоему, хуже этих пижонов, которые просиживают штаны в «Козероге»?

— Да это разное, — снова поморщился Леший. — «Знающие» через свой нюх все каналы проходили, каждый камешек в мозгах помечен. А наши ребята по картам закидывались. Это большая разница. Поэтому в «Козероге» моих и не принимали. Там старая школа сидела, им наше картографирование — как роза через противогаз, никакого кайфа…

Евсеев презрительно скривился.

— Брось! Не эти хваленые «знающие» вычистили из Фрунзенских пустот группу Хриплого, который сплавлял кавказцам взрывчатку с армейских складов! И банду Зиновьева, которая в Стромынском коллекторе пряталась, не они постреляли! И предотвратили теракт на Филевской линии в 2007-м не они, а ты со своими парнями! Что, не так? Молчи, не надо! Я сам тебе скажу, чем эти козероги занимались в то время. Они пили пиво с сосисками. Да, и еще — травили байки. Вот все, что они могут. Да и сейчас, наверняка, то же самое делают…

— Да нет… Сейчас и их в «Роге» нет, там теперь другое кружилово-мутилово…

Трудно быть идеальным начальником, а может, и невозможно. Майор Евсеев тяжело вздохнул и одним мазком перечеркнул портрет прогрессивного руководителя новой формации.

— Короче, Алексей, если ты уйдешь, «Тоннель» развалится к чертям собачьим! Потому что ребята — и Рудин и Палец, даже Заржецкий с Середовым — они молятся на тебя! Да и честно скажу — замены тебе нет! Не вырастил ты еще себе замену! Уйдешь ты — уйдут и твои парни. А кто придет? Нынешние ушлые пацаны, которым все равно, где «рубить бабло»? Получится вариант «Неверов номер два»! Будут опять трупы в «минусе», стрельба, взрывы, кровь, грязь… А ты будешь пить пиво. И твои парни будут пить пиво, травить байки и строить из себя самых настоящих «знающих». Кайф, да?!

— Зачем сразу в крайности, — пробубнил Леший.

— Крайности сами вылазят, причем из мелочей… Из равнодушия, безалаберности, пофигизма, — Евсеев протянул руку, нетерпеливо пошевелил пальцами. — Дай-ка сюда это…

— Что? — то ли не понял, то ли сделал вид, будто не понял, Леший.

— Бумажку твою сортирную…

Евсеев перегнулся через стол, выдернул из расслабленных пальцев рапорт, порвал и выбросил в корзину.

— Только если на инструкции плевать, то все равно получится «Неверов номер два»! Или «три» — неважно!

— Да что ты теперь мне этим Неверовым тычешь! — возмутился Леший. Это хороший знак: если бы оскорбился за бесцеремонно порванный документ — было бы хуже.

Евсеев чуть заметно улыбнулся.

— Да, кстати, насчет Неверова, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Переходим к основному вопросу.

— А эти что, для разминки были? — все еще недовольно хмыкнул Леший.

Начальник отдела отмахнулся.

— Всплыла одна интересная информация: парень из группы Хриплого — Гурский его фамилия, когда-то, оказалось, с Неверовым работал. Гурского помнишь? Кличка — Гера, белобрысый, ты еще говорил, что крашеный, наверное. Так вот, вылез там один темный эпизод с вооруженным ограблением в 1999 году — квартира коллекционера Аделя, специалиста по искусству эпохи модерна, ну и вообще по первой половине ХХ века… Знавал такого?

Леший хмуро кивнул.

— Ограбление очень интересное. Налет, выбитая дверь, маски, пистолеты — и ничего, считай, не взяли. Избили не очень сильно, перерыли все и ушли… Адель заявил о двухстах долларах, якобы спрятанных в бельевом шкафу, а также о каком-то ящике с архивами — вот и весь ущерб! А у него не квартира — музей! Но ничего ценного не вынесли! Как говорится: замах рублевый, да удар… копеечный!

— Удар херовый! — поправил любящий правду Леший.

Но Евсеев не обратил на уточнение никакого внимания и невозмутимо продолжил:

— Дело зависло нераскрытым, все про него забыли, как вдруг…

Пошарив в кармане, почти идеальный начальник отдела достал ключ, открыл ящик стола, достал черный пластиковый конверт и положил на стол, прикрыв рукой.

Леший нетерпеливо заерзал на своем стуле. Он не любил, когда тянут кота за хвост.

— У Гурского при обыске обнаружили тот самый ящик из архива Аделя. Внутри — мебельные каталоги 30-х годов, вырезки из модных журналов, чушь всякая… И среди этой шелухи — записная книжка лейтенанта НКВД Шапошникова, бойца 3-го взвода особого подразделения правительственной охраны, известного как «ОП-79»…

— «Семьдесят девятое особое»? — перебил его Леший. — То самое?

— Это для тебя оно «то самое». А я не историк, не диггер, не кладоискатель. Это ты мне рассказал слухи про пропавшее золото и про Хранилище, где оно лежит. А я стал в нашей среде щупальцами шевелить и совсем недавно узнал, что действительно была в 41-м году проведена секретная операция «Семь-девять» по эвакуации золотого запаса и действительно большая партия золота потерялась. Не две тонны, как ты говорил, побольше: то ли шесть, то ли шестьдесят тонн…

— Ну, и еще, что все это якобы легенда и враки, — добавил Леший. — На эту легенду многие диггеры клюнули, ох, многие…

— Понятное дело. Лучше списать такое дело на легенду, чем на халатность. Раньше ведь за такую халатность без разговора — расстрел!

Евсеев открыл конверт, достал оттуда бумажный лист и пододвинул его к Лешему.

— Что имею, как говорится. Бери, смотри, не бойся. Это не оригинал, обычная сканированная копия.

— Всего один лист? — Леший развернул бумагу, хищно воткнулся в нее носом. Нахмурился, отодвинул, посмотрел с обратной стороны. — В смысле, я думал, будет целый блокнот, как вы и говорили…

— Один, — сказал Евсеев. — Остальные странички были не заполнены.

Еще раз внимательно осмотрев находку, Леший добавил:

— Да и здесь не густо, прямо скажем… Схема — не схема. Палочки, кружочки. Стрелки. Руны какие-то… Он бумагу экономил, что ли, этот Шапошников?

Леший осторожно положил лист на стол, тут же снова взял, встал, подошел к окну, посмотрел на свет.

— А откуда известно, что это принадлежало именно лейтенанту Шапошникову? — спросил он. — И что именно этот Шапошников в «Семь-девять» участвовал?

— Блокнот именной. Всем офицерам подразделения под расписку выдавали. Личный номер отпечатан типографским способом на обложке и каждой странице. Бумага гербовая. Специально для секретных записей.

— Ага, — сказал Леший. — Значит, все-таки не легенда, не слухи?

— Не легенда, — подтвердил Евсеев. — Но все подтверждения на уровне слухов.

— И Неверов за этим блокнотом охотился…

— Только воспользоваться не смог. Гурский говорит, никто ничего не понял из этой схемы.

Евсеев повернулся к Лешему, все еще стоящему у окна.

— Хочешь поискать золотой запас?

— Зачем? — покосился на него Леший. — Сколько диггеров за него головы сложили — и все без толку. Зачем мне сейчас искать на жопу приключений?

— Аполитично рассуждаешь, товарищ майор! — голосом героя «Кавказской пленницы» произнес начальник отдела. — В то время как наша страна в сложное кризисное время остро нуждается в пополнении золотовалютных резервов…

Евсеев махнул рукой и перешел на свой обычный тон.

— Короче, смотри, что я накопал. За четыре военных месяца 1941 года золотой запас СССР уменьшился на десяток тонн — хотя никакие крупные финансовые сделки типа оплаты по лендлизу или закупки вооружений в тот период не производились. Зато в конце ноября крупная партия презренного металла была передана спецподразделению «ОП-79» для операции «Семь-девять»! А поскольку тогда золото тоннами не пиздили, да и килограммами с граммами тоже, значит, оно не выехало не только за пределы страны, но даже Московской кольцевой дороги! И осело где-то в подземных коммуникациях, больше негде… Думаю, были утеряны координаты места захоронения или погибли носители информации, война ведь! А золото по-прежнему лежит, где его спрятали!

— А я при чем? — без энтузиазма спросил Леший.

— Да при том, что подземелья столицы, это уже и официально — твоя епархия! Найдем золото, страна нас отблагодарит. Тебя, твой взвод, меня, вышестоящее начальство. Одним словом, всем польза! Что скажешь?

— Десять тонн золота — это сколько будет в долларах? — деловито поинтересовался Леший.

— Я в котировках не разбираюсь, — Евсеев пожал плечами. — Что-то около… Миллионов триста, наверное.

— Ну да, — Леший усмехнулся. — Отдать триста миллионов и получить горячую благодарность и внеочередное звание…

— Короче, — сухо оборвал его Евсеев. — Берешься или нет?

— Конечно, берусь, — сказал Леший, вставая. — Только как быть с этой дурацкой жалобой?

— Отпишемся, не впервой, — удовлетворенно ответил несостоявшийся идеальный начальник.

На столе зазвонил аппарат спецсвязи, Евсеев снял трубку и махнул Лешему рукой: все, свободен. Тот сделал единственное движение и исчез. Именно так он растворялся во мраке московских подземелий.

— Майор Евсеев слушает, — четко произнес самый обычный начальник отдела.

— Здравия желаю, товарищ майор! Докладывает начальник особого отдела полигона 17/3 подполковник Мережков, — ответили в трубке по сверхзащищенной связи. — Старт в 16–00 по московскому времени. Плановые контрразведывательные мероприятия проведены в полном объеме, нештатные ситуации не возникали. Какие будут дальнейшие указания?

— Держите меня в курсе, — сказал Евсеев и хотел уже было закончить разговор, но не удержался, спросил: — Как там настроение на полигоне? Полетит птичка?

— Надеемся, товарищ майор. Мандраж сильнейший, конечно. Тут кого только не понаехало! Крупнейшие испытания со времен СССР, не шутка…

— Доложите результат! — приказал Евсеев. — И удачи вам…

* * *

Здесь природа суровая — даже солнце не золотое, а серебряное. Ветер пронизывает матросские бушлаты часовых насквозь, серые холодные волны Баренцева моря бьются далеко внизу о скальную гряду, кричат беззвучно чайки — высокопоставленные гости из обзорной рубки видят только, как они раскрывают свои желтые клювы.

Северная стена командного пункта, выходящая на море — сплошь толстое бронированное стекло от пола до потолка, как в каком-то фильме про Джеймса Бонда. КП и сделали напоказ — один из бывших Верховных главнокомандующих собирался когда-то приехать на испытание. И не приехал. А вырубленная в скале пещера с панорамным обзором — осталась.

Рубка наблюдения расположена на тридцатиметровой высоте и слегка выступает из гранитного массива, поэтому кажется, что паришь прямо над вспаханным непогодой морем. Целая толпа штатских и военных жмется к бронестеклу: черные, густо-синие, темно-коричневые пиджаки; оливковые мундиры с защитного (полевой вариант) цвета звездами, одно-единственное цветное пятно — красное платье, будто яркая бабочка затесалась среди облепивших стекло фонаря жуков и кузнечиков.

— За счет высоты обзор хороший… Вон, корабли обеспечения…

— Шикарный вид, представляешь, картину нарисовать и в коридоре Дома правительства повесить…

— А я бы у себя на даче повесил. Если художник хороший…

— Ужас как красиво, я просто в восторге!

А Семаго здесь не нравится. Голова кружится, подташнивает, и вообще… На полигоне «сухой закон», ни-ни, но раз в неделю вездеход ходит в поселок за тридцать километров — там почта, баня, прачечная, сельмаг… А еще «Чайная», где чая отродясь не водилось. Тут его вообще не пьют: все больше спирт на морошке. Но в поселок и офицеры, и вольнонаемные ездить любят. Вроде как в настоящей бане попариться…

Вчера местный конструкторский сектор ради них с Гуляевым — главным конструктором «Циклона», устроил на базе большой «банный день». И не понять, из-за чего сегодня так погано — то ли водка паленая, то ли снова оживают старые страхи… Хотя он всегда клаустрофобией мучился — боязнью замкнутого пространства, а тут наоборот — большой простор, высота, это уже акрофобия… Но в башке все рядом, уж если завелись эти долбанные фобии, то они переплетаются, как разноцветные провода в жгутах ракетного компьютера…

Кстати о птичках! В двух километрах от берега, на глубине восьмидесяти метров в эту самую минуту маневрирует, борясь с подводным течением, атомный подводный ракетный крейсер стратегического назначения ТК-209 «Ярослав Мудрый». В одной из его пусковых шахт, специально переоборудованной к сегодняшним испытаниям, висит экспериментальный экземпляр баллистической твердотопливной ракеты «Молния», морского базирования, — стартовая масса 40 тонн, пять учебных боеголовок под головным обтекателем. В самом скором времени ей предстоит преодолеть расстояние в шесть тысяч километров до полигона Кура на Камчатке. Если все пройдет гладко, то и морской вариант примут на вооружение, и прямо под него запустят в производство сразу три подводных крейсера. Короче, задача сегодня стоит очень важная. Но внешне это никак не проявляется.

И крейсер, и ракета скрыты от десятков пар глаз и визуальному восприятию не поддаются. Об их существовании и местоположении говорят лишь прыгающие цифры и зеленые точки на приборах в отсеке управления, скрытом в скальной толще за наглухо задраенной стальной дверью. Именно там находится главный штаб, вся связь, там сейчас работает руководство запуска, именно там происходит все самое важное.

Из наблюдательной рубки можно только полюбоваться захватывающим дух видом да увидеть на морской поверхности два вытянутых черных силуэта в направлении северо-запад — это противолодочные корабли «Буревестник» и «Татарстан», они поддерживают связь между штабом и РПКСН,[2] ведут наружную видеосъемку, фиксируют эхограмму, а кроме того, готовы к осуществлению защитно-боевых и спасательных функций — мало ли как дело обернется…

Картинка с камер корабля передается сюда, на огромный монитор, занимающий почти всю восточную стену рубки, — техники зовут его «свадебный», он предназначен для гостей и приглашенных, создавая ощущение сопричастности происходящему таинству. Главный монитор, контрольный, находится в соседнем отсеке, все переговоры с пусковой группой в крейсере дублируются через громкую связь, только в наблюдательную рубку передают только то, что считает нужным старший смены запуска.

Уже прозвучала пятиминутная готовность, все ждут начала отсчета. Публика мается, некоторые начинают нервничать.

— Не волнуйтесь, Ирина Валерьевна, через пару минут вы все увидите! Лучше смотреть на мониторе: в окно — мелко, не разберешь, — слышится впереди трескучий голос начальника пресс-службы полигона.

Он окучивает дородную блондинку в легкомысленном среди господствующей темно-зеленой гаммы красном платье — наблюдателя из думской комиссии по обороне. Блондинка позевывает, прикрываясь ладошкой — все они торчат здесь со вчерашнего дня, вставать пришлось рано, поскольку в день испытаний полигон оживает в шесть утра и исключений ни для кого не делается.

— Чувствую, темнят они там что-то, Сергей Михайлович, — тихо басит Гуляев.

Семаго посмотрел на часы.

— Пять минут не прошло.

— У них в прошлом году на испытаниях автоматическая защита в шахте заглючила, не выпустила ракету, — гнет свое Гуляев. — И никому ничего не сказали, просто выключили громкую связь…

У него сероватое помятое лицо. Семаго понимает, что сам выглядит не лучше.

— Все будет нормально, — говорит он. — Тем более наша «Молния» госприемкой принята, а морской вариант — больше Царькова головная боль…

Народу в рубке человек двадцать. У окна, повернувшись к публике спиной, стоит секретарь правительственного Комитета обороны. Рядом, чуть позади, — первый вице-премьер, курирующий военно-промышленный комплекс, первый замминистра обороны, начальник Генштаба, начальник Управления особых отделов ФСБ…

Местный особист Мережков — дородный, полноватый, в отутюженном подполковничьем мундире, от своего шефа не отходит: стоит за спиной, готовый выполнить любую команду. И не зря: глянется московскому руководству, ублажит как-нибудь особо, — может, и вылетит с повышением из этой дыры в крупный округ, а то и в саму первопрестольную… В шаге за подполковником, почти по стойке «смирно», застыл худой, с землистым лицом капитан-оперуполномоченный, как его… Разувалов, кажется… Интересно, если он станет начальником — растолстеет? Почему-то именно так и выходит… А пока подносит хвосты подполковнику, служит верой и правдой, тоже с надеждой — пойдет тот на повышение, может, и порекомендует на свое место… Чего-то у них рожи кислые да измочаленные?

«Может, тоже „на помывку“ ездили? — усмехнулся про себя Семаго. — Наверняка: за всеми приезжими местных закрепляют для гостеприимства…»

Коротенький здоровяк с толстыми икрами, которые натягивают узкие брючины так, что их приходится периодически одергивать, — это и есть Царьков, директор ВНИИ ВМФ «Точмаш», генеральный подрядчик по проекту «Морская Молния». Точмашевцы до этого никогда сами не переделывали обычную БР[3] на морское базирование, это их первый опыт, первый блин, и напортачили они изрядно. Когда на выручку позвали НПО «Циклон», где работают Семаго и Гуляев, «бобики»[4] сидели практически в каждом узле, включая двигатели. Семь месяцев длилась доработка, два месяца ушло на стендовые испытания, причем все это время Минобороны торопил их, прессовал нещадно, чтобы вбиться в какие-то свои графики. Было трудно, но дело того стоило. Семаго полагал, что если сегодня все пройдет гладко, разговоры о вытеснении твердотопливных двигателей жидкостными прекратятся и «Циклон» с его наработками будет монополистом в этой сфере — по крайней мере на территории СНГ…

— «Памир», как слышите? — ожили, наконец, динамики громкой связи. — Контроль функционирования.

При первых же словах штаба управления рубка затихла. Блондинка из думской комиссии достала из сумочки очки в золотой оправе, надела и с понимающим видом застыла перед монитором. Семаго тоже подошел поближе.

— «Кавказ», слышу вас хорошо. Докладываю параметры, — отозвался крейсер. — Тангенс угла запуска 18, угол возвышения 11, котангенс 7, тоннель траектории…

Блондинка со значением кивала, будто прекрасно разбиралась во всех этих тангенсах и котангенсах.

Семаго радовался, что он сейчас не в отсеке управления, не «на кнопке». И тем более не там, под водой… Хотя ему, как одному из руководителей «Циклона», положено находиться поближе к стартовой команде, вроде гаранта безопасности и успешного пуска. На «Курске» так и было — только «гаранты безопасности» погибли вместе с экипажем. И кому от этого легче?

Нет, пусть Царев под шахтой сидит… Или Гуляев — он же Главный конструктор! Только сейчас начальники на рисковые дела не подписываются — подчиненных посылают… Мода такая пошла… Ну, и Семаго по этой моде послал вместо себя молодого конструктора из группы доводки. Тот с радостью: серьезная командировка, грамоты, премии, уважение и почет! Семаго тоже доволен.

— Отсчет запуска! — звучит следующая команда.

— Есть, отсчет запуска! Десять… Девять… Восемь… Семь… Шесть… Пять… Четыре… Три…

Тихо забулькало рядом — это Гуляев не выдержал, налил себе минералки. Никто не обратил внимания, только особист этот, Разувалов, уставился, смотрит усталыми глазами — нет ли в этом звуке угрозы вверенному объекту…

— Два… Один… Ноль!

— Поехали, — Гуляев нервно потирает руки.

В обзорной рубке наступает напряженная тишина.

Штормит в общем-то несильно, меньше трех баллов, море похоже на непричесанную мальчишечью голову — в каких-то вихрах и защипах. На мониторе видно, как в нескольких километрах западнее «Буревестника» вдруг очерчивается правильный круг абсолютно спокойной воды — будто стекло туда уронили. Ни морщинки, ничего. Семаго слышал об «эффекте купола» при подводном старте баллистической, но своими глазами, пусть и на мониторе, видит это в первый раз. Как и та блондинка из Госдумы, она трется рядом, душит терпкими духами…

Круг вспучивается линзой, натягивается, приподнимается и в самом деле становится похожим на невысокий купол. Видно, как из его центра, из наметившегося «глаза», прут вниз потоки воды. Потом показывается затупленный нос ракеты, стремительно рвется вверх, выдергивая за собой сине-бело-красное стальное тело. На какую-то долю секунды ракета, еще не успевшая полностью сбросить водяные покровы, застывает над поверхностью — сердце ёкает: неужели двигатели первой ступени не запустились, не сработало зажигание в подводном режиме… сейчас рухнет!.. И тут по глазам бьет вспышка. Белый огненный шар на миг превратил пасмурную хмарь в тропический рассвет, отбросил фантастические резкие тени на пол рубки и тут же исчез под потоками густого кудрявого дыма. Через секунду рубка вздрогнула. Мощный нарастающий рев. Ракета едва заметно качнула хвостовой частью, нащупывая курс, осевое вращательное движение прекратилось, она стремительно взмыла вверх, оставляя за собой густой темный шлейф.

Семаго почувствовал, как дрожат руки, как в ногах вместо коленных чашечек образовался какой-то мыльный студень. Нужно сесть, а то, глядишь, и в обморок упадет. Он огляделся. Взгляд невольно зацепился за окно, за которым виднелся черно-рыжий дымный конус, поднимающийся от поверхности моря и уходящий в низкие облака. Семаго заставил себя отвернуться. Кое-как добрел до кресла у стены.

— Переживаете?

Семаго повернул голову. Рядом стоял капитан Разувалов. Улыбается, глаза уже не усталые — острые, внимательные.

Семаго с трудом разлепил губы:

— Конечно.

— Так взлетела же! Успокойтесь, расслабьтесь…

«И чего пристаешь, чучело… Больше делать нечего?» — думает Семаго, а вслух объясняет:

— Это еще половина работы, даже меньше. Теперь надо ждать. Девять минут активной фазы…

Семаго говорил, почти не думая, лишь бы говорить. Очень было плохо: тошнит, голова кружится. Только не хотелось показать этой ищейке, что с ним что-то не так.

— Отделятся ступени, первая и вторая… Доклады со следящих станций в «тоннеле» полета. Ждешь, ждешь. Потом снижение. Разделение головок, поражение условных целей. Опять ждешь…

— Понимаю, — говорил Разувалов. — Это как в хоккейном матче с канадцами — напряжение до самых последних секунд. Но ведь недолго?

— Четырнадцать минут расчетного времени.

— Ого. Получается, что…

— Простите, — сказал Семаго и встал.

Сердце колотилось, как запертый в кладовке параноик. Он поискал глазами, нашел. Шаркающим неверным шагом добрел до туалета, спрятанного в нише за отсеком управления. Там включил свет, склонился над умывальником, глянул в зеркало. Оттуда на него смотрел несвежий труп.

Семаго положил под язык две таблетки нитроглицерина.

В данный момент ему плевать, поразят боеголовки цели или нет, разделятся они согласно программе или упадут кучкой, как овечьи катышки… Только бы убраться подальше отсюда. Больше его пока что ничего не волнует. Только бы подальше.

Из рубки донесся голос по громкой связи. Докладывает первая следящая станция на Архангельской Губе: ракета прошла «тоннель» на расчетной высоте.

— Напьюсь, — сказал Семаго своему отражению. — Дождусь подтверждения, и на фуй приличия!

Через пятнадцать минут пришло сообщение с полигона Кура: все цели успешно поражены. Судорожное какое-то, нервное ликование в рубке. Из динамиков громкой связи, где только что отзвучали переговоры с Камчаткой, загремел «Марш ракетчиков».

Официантки из офицерской столовой вкатили тележки с напитками и закусками. Шампанское, водка, коньяк, красная икра в пол-литровых банках, холодная оленина, рыба, бутерброды…

Распахнулись стальные двери отсека управления, выпуская смену пуска — трех полковников и штатского с лауреатским значком на лацкане. Все зааплодировали. Руководитель испытаний — тот самый штатский, Главный конструктор КБ «Точмаша», — худощавый, вымотавшийся, глаза сияют над темными полукружьями, негромко сказал:

— Товарищи, контрольный запуск прошел успешно. Вся аппаратура отработала штатно, параметры в пределах установленных нормативов. Все.

Начальник полигона что-то шепнул ему на ухо.

— Ах, да… Поздравляю всех. Особенно тех, кто разрабатывал и модифицировал изделие.

Вышло суховато. Но тут подскочил сияющий Царьков, покровительственно обнял Главного за плечи, закричал:

— Слава России!

Голос его тут же потонул в общем хоре:

— Слава!! Слава России!

Хлопали пробки шампанского, разливалась по рюмкам водка, в атмосфере праздничного подъема объединялись все — военные и штатские, начальники и подчиненные, генералы и капитаны. Хотя капитан был здесь только один.

— Слава России! — с особым значением кричал капитан Разувалов, переглядываясь многозначительно с подполковником Мережковым, который тоже кричал — громко и от души. Это и их работа, и их победа тоже — что бы там ни думали остальные, особенно «высоколобые», ученые. Просто не всё и не всем нужно знать.

Шесть рядовых сотрудников и один начальник отдела «Точмаша», проектировавшие двигательную группу первой ступени, были тихо уволены, а двигатели пришлось срочно пересчитывать… Обычная халатность? Кому-то, может, так и покажется, но не контрразведчикам. Когда священник чует запах серы, он предполагает, что рядом нечистый, а не спичечная фабрика!

Выявлены несколько фактов психологического давления на руководителей проекта: Царькову, вон, машину сожгли, а у главного инженера случился скандал со сногсшибательной брюнеткой, имевшей привычку носить в лифчике радиомикрофон… Бытовуха? Ревнивый любовник нанял частного детектива? Нет, контрразведка не верит в совпадения!

Пресечены десятки случаев выноса и порчи ценных деталей, узлов и материалов — что это, как не диверсии и саботаж? А неоднократные попытки «подходов» к сотрудникам «Точмаша», «Циклона» и ряда смежных предприятий. С какой целью? Ясно с какой — не для выпивки, рыбалки или, скажем, половых контактов — это маскировка, камуфляж, а единственно с целью получения секретных сведений!

Значит, в том, что проект был закончен в срок и «Молния» успешно прошла испытания — была и заслуга особистов. Немалая. Невидимая. Ведь никто не может оценить масштабов того, что могло произойти, но не произошло. Вот такая специфика, да…

Мережков отлучился к закрытой линии, доложил об успехе в Москву, Евсееву, потом переместился ближе к генералам. А Разувалов, который стал никому не нужен, ходил среди важной публики, присматривался да многозначительно улыбался. С одной стороны — кто он для них? Особист, чекист, сапог навощенный. Часть надзорно-режимной системы, которая душит творчество, свободную мысль и нравственность. С другой — капитан Разувалов, знает все и про всех. Почти про всех. Фигуры масштаба вице-премьера или начальника Генштаба ему, ясное дело, недоступны, но тех, кто помельче, он насквозь видит!

Заработал отключенный ранее факсимильный аппарат. Пошли поздравления: Совет министров, Министерство оборонной промышленности, наконец — личное поздравление президента, в конце приписано от руки: «…Слава сильной и стабильной России!!!» Вот так, с тремя восклицательными знаками.

Кстати, тут же отметил про себя наблюдательный Разувалов, в виде аббревиатуры это будет выглядеть как «СССР». Слава сильной и стабильной России. М-гм… Скорее всего, случайное совпадение… А может, надо читать между строк?

Секретарь Комитета обороны, зачитывая президентский факс, особенно выделил последнюю фразу. И она прозвучала как тост.

— За Россию!

Все подняли бокалы, зазвенело стекло. Разувалов налил себе в рюмку минералки. Водки он выпьет дома, на людях особист обязан быть трезвым. К тому же еще может понадобиться: высокие гости еще не уехали — одно привези, второе обеспечь, третье проверь… Устал как собака. Вся подготовка на нем ведь, Мережков только пенки снимает: наливает генералам в баньке, стол самолично поправляет, на всем готовом гостеприимство выказывает, в детали не вникает. Если что понадобится: поднести, добавить, освежить, дров в печь подбросить, — так Разувалов на подхвате за дверью дежурит, у него все схвачено.

А Евсееву и остальным там, на Лубянке, не снилось даже, что такое испытания обеспечить…

— Да, господа, это действительно грандиозно! Вот символ гения русского народа, наших конструкторов и инженеров. Я доложу на комитете об этом успехе, об этой удивительной линзе…

Дура!

Витахина Ирина Валерьевна, зампред думского комитета по обороне. Тридцать девять лет, замужем второй раз, детей нет. Натуральная блондинка, пока не разъелась, обладала отличной фигурой, работала бухгалтером в администрации Солнечногорской области. Губернатор Скворцов рассмотрел в молодой работнице некие достоинства, определил перспективы и двинул, как положено… В смысле, выдвинул во власть: вначале возглавила областное отделение проправительственной партии, потерлась пару лет на виду, потом по списку избралась в Госдуму, переехала в столицу, там продвинулась дальше, вначале по связям Скворцова, потом сама… Две квартиры в Москве, две — в Солнечногорске, два домика в живописных местах, два земельных участка общей площадью 22 га… Вообще, похоже, она любит цифру два. Ага, и успела дважды подлить себе коньяка, раскраснелась вся…

Разувалов усмехнулся. Он все про всех знает. Такая у него работа. Особо хорошего ни об одном из присутствующих он сказать не может. Ни об одном. Люди есть люди, они слабы, они ищут где лучше, при близком контакте пахнут так, как им и положено матушкой-природой — то есть плохо. А Разувалову приходится нюхать. Работа. Он должен вывернуть каждого наизнанку, чтобы вот здесь, в этой рубке, чтобы на всем пространстве вокруг проекта остался человеческий дистиллят определенной степени очистки. Вот только сам этот дистиллят никакой благодарности к тебе не испытывает, и здравицы в честь доблестных рыцарей особого отдела произносить здесь не будут.

Разувалов прихватил свою рюмку и прошел к окну. За ним уже не было ничего интересного. «Линза» рассосалась, разбилась волнами, корабли обеспечения взяли курс на базу, ракетный крейсер тоже ушел по своему маршруту. А здесь, в обзорной рубке, градус общения поднимался, собравшиеся разбились на группы, тостуют каждый для узкого круга, а кто-то и вовсе сам для себя.

— …Да к черту вашу отставку, говорит, что я с ней делать стану?! Мне, говорит, проще вас вот тут, в кабинете прямо…

Гендиректор «Точмаша» в центре группки «технарей» — похоже, травит что-то об одном из предыдущих неудачных запусков «Молнии». В среде ракетчиков о Царькове ходит дурная слава. В начале 2000-х полностью обновил КБ, посадил туда своих людей, и с тех пор «Точмаш» самостоятельно не довел до серии ни одного проекта, всё о помощи просят… Раньше его, гада, за саботаж бы расстреляли, а теперь ничего, все нормальненько…

Следующая группа — секретарь Комитета обороны, вице-премьер, замминистра обороны, а вокруг — начальник пресс-службы полигона ужом увивается. Тот еще фрукт. В 90-х он совсем в других компаниях пивал: интенданты, завхозы, коммерсанты всех мастей… Акционерное общество «Щит и меч», в котором он состоял директором по связям с общественностью, составами продавало обмундирование и продовольствие с армейских складов. Там половина Главного продовольственного управления МО была замазана, так что когда взяли их за жопу в 95-м, кому-то дали два года условно, остальные отделались выговорами и временным понижением в должностях. Некрасивая история. Однако, как говорили раньше — политически благонадежен, в порочащих связях не замечен. Хотя какие сейчас порочащие связи? Не шпион — и ладно! Н-да…

— Вот теперь можно сказать — полетела! А вы, капитан, торопили события! — раздался над ухом зычный голос. — Накликивали…

Разувалов повернулся. Семаго, заместитель директора «Циклона», похоже, успел хорошо принять на грудь.

— А что я накликивал? — поинтересовался Разувалов.

— Ну, это! Когда раньше времени говоришь — гоп! Ну!

Семаго напрягся, поморщил лоб, огляделся кругом и неожиданно сменил тему:

— Вот странно… Все пьют, закусывают, все друг друга поздравляют… Какие-то штатские, какие-то бабы крашеные! Какое они отношение имеют к пуску? И что они здесь делают? Кто их сюда пустил? Где режим секретности? Если надо налить, то можно в другом месте — хоть в поселке вашем, в бане, хоть в Москве, там тоже бани есть…

Разувалов кивнул. Раньше к секретам допускались люди особой породы. И не в расписках дело — они сами по себе другими были! И жизнь другую вели. Скромную, замкнутую, обособленную. В закрытых городках жили, в спецсанаториях отдыхали, общались в своей среде, лишнего не спрашивали и не болтали. К иностранцам на пушечный выстрел не подходили, да и вообще посторонних избегали… Шутили даже, что их на специальных кладбищах хоронили, среди таких же «допущенных»… Короче — этакие секретные советские черви в коконах из оберегающих инструкций и режимных мер! А теперь — какой кокон? Какой секретоноситель из этой самой Ирины Валерьевны, с ее судимым братцем, с вечеринками в иностранных посольствах да выездами за кордон за счет принимающей стороны? Да никакой! Тогда что она тут делает? Но этот вопрос не входит в компетенцию особиста далекого полигона.

— Согласен с вами, Сергей Михайлович. Полностью согласен. Только время сейчас другое. Демократия, толерантность, открытость. Раньше за шпионаж расстреливали, а сейчас выговор объявляют…

— Да знаю я про шпионаж, не понаслышке знаю! Вот все пьют, а вы нет — водой маскируетесь, значит, и сейчас службу несете, сторожите нас, да?..

Семаго громко прокашлялся.

— А вот давайте за вас и выпьем! За службу безопасности! Я работу вашу знаю, общаться пришлось очень плотно… Считаю, очень, очень полезная служба!

В рюмку Разувалова ткнулся бокал, до краев наполненный водкой. Семаго выпил залпом, схватил не глядя какой-то бутерброд с тележки.

— Вы же в курсе, наверное, моей истории? — нервно спросил, не успев толком прожевать.

Разувалов только слегка прикрыл веки.

— Конечно. Я же полигоны обслуживаю. «Дичковская тройка».

— «Тройка»! — Семаго покачнулся. — От тройки единица осталась. Я и есть та самая единица!

Глаза у него красноватые, припухшие, как у больного пса. Нет, не пса — собачонки. Заглядывает в лицо хозяину, надеясь вымолить прощение за давешнюю лужу в гостиной… Не свою, кстати, лужу, чужую. Разувалов часто встречал такие взгляды — не только у майоров, но и у полковников и даже у одного генерала. Было дело…

Капитан взглянул внимательно.

— Отчего же единица? Двоечка! Полковник-то, шпион разжалованный, живой-живехонький. Это раньше бы его на тот свет без пересадки…

— Скучаете по тем временам? — развязно спросил Семаго и презрительно улыбнулся. Заискивающая собачонка исчезла. Перед капитаном стоял коммерческий директор крупного объединения, хорошо знающий себе цену.

Трезвый человек в пьяной компании — практически то же самое, что пьяный среди трезвых. Можно молоть языком что угодно — все равно завтра спишут на алкоголь.

— Не то чтобы скучаю, — честно ответил Разувалов. — Но жизнь понятней была. И порядка больше.

Он в упор рассматривал то ли испуганную собачонку, то ли самоуверенного руководителя оборонной промышленности. С Семаго та же история, что с другими: балансирует на грани бытового пьянства и алкоголизма, куча неврозов и психологических комплексов на грани с психиатрией, крайне обидчив и неуравновешен, на грани с агрессивностью… По ранешним стандартам — моральный разложенец: жену бросил, ведет беспорядочную жизнь, но… Не шпион, мать его так!.. Хотя и побыл «кандидатом в шпионы»: находился какое-то время под подозрением по знаменитому «делу Зенита». Наверное, ощутил смертельный холодок — как воздушную волну от промчавшегося вплотную поезда… Только повезло ему — на этот раз поезд не ошибся: сбил лучшего друга, искорежил, уволок с собой в социальное небытие…

А сам майор-директор чист. Точнее, соответствует условной норме чистоты общего дистиллята.

Семаго выпил очередную рюмку.

— Э-эх, жизнь-жестянка, медный грош! — громко пропел он, но в общем шуме никто не обратил на это внимания. — Нету больше никого из четырех молодых дичковских курсантиков. Только я остался! «Дичковская единица» — вот кто я такой!

— Желаю удачи и новых научных достижений, — поспешно сказал Разувалов. Только сейчас он увидел, что генералы собрались уходить и Мережков, со зверским лицом, машет ему рукой.

«Правильно, что не стал пить, — подумал особист. — Сейчас всем захорошело, может, за стол посадят или в баньку допустят…»

— Садись за руль, отвезешь гостей на аэродром! — зло приказал Мережков.

Когда высшие руководители ушли, остальные распустили гражданские и форменные армейские галстуки, расслабились. Веселье достигло апогея. Апофигея, как остроумно придумал один писатель. Икру ели ложками и почти доели, но принесли новую — у Разувалова на это дело целая команда солдатиков-рыболовов нацелена. Водку и коньяк пили стаканами и почти выпили, но появились полные бутылки — и на эту задачу выделены подготовленные люди! Только шампанское, приготовленное «для дамы», осталось нетронутым — на мужской работе «дам» не бывает. Хотя дают, конечно, куда деваться — это одно из негласных условий государственной службы, против природы-то не попрешь, а тут приятное с полезным в одном флаконе, и что очень важно — в рабочее время…

— Сергей Михайлович, к нам! — машут руками Гуляев и Царьков.

Они сейчас в центре внимания, окружены мундирами, пиджаками, и красное платье тут же: изрядно выпившая блондинка-депутатша тостует «русских гениев-патриотов».

— Кто мог все это придумать?! — изумлялась она. — Ну, кто? Я вам честно скажу — я бы не придумала! Несмотря на то что руковожу комитетом по обороне! Хотя и заместителем. Но и Председатель бы наш не придумал! Хотите — верьте, хотите — не верьте!

Семаго ей верил. И Гуляев, и даже Царьков, да в общем-то все верили. Только Секретарь правительственной Комиссии по обороне не верит, берет даму под локоток и шепчет что-то на ухо. Та сбавляет обороты и строжает лицом.

— За наших русских гениев! — завершает она и чокается с оказавшимся рядом Семаго. Ему немного неудобно: ну, какой он гений? Но очередная рюмка развеивает сомнения: да такой же, как другие! Даже больший, потому что он в «Циклоне» все ступени прошел: старший конструктор, начальник группы и дальше по лестнице, до зама Генерального…

— У Сергея Михайловича, кроме командного, еще и высшее инженерное образование, — вмешивается Гуляев. — Он у нас когда-то лично двигатели рассчитывал…

Гуляев тоже пьян, он многозначительно подмигивает и, как ему кажется, незаметно кивает на депутатшу.

— Так что, если бы не судьба, он бы и основную «Молнию» рассчитал, и морской вариант! А вы знаете, Ирина Валерьевна, насколько важна эта задача? Под «Молнию» морского базирования уже заложены три первых подводных ракетоносца нового поколения! Она обновит наш атомный флот, изменит соотношение стратегических ядерных сил в мире! И все это, благодаря дорогому Сергею Михайловичу! Давай, Сережа, за тебя!

Главный подмигивает еще сильнее, будто у него начался нервный тик, и тянется рюмкой к Семаго. Тому внезапно захотелось его ударить. От души, со всего маху, по роже!

— Она готовая, в дупель, — жарко дышит в лицо Гуляев. — Бери ее и веди! Я прикрою, в случае чего…

А-а-а, вон оно что… У Семаго будто открылись глаза. Оказывается, Гуляев не такое говно, как кажется… Бабенка-то ничего, сдобная, и без присмотра… Молодец, Гуляев, настоящий друг!

Он чокается с блондинкой, берет ее под руку, жадно ощущая жар мягкого тела, отводит в сторонку, к замаскированной листами пластика холодной скале.

— Ирина Валерьевна, вы человек государственный и глубоко вникаете в технические проблемы, — тоном змея-искусителя говорит он. Женщина кивает. Серо-голубые зрачки расширены — напилась она прилично…

— Давайте пройдем ко мне в комнату, я расскажу, с какими трудностями мы столкнулись на этом проекте… Тогда вы сможете убедительней доложить вопрос коллегам…

Связная речь закончилась, он икнул, извинился, еще икнул. Депутатша что-то говорила, они обменялись визитными карточками. Но Семаго не понимал — соглашается она идти к нему в комнату или нет. И еще он не понимал, почему какой-то гладкий хмырь с лысиной так враждебно рассматривает его в упор. Кто его сюда пустил? Ах да, это секретарь Комитета обороны при Правительстве… Ну и что? Почему нагло смотрит? Нет, надо дать ему в рожу!

Гладкая физиономия стремительно надвинулась, но ее заслонила другая, гуляевская.

— Подожди, не здесь, я сам с ним потолкую… Ты давай, веди, не отвлекайся… А там и я подойду…

— Так, кого вести? Где она? Где эта коза?!

Вот, нашел!

— Ирочка, какая вы красивая, умная, можно я вас поцелую?

Но вдруг симпатичное женское лицо превратилось в улыбающуюся рожу Царькова, в которую и пришелся страстный поцелуй.

— Семен Михайлович, мы с вами на брудершафт не пили! — возмутился директор «Точмаша», брезгливо вытирая губы.

— Подумаешь! Значит, выпьем!

— Полковник Ивакин распорядился дать салют, прошу всех к окну! — торжественно объявил комендант полигона.

— Салют, салют, как интересно! — Ирочка захлопала в ладоши.

Все сгрудились у огромного панорамного окна. Забыв про осторожность, Семаго протолкался вперед, встал за Ирочкой, взялся за талию и положил подбородок на мягкое плечо, погрузившись в аромат пряных духов. Она не возражала, зато стоящий сзади мужичок толкал его в спину и приговаривал:

— Как вы себя ведете? Отойдите! Это депутат Государственной думы, лицо неприкосновенное!

— Сейчас в торец дам! — пригрозил Семаго, но отрываться от горячего женского тела не хотелось, и он решил ненадолго отложить обещание.

За окном смеркалось, и почти ничего не было видно. Но вдруг сверху полетели разноцветные светлячки — зеленые, белые, красные…

«Трассеры!» — понял отставной майор.

Светящиеся очереди прошили сумрак, четко очертив систему координат.

Одни неслись вдаль, постепенно теряя инерцию и падая по длинной пологой траектории, другие прямыми струями проносились мимо, сверху вниз, с неслышным шипением врезаясь в далекие студеные волны. Спасительная тьма оказалась сдернутой с панорамного окна, как темный платок с клетки тревожной и чуткой птицы. Семаго ощутил себя висящим на огромной высоте посередине бескрайного пространства, ужас пробился даже сквозь спасительную пелену опьянения. Он рванулся назад, желудок сжался в спазме, и с клокочущим вскриком напуганной птицы его вырвало — фонтаном, на стоящих вокруг людей.

* * *

— Больше всех этому досталось, секретарю комитета, он как раз сзади стоял, — давился смехом Гуляев. — Ну, и коменданту, он рядом с ним терся… Немного на Царькова попало, хорошо, я далеко был…

— Целый день ничего не ел, — хмуро оправдывался Семаго.

Занимался тусклый рассвет, с неба сыпалась колючая снежная крупа. Они стояли на пронизывающем ветру у своего домика, дожидаясь «Уазика», который отвезет на аэродром. Семаго еле держался на ногах. Хотелось лечь у себя дома, запереться и никого никогда не видеть. А вместо этого предстояло лететь вместе со всеми участниками вчерашней истории. Хоть опять напивайся… Так не полезет…

— Ирина… бедная… все осматривалась… думала — ты ее сзади заблевал… Платье-то… наверняка… дорогое…

— Чего ты ржешь? Что смешного? С каждым может случиться!

Гуляев скорчился, держась за живот.

— Ну, представь себе… солидная женщина, депутат… — с трудом выговаривал он. — К ней кавалер с ухаживаниями… вроде тоже не зеленый лейтенантик… приглашает на рандеву… она уже согласилась… А он всех заблевал… И ее в том числе…

Гуляев нечленораздельно завыл.

— Жалко, ты ничего не помнишь, тоже бы посмеялся…

— Чего я не помню? — зло сказал Семаго. — Как ты государственные секреты особой важности выбалтывал? Все прекрасно помню! И это не смешно, это другим пахнет!

— Какие еще секреты? — Главный конструктор перестал смеяться. — Чем пахнет? Ты чего?

— Сам вспоминай! Про «Молнию», про значимость морского варианта, про перевооружение атомного флота. Или забыл, что Ирине болтал?

— Придумал тоже, — Гуляев огляделся, отряхнул заснеженное пальто. — У этой Ирины такие допуски, что нам с тобой и не снились… А что я говорил, все и без того знают…

— Видишь, сразу смех и прошел, — недобро отметил Семаго. — Был у меня один друг, он тоже так оправдывался. «Зенит» — может, слышал? И где он теперь со своими оправдашками?

Глава 2

Зоны

Исправительная колония особого режима для пожизненно осужденных ИК-33 — «Огненный Остров».

Сибирская тайга.

9 октября 2010 г.

«Снова и снова снится бескрайняя ширь. Не лечу — парю, переступаю ногами с одного воздушного потока на другой. Свободен! Далеко внизу подо мной ломаная береговая линия, которую я никогда не видел наяву вот так, с высоты птичьего полета, и вряд ли когда обращал внимание на картах. Что мне была на воле Восточная Сибирь? Мог ли я предположить, что судьба занесет меня когда-нибудь в эти Богом забытые края?

Но сейчас картина знакома и привычна, как узор плесени на бетонном потолке моей камеры. Странное чувство. Вот эта широкая «глотка» с тонким отростком на конце — пролив Лаптева, я знаю точно. Дальше на восток линия загибается, становится похожей на поджатую переднюю ногу вставшего на дыбы коня. Это Чихачевский залив. Еще немного восточнее — разветвившееся коралловым кустом устье Индигирки. Заболоченные берега, гиблое место. Сверху кажется, что земля разъедена ржавчиной и присыпана солью. Мне неприятно смотреть на это. Я не удерживаюсь, сплевываю вниз. Давно хотел это сделать.

Болота тянутся в глубь материка, на юг, там уже поднимается тайга, прикрывает болотную ржу темно-малахитовой зеленью. Появляются возвышенности, относительно сухие островки. На одном из таких «островов» — крытые шифером бараки, скособоченный прямоугольник заградительного периметра. Злосчастная ИК-33! Даже здесь, наверху, слышу исходящую оттуда вонь немытых тел и выгребной ямы у санизолятора, куда зэки из хозобслуги по утрам выносят параши… Как я ненавижу это место! Снова плюю, стараясь попасть в квадратную крышу административного корпуса. Мой плевок превратился в сгусток раскаленной плазмы, в шаровую молнию, он летит, выжигая в воздухе наполненный дымом и грохотом коридор. Я радуюсь, смеюсь и плачу. Это моя боль летит, моя ненависть и безысходность!

Но внизу дует ветер, он сносит плевок в сторону, в самую гущу тайги. Там я вижу красно-черный шар взрыва. В одно мгновение вековые лиственницы, кедры и ели укладываются веером на землю, как металлическая стружка под воздействием магнитного поля. Тайга охвачена огнем, он стремительно разрастается, набирает силу. Надежда все еще не покидает меня: сейчас он доберется до колонии, сметет периметр, перекинется на строения, все уничтожит! Ну же!..

Нет. Бушует огненное море, а посреди него торчит уродливый прямоугольник, не тронутый пожаром — Огненный Остров. Там бегают фигурки хозобслуги, выстраиваются на плацу — начинается утренняя поверка. Потом эта перхоть пойдет обслуживать нас — особо опасных. Мы здесь главные, мы — «белая кость» или «белые воротнички». Потому что у всех остальных есть сроки — у охраны по контрактам, у зеков обслуги — по приговорам, а у нас нет. Мы — вечные. Конечно, возможность УДО через двадцать пять лет брезжит, как последний рассвет смертника, но двадцать пять лет — это тоже вечность… Мы даже одеты по-другому: не в черные рабочие комбинезоны, а в тускло-полосатые робы с ярким белым кругом на груди и на спине — вроде для того, чтобы конвою легче целиться при побеге… Но какой тут побег!

Проклятое место! Даже огонь его не берет! Я плачу от бессильной злости. Воздух больше не держит меня, ускользает из-под ног. И я падаю вниз.

…Первое, что вижу после пробуждения — злобная рожа Блинова. Он скрипит зубами, брызжет слюной, матерится свистящим шепотом.

— Опять, сука, орешь, кайф мне ломаешь! Только трусы с нее сорвал, еще бы минута — и кончил… Пришью я тебя, падла, ох пришью! Что мне терять?

Я ему верю. И терять ему нечего, и убить меня ему ничего не стоит. Сорвал поллюцию! Этого вполне достаточно для ненависти, тем более, когда ненависть и жестокость составляют суть живого существа.

— Пошел вон, я тебя скорей пришью, — говорю я, и отворачиваюсь к крашенной масляной краской стенке.

Начало пятого утра. Холодно, сыро, тошно. Знаю, что уже не уснуть. Горькие, ужасные, беспросветные минуты…»

12 октября 2010 г.

«На особой зоне и режим особый. Хлопает железная заслонка „глазка“ — вскакиваем и становимся в лягушачью позу. Это значит: ноги расставлены в полуприседе, корпус согнут, голова уперта в стену, руки с растопыренными пальцами вывернуты назад. Чтобы сразу было видно — в ладонях ничего нет. Да и не прыгнешь из такого положения, не нападешь, то есть. Может, вертухай и не собирается к нам входить, просто заглянул для порядка — все равно становимся в лягушачью позу. Десять раз хлопает заслонка — десять раз становимся, двадцать — двадцать, а сто — сто раз. Это обязательная процедура, в случае неисполнения — жестокий отмолот по почкам и неделя карцера.

Но сейчас по времени ясно — не просто заглянули, поведут на прогулку. И точно — лязгает замок, открывается основная дверь, из лягушачей позы докладываем по очереди:

— Пожизненно осужденный Блинов, статьи 105 часть вторая, 131, 132, 134, 136!

— Пожизненно осужденный Мигунов, статьи 275 и 105 часть вторая!

— Блинов, ко мне! — приказывает вертухай. По голосу, это Блаватский — хороший мужик, беззлобный. Инструкции выполняет, но «по букве», без ненависти. Хотя тут и «по букве» можно очень легко в деревянный бушлат загнать. Заставят полдня стоять в полуприседе — и готово…

Блинов пятится раком назад, продевает клешни сквозь решетку вспомогательной двери, защелкиваются браслеты.

— Блинов, к стене! Мигунов, ко мне!

Теперь я пячусь раком. Сколько лет я ходил по-особенному, не так, как гражданские — строевым шагом. Вначале сам осваивал его в училище, потом учил солдатиков, маршировал на разводах, смотрах, учениях, парадах. Иногда злился на муштру, иногда халтурил: не поднимал ногу на нужную высоту, не тянул носок, не «рубил шаг»… Мог ли когда-то представить, что научусь такому противоестественному и унизительному способу передвижения, в котором, вдобавок, и не схалтуришь: тут за это не замечание и не наряд вне очереди, а литой резиной по почкам — раз! И все ясно: так больше делать нельзя!

На ощупь просовываю обе руки в специально увеличенный квадрат решетки, запястья охватывает холодная сталь. Хорошо надел, правильно: и рука не болтается, и не затянул сильно — в самый раз! Щелкает замок вспомогательной двери — камера открыта.

— На прогулку, вперед!

В тех же лягушачьих позах, да еще в браслетах, корячимся по коридору: согнутые, в полуприседе, закованные руки торчат назад-вверх. По бокам два вертухая с тяжелыми резиновыми дубинками. Если попробуешь выпрямиться — палки тут же влипнут в спину, да так, что полчаса не сможешь подняться. Перед глазами обшарпанный, но чистый пол, за восемь лет я изучил каждую трещинку, каждое пятно. Стены я знаю хуже, да и то не выше, чем на метр, а потолка и вообще никогда не видел. Так же, как лиц вертухаев. Но справа идет Блаватский: его стоптанные берцы[5] я хорошо знаю — левый каблук у него почему-то с наружной стороны сильнее снашивается, и правый носок ободран сильно — как ни мажет ваксой, все равно видно. Уже восемь лет так ходит. И чего он их не меняет? Ведь обмундирование должны выдавать бесплатно, берцы — раз в четыре года. Хотя мало ли, что должны… Может, не выдают, а скорей всего, он компенсацию получает: деньги нужней…

— Дежурный наряд ведет пожизненно осужденных на прогулку! — грубо докладывает второй вертухай, я его не узнаю — ни по обувке, ни по голосу. — Прошу открыть выход из корпуса!

— Выход из корпуса открываю, — отзывается второй голос — точно такой же. Подбирают они их по голосам, или от работы такие голоса вырабатываются?

Снова лязгают замки — один, второй… Повеяло свежим воздухом. Выползаем на свет божий — в пятиметровый решетчатый коридор, ведущий к прогулочному дворику. Как в цирке. От притока кислорода сразу закружилась голова.

— Гля, гля, вот они, суки! — раздается справа противный, сявистый, голос. — Первый — гадюка, баб и детей пришил без счета, а второй еще хуже — генерал из главного штаба! Секреты наши пиндосам сдавал за доллары! Из-за него мы Америке гонку вооружений просрали…

Голос принадлежит Дуле — «пернатому», «гребню», «петуху», короче, проткнутому пидору. В обслуге таких большинство: кто из правильных арестантов согласится ехать из путевой зоны в особую, парашу за пожизненниками выносить, полы драить, печи топить? Нам ведь никакой работы не доверяют — не положено по режиму. Это Дуля и ему подобные отдраили пол в коридоре, а сейчас понесут нашу парашу. Зато от грехов собственных из своих зон оторвались, да и отношение к ним тут другое, потому что все их кражи, разбои да драки меркнут в сравнении с криминальным прошлым пожизненников… Они тут как проштрафившиеся пионеры в колонии для малолетних преступников: по головке гладят, только что шоколадок не дают…

— Смотри, смотри, Паркет, когда еще увидишь, как генерала раком ведут! — регочет Дуля.

Интересное дело: всю военную службу я стремился к генеральскому званию, к лампасам, к почтительному обращению «товарищ генерал»… Не дождался, даже по ошибке никто генералом не назвал — в армии так не ошибаются, это не майора с полковником перепутать… А тут какой-то «петух» из хозобслуги мне это звание в один момент присвоил, и должность в Генеральном штабе выделил, и еще своими омлетообразными мозгами с гонкой вооружений увязал, о которой только по радио слышал. А ведь он более порядочный гражданин, чем я! Точнее, „менее общественно-опасный“, но это в принципе одно и то же… Ему и позволяется больше: ходит ровно, без наручников, по всей территории свободно; разговаривать можно, шутки шутить с друзьями…

— Как тигра на арену, еще кнутом наподдать под жопу! — от души веселился «петух».

Кого это он, интересно, надрачивает?

Я чуть заметно поворачиваю голову, до боли скашиваю глаза… Их трое, присели на корточки, чтобы лучше нас рассмотреть, поэтому и их видно. По одну сторону от Дули — Костыль, тоже «петух»… По другую — какой-то незнакомый шкет, на вид не больше двадцати-двадцати двух, видимо, прибыл совсем недавно. В хорошую компанию ты попал, приятель! Теперь все понятно: Дуля выделывается перед новеньким, изображает из себя крутого патриота, который и на воле генералов строил, как хотел…

В путевой зоне такого быть не может: там новичку сразу объясняют, кто есть кто, а петухи из-под шконок не вылазят… Только здесь все шиворот-навыворот — каждый сам за себя да против пожизненников. Когда шкет узнает, что Дулю зовут «Мисс Вселенная» и он первый среди «пернатых» особой зоны, будет поздно. С «петухами» общаться впадлу: «зашкваришься» и сам в «гребня» превратишься. Поел с ними вместе, окурок докурил, даже просто поручкался — и готово, стал таким же пидором, только непроткнутым… Да какая разница, «опущенный», он «опущенный» и есть, к тому же проткнуть — дело недолгое…

Но пока Дуля банкует, и корефаны его слушают: мою согнутую спину сверлят ненавидящие взгляды.

Видно, поворот головы вышел за пределы сектора «незаметности»: холодная дубинка деликатно упирается мне в скулу. Хороший мужик Блаватский — другой бы ударил или ткнул концом так, что синяк обеспечен…

— Пожизненно осужденные на прогулку доставлены! — докладывает вертухай с грубым голосом.

— Принимаю по-одному! — отвечает ему дежурный прогулочного дворика, тоже грубо, но вдобавок и сипло.

Клацают замки — основная дверь, решетчатая. Заходим внутрь, докладываем:

— Пожизненно осужденный Блинов на прогулку прибыл!

— Пожизненно осужденный Мигунов на прогулку прибыл!

Вторая дверь захлопывается. Через решетку с нас поочередно снимают наручники.

— Прогулка два часа, — говорит Блаватский. Захлопывается основная дверь.

У-уф… Теперь можно выпрямиться, размяться… Бетонный квадрат три на четыре с колючей «шубой» на стенах, наверху крупная проволочная решетка — не улетишь, если бы и умел.

— Вертолета ждешь, полкан? — перехватывает мой взгляд Блинов и лыбится, показывая плохие зубы. — Улететь хочешь? Отсюда только с биркой на ноге улетишь — в болото… Ты сильно стареешь, видно, уже скоро…

«Откуда он знает про мои сны, мразь?»

— Я тебя первым в болото отправлю!

Быстро иду вдоль периметра: движение — это жизнь… Мышцы стали дряблыми, силы уходят — годы свое берут, да проклятый бетонный каземат высасывает жизненную энергию, а пища… Можно ли двадцать пять лет продержаться на такой пище? Нет, нормальному человеку никак… А Блинов, животное, жрет и радуется…

Неужели трудно этим моим бывшим друзьям, цирульникам,[6] прислать вертолет? Один-единственный — пилот и три человека… Я ведь для них много сделал! Зависли над двориком, в два пулемета подавили вышки, перекусили сетку, вытащили меня и пошли над лесом, чтобы пули вдогон не достали… А потом все выше, выше, выше… Сколько тут до границы? Там надо наоборот, снизиться, а над самой землей — раз! И в дамках!

Забыли меня цирульники, зачем я им нужен? Все забыли… Тот же Семаго — старый друг, что, трудно ему передачу прислать? Да и мог бы найти в Москве выходы на тюремное начальство, чтоб послабление какое сделали… Можно поселить в домике для охраны — куда я убегу? Растил бы огородик, может, курочек, уток, гусей. Совсем другое дело было бы! Да хоть бы убрали от меня это животное… Вот ничтожество, вот кого я бы своими руками удушил!

— Как дела, полковник? На здоровье жалобы есть? — с вышки прогулочного дворика свесилось лошадиное лицо фельдшера Ивашкина.

Чего его сюда принесло? Наверное, информацию собирает для оперчасти. Видно, Марченко не только оперативно-надзорный состав напрягает, — всех: и повара, и фельдшера, и пожарного.

— На здоровье нет. На жизнь есть, на Блинова…

Фельдшер улыбается. Пожалуй, кроме начальника колонии Савичева и опера Марченко, он единственный, с кем я разговаривал раньше и кого могу узнать.

— Чего к тебе сегодня Дуля привязался? — спрашивает он.

— «Петух» потому что.

— Да, они у нас совсем обнаглели. Нового парнишку офоршмачили, под себя подгребли. Его на третий участок поставить хотели: смешивать цемент с мраморной крошкой, опалубку готовить, заливать…

Изготовление памятников — это бизнес полковника Савичева. Раз в месяц надгробия вывозят на двух вездеходах. Куда их сдают, кому они вообще нужны в этой глуши — остается загадкой.

— Работа, конечно, тяжелая, но чистая, — продолжает фельдшер. — Потом бы шлифовать выучился, надписи делать, освободился, а денежная профессия в руках. Только теперь ему путь один — парашу выносить. А в руках вместо перспективной специальности что останется?

Блинов сказал — что. И попал в точку».

13 октября 2010 г.

«Блинов отказывается убирать камеру. Сделал плаксивое лицо, показывает правую руку. На вид клешня абсолютно нормальная: ни красноты, ни припухлости, ничего! Жалуется:

— Да я еле шевелю ей! Все болит — от пальцев до локтя! Наверное, костный туберкулез! Иди, спроси у фельдшера, если не веришь!

— Так почему он тебя тогда в изолятор не определит? Почему освобождение не дал?

— Почему, почему! Савичев запретил! Проверка едет из Заозерска, никаких больных!

Врет, скорее всего. Знает прекрасно, что к фельдшеру я не пойду, да и Ивашкин передо мной отчитываться не станет.

— Ну, честное слово! Ну, мамой клянусь! — Блинов чуть не плачет. — Пару раз приберись, жалко тебе, что ли! А потом я отработаю!

Не хватало мне только его истерик. Но тут важен принцип. Если дашь слабину один раз, мигом превратишься в «шестерку».

— Сегодня твоя очередь, вон, график на стене висит! Или получай освобождение, или убирай!

— Ах, шпионская морда! Не хочешь по-хорошему?! — он бросается на меня, бьет в лицо. Я хватаю его за горло.

Мы уже не раз дрались. Силы примерно равны, он немного потяжелее, но у меня еще с училищной общевойсковой подготовки остались навыки рукопашного боя.

— Американский сучонок! — хрипит Блинов и пытается попасть коленом в пах, но я закрылся бедром, сильнее сдавил глотку и шваркнул его затылком о стену. Жилистое тело сразу обмякло и сползло на пол, сквозь волосы проступила кровь.

— Мигунов, лицом к стене! — рявкнул динамик внутренней связи. — Руки над головой, не двигаться!»

16 октября 2010 г.

«…Третий день в карцере. Бетонный мешок полтора на два метра, отопления нет. Вдоль стены отполированная телами сотен (или тысяч?) предшественников узкая деревянная шконка. Ровно в шесть ее опускают — дежурный из коридора просто выдергивает штырь, и она падает, если зазевался — грохнешься на пол. Здесь очень холодно, почти как на улице. На прогулку не выводят. Правильно говорят: все относительно. Сейчас 13-я камера кажется мне номером отеля „Хилтон“, в котором как-то довелось пожить в своей прошлой жизни.

Я сижу на корточках, припершись спиной к стылой стене, пока не окоченеваю. Потом начинаю ходить по камере. Два шага — поворот кругом, два шага — поворот. Долго хожу, согреваюсь немного, но ноги схватывает судорога. Тут можно запросто получить воспаление легких и «дать дуба». «Склеить ласты», «откинуть копыта», короче — подохнуть. Это никого не огорчит: составят акт, вывезут за территорию и утопят в болоте. Пожизненников хоронят безымянно и без указания места — болото как раз годится…

Нет, надо отвлечься. Лучше думать про свои сны. Название «Огненный» в самом деле связано с пожаром. Я брал в здешней библиотеке краеведческую книгу: оказывается, когда-то давно, в 30-е годы, в этих краях выдалось особенно засушливое лето, загорелся торф, вспыхнула тайга. Многие тысячи гектаров выгорели, чуть не до самого Заозерска. И на всем пространстве остался только один пятачок не тронутой огнем земли — вот этот самый окруженный болотом остров. Черт бы его побрал… Но вся штука в том, что книгу я прочел после того, как увидел сон. Вот что удивительно…

И эти мои полеты над зоной, во всех подробностях, будто наяву… Может, это вещие сны? И такой полет состоится? Есть маленькие вертолеты, есть, наконец, ракетные пояса для диверсантов, — мы изучали их по специальным учебникам с грифами «совершенно секретно» в курсе «Противодиверсионная охрана полигонов и других особо важных объектов» — «ПОП и ДОВО», как писали мы на корешках прошитых и пронумерованных спецтетрадей. У меня все было «особым» и «специальным». Вот и сейчас колония особого режима, специальные условия содержания.

Кстати, книги в особой колонии плохие. Старые, зачитанные, с вырванными страницами. Ничего удивительного: помню, в воинской части библиотекарь уносил домой новые книги, а старые приносил вместо них. Хотя вряд ли можно сказать, что новая книга лучше старой — это не туфли и не плащ, все от содержания зависит…

Первые годы ко мне часто приезжали журналисты. Дело было громким и широко освещалось: и по радио, и по телевизору, и в интернете, и в газетах… Приговор по всем каналам в новостях показали: вот, мол, преступление и наказание!

А потом они и поперлись, да все с одним вопросом: «Как же вы дошли до жизни такой? Родину предали, товарищей убили… Что вы теперь обо всем этом думаете?» Дурацкий вопрос. Что тут думать? Если бы это имело какую-то определенную форму: какое-то тайное собрание, цирульники предлагают мне заключить контракт, я подписываю его своей кровью и приношу торжественную клятву вредить изо всех сил стране Советов… Тогда все просто: ясное дело — раскаиваюсь, сожалею, больше никогда не повторится! Только оно же не одномоментно все: по крохотному шажочку, и не разберешь, куда этот шажочек тебя приведет…

Вот дядя Коля со мной познакомился, пригрел, стал кормить-поить, помогать. Что тут такого плохого?! Ну, достал билеты на концерт, ну, вкусным обедом угостил, ну, денег дал, ну, Светку я привел в свою собственную, вроде бы, комнату в его квартире… И опять — что тут не так? В чем вселенское зло, от которого надо бежать, как черт от ладана?

Это потом, когда «дядя Курт», матерый волчара, меня за глотку взял, тогда действительно встал вопрос выбора! Или потерять все — звание, диплом, перспективу, потерять длинноногую красавицу Светку — и возвращаться в бедную квартирку в Тиходонске, или… Или один-единственный раз спрятать какой-то приборчик, черт его знает, чем он так вреден! Не шпионить всю жизнь, не убивать друзей — установить какую-то железяку — и все дела! Он мастер в своем деле, профессионал, а у меня-то еще сопли зеленые не высохли… И ведь, главное, он всю правду сказал! Ведь я-то по большому счету на тот момент еще ничего страшного не совершил, даже к сканеру этому долбанному не прикоснулся, а покарали бы меня все равно полной мерой! За что? За дядю Колю? Если бы сказали: нет, уважаемый товарищ лейтенант, не так уж правильно вы службу начинаете, чтобы оставлять вас в Москве, в Генеральном штабе, поэтому, как проштрафившийся, поезжайте вы в Дичково — к черту на кулички, и там безупречной службой искупите свои проступки! Тогда заявил бы в КГБ об этом дяде Курте без колебаний… Но в нашем долбанном царстве-государстве Дичково — это не крайний случай, не ссылка в наказание, а вроде как награда, как хорошее распределение молодых офицеров! А наказание тогда — полное растоптание личности и моральное уничтожение за то, что еще и не сделано… Потому вроде как сами и подталкивают — делай, делай, как он говорит, слушай дядю Волка…»

* * *

Исправительная колония строгого режима ИК-10/6.

Череповецкая область.

5 октября 2010 г.

«Как говорится: „Зона — она и есть зона“. Но это верно только наполовину. А то и на четверть. Как ад подразделяется на семь кругов, так и зоны все разные. Есть „красные“ — где власть держит администрация, а есть „черные“ — где законы устанавливает криминальный мир. Есть общие, где отбывает вся уголовная «гопота», а есть специальные, «ментовские», — их топчут бывшие правоохранители, чиновники, работники государственных структур. Есть колонии-поселения, где зеки находятся на вольном житье-бытье: и домики покупают, и огородики заводят, и скотинку, а есть «особняки»,[7] с их полосатыми куртками, где жизнь медом, ох, не покажется… Самым страшным кругом пенитенциарного ада является не просто «особняк», а «особняк» для пожизненников, где зеки ползают раком, всегда в наручниках, и даже не видят никого, кроме сокамерника… Обычный «строгач» по сравнению с ним — все равно что угол, в который ставят шалунов в детском саду. Хотя тоже не для всех, а только для избранных.

Приметы этой «избранности» сильно отличаются от той, что на воле — здесь нет ни депутатских значков, ни служебных мерседесов, ни домов в тысячу «квадратов», ни яхт, ни частных самолетов, ни набора загранпаспортов и всяких «крутых» удостоверений. Честно говоря, те, у кого это есть, в зону вообще не попадают. Но если ты имеешь свою каптерку — закуток в шесть квадратных метров, где можно отдохнуть от непереносимой круглосуточной скученности, да еще если тебя приходит брить признанный специалист-парикмахер, то это уже показатель того, что здесь ты в «уважухе».

Уважаемый арестант — звезда цирка Бруно Аллегро, которого некоторые называли Тарзаном, спокойно сидел под окошком в накинутой на плечи простыне, с намыленными щеками и подбородком, над которыми бережно колдовал Саня Банщик, с хрустом сбривая щетину и мыло старой одноразовой бритвой: ну, точь-в-точь дядька Черномор на троне, вызвавший придворного брадобрея, — а из-под простыни торчат, болтаются короткие детские ножки. Тарзан благостно жмурился, и в то же время старался сохранить суровый вид, подобающий званию «человека-ядра». Иногда ворчал для порядка на Банщика, иногда принимался рассказывать истории из своей замечательной и насыщенной приключениями жизни, но на удивление быстро замолкал и морщил лоб, мучимый какими-то своими заботами.

— Про бороду не забыл? — в очередной раз спросил он.

— Да не забыл, не забыл, — в очередной раз ответил Банщик. — Не боишься на рожон лезть?

Такие вопросы задавать звезде нельзя.

— Кого мне бояться? Остроухова? Да пусть он меня в жопу поцелует! — разбушевался всемирно известный артист. — Что он мне сделает? В карцер посадит? Да мотал я его душу!

— Волосы на роже запрещены неспроста, — бубнил парикмахер. Его испугал столь пренебрежительный тон в отношении «хозяина». — Иначе все зарастут, будут как близнецы… Не разберешь: кто есть кто…

— Да она за месяц только обозначится, а я уже выйду на волю! Как уважаемый аксакал, который не только свой срок отсидел, но и все другие, которые ему давали…

— А сколько тебе сроков давали? — опасливо спросил Банщик, который уже и не рад был, что затеял этот разговор.

— Много, очень много!

Бруно выпрастал из-под простыни увесистые, как у обычного мужика, кулаки и принялся загибать корявые неровные пальцы.

— По молодости за грабеж — раз! Потом две драки, перестрелки, убийство… Ладно, это не считаем… За хулиганство и причинение увечий — два! Потом за побег с использованием самодельного вертолета — три! И каждый раз, запомни — каждый раз я заканчивал срок «звонком»![8] Никаких условно-досрочных, никаких амнистий, никаких помилований! От звонка до звонка!

— Но сорваться хотел, раз на побег подписался…

— Кто хотел?! — Бруно возмущенно дернулся, и Банщик спешно убрал от лица бритву. — Ты что, не знаешь, что я диггер?!

— Наркодиггер?! — изумился парикмахер. — Не знал!

— Диггер, говорю, диггер! — раздраженно втолковывал Бруно. — Спец по подземельям, значит… Я все подземные дороги знаю! Если бы захотел, то давно бы бежал, через любую щель или трубу, хоть канализационную! Но я не хочу бежать, мне везде хорошо, и здесь тоже! А на вертолет этот долбанный меня Савва подписал. У самого очко сыграло, он мне и предложил… А мне что — я все могу. Была бы пушка, я бы в нее залез — и улетел на сто километров…

Тем временем Банщик закончил бритье, обозначив на шее и подбородке звезды плавную линию будущей шкиперской бородки, вытер краем простыни бугристое, похожее на сложенную из большого кулака дулю лицо, освежил хорошей порцией одеколона из личных магомедовых запасов.

Бруно сдернул простыню, царственно бросил ее на руки парикмахеру. Он спрыгнул с табурета, оказавшись лишь ненамного выше своего трона, и вразвалочку, характерной для карлика походкой, направился к самодельной кровати, которая была вдвое меньше обычной. Сунув руку под матрац, вынул банку сгущенки.

— На, держи!

Это был царский гонорар. Банщик расплылся в улыбке.

— Спасибо, Бруно! Ты пацан правильный, щедрый, все говорят…

Через полчаса подстриженный, выбритый, пахнущий одеколоном человек-звезда свободно шел по жилой зоне — без конвоиров, без наручников, без полосатого халата, и не унизительным лягушачьим полуползком, а своей обычной раскачивающейся походкой, да еще в ушитом по фигуре спортивном костюме, что категорически запрещалось внутренним распорядком.

У входа в отряд курили семеро осужденных в черных рабочих комбинезонах с пришитыми на груди белыми бирками для фамилий.

— Курцам привет, бродягам — здрасьте! — хмуро сказал Бруно. — Я тут никому ничего не должен?

И хотя он доставал каждому из курящих до пояса, один, по кличке Ляхва, заметно смутился.

— В конце недели отдам, честно! — он гулко ударил себя кулаком в грудь.

— Адам долго жил и давно умер, — процедил карлик. На дулеобразном лице застыло недовольное и даже угрожающее выражение. — А может, ты ждешь, пока я откинусь,[9] чтобы замылиться?[10]

— Да нет, что ты, сукой буду, — испугался должник. — «Дачку»[11] должны были еще двадцатого передать, но у кента проблемы: с работы его сократили, денег нет, я матери написал, обещала подогнать…

— Ну ладно, до конца недели, только без шуток, я тебе не госбанк!

— Заметано, Тарзан, я еще пачку сигарет за просрочку добавлю!

— Фильтруй базар, баклан! — заорал карлик. — За Тарзана морду буду бить! Это для Магомеда я Тарзан! А для тебя я — Бруно! Бруно Витольдович! Человек-звезда!

— Все, все, Бруно, это я чего-то рамсы попутал, — стал оправдываться Ляхва. — Не бери в голову, ошибся…

— Чего это карлик выделывается? — негромко поинтересовался у соседей Клюква, который недавно «заехал» в зону и еще не разобрался в местных порядках. — Чего за ботва такая: человек-звезда, человек-звезда?.. Он чего, в кино снимался?

— Не, в цирке выступал вроде…

Но Бруно разобрал тихий разговор.

— На арене, а не в цирке! На большой арене, придурки! Это клоуны — в цирке! А я — на арене выступал, тебе ясно? — ревел он. — Ты! Слушай сюда! Да, ты!.. Как там тебя, Клюква! Если ни х… не знаешь, засунь язык себе в жопу и молчи! Понял? У меня свой номер был! Я кассу делал! Один! Вся Москва ломилась! Бруно Аллегро, человек-ядро! Смертельный номер! Смотрите, бакланы!

Бруно с места сделал сальто — вперед, назад, пробежал на руках, потом, будто по лестнице, вскарабкался на фонарный столб, головой вниз соскользнул обратно, приземлился на руки и вновь оказался на ногах. Делал он все это легко, будто действительно большой артист перед рукоплещущим залом, и — видно было — любовался собой! Он выступал не для других — для себя. На него никто толком и не смотрел, зеки давно привыкли к этим номерам, а вот Клюква — человек относительно свежий, аудитория непаханая, он смотрел, открыв рот. А Бруно только того и надо.

— Видал, миндал?! Чтобы знал, почем билеты…

— Да ты, ёшкин кот, чисто шимпанзе в вольере скачешь! — рассмеялся Клюква. Это была высшая форма восхищения.

Но Бруно зло оскалился, и в следующую секунду Клюква — парень высокий, жилистый, — лежал на усыпанной окурками земле и орал благим матом, не понимая, что с ним происходит. Тарзан сидел на нем верхом, молотил кулаками и коленями, рвал уши, выпалывал с кожей остатки стриженных под ноль волос, царапал и кусал. Ошарашенный, окровавленный Клюква пытался как-то защититься, встать, сбросить с себя разъяренного карлика, только ничего у него не получалось…

Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут подоспели люди Магомеда: Поляк и Кудлатый, бережно сняли и оттащили почти невменяемого Тарзана, Клюкву тоже подняли, пнули, сказали что-то на ухо, и он тут же исчез.

— Как дела, Бруно, — спросил Поляк. — Хочешь, мы ему еще навешаем?

Но карлик уже успокоился, отряхнул одежду.

— Да ладно, хватит с него… А Тырсу никто не видел? Он мне тоже должен…

— Так мы его счас притащим!

А ведь семь лет назад, когда карлик только пришел в «десятку» и, скрипя зубами, неумело ушивал рабочую робу пятьдесят шестого размера, невозможно было представить, что он так «поднимется». Другие осужденные зубоскалили и отпускали шутки, на которые осужденный Кульбаш не обращал внимания до тех пор, пока Бледный не назвал его лилипутом. Отбросив шитье в сторону, новичок бросился на обидчика, сбил с ног, а сам сел сверху и приставил иголку к глазу.

— Не лилипут, а карлик, большая тупица! — остервенело рычал он. — Карлик, а не лилипут! Запомнил, или глаз вынуть?!

Это было первое проявление характера маленького человека, и отношение к смешному новичку сразу же изменилось. Он получил прозвище Тарзан — за дикий, неукротимый нрав и нечеловеческую ловкость, которую карлик объяснил тем, что он всемирно известный акробат, звезда — Бруно Аллегро, который гастролировал по всем континентам, дружил с большими начальниками, зарабатывал сотни тысяч долларов, но все потратил на красавиц и дорогой коньяк… Карлик рассказывал про многочисленные драки, три предыдущие судимости, необыкновенные приключения в подземельях Москвы, подземный поход под Кремль, про то, как помог разоблачить шпиона…

Умение «травить байки» в условиях несвободы очень ценится, слушали его, раскрыв рты, но не верили, в основном смеялись. Второй раз Бруно Аллегро проявил характер через три месяца, лютой зимой, когда на дымовой трубе колонийской котельной оторвался лист обшивки и стал звонко хлопать на ветру, грозя провалиться внутрь и разрушить котельное хозяйство. Вариантов было два: остановить котельную и заморозить зону или подняться по обледенелым скобам на сорок метров, поймать край листа и закрепить до приезда аварийной бригады. Желающих лезть наверх не оказалось ни среди надзорного персонала, ни среди зеков. Тогда из строя вперед шагнула маленькая фигурка.

— Да что мне эти сраные сорок метров! Я с небоскреба на небоскреб прыгал, там все триста или пятьсот! Дайте мне только страховочный пояс, сто метров троса, клепальный пистолет, парашют для малой высоты и стакан французского коньяка!

Ему налили полстакана водки, вручили кусок толстой веревки и проволоку. На глазах у всей зоны маленькая фигурка медленно лезла на высоту, причудливо страхуясь какими-то странными петлями. За полчаса Бруно добрался до цели, прихватил лист проволокой и, вконец замороженный, спустился вниз.

— Говорил же — французского коньяка, а не водки, — еле шевеля губами, вымолвил он. — Чуть все дело не загубили!

С обморожениями он попал в санчасть, из которой вышел героем. Теперь его байки пересказывала вся колония. И как-то так получалось, что слова Бруно в той или иной степени, но получали подтверждение. Он рассказывал, что выступал с разными номерами: и человек-ядро, и метатель ножей, и борец с шимпанзе.

Ни пушки, ни шимпанзе в зоне не было, а вот прапорщик Павловский из внешней охраны раньше служил в десантно-штурмовой группе ВДВ и частенько на спор с сослуживцами метал ножи за периметром. Прознав про похвальбу Бруно, здоровенный детина для смеха заключил с ним пари. В специально сбитый дощатый щит они бросили клинки по тридцать раз, но смех состоял только в их внешнем виде — великан и карлик; потому что счет оказался 28:25 в пользу Бруно. Павловский проникся к карлику уважением и честно выставил проигрыш — ящик тушенки и ящик сгущенки, а тот устроил пир для всех своих кентов. Слухи об этом пари облетели все зоны края, а про самого Бруно стали рассказывать легенды.

Но настоящая слава пришла к карлику после его уникального побега. Сам Бруно о побеге не помышлял и бежать не собирался. Идею родил Ванька-Инженер, а сам побег принадлежал крупному криминальному авторитету Савве Петроградскому. Инженер, перебирая подшивки старых журналов, нашел схему: как сделать ранцевый вертолет из бензопилы. Бензопилы на зоне были, оставалось изготовить крепления и пропеллер, чем Инженер и занялся. Через пару месяцев все было готово. Савва, в окружении своей «пристяжи»,[12] поднялся на крышу производственного цеха, Бруно увязался с ними в числе нескольких любопытных.

На Петроградского надели жесткий рюкзак с закрепленной внутри бензопилой, из него торчал штырь с пропеллером, лопасти почти касались коротких седоватых волос.

— Слышь, Савва, башку втяни и особенно не верти, а то оторвет на хер, — озабоченно сказал Инженер и дернул за шнур.

Заревел двигатель, закрутился пропеллер. Савву потянуло вверх, но подъемной силы хватило только на то, чтобы чуть-чуть оторвать его грузное тело от железной крыши…

— Да-вай, да-вай! — Инженер, присел, чтобы не попасть под винт, схватил незадачливого летуна за ноги и, пыхтя, пытался подбросить его вверх. Да и сам Савва инстинктивно взмахивал руками, как раненая, но все же пытающаяся взлететь птица. Но ничего не выходило: самодельный вертолет не мог его поднять!

— Снимай эту елду! — перекрывая рев мотора, рявкнул, наконец, Петроградский.

Инженер выключил двигатель, снял ранец с Саввы, тот тяжело опустился на крышу и взялся за голову.

— Я думал — щас взлетит! — вроде как оправдывался Инженер.

— Да, облом…

Все были взбудоражены и огорчены — как всегда, когда удачно начатое дело прерывается на середине.

— Что ж ты, мудила, не проверил! — Савва закурил с убитым видом. Мысленно он уже перенесся туда, за колючую проволоку, а сейчас тяжело возвращался обратно. И гражданский костюм из средства мгновенно затеряться среди обычных людей снова превратился в строго запрещенный предмет, за который без разговоров сажают в карцер.

— Правильно говорят: жрать на ночь вредно — целлюлит нажрешь! — вдруг брякнул, на свою беду, Бруно. — Разъелся ты, братское сердце. Я бы улетел без вопросов!

— Ну, так лети! — раздраженно махнул рукой Савва. — Если не обосрешься… На словах-то все летчики-космонавты!

— О! Точняк! — обрадовался Инженер. — Давай, Тарзан, лети! Чего машине зря пропадать?

Остальные тоже оживились, стали хлопать карлика по плечам, улыбаться:

— Ну что, полетишь? Или очко «жим-жим» играет?

Бруно выпятил грудь и нижнюю губу. Он никуда не собирался лететь — больше того, в каптерке его ожидал горячий чай и открытая банка тушенки. Но бунтарский дух карлика и показная молодецкая удаль рвались наружу.

— У меня жим-жим?! Да я с пяти километров без парашюта в море прыгал! Надевай свой мотороллер!

Инженер проколол в широких ремнях новые дырки, закрепил на маленькой фигурке тяжелый ранец, от чего ее сразу скособочило влево, помудрил с креплениями, выравнивая пропеллер, сунул в корявую ручонку какой-то цилиндр с подвижным кольцом:

— Это регулятор: вправо крутишь — вверх летишь, влево — вниз, на посадку…

Бруно ошарашенно молчал, казалось, он сам не верил, что сейчас произойдет. В подогнанной по фигуре черной рабочей робе он казался сгнившим грибком, над которым зачем-то раскрыли странный четырехлопастный зонтик.

— Приготовился… Старт!

Инженер запустил двигатель и еле успел отскочить: карлика будто снесло с крыши! По косой линии его потащило вверх, и, оставляя за собой неимоверный грохот и сизый дым, он понесся над территорией колонии, виляя, как пьяный велосипедист. Все, кто был внизу, подняли головы и застыли в изумлении, словно каменные изваяния. С вышек ошалело смотрела охрана, но никто даже не потянулся к оружию, что впоследствии не помешало беглецу утверждать, что в него выпустили не меньше тысячи пуль.

Болтаясь под пропеллером, Бруно непроизвольно сделал круг над зоной, при этом казалось, что карлика кто-то схватил за шиворот и раскручивает, чтобы забросить подальше. Потом он, опять-таки непроизвольно, вылетел за периметр: короткие болтающиеся ноги промелькнули над вспаханной полоской земли, путаной режущей проволокой запретной зоны, высоченным, с «колючкой» поверху, бетонным забором… За ним раскинулся рабочий пригород: заводы, склады, отвратительного вида пустыри, похожие на свалки… Потом начинались пустынные поля и редкий лес с облетевшими листьями. Но Бруно грохнулся в кучу мусора на ближайшем пустыре — то ли сам так решил, то ли бензин закончился…

На этом беспримерный побег и завершился. Много ли шансов скрыться имел карлик в зековской одежде с белой биркой на груди: «Г. Кульбаш, 4-й отряд»? Тем более что скрываться он и не хотел, а хотел как можно скорее попасть в свою каптерку, пока никто не сожрал его консервы и не выпил его чай. Поэтому Бруно сразу же отправился обратно, но все время натыкался то на заборы, то на канавы, то на завалы всякой дряни, долго обходил препятствия и в конце концов заблудился. Злой и подавленный, он сидел на бетонных плитах, когда розыскная группа с автоматами наперевес взяла беглеца в кольцо.

За ограждением зоны он находился ровно три часа, за побег получил два года и прославился на всю тюремную Россию. Когда он после суда опять пришел в колонию, его попытались называть Карлсоном. Но Бруно счел такое «погоняло» обидным и каждый раз устраивал драку, поэтому кличка не прижилась. А вскоре в зону пришел Магомед, и жизнь Бруно Аллегро круто изменилась…

Исправительно-трудовая колония особого режима для пожизненно осужденных ИК-33, «Огненный остров».

17 октября 2010 г.

«…Совсем замерз. Ночью не уснуть.

Буду писать, чтобы хоть как-то отвлечься.

Итак, я, как говорят мои новые коллеги, «мотаю срок» в ИК-33, на особом режиме. Хотя «Остров Огненный» славится как раз тем, что срока как такового здесь не существует, все сидельцы отбывают бессрочное заключение. В основном по сто пятой статье — убийство.

Изоляция полнейшая: все сидят по двое, других зеков не видят, разве что хозобслугу. Режим жесточайший, это животное Блинов говорило, что нигде такого нет, а оно много изоляторов и пересылок прошло. В бетонных камерах холод и сырость, пайка скудная и малосъедобная, почти все время взаперти, воздуха не хватает, — все сделано для того, чтобы «пожизненное» надолго не растягивалось.

Животное иногда орет, особенно на публику, когда журналисты приезжают: «Лучше бы расстреляли, что это за жизнь!» Те потом так и пишут в своих газетах. Только не знают они, что животное врет, ухмыляется потом, а то и в открытую хихикает: «Дураки, да нет ничего страшнее смерти! Одно ожидание чего стоит! Может, это ожидание еще и хуже, чем выстрел в затылок! А жизнь — это кайф, какая бы ни была: пить, жрать, спать, дрочить можно, а что еще нужно?»

Оно-то знает, что говорит, его еще к «вышке» приговаривали, оно почти два года ждало исполнения… А тут мораторий, а потом гуманизация, ходят слухи, скоро и сюда понаедут международные комиссии, чтобы камеры были, как номер в гостинице — и ковры, и телевизор, и интернет… А как вы думали: права человека!

Где находится «Огненный Остров», никто не знает. Где-то среди топких болот и непроходимой тайги. Во сне я видел малахитово-зеленый ковер до самого горизонта, который даже нет нужды чистить и пылесосить — настолько тонки и случайны нити тропинок и проселочных дорог, настолько ничтожны рассыпанные здесь крошки строений. Ближайшие очаги цивилизации — деревеньки Чапурино и Кыра, только далеко ли они и в какую сторону — тоже никто не знает. Да и зачем это знать?

Говорят, побегов в ИК-33 не было с 1972 года. Да и какие тут могут быть побеги…»

26 октября 2010 г.

«…Блинов. Ну мог ли я когда-нибудь подумать, кто будет самым ненавистным для меня существом, с кем я буду много лет делить комнату, спорить, сравниваться — кто лучше; с кем буду регулярно скандалить и драться… Надо же! Кипят страсти, выплескиваются к высочайшим философским вершинам, сталкиваются, закручиваются в водовороты… В нас, я считаю, олицетворяются противоположности, совершенно разные личности, непримиримые жизненные позиции…

Полковник и сантехник…

Я вернулся из карцера, мы опять вместе. Я так рвался в уютную после карцера камеру, а теперь вижу, что карцер не так страшен. Можно пережить и холод и голод. Хуже всего оказаться в бетонной клетке с патологически жестоким, тупым и злобным существом. Ведь даже с крысой можно договориться: «шныри»[13] болтали, что в пятой камере живет одна, ей кличку дали — Машка. Она обладает каким-то особым чутьем, находит тайники, где зеки прячут сигареты и продукты, портит все. Но если кормить ее и пускать на ночь под одеяло, она ничего не трогает.

С Блиновым же договариваться бесполезно. Это просто клинический идиот. Маньяк.

Он из Нижнего Новгорода, пятьдесят лет. Окончил восемь классов и ПТУ, работал сантехником в ЖЭКе. В 84-м году пьяный пришел по вызову в квартиру, избил и изнасиловал хозяйку, немолодую женщину. Отсидел три года, вышел досрочно. Стал хитрей, изощренней — купил подержанный «жигуль», начал таксовать. Вечером, близ вокзалов, подбирал приезжих — молодых девушек, женщин, однажды старушку, несколько раз попадались дети… Входил в доверие, угощал водой с подмешанным клофелином или просто накидывал платок с хлороформом, потом отвозил в лес — были у Блинова две-три излюбленные опушки в пригороде. Жертвы находились в беспомощном состоянии и сопротивляться не могли, но он все равно избивал их, калечил, потом насиловал, а в момент кульминации душил или ломал шею. Трупы скидывал в реку, привязав к ногам кусок бетона со строительной свалки. А иногда ничего не привязывал.

При такой нехитрой конспирации он безнаказанно резвился лет семь. Поймали его случайно: молодые люди из пригородного поселка пошли в лесок пожарить шашлычок и выпить, да попали на ту самую опушку… Застукали «на горячем», скрутили, сдали в милицию. Девушка чудом осталась жива, дала показания. Блинова признали вменяемым, присудили к расстрелу, потом «вышку» заменили пожизненным. Из доказанных эпизодов на нем двенадцать убийств и изнасилований. На самом деле было больше. Он сам не помнит сколько.

В следственном изоляторе Блинова сразу же «опустили» и «загнали под шконку» — самого избили, изнасиловали и заставили спать возле параши. На всех пересылках его продолжали бить, насиловать и топить в параше, но эта гнида оказалась живучей и в конце концов прибыла на «Огненный». Здесь нет «арестантского общества» — сидят по двое, причем таких мерзопакостных монстров, как Блинов, много, иногда они между собой уживаются, иногда — нет.

С этой гнидой никто не уживался. Он сидел в двух камерах — седьмой и второй, в каждой были скандалы и драки. Пару раз его чуть не задушили спящим, потом он задушил своего сокамерника, хотя по официальным данным тот умер от внезапного инфаркта. Тогда же первый мой сосед, убийца Синюхов, — кстати, вполне приличный человек, умер от старости. И Блинова перевели ко мне, уравняв, таким образом, полковника ракетных войск с сантехником-маньяком. Почти пять лет Блинов живет в тринадцатой. Как же я его ненавижу! Как я хочу его убить!

— Шпионов надо расстреливать! — в очередной раз начинает он, щуря белесые глаза и гадко улыбаясь. — Бандитам, убийцам жизнь оставлять, а вас расстреливать! Потому что вы, паскуды, Родину продаете!

— Заткнись, гнида! Я полковник, я Родине пользу приносил, у меня выслуги почти тридцать лет, — не выдерживаю я. — Вот в чем был смысл моей жизни! На дальних полигонах служил, подземные дежурства нес, наконец, налоги платил. Если положить на весы эту пользу и тот вред, за который меня осудили, то польза в сто раз перевесит! Понятно, развратное животное? А ты только водку жрал да насиловал всех, кто попадался, да душил. Что ты еще полезного в своей поганой жизни сделал? Сливной бачок починил?

— Зато я Родину не предавал! У меня что-то святое за душой есть!

— Конечно. Беспомощных женщин и детей мучить и убивать… Вон, нимб вокруг башки светится…

— Ты такой же убийца, как я, точно такой же! — орет Блинов, и его бледное прыщавое лицо розовеет. — Нет, еще хуже меня! Друзей убил, Иуда!

Меня забирает. Какой-то туман в голове. Тоже начинаю орать:

— Никого я не убивал! Одного током шибануло, другой — на отравленную иглу напоролся! Несчастные случаи… Я до них даже не дотрагивался! И потом, это взрослые мужчины, они и почувствовать ничего не успели! А ты девчонкам пальцы ломал, носы откусывал да терся о полумертвых! Чувствуешь разницу, животное!!

— Пусть я плохой, но честный! — он подходит, вплотную, приближает к моему лицу свою отвратительную харю, так что даже без очков я вижу его отвратительную сальную, пористую кожу. — Я не скрывался, за чужие спины не прятался! Сел в тачку — и поехал на охоту… Эти сучки зачем к нам приезжали? Проституцией заниматься, вот зачем! Я, может, город от СПИДа спасал!

Размахиваюсь и бью в ненавистную харю. Но неудачно — вскользь. Он в ответ царапает мое лицо. Вот сука! Чтобы не заразил какой-то гадостью!

— Все, сегодня я тебя задушу, — Блинов брызжет слюной. — Точно задушу! Под утро…

Врет, не задушит… А может, и не врет. Что ему сделают? Пожизненнику бояться нечего. Придется не спать, а это очень трудно, особенно под утро… И потом — днем ложиться нельзя, а завтра будет снова такой же спор: кто лучше, кто хуже, кто гений, кто злодей… И послезавтра, и пожизненно. Вечное противостояние идей добра и зла: полковник-ракетчик и сексуальный маньяк-садист. Мигунов и Блинов. Моцарт и Сальери.

Не смешно, если задуматься».

27 октября 2010 г.

«…От Светки письмо.

Она освободилась в 2008-м, третий год пошел. А все никак не придет в себя. Говорит, не удержалась — съездила на Боровское «поздороваться» с нашим домом. Который больше не наш. И никогда больше нашим не будет. Видела выезжающий из ворот «фольксваген», за рулем — какой-то плюгавый тип. Потом вышел охранник, прогнал Светку. И правильно сделал — нечего туда ходить, я ее предупреждал.

Она снимает квартиру в Зеленогорске, полуторную халупу с отваливающимися обоями. Там же устроилась в школу на полставки, да и то по знакомству. Ставку не дают, видно боятся: жена шпиона, мало ли! Репетиторствует. Денег все равно не хватает. В следующем месяце собирается выслать передачу с продуктами. Копит, чтобы приехать. Ничего она не скопит, больше чем уверен. Привыкла жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывать, — помню, за босоножки какие-нибудь идиотские отдавала по «штуке» баксов, за сумочку — пять «штук». А тут каждую копейку беречь надо. И то… Не знаю. От Москвы до Заозерска — семь тысяч километров. Из Заозерска на север до Ерчи по разбитому асфальту — еще шестьсот. От Ерчи только вертолетом, на машине сюда не доберешься. Или вездеход. Или катер. Навигация на Индигирке — всего три летних месяца.

Не выйдет у нее ничего.

Да если и приедет… Длительных свиданий, с совместным проживанием, на «Огненном» нет. Можно пообщаться через стекло по телефону три часа в течение дня. Светка даже на ночь не сможет здесь остаться — на территории особорежимной ИК это строжайше запрещено. А кругом тайга да болота. Куда деваться? А на Большую Землю транспорт каждый день не ходит…

Конечно, она может дать Савичеву, тот ее поселит на территории и отправит, когда надо будет… Светка в этом деле мастерица. Как когда-то с Катрановым… Ради тебя, любимый муженёк, готова трахнуться с кем угодно!

Нет уж, спасибо.

Да и о чем я говорю? Не тот она человек, чтобы переться сюда, как жена декабриста.

Вот кого я хотел бы повидать, так это Родиона.

Родик, Родька… Почти восемь лет его не видел. Как он? Где он? Носит баки? Усы? Наверное, стал похож на меня…

Светка, как назло, ничего не пишет о нем…»

Глава 3

Яблоко от яблони

Баки и длинные волосы Родион перестал носить в конце 2006-го — сразу после поступления в докторантуру Пантеон-Ассас. Здесь Сорбонной уже и не пахло, хотя этот университет и входил в сорбоннскую «чертову дюжину». Никаких джинсов, ветровок и сандалий на босу ногу, никаких локонов до плеч, никакого пива на ступеньках библиотеки. Нет, с видимостью разнузданной и анархической вольности на этом уровне было покончено. Здесь трудились над получением докторской степени будущие генералы и маршалы европейской юридической бюрократии, которые лучше кого бы то ни было знали, что демократия должна быть управляемой и двуликой — для себя и для всех остальных.

Строгие костюмы, однотонные сорочки, галстуки в тон, стрижки «а-ля хороший мальчик».

В группе Жана Кальвена — руководителя Родиона по докторскому проекту — никто, кажется, даже не курил.

После первого же сбора докторантов (Родион едва досидел до конца — он выглядел как рокер-наркоман на бюро райкома комсомола) прямиком отправился в дорогой салон красоты на рю Кюжа. Потратил почти всю наличность, но вышел оттуда изрядно преображенным. Можно сказать, другим человеком.

Очки. С очками Родик расстался чуть позже. Кажется, январь 2007-го. Профессор Кальвен намекнул, что Пантеон-Ассас всегда славился своей баскетбольной командой, в числе ее болельщиков и спонсоров состоят многие мэтры, от которых будет зависеть судьба его стипендии… Да и не только стипендии. Родик при его спортивных данных легко прошел отбор, был записан во второй состав. Единственное условие, которое поставил тренер: заменить очки на линзы. Никаких проблем. И Сесиль, его тогдашняя подружка, сказала, что без очков он выглядит гораздо мужественнее.

Да, мужественнее.

И дело было не только в очках. Три последующих года Родион работал как проклятый. «Баланс личного и общественного в европейской юриспруденции: трансформация философии со времен средневековья» — мама родная! Заголовок его диссертации, кажется, навсегда отпечатался в мозгу, как след электрического разряда на фотобумаге. Он именно работал, пахал — слово «учеба» здесь не в ходу. Днем — в библиотеке, в отделе редких рукописей, потом до глубокой ночи дома. Иногда засыпал, уткнувшись лицом в ноутбук. Утром включал принтер, по привычке выводил очередной кусок текста на бумагу, прятал в папку, потом привычно выкраивал статьи, рассылал по научным журналам электронные варианты и снова отправлялся к манускриптам… И так день за днем.

В Пантеон-Ассас ходили слухи, что за успехами талантливого российского ученого (!) пристально следит сам председатель Комиссии по правам человека при Совете Европы.

В апреле 2008-го слухи подтвердились: Совет Европы назначил Родиону Сергеевичу Мигунову персональную стипендию.

19 сентября 2010-го баскетбольный клуб «Университе д’Ассас» выиграл кубок министерства образования Франции. На счету Родиона, вышедшего на замену в финальном матче — пять трехочковых бросков.

Через день состоялся предварительный диспут по его диссертации. Апробация перед защитой. Аудитория была забита до отказа (нечастый случай на факультете). Диспут длился пять часов. Профессора кафедры, а также все участники из числа преподавателей Ассаса — единогласно дали положительный отзыв на диссертацию магистра Мигунова.

* * *

27 октября, около 17–00 местного времени (в ИК33 на Острове Огненном, где старший Мигунов заполнял свой дневник, вот-вот должен был прозвучать отбой), он вышел из здания Факультета права на площади Пантеон: высокий, уверенный в себе молодой мужчина без малейшего признака ученой сутулости. Жесткая линия губ, впалые щеки, твердый, без излишней тяжести подбородок: Родик Мигунов образца 2010 года. Припухлость и слащавость давно исчезли, вместе с ними ушла и та романтичная «красивость», от которой вырубало девушек независимо от их опыта и социального положения. Он как-то приподнялся над этим, окончательно превратившись в мужчину. Не Родик уже, не Родька, даже не Родион Сергеевич — мсье Мигунов, доктор Мигунов, мэтр Мигунов! Вот так. Только в глазах цвета парижского неба осталась толика близорукой неуверенности, которая выдает людей, вынужденных каждое утро вдевать в глаза контактные линзы.

В кейсе, который он держал в правой руке, помимо трех монографий и оттисков доброй сотни журнальных публикаций, лежал только что полученный гранатово-белый (родовые цвета Ассаса) докторский диплом.

Родин постоял на ступеньках, глядя на площадь Пантеон, которая на мгновение словно притихла при его появлении. Вздохнул. Улыбнулся. Поставил кейс у ног, застегнул плащ — со стороны Сены, из северо-восточных кварталов, дул холодный ветер.

Сзади хлопнула тяжелая дверь.

— По-моему, блестяще!

На улицу выбежал полный живчик в старомодной шляпе — профессор Жан Кальвен, он куда-то торопился и на ходу дружески тронул молодого доктора права за рукав.

— Еще один легендарный выпускник Ассаса, который войдет в историю! — крикнул Кальвен, уже сбегая по ступенькам. — Гарантирую! Ле Пен, госпожа Саркози и… мсье Мигунов!

— По-моему, до докторской никто из них не дотянул! — крикнул Родион вдогонку.

Кальвен, не оборачиваясь, расхохотался. Махнул рукой, останавливая такси, и через секунду исчез.

А дверь факультета продолжала хлопать. Вслед за Кальвеном наружу потянулись другие профессора, имена которых украшали небосклон европейской юриспруденции. И каждый считал нужным что-то ему сказать:

— Превосходно, мсье Мигунов. Образцовый, очень глубокий доклад…

— Очень смело и остро… Я даже не припомню такой защиты…

— Отлично, поздравляю!..

— Но скажите честно, мсье Мигунов… если в России рождаются столь талантливые юристы, почему ваша юриспруденция в таком чудовищном состоянии?..

— Буду рекомендовать своим ученикам ваши монографии, доктор Мигунов…

— Ни в коем случае не почивать на лаврах, дорогой Родион… Продолжайте работать! Вы правы: новые времена требуют новых парадигм! И современная концепция прав человека просто необходима!

Светила науки улыбались, поздравляли, жали руку. Родион тоже улыбался, отвечал на рукопожатия. Он знал, что это просто протокол, не больше. Но все равно было приятно.

— Спасибо. Спасибо огромное…

Последней неожиданно подошла незнакомая эффектная женщина лет сорока, которая не имела отношения к факультету, но присутствовала и на предварительном диспуте, и на защите. Невысокая шатенка с девичьей фигурой, миловидная, ухоженная, одета дорого, но строго и со вкусом. Родион спрашивал про нее у Кальвена — тот замялся, сказал, что знает мало, но это важная персона из руководства Комиссии по правам человека Совета Европы.

— Кажется, вы немного переборщили с обличением европейской мягкотелости? — заметила она, задержавшись возле Родиона, когда поток профессуры схлынул.

Свежеиспеченный доктор стоял, все еще вытянув правую руку, и по инерции улыбался. Маленькая рука в тонкой перчатке коснулась все еще готовой к рукопожатию ладони, подчеркивая, что это было не заявление или обвинение, всего лишь вопрос.

— Вам так показалось? — Родион улыбался.

— Знаете, да. Ловила себя на впечатлении, будто я член собрания домохозяек с избыточным весом, перед которыми выступает тренер по кик-боксингу.

Родион сразу не нашелся что сказать. Честно говоря, он опешил. Его собеседница рассмеялась, и маленькая рука опять коснулась его ладони.

— Ничего, ничего. Бывает очень даже полезно. «Добро должно быть с кулаками» — так говорят у вас в России, правильно?.. На самом деле я вам благодарна. Редкий случай, когда вхожу в аудиторию сторонницей некой концепции и выхожу… ну, можно сказать, выхожу уже сторонницей другой концепции, противоположной… Как бы «Я», превращенное в «анти-Я»… А ведь меня переубедить очень трудно. Понимаете?

Родион коротко кивнул. Черт. Сейчас он уже не был уверен, что ей сорок. Ну, тридцать пять-тридцать семь от силы… Или меньше?

Она протянула ему синеватую визитку с эмблемой Совета Европы. «Мадлен М. Дюпарк, председатель экспертного совета Комиссии по правам человека»…

— Надеюсь, мы еще увидимся. Даже уверена. Напрямую эксперты не подчиняются никому в Совете, но с нашим мнением считаются все, включая председателя. Это вам обязательно понравится. Как человеку независимому и самостоятельному.

— То есть, вы хотите сказать…

— Да. Можете расценивать это как неофициальное «добро пожаловать» от ведущего эксперта Комиссии. Официальное приглашение придет чуть позже к вам на почтовый адрес. Звоните, если что. Всего доброго.

Родион еще некоторое время продолжал стоять, улыбаясь ей вслед. Да-а… Мадлен М. Дюпарк определенно любила называть вещи своими именами. В этот момент Родион не отказался бы, пригласи она его хоть в разносчики пиццы. Или в кафе «Клозери де Лила». Или…

Так сколько же ей все-таки лет?

* * *

— Да ты запал, я вижу, а? — Боб громко рассмеялся и даже похлопал ладонями по ручкам кресла. Несколько голов за соседними столиками с любопытством повернулись в их сторону. — Нет, извини, просто я… Дюпарк, Дюпарк… Знакомая фамилия. Стоп! Точно! Госпожа Дюпарк курировала в 2003-м пресс-обслуживание Восточно-Европейского саммита. Я брал у нее релизы и через нее договаривался о встрече с Вацлавом Гавелом… Холеная такая кошечка, стрижка каре, фигура, как у студентки спортивного колледжа? Ну, точно!.. О, тогда я тебя понимаю, Родион. Грандиозная женщина. Только…

Продолжая улыбаться во весь рот, Боб погрузил лицо в широкий стакан с виски.

— Что «только»? — поинтересовался доктор права Мигунов.

— По-моему, уже в 2003-м ей было сорок четыре.

Родион прищурил глаза.

— Не может быть.

— Чтоб в моем принтере чернила высохли. Саммит был в июле, и она зазвала нескольких ведущих журналистов к себе на пати по случаю дня рождения. Сорок четыре, точно говорю. Я лично пел ей «хэппи бёздей».

Заметив взгляд Родиона, Боб сделал серьезное, даже несколько скорбное лицо. И тут же снова расхохотался на весь зал. Янки есть янки, ничего не попишешь.

— А при чем тут пресс-обслуживание? — продолжал недоумевать Родион. — Она ведь эксперт при Комиссии по правам человека…

— Так она еще и магистр искусств. Факультет изящных наук в университете Сен-Винсент, специализация: архитектура позднего барокко. И доктор права, защищалась в Национальной Школе Администрации. Я же говорю — грандиозная женщина! О такой начальнице можно только мечтать! Кстати, у нас в правлении «Вашингтон Пост Компани» сидит одна старая тупая мымра — ну, это просто биг-мак с глазами! — она на полном серьезе думает, будто американцы уже слетали на Марс и поставили там звездно-полосатый флаг! Говорит: читала об этом в нашей газете… Застрелиться можно!.. И сидит в правлении, учит нас, журналистов, жить! Представляешь?

Родион вежливо хохотнул и поискал взглядом официанта: пора переходить к основным блюдам. Продолжать этот разговор ему не хотелось. Вдруг дошло, что госпожа Дюпарк — ровесница его матери.

…Ну вот, «Максим», как он и обещал — самый шикарный ресторан Парижа, а может, и мира. Конечно, в классическом понимании шикарности. А в принципе — ничего особенного: прямоугольный зал в красных тонах, позолота, зеркала, бархатные диванчики вдоль стен (чтобы они сели, вышколенные официанты отодвинули столик), на удивление короткое меню в развернутой картонке, зато толстенная винная карта в кожаном переплете. Зал заполнен — пожилые местные рантье и богатые туристы, запись за неделю, цены никого не смущают. Родион съел салат из спаржи за 45 евро, а Боб — карпаччо из моллюска Сен-Жак с артишоками за 57. Вино Родион выбрал самое дешевое из имеющихся — Шардоне 2002 года — 80 евро: он очень обрадовался, когда нашел такую цену среди четырехзначных цифр. В общем, все как полагается.

Правда, Боб никак не показал, что польщен или что хотя бы понимает, почему они именно здесь, а не в другом ресторане, каких на рю Ройяль хоть пруд пруди и где можно прекрасно пообедать с вином всего за 70 евро, а не за 500. Возможно, просто забыл. А вот Родион помнит. 12 мая 2004-го, когда они только познакомились, успешный американский журналист Роберт Вульф приглашает голодного студента из России отобедать в «Кабачке мамаши Катрин» на Монмарте. Тот, как полагается, мнется, отказывается — дорого ведь, неудобно…

— Ничего, разбогатеешь, пригласишь меня в «Максим», — смеется новый знакомый.

— Согласен! — кивает Родион.

Тот обед в «Кабачке» он помнил до мельчайших подробностей: луковый суп, утка, незамысловатое вино последнего урожая, оказавшееся вкусным и неожиданно пьяным. Хотя он, скорее всего, был просто слишком голоден… Потому и запомнил.

— …Согласен!

Долг не тяготил его, но отдать его он мечтал все эти годы. Ответный обед стал неким символом. Во-первых, того, что он, Родион Мигунов, держит слово. «Пацан сказал — пацан сделал!» — как говорили в России в определенных кругах. Во-вторых, это знак того, что он добился в чужой стране определенных успехов, причем немалых.

Но Боб, похоже, ничего символического в происходящем не видел: обед и обед. К тому же он вовсе не был голоден. Рассеянно поковырял паровую дораду, отпил глоток шардоне. Поставил бокал, попросил у официанта виски.

Родион улыбнулся, поднял свой бокал.

— Ну что, за исполнение желаний? Как говорят в России — за сбычу мечт!

— За твой успех, — сказал Боб. — Верил, верил, но, честно говоря… Не ожидал. Навел кое-какие справки: этих старых пердунов в Ассасе просто пучит от восторга после твоей защиты…

Он рассмеялся.

— А скоро будет защищаться — кто бы ты думал? — племянник министра финансов. Вот кому придется нелегко!

Они выпили. Боб развалился на неудобном диванчике, поставил бокал с виски себе на живот и с чисто американской невозмутимостью разглядывал зал.

Зато Родион с аппетитом ел нежнейшее розовое седло барашка с белыми грибами, с удовольствием пил легкое, с тонким ароматом свежести вино.

— Ну, и Совет Европы, ты знаешь, не раздает персональные стипендии направо и налево, — добавил Боб после долгой паузы. — Просто аномальный какой-то случай. Ты войдешь в историю, Родион.

— Надеюсь, не только потому, что выжал у них семьдесят пять тысяч евро.

Боб посмотрел на него.

— Это твоя стипендия?

— За двадцать восемь месяцев.

— Щедро. Не по-европейски щедро, я бы сказал.

— Это благодаря твоим публикациям, — сказал Родион. — После них все изменилось буквально за полгода, Боб. Даже меньше. Когда вышел первый очерк, я выслал заявки на поступление в докторантуру в шесть университетов. Пришли четыре положительных отзыва. Я даже смог выбирать…

— Погоди, погоди. Ты имеешь в виду мою серию «Сын за отца»?

— Конечно. С тех пор у меня началась совсем другая жизнь.

— Ну… Я не знаю. — Боб несколько озадаченно посмотрел в стакан с виски, пожал плечами. — Все-таки тираж приличный, под миллион…

Он вскинул голову.

— Но без ложной скромности: очерки очень даже неплохие. Я сам не ожидал. У нас в редакции ведется что-то вроде «гамбургского счета»: каждый сотрудник при желании может выставить оценку любому материалу — от ноля до двадцати. Собственные публикации не в счет, конечно. Заполняет такую специальную бумажку и бросает в ящик. Ящик раз в месяц открывает редактор, объявляет результаты. Обычно на этом поле сводят всякие счеты: обиды, подсиживание и все такое. Но чаще всего просто игнорируют… А тут мне полдюжины «двадцаток» вкинули. Неожиданно. Это хорошо.

— Вот видишь!..

— Да перестань, — Боб поморщился, махнул стаканом. Льдинки глухо застучали. — Давай начистоту, Роди. Ты ведь тоже мне помог. Ну, о ком бы я писал свои сенсации? Опять о каком-нибудь жирном прыщавом дебиле, который мечтал воткнуть соседке по парте, кончил на ботинки и в результате расстрелял половину своего класса? Да ну их к черту, этих извращенцев! А тут нормальная жизненная история, живые люди, политика, ничего не высосано из пальца. Ты извини, что я о тебе вот так, в третьем лице. Кстати, те материалы, что ты передал мне из Цюриха — помнишь? Я такую аналитику из них заделал — пальчики оближешь!

— Цюрих?..

— Конечно! Дом на набережной в Рисбахе, парень по имени Борис — ну?

— А-а-а… Ну, это было нетрудно…

Прошлой осенью он ездил на северо-восток Швейцарии, где в небольшом поселке компактно проживают семьи российских эмигрантов — интервьюировал их для своей диссертации. Боб тогда попросил навестить еще одного человека в Цюрихе, некоего Бориса, тоже русского. Сказал, что расследует дело о крупной финансовой махинации, а этот Борис знает выходы на нужных людей и, возможно, передаст некоторые ценные материалы. Родион хотел спросить, почему Бобу не воспользоваться в таком случае электронной почтой, но не спросил. Мало ли что — может, нету у человека электронной почты, даже в Европе такое случается. В общем, проинтервьюировал он своих людей, заехал в Цюрих, нашел этого Бориса — веселого мужика с южнорусским говорком. На террасе с видом на Цюрихское озеро выпил с ним чаю, получил флешку, передал ее потом Бобу… Всё.

— Ты мне много раз помогал. А поездки в Сербию? А Польша? — не успокаивался Боб. — Или это ничего, по-твоему, не значит?

Да, были еще Нови-Сад и Краков, и два больших научных архива в этих городах, где Родион заканчивал первую часть своего исследования и попутно выполнил некоторые поручения друга-журналиста. Но, во-первых, протекция Боба помогла Родиону получить беспрепятственный допуск к необходимым материалам — уйма сэкономленного времени и нервов. А во-вторых… ну подумаешь, встретился с парой человек, задал им пару вопросов, ответы записал на диктофон. За полдня управился. Люди обычные… не цыгане, не уголовники. Даже было интересно — включенный диктофон по просьбе Боба он спрятал в кейсе, его собеседники не знали о том, что ведется запись. Обычное дело в журналистской практике? Наверное, да. Если, конечно, речь идет о серьезном расследовании, а не заметке в многотиражной газете. Хотя что это было за расследование, Родион так и не понял.

— А Борис этот — как он тебе? Блинами угощал?

— Угощал. С ежевикой, — кивнул Родион. — И самовар у него на террасе стоит. Я к нему на минуту заскочил, а он потчевать меня… Хлебосольный мужик.

— Ага! Вот! — обрадовался Боб. — За это я люблю русских. И кухню русскую люблю. Если холестерин — так до плешки, если алкоголь — так не меньше сорока градусов. Понимаю и преклоняюсь. А вот это, честно говоря, до меня как-то не совсем доходит…

Он кивнул на красноватые бараньи ребрышки.

— Извини, конечно… Может, у меня в роду русские мужики были?.. Вот отца моего когда-то вашим салом угощали — помнит до сих пор. Сырое подмороженное сало, с крупной солью, которая на зубах хрустит. И черный хлеб. Говорит, ничего вкуснее в жизни не ел. Пробовал когда-нибудь?

Родион усмехнулся. Ну какой же русский хотя бы раз в жизни не отведал соленого сала?

— Твоему отцу повезло, Боб. Многие американцы даже не подозревают, что есть еще более верный способ получить ожирение и атеросклероз, чем ваши гамбургеры… Как у него с холестерином?

— Слава Богу! — улыбается Боб. — Ему уже семьдесят, а он крепок, бодр и на здоровье не жалуется.

— А он в России часто бывал? Где сало-то пробовал?

— Вообще ни разу не был, — сказал Боб. — Кто-то из знакомых привозил…

Родион подозвал официанта, что-то сказал ему. Тот покачал головой, ушел, а через минуту подвел к столику управляющего с роскошными флоберовскими усами.

— Никаких проблем, молодые люди! — заверил управляющий. — «Коллонато», «паллавичино», «д’Арнад», «хамон»! Что предпочитаете?

Боб непонимающе посмотрел на Родиона.

— Это… В смысле?..

— Лучшие сорта итальянского и испанского лардо! — с гордостью заявил управляющий.

Родион от души рассмеялся.

— Лардо, надо же! А сало русское у вас есть? Самое обычное сало? С крупной солью?

Флоберовские усы поникли. Сала русского в наличии не оказалось. Принесли нарезанное тонкими прозрачными листиками — смех! И молодую граппу к нему. Да вы что? Отставить! Никакой граппы! Уж будьте любезны подать настоящую русскую водку — водка-то хоть в «Максиме» найдется? Вот и прекрасно! Ледяную! И не «Абсолют» какой-нибудь шведский, а «Столичную»! И борща донского с пампушками, и солянки казацкой! Нет? А лещи есть? Вот тебе и лучший ресторан Парижа! Тогда хотя бы… Ну, вот: черного хлеба, соленых белых грибов и горчицы!

Возможно, это было не совсем то, чего хотелось истосковавшейся по русской кухне душе Боба Вульфа. Или все-таки… Аппетит у него, во всяком случае, проснулся. И вечер закончился прекрасно. Они пили «Столичную» из запотевшей бутылки, закусывая солеными грибочками и «коллонато» — хотя и тонко нарезанным, да политым не годящейся — сладкой европейской горчицей, но в совокупности с опять-таки не русским черным хлебом, все же создающим вкусовые оттенки родной закуси.

Родиону было приятно, что Боб опрокидывает рюмку за рюмкой, от души нахваливая все русское, что он с пиететом отзывается о русских и о России — может, в самом деле у него наши корни?.. Приятно, что он мог оказаться чем-то полезным этому замечательному человеку. И вообще ему было хорошо. Родион немного перебрал за ужином, и беззащитность в его близоруких глазах сменилась восторженностью.

А когда в конце ужина Боб сказал:

— Кстати, слушай, Роди. Ты ведь в Страсбурге появишься не позже ноября — верно? Есть один адресок, надо бы поговорить там с одним человеком, а потом прямо на месте проверить, что он расскажет… Ты как?

…то Родион с радостью согласился.

* * *

Нужный дом располагался недалеко от метро «Сокол». Это было добротное семиэтажное здание, когда-то выстроенное явно по особому проекту для непростых москвичей. Сейчас оно заметно обветшало, как всегда бывает в домах, жильцы которых утратили свою привилегированность. Возле второго подъезда валялся строительный мусор: разбитая плитка, протертый линолеум, какие-то мешки, заляпанные известкой. Пешком Леший поднялся на четвертый этаж, позвонил в тридцать первую квартиру. Никакой реакции. Он позвонил еще раз, уже настойчивей. Наконец, обитая потрескавшимся дерматином дверь приоткрылась.

Вместо длинного плаща потертой черной кожи с поднятым воротником, плаща почти такого же легендарного, как его хозяин, на плечах полковника Крымова была обычная застиранная клетчатая рубашка. В распахнутом вороте виднелась буроватая от загара кожа с редкими седыми волосками. Ниже — старые брюки с широким поясом. Еще ниже — новенькие китайские кеды из синей резины. Для тех, кто знал бывшего замнача УФСБ по Москве и области, картина была почти сюрреалистическая: Крымов в кедах! Но Леший, человек в системе сравнительно новый, не мог в полной мере оценить этого факта. К тому же он смотрел не на кеды, а на опущенную в правый карман руку отставного полковника.

— Майор Синцов, — представился он, протягивая удостоверение. — Майор Евсеев вам должен был звонить…

Пара недобрых жестких глаз проигнорировала документ, зато внимательно отсканировала лицо и очевидно, не нашла ничего подозрительного. Отставной полковник Крымов отворил дверь пошире, отступил в сторону.

— Да, звонил… Все новые, никого не знаю… Ни майоров, ни полковников… Да и генералов уже не знаю…

Леший почтительно вытер ноги, зашел.

Как оказалось, мог не вытирать. Квартира была разбомблена ремонтом. На полу — голая цементная стяжка в брызгах шпатлевки, куски содранного линолеума и старых обоев по углам, замызганные козлы в коридоре, штабеля бумажных мешков со всякими строительными смесями. Низкий и серый, как зимнее небо, потолок неприятно давил, заставлял пригибать голову — казалось, оттуда сейчас что-нибудь капнет, что-то грязное и холодное.

«Как в бомбаре», — подумал Леший.

Хозяин молча провел его на кухню. Ремонт сюда не добрался, зато хватало всякого случайного и неслучайного хлама, вынесенного из других комнат. Лешему был предложен застеленный пожелтевшей «Российской газетой» табурет в углу.

— Слушаю тебя, боец, — сказал Крымов.

Сам он уселся напротив, на высокую телевизионную тумбочку, и тяжело смотрел на Лешего сверху — кряжистый, матерый чекист, внушительный даже в старой домашней одежде и давно не продающихся кедах из синей резины.

Кстати, он бывший куратор первого подразделения «Тоннель», непосредственный начальник Неверова, умело державший этого бешеного пса на поводке… Об этом тоже не следовало забывать. И неспроста у него тяжело отвисает правый карман, и широкий ремень в штаны вдет тоже не случайно.

— Я по поводу операции «Семь-девять», — сказал Леший, немного потерявшийся от этого сухого официального тона. — Вы, наверное, в курсе. Эвакуация золотого запаса СССР в ноябре 41-го. Несколько тонн золота было утеряно… Хотя официального подтверждения этому нет. Ну, как и вообще ничему нет подтверждения. Даже по количеству серьезные расхождения… Вот сейчас вернулись к этой истории…

Крымов сидел неподвижно и, прищурившись, смотрел ему в переносицу.

— Я в курсе. Дальше, — сказал он.

А что, собственно, дальше?

— Ну вот. Юрий Петрович посоветовал обратиться к вам. По нашим предположениям, хранилище специально оборудовали под землей, значит, велись какие-то работы, осуществлялись охранные мероприятия, проводилось контрразведывательное обеспечение… А вы курировали «Тоннель» и можете располагать информацией…

С ответом Крымов не торопился, словно ждал продолжения. Возникла пауза, для Лешего очень неловкая. Чего он тянет, спрашивается? Знаешь — скажи, не знаешь — так какого рожна тогда соглашался на встречу? Странный мужик, неприятный.

— С какого года в ФСБ? — прервал молчание Крымов.

Леший мысленно выругался.

— С 2002-го.

— И все это время в подземцах?

Он даже слова такого не знал — «подземцы». Или правильно с большой буквы — «Подземцы», как название населенного пункта?

— Больше, — сказал Леший. — До этого в диггерах ходил.

— В диггерах, — повторил за ним Крымов таким тоном, словно утвердился в худших своих подозрениях.

— Да.

— Сколько?

— Долго, — отрезал Леший.

Крымов нисколько не смутился.

— Сколько долго?

— Ну, еще года четыре.

— «Погремуха» диггерская была?

— Была.

— Какая?

— Леший.

Крымов подумал.

— Не знаю такой «погремухи». И лицо мне твое незнакомо. Я всех московских диггеров знал, с каждым беседовал. Они меня боялись.

Леший не стал ничего говорить. С сопляками какими-нибудь он, может, и беседовал, но не со «знающими».[14] Ни Хорь, ни Вано, ни сам Леший сроду никаким «погонам» в руки не давались. И бояться какого-то Крымова им как-то в голову даже не приходило…

И тут его словно током ударило, дошло: Крымов знает! Знает, как на самом деле погиб Неверов и кто его убил… Потому и согласился на эту встречу. Точно.

Он еще раз мысленно обмусолил эту гипотезу. Похоже, так и есть. Только что Крымов может ему сделать? Рубануть вон тем топориком, который возле ножки стола стоит, вроде случайно — а как раз под рукой? Или достанет пистолет из правового кармана? Наградной, наверное… Или прямо через карман пальнет — раньше их всяким хитростям учили… Если они с Неверовым одной стаи волки, то можно чего угодно ожидать… А потом скажет: да не было у меня никакого Синцова, не приходил…

— Что? — переспросил Леший. Погрузившись в свои мысли, он пропустил очередной вопрос.

Крымов недовольно поджал губы. Медленно повторил:

— В «Тоннеле» как оказался?

— Случайно, — сказал Леший и на всякий пожарный оглянулся в сторону коридора. — Долго рассказывать. Наверное, в другой раз.

Он встал.

— Извините, что побеспокоил…

Бывший замнач вопросительно вскинул брови, пошевелился. Впервые что-то похожее на эмоции промелькнуло на его лице. Удивление, а может, раздражение.

— То есть? — буркнул он. — Как это — извините? Ты чего приходил-то?

Леший вздохнул.

— За советом и помощью, Петр Иванович. А похоже, попал на допрос. Я все понимаю, но у меня и другие дела есть. До свидания.

— Стой.

Крымов низко наклонил голову, словно собрался получше рассмотреть свои новенькие китайские кеды на синей резине. Кто его знает, что он там делал. Может, в самом деле рассматривал. Молчал долго, секунд десять. Или даже больше. Леший стоял, ждал.

— Не обижайся, майор Синцов, — медленно прогудел Крымов в пол. — Брось. Я этот «Тоннель» задумал, выносил, в муках рожал. Тебе не понять… Гордился я им. А теперь хана всему, понимаешь. Меня в отставку, ребят моих никого не осталось… Никого. Тут ты — молодой, новый. Я увидеть хотел. Узнать.

Он взглянул на Лешего исподлобья, прищурился, но уже не зло, а скорее болезненно, словно у него со зрением что-то не так.

— Узнать, понимаешь? Ты на него совсем не похож, на Влада… Да. Другая порода.

«Влад… Неверов, что ли? Владислав?» — вспоминал Леший, не зная еще, оставаться ему или бежать отсюда со всех ног.

— Влад толковый был подземец. Нюхом видел. Пальцами. Кожей. Это талант, особая порода. Сейчас таких нет. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — отозвался Леший.

— Погиб как герой. Хоть он уже не на службе был, спецвзвод расформировали к тому времени… А все равно стоял там, где нужно. Нюх, я ж говорю. Но и еще что-то… Я вот что скажу: таким раньше рыцарство жаловали за самоотверженность, за верность слову.

Рыцарь, мама родная. Леший чуть не упал. Он вспомнил Ритку Хореву, сидящую в луже мочи, избитую и изнасилованную в собственной квартире. Еще Тома вспомнил, боевого друга своего Томилина, размазанного взрывом по дверце автомобиля. И шаги в своей квартире, когда Неверов с дружками поджидали его, чтобы настрогать на мелкие опилки. Золото, «пиастры», «рыжуха» — вот чему служил он верой и правдой, гад этот. И убит был как гад. Как бешеный пес…

Вслух, правда, Леший ничего этого говорить не стал. Пусть Крымов думает, как хочет. Иначе и в самом деле стрельнёт через карман.

— А сейчас что, — печально завершил Крымов. — Вот вы что делаете там, внизу?

— Многое делаем, — произнес сдержанно Леший. — В соответствии с планом и внеплановыми заданиями. Согласно инструкции 0071…

Крымов положил локти на колени, опять уставился на свои кеды. Возможно, он даже не слышал, что говорит Леший. Ну конечно: порода, говорит, не та. Почему-то именно такие крупные гады, как Неверов, вызывают у некоторых чувство глубокой симпатии, чуть ли не восторга. Гады поменьше калибром: змеи всякие, пауки — уже не то, тех дружно ненавидят. А драконов — любят и чтут, басни про них героические слагают. Может, просто чтобы во врагах у них не оказаться? Подспудное такое, подсознательное чувство самосохранения? Все может быть. Жалко этого Крымова… Если, конечно, он и в самом деле искренне верит, что Неверов такой хороший и героический.

— Ну что ж, — сказал Леший. — Вот вы и посмотрели на меня, и узнали нынешних «подземцев»… Пойду я, Петр Иванович.

— Успеешь. Погоди. — Крымов встал, повернулся, открыл форточку. Нашарил в кармане рубашки сигареты, закурил, с силой вытолкал дым через нос. — Я про «Семь-девять» в самом деле знаю немного. Информация изустная, строго специфическая… В том смысле, что получена по специфическим каналам. Трёп в застолье, досужие разговоры, слухи… Ни проверить, ни опровергнуть… В архивах-то лубянских успел порыться?

— Успел, — сказал Леший. — Ничего. Похоже, эта часть архива погибла во время январского пожара 42-го года. Там много чего погибло.

— Вот, — Крымов ткнул перед собой указательным пальцем. — Я тоже так думаю. Но в чем я уверен: операция была. Планировалась во всяком случае. Под самым высоким патронажем. Перед Сталиным за нее отвечал лично Берия. Не нарком финансов тогдашний… Зверев, кажется, а — Берия. Это много значит… А что из всего этого получилось, не знаю. Просто не интересовался. У нас в «Тоннеле» других дел хватало, некогда за кладами гоняться было.

Бывший замнач поморщился, оскалил крепкие желтоватые зубы с зажатой в них сигаретой. Наверное, дым попал в глаза.

— Ясно, — сказал Леший.

Кому-то некогда было гоняться, а кто-то только этим и занимался. Небогато, прямо скажем.

— Чего уж тебе ясно-то? — проворчал Крымов. — Ладно. Это еще не все. Я разыскал у себя координаты одного человека, ветерана. С сентября по декабрь 41-го он числился в семьдесят девятом особом подразделении. Это проверенные данные. Правда, в операции, скорее всего, никакого участия не принимал. Может, в интендантах был или в штабе писарем, не знаю. На 50-летие Победы наши ребята ходили поздравлять его. Ну, как коллеги-«подземцы». А он даже на порог их не пустил — бандитов, говорит, стерегусь. Так и не открыл. Попробуй, поговори с этим мухомором, может, что и узнаешь нового. Но имей в виду, он мужик не простой… И выпить не дурак…

— А его фамилия не Шапошников, случайно?

— Нет. Первухин. Павел Матвеевич Первухин, — удивленно сказал бывший замнач. — А что за Шапошников такой?

— Да так, случайно всплыло… Неважно.

Леший вдруг понял, что ему почему-то не хочется рассказывать Крымову о найденном блокноте.

— А, — сказал Крымов. — Ну что ж…

Он протянул Лешему желтый квадратный листок, где аккуратным почерком был выведен адрес.

— Вопросы есть?

— Пистолетик-то именной от кого? — не удержался Леший, кивнув на отвисающие штаны.

Крымов ничуть не удивился такой прозорливости, только пощупал карман, будто хотел убедиться, что его содержимое на месте.

— От маршала Берия Лаврентия Павловича. За выполнение ответственного задания особой важности.

Потом он молча проводил гостя в прихожую, открыл дверь, скинув прочную стальную цепочку со слегка перекрученными вокруг оси звеньями. Лешему показалось, что он уже видел такие звенья — на наручниках.

— Всего доброго, — сказал на прощание Леший.

— Будь, — сухо ответил Крымов.

Дверь уже успела захлопнуться. Леший понял, что откартографируй он хоть все четыре уровня подземной Москвы, до Неверова ему будет далеко… Порода, видишь ли, не та.

Это точно!

* * *

«Мухомор» жил на южной окраине Щербинки, в новенькой бюджетной шестнадцатиэтажке. Когда-то давно Леший бывал в этих краях — отмечали с друзьями школьный выпускной. На электричке добирались. Ферма здесь стояла какая-то, и поле было, по которому трактор ездил, а дальше — старый ельник, где они палатку ставили и костер разводили… А сейчас — разбитый асфальт, сухая глина, железная дорога рядом и ни одного дерева. Неуют, пылища! Такая же неуютность в подъезде, и в однокомнатной квартирке на седьмом этаже. И вид из окна унылый. Но хозяин, в отличие от Крымова, оказался приветливым и гостеприимным. Правда, Крымову он не приносил водку в качестве гостинца.

— Курить хочешь? Водочка табачку требует. Можно прямо здесь, вытянет всё потиху!

Первухин для примера засмолил примятую «двойным крестом» папироску, окутался желтоватым дымом, кивнул Лешему: давай, мол. Леший тоже закурил, но без охоты. После третьей рюмки в голове немного шумело.

— Вон, видишь, что у меня там творится? — Тлеющий кончик папиросы показал в сторону балконной двери с мутным стеклом. — Носа стараюсь не казать. Не хожу туда вообще. Вот только цветы полить иногда. А иногда думаю: нехай сохнут себе. Птица, как-никак, живая тварь, ее жалко. Испугаешь раз, потом не прилетит, по весне не вернется. А трава — она и есть трава, ей все равно где расти. Вот так от.

На балконе среди горшков с растениями стояли на табуретках четыре скворечника. И все четыре, похоже, с жильцами: до слуха Лешего долетал близкий, приглушенный балконной дверью птичий гомон.

— С человеком ведь тоже так — сделаешь что-то не так… не со зла, конечно, по небрежности, по недомыслию… А он запомнит, обидится. И больше к тебе ни ногой. Ты закусывай давай, майор, не сиди просто так! — гаркнул вдруг Павел Матвеевич без всякого перехода. — Вот пельмени — сам лепил. Не отпробуешь — рассержусь, серьезно говорю. Четвертый тост в штрафбате у нас знаешь, за что пили? За малую кровь. Это чтоб ранило, но легко. Вот так от. Только сейчас это уже не важно. Ну, тогда — за здоровье, майор!

Дед проворно наполнил рюмки. Дед? Вряд ли он старше Крымова… Выглядит хуже. Полковник был начальником, а Первухин — исполнителем. Это большая разница. Выпили.

— А первый какой? — спросил Леший.

— Что?

— Тост какой первый пили в штрафбате?

— А-а. За Сталина, ясное дело. За это тоже сейчас не пьют. А я — пью. И за товарища Берия пью. Говорят, он смерти желал вождю, но это неправда. Салатик вот я тоже сам рубил — знаешь, как я салат рублю? Все барахло скидаю в миску кучей, а там штык-ножом махаю почти не глядя. Штык-нож у меня настоящий, еще с тех времен. Вот так от. Зрение-то у меня плохое, кубики эти мелкие из колбасы там, картошки — не, не разгляжу, скорее пальцы поотрубаю. Да и терпения нет. А так — будто в окоп немецкий заскочил, просто песня. Ты ешь, капитан, а то с ног свалит…

Леший ел. Пельмени были вообще без соли — забыл дед про соль. «Оливье» и в самом деле представлял собой мешанину из каких-то разноразмерных ошметков — к счастью, это были не вермахтовцы. Короче, Леший ел и не жаловался.

— Зря вы это, Павел Матвеевич. Не надо было ничего готовить. Я и так пришел время у вас отнимать, а вы еще все это…

— Да я не тебе! Ты тут вообще ни при чем! — заорал Павел Матвеевич. — Это детишки ко мне из школы ходят, шефствуют вроде как… Не знаю, как это называется. Я после контузии слова некоторые забыл, до сих пор вспомнить не могу. А я, значит, шефство свое тоже над ними держу. Потому всегда что-нибудь про запас есть. Вот только водку они не пьют. И с собой не носят. Рано еще в их возрасте-то. А ты — носишь и пьешь. Так что мы с тобой в расчете, вот так от.

— А что, кто-то еще продолжает шефствовать над ветеранами? — удивился Леший. — Я думал, это только в советское время… Давно уже ни о чем таком не слышал.

— А как, думаешь, мне эту квартиру дали? Я ведь всю жизнь в коммуналке промыкался. А теперь, как ветеран, получил! Только что тут делать? В городе выйдешь, в скверике посидишь, друзья у меня там были… А здесь вот только этот птичник вместо друзей. Да пацанята… Я на День Победы хожу к ним в школу, ну там байки про свой штрафбат рассказываю. Только, конечно, не говорю, что это штрафбат. А некоторые ребятенки потом ходят ко мне, просят еще рассказать. Ну и подкормиться, конечно, тоже. Очень салатик вот этот любят…

— А про семьдесят девятое подразделение тоже рассказываете? — спросил Леший вдруг. — Интересуются детки?

Павел Матвеевич глянул на него холодными, абсолютно трезвыми глазами.

— Да ты что, майор! Я старый энкавэдэшный волк, меня на мякине не проведешь. Ты не то думаешь, неправильно совсем. Как Днестр форсировали — рассказываю. Как 105-ю высоту под Печем две недели держали — рассказываю. А золото государственное — это деткам рано еще. Как и водку пить. Нам вот с тобой водку можно, вот мы и пьем. Каждому овощу свое время, вот так от. Будь здоров, майор.

Дед опрокинул в себя рюмку, внимательно проследил, чтобы Леший тоже не отлынивал.

— Крымов Петр Иванович про тебя рассказывал, ты не думай. Документы твои я для порядка проверял. Что-что, а порядок должен быть. Звонит, говорит: человек интересуется шибко. А мне не жалко, если человек на государственной службе, если о деле печется, а не так, как эти: мол, мы тебя подпоим, старый, а ты нас озолотишь. Я ведь не в заготконторе работал, а в НКВД, вот так от. Мне на человека взглянуть достаточно, чтобы знать, зачем пришел, с какими мыслями. Да и документы у них просроченные были…

— Это вы о ком?

— Да крымовские тоже, подземцы бывшие. Орлы. Водки понаприносили, закуски всякой навалом. Цветы тоже. С юбилеем победы вроде как. Думали, я тут под себя делаюсь, сопли жую, не соображаю ничего, можно веревки из меня вязать. Ага. А цветочки мне эти по самый по корень, я ж тебе говорил. Погнал я их отседова. Штык-нож у меня настоящий, вот так от. Им не только салатики рубить можно.

— А я? — спросил Леший.

— Что ты?

Павел Матвеевич встал, взял папиросы с подоконника. Двигался он легко, уверенно. Возраст и контузия сказывались разве что в выехавшей из брюк рубашке (кстати — белой, праздничной) и листике петрушки, прилипшем к нижней губе, который старик упорно то ли не замечал, то ли просто не придавал значения. Лешего листик этот раздражал, все время лез в глаза, и он никак не решался сказать — вдруг обидится.

— А меня не погоните? — сказал он. — Я ведь тоже про операцию «Семь-девять» спрашивать пришел, про золото…

— А чего это? Ты бы уже не сидел здесь, куковал бы вон на остановке. У нас тут один троллейбус только и ходит, два раза проголодаешься, пока дождешься. Ты ж воевал, да?

— Откуда вы взяли? — встрепенулся Леший. — Крымов сказал?

— Нет. Я и так вижу. Не то что эти бычки совхозные. Ты наш человек, военный. Этот, как его… слово-то нерусское. Афганистан, да?

— Чечня.

— А-а. Только нет у меня для тебя ничего. Старший сержант госбезопасности Первухин, особое подразделение ГУГБ «семьдесят девять», прошу любить и жаловать. Я ж в роте боевого прикрытия был, мы по периметру стояли да охраняли. Первые картографы шли с проходчиками — они до самого нижнего горизонта спустились и там дополнительные тоннели пробивали. Которые для отводу глаз — это так сначала было задумано, — которые для вентиляции, а которые для той самой закладки. Но какой из них на какое дело пойдет — этого они не знали. Уже за проходчиками шла усиленная спецрота управления госбезопасности, одни капитаны да майоры. Эти-то слитки и закладывали, они-то и определяли, куда золото ляжет. И картографы у них другие были, свои, спецовские. Вот так от. А мы, рота прикрытия, в эти дела не вникали…

— Ну, где это было? — терпеливо выспрашивал Леший. — Хотя бы примерно? Откуда заходили, на какую глубину?

Первухин задумался. Лицо его было испещрено морщинами, как печеное яблоко.

— На объект «Х» заходили из туннеля спецметро. Линия номер один. Из Кремля в область, в город подземный, чтобы, значит, на крайний случай товарища Сталина спасать, ну и правительство, генеральный штаб… Вот так от.

Леший кивнул.

— Знаю я эту линию. Ну, а координаты места?

Первухин удивленно хлопнул себя по коленям.

— Ну, ты даешь, молодежь! Да если б кто из нас координатами стал интересоваться, я бы с тобой тут не разговаривал и птичек не кормил! Тогда времена были не шутейные… Прямо перед строем расстреливали!

Он опять задумался.

— Думаю, объект «Х» на территории Кремля расположен. Точнее, под территорией. Или где-то рядом с ним. И еще — спускались туда по очень широкой трубе, метров десять диаметром, по вделанным в стену скобам. А золото опускали лебедкой, троса было метров 100, а то и 150…

Леший повеселел.

— Ну вот, это уже кое-что! И приблизительные координаты, и примерная глубина… Выходит, четвертый уровень?

— Не знаю я этих уровней. Я-то на самый низ и не ходил. Но больше ста метров прошли, в самую гранитную «кость» уперлись. Из-за этого все и получилось. У проходчиков щит был экспериментальный, для твердой породы, какая-то там температура создавалась высокая, любой камень не то что крошился — плавился, с паром уходил. А когда вентиляционные тоннели пробили, воздух холодный затянуло вниз — ноябрь-то морозный был, не то что сейчас. Вот так от. И температурный перепад сделался. От него в одну ночь то ли два, то ли три штрека разом обвалились. Вместе со спецротой, со всем грузом, который при них был.

Павел Матвеевич ожесточенно раздавил выкуренную до мундштука папиросу о дно тарелки.

— Ну, тут, конечно: диверсия, ага! Время было лихое, немец под самой Москвой, разборки короткие. Нескольких шишек институтских, которые щит проектировали и подземные штреки рассчитывали — тех в течение часа к стенке. Хотели проходчиков расстрелять заодно, так руки коротки — все они под землей полегли со всей техникой. Отправили тогда нас, роту прикрытия, разбирать этот камень, спасать что можно. Недельки полторы-две мы там помытарились — гиблое дело, да и сразу было понятно… Потом трупы гнить начали под завалами. Ну и нас тогда наверх, под трибунал всех да по штрафбатам… Вот и вся история.

Птичий шум за балконной дверью утих, словно скворцы тоже внимательно прислушивались к рассказу деда. Первухин быстро глянул на Лешего, сгреб в его тарелку остывшие уже пельмени из миски, наполнил рюмки, толкнул под локоть.

— Ну, чего застыл? За Победу не пили еще. Я в Праге тогда был, там и отпраздновал. А в ночь на 10-е нас на Будеёвице бросили скорым маршем. Вот там я Малиновского видел, командующего фронтом. Своими глазами, вот так от… Вечер уже был, после девяти где-то. Смотрим: перед нами в двух километрах механизированная группа разворачивается. Кто такие — непонятно, то ли наши, то ли немцы. Сигналим ракетницей — не отвечают. Наш полковой командует батарейцам: лупи как есть, там разберемся. И вдруг к штабу черный «хорьх» подкатывает, длинный такой, хищный. Сам маршал Малиновский. Выходит при полном параде, при нем четверо автоматчиков охраны. Орет матерно: отставить огонь, так и так! Полкана нашего чуть не в клочья… А там американцы были, оказывается, на соединение шли… Морские пехотинцы, от так. Весна была на загляденье. Чешские паненки ласковые, что твои кошки. И в тот же день нам амнистия выходит: смыли кровью, значит, искупили перед Родиной грехи наши…

— Подождите, но как это — камень плавился? — вставил наконец Леший. — Это ведь… Атомный проходческий щит, что ли?

— Да откуда я знаю. Не видел ни разу, не трогал, щит этот. Так только, разговоры… Вот через эту болтовню все и развалилось у нас тогда. Там ведь как: никто друг друга не знает, специально так комплектовали роты. И правильно делали. А старшим офицерам еще секретные блокнотики выдавали — гербовые, пронумерованные, чтобы все записи только туда, а потом сдавать в спецчасть. И чтобы в случае какого нарушения могли наверх доложить — прямиком на стол самому Берия. Никто другой не имел права читать. И за каждый использованный листок офицер отчитаться должен был. Вот так от. А все равно ничего путного не вышло. И золото потеряли, и людей, и технику…

— А сколько золота там было?

Павел Матвеевич скривился.

— Кто знает? Говорю же: мы свою службу несли без любопытства. Офицеры из спецроты за нашими спинами шныряли в штреки, закладку делали. Это опять по разговорам — сам-то я не видел. Болтали разное. Но вроде, пять тонн, не меньше.

Пять тонн золота. Леший вдруг прочувствовал это, представил. Пять тысяч килограммовых слитков. Ими можно замостить вот эту дорогу под дедовыми окнами. Поставить друг на друга — получится высоченный столб, раза в два выше этой десятиэтажки. Хотя нет, золото тяжелое, компактное…

— …Только, я думаю, ничего там уже нет, — продолжал Павел Матвеевич. — Давно. Как нас в штрафбаты раскидали, так сразу другую команду туда поставили. Я так думаю. Не салаг из прикрытия, а спецов каких-нибудь… Тогда ведь каждая золотая крупинка на счету была: продовольствие закупали за границей, технику, сталь. Не оставили бы его там гнить, это точно. Ты когда-нибудь консервированную яичницу с салом ел? Вот я ел. Английская закуска. В банках таких привозили, с колечком. Мне два раза всего досталось — и то счастье, штрафбат деликатесами не баловали, сам понимаешь…

— Погодите. — Леший теперь сам не знал, от чего у него шумит в голове — от водки или от чего другого. — Так вы точно знаете, что золото из штреков выбрали? Или только предполагаете?

Дед открыл было рот, но запнулся. Вздохнул, посмотрел в окно. Снял с подбородка прилипший листик петрушки.

— Не знаю, — проговорил он. — Мне это золото поперек горла встало, и другим тоже. Нехай лежит себе, мать его. Я так думаю. А что — всерьез за него беретесь? Или так, щупаете потиху?

Он повернулся к Лешему.

— Думаю, всерьез.

Дед кивнул.

— Непонятно это всё. В окопах когда сидели, думали — фашиста задавим, вот другая жизнь сразу начнется. Прекрасная. Как в сказке. Деньги эти, побрякушки всякие — ни в чем недостатка не будет, все самое лучшее. Такого зверя ведь завалили!.. А вот, поди ж ты: страна опять на бобах, верно?.. Тогда думали, что мы бедные, а сейчас ищем то, что в бедности той обронили, ногти сдираем. Как это так, майор?

— Не знаю, — сказал Леший.

— И я вот не знаю.

Порывшись в своей папке, Леший достал копию странички, которую передал ему Евсеев.

— Вот, Павел Матвеевич, это — лист из именного блокнота участника операции «Семь-девять». На обложке было выбито: лейтенант Шапошников. Вы знали человека с такой фамилией?

Первухин подслеповато наклонился к бумаге, отправился к серванту за очками — вместо дужек проволокой примотана обычная резинка, — надел их, еще раз посмотрел.

— Я ж говорю: мы в своей роте друг друга не знали почти. И лейтенант у нас в роте один всего был… не Шапошников только, нет. Грузинская какая-то фамилия… Не помню. А что это за черточки здесь, линии какие-то?

— Сам хотел бы узнать, — сказал Леший. — Ничего не подскажете?

Дед покачал головой, молча вернул ему листок.

— Ну, а если я вам карту дам — сможете показать хотя бы примерно, где находятся заваленные штреки?

Леший положил на стол распечатку своей диггерской карты. Павел Матвеевич глянул, засопел, удивленно задрал брови.

— Подземная Москва, что ли?

Майор Синцов посмотрел, прищурясь, кивнул.

— Точно. Сам все исходил, своими руками перещупал.

Заходящее солнце простреливало сквозь балконное стекло, рисовало на обоях горящие золотом размытые пятна. Пятна постепенно наливались красным, тяжелели. В какой-то момент зазвонил телефон, но Первухин, не отрываясь от карты, только махнул рукой: ну его. Леший смотрел на балкон, где туда-сюда сновали стремительные серые тени. Потом тени угомонились, а солнечные пятна на стене враз поблекли — спустился вечер.

— Ну, не знаю, — сказал наконец Первухин. — Мне тут пока что трудновато разобраться. Вот эту магистраль мы точно прошли, когда на дежурство заступали.

Он показал отмеченный синей жилкой водовод с кирпичным коридором на линии Тверская — Большая Ордынка.

— И вот здесь двойное русло Москва-реки мы пересекали, вдоль Патриаршего моста. С севера на юг, значит. Два таких мощных бетонных тоннеля было, укрепленных. И там сразу спуск был, как с горки, метров шесть перепад… А потом еще вертикальная штольня, та самая труба со скобами…

Павел Матвеевич замолчал, снял очки, положил рядом на стол.

— Да ведь это все равно далеко от тех штреков, очень далеко. А нас туда не звали и не пускали. Вот так от, майор…

* * *

— Хоть какая-то картинка нарисовалась, — задумчиво сказал Евсеев, прочитав рапорт и рассматривая карту Лешего с пометками Первухина. — Ну и что, сможешь туда пройти?

Синцов пожал плечами.

— В завалы? Вряд ли. Похоже, у них был проходческий щит типа атомного. В мире таких до сих пор нет. Как это могло быть?

Евсеев выпятил нижнюю губу.

— При Иосифе Виссарионовиче все могло быть… Ну, а если обойти завалы?

Леший повторил жест.

— На четвертый уровень идти не с кем. Если бы Хорь был…

— Если бы да кабы… Опять Кремль, опять танцы…

— Какие танцы?

Майор Евсеев молча наложил на рапорте косую резолюцию:

«Тов. Синцову! Подготовить план проникновения к объекту „Х“ и заявку на соответствующее материально-техническое обеспечение спецвзвода. Кодовое название операции — „Рок-н-ролл под Кремлем-2“».

И вернул документ Лешему.

— Вот какие танцы, товарищ майор!

Глава 4

Подземный спецназ

Леший хорошо помнил этот маршрут по старым добрым временам. Раньше у него вообще не было названия, они с Хорем просто «закидывались на Пирожке» и шли через «подвал Сивого, ну, где ледник». Сейчас, после картографирования, этот уголок подземной Москвы имеет официальное обозначение: «Горизонт 2/Участок 8». Раз в полгода бойцы подразделения «Тоннель» сдают здесь обязательные нормативы: на точность ориентирования, на скорость прохождения, техзачеты по навыкам владения диггерскими приборами. Залаз, который они с Хорем когда-то до блеска отдраили своими куртками и комбинезонами, перегорожен стальной решеткой с электронным замком, такие же решетки стоят на всех пересечениях с коллекторами. Прутья из высокопрочной легированной стали, никакие пилки, «болгарки» и гидравлические кусачки их не берут. Подвал, которому дал название найденный здесь когда-то труп незадачливого бандита Сивого, вычищен и прибран. Ледник и промоину внизу соединяет восьмиметровый бетонный колодец с металлическими кольцами и прочным тросом на автоматическом блоке — в случае надобности можно спускаться втроем-вчетвером одновременно, а трос «вызвать» снизу скрытой кнопкой.

Только сейчас такой надобности не было. Леший спустился первый, подождал остальных. Следом довольно лихо съехал Зарембо, потом Рудин, замыкающим шел Пыльченко.

— «Тролль» на связи. Вышли на второй горизонт, все идет штатно, — доложился Леший на пульт.

После некоторой паузы в наушниках раздался сипловатый голос Заржецкого, он сегодня за линейного диспетчера:

— Вас понял, «Тролль». Можете продолжать движение.

— Ты что, спишь там?

— Никак нет. Книжку читаю, товарищ майор.

— Начало второго абзаца на левой странице, быстро.

— Простите, чего?

— Второй абзац, левая страница, лейтенант Заржецкий. Я жду.

— Э-м-мм… Сейчас, товарищ капитан… — Заржецкий прокашлялся и начал декламировать: — «Она придвинулась к нему… э-э… и сказала взволнованно… э-э… чтобы он, ну это, тоже придвинулся… э-э… придвинулся поближе…»

Рудин и Зарембо заржали. Пыльченко, отключив за ненадобностью фонарь, разминал шею, невозмутимо уставившись в темный потолок.

— Вас понял, «Шмель», — сказал Леший в микрофон. — Продолжаем движение. Не спать. Конец связи.

Спрашивается, зачем четырем здоровым мужикам, экипированным по полной программе — прочные влагонепроницаемые комбинезоны, шлемы, инфракрасные очки-навигаторы, газоанализаторы, портативные сканеры пустот, дыхательные аппараты-регенераторы, не говоря уже о чешских пистолетах-пулеметах «Скорпион», всяких ножичках-крючьях-топориках, — какого рожна им докладываться каждые полчаса в сонный и тихий кабинет диспетчерской, где Заржецкий ровно на пять секунд оторвал голову от своей противоаллергенной подушечки (хранит ее в шкафчике, на самой дальней полке, и думает, что никто не знает) и тут же уронит ее обратно? Они что, в казаков-разбойников играются?

Вопрос не праздный. На него имеется четкий ответ. Инструкция. Вот для чего это все необходимо. Ее Величество Инструкция, туповатая педантичная дама-шизофреничка с манией преследования и тревожным синдромом.

Леший терпеть не мог эту даму.

Вдоль промоины когда-то бежал ручей, берущий начало из обрушенной ливневой канализации. Канализацию заделали, ручей высох, от него осталась траншея, затейливо изогнутая вдоль оси северо-восток — юго-запад. Вверху, на северо-востоке, — Садовое кольцо, Кремль, центр, короче. Старые тоннели спецсвязи, «вентиляторная с музыкой», где они с Хорем слушали призрачное радио «Маяк», транслирующиеся словно бы из 60-70-х стихи Твардовского, песни в исполнении Толкуновой, бодрые отчеты о посевных… И дальше, и дальше, много всякой ностальгической всячины находится там.

Но они пойдут в противоположном направлении. Старик Первухин говорил о двойном русле Москвы-реки, которое рота боевого прикрытия пересекала с севера на юг. Здесь, в районе Малой Пироговской, река делает широкую петлю, которая подходит под описание. Других похожих мест в центре города нет.

— Слушаем сюда, — скомандовал Леший. — План следующий. Проходим восьмой участок до Воробьевской теплотрассы, далее — до пересечения с коллектором. Там закидываемся на третий горизонт. Продолжаем движение на юг, пока не исчерпаем возможность прохождения. Вопросы есть?

— Так точно, — быстро отозвался Рудин.

Леший посмотрел на него.

— Что так точно?

— Есть вопросы.

Из-под «налобника» спокойно, если не сказать нахально, смотрели белые, как у вареной рыбы, глаза. Рудин один из немногих в группе, кто на момент вступления в «Тоннель» не имел вообще никакого диггерского опыта. Зато боевой опыт изрядный — это все и решило в конечном итоге. Четыре года чеченской кампании, ранения, награды, среди которых медаль «За бои в Чечне». Дважды контужен, не без того.

— Говори, Рудин.

— Так что все-таки ищем, товарищ капитан?

— Скрытый переход на четвертый горизонт, тебе же сказали, — проговорил из-за его спины Пыльченко.

— Правильно, — подтвердил Леший. По настоянию Евсеева он не стал раскрывать группе истинную цель поисков.

— Ты не слушал вводную, Рудин?

— Слушал. Только этих скрытых переходов под землей хоть пруд пруди, вы же сами говорили. Вскрываем их во время обычных дежурств, если находим… Между делом как бы. А спецом еще ни разу не искали. Хотел уточнить на всякий случай…

— Уточняю: сейчас ищем спецом, — сказал Леший. — Еще раз, кому непонятно: глаза разуть, обращать внимание на любую мелочь. Замуровки — хоть старые, хоть свежие. Пустоты. Следы. Старый довоенный кирпич. Оплавленный грунт. Вообще все следы термического воздействия и любые мелочи. Еще вопросы?

Вопросов не было.

— Пыльченко, вперед. Потом Зарембо и Рудин. Я замыкающим.

По правде сказать, Леший сам не знал толком, на какие мелочи обращать внимание. Город наверху за эти семьдесят лет преобразился до неузнаваемости, что уж там говорить о подземных коммуникациях. Все изменилось. Город строился, десятки раз перекраивалась канализация, пробивались новые теплотрассы, коллекторы, модернизировались старые… Да и это не главное. Операция «Семь-девять» по определению не могла опираться на узкие, ненадежные, плохо вентилируемые коммуникации. Чтобы доставить на место и запустить проходческий щит, пусть даже самый компактный, не хватит никакого «теплака». Значит — метро. Ладно, предположим, что метро. Линия номер один — правительственная, из Кремля, — это раз. Тем более «мухомор» считает, что Хранилище под Кремлем или рядом. Технический маршрут подвоза, который ориентировочно указывал Первухин, — это два. Он совпадает с участком Сокольнической линии: «Спортивная» — «Воробьевы горы» — «Университет». Почти совпадает. Только тогда этих станций еще и в помине не было, последней перед войной, кажись, успели сдать «Парк культуры»… Далековато. Вывод: пробивали свои тоннели. Тоннели эти не обозначены ни на одной карте, возможно, они обрушились или засыпаны, возможно, лежат себе где-то в земле, неизвестно на какой глубине… и как искать их — в общем-то непонятно. Надеяться только, что где-то как-то пересекаются они с обычными магистралями или хотя бы выходят на них какими-то своими вспомогательными «аппендиксами»…

Пустое, в общем-то. Но там будет видно.

Маршрут несложный, идти легко. Темноту уверенно рассекают лучи налобных фонарей. Четыре фонаря — и темноты вроде как и нет, желтоватые сумерки. Пыльченко впереди легко и бесшумно преодолел скользкий полуметровый перепад — даже сапоги не замочил. Зарембо и Рудин прошли тяжелее, но вполне уверенно. Сойдет. Взять того же покойного Хоря — мог на ровном месте споткнуться, олух, раздолбай… но диггер зато был отменный. Прирожденный. Это ведь не гимнастика, не фигурное катание… Эх, Хорь! Тебя бы сейчас сюда, совсем бы другая компания получилась!

Леший сверился по навигатору. Они только что вышли из-под русла Москвы-реки, пересекли Воробьевскую набережную и скоро выйдут к Комсомольскому проспекту. Это — на верхнем горизонте, на поверхности. Здесь же, внизу, они покинули территорию участка 8 и уже больше сотни метров топчут девятый участок. Вот-вот закончится теплотрасса, впереди поворот на 120 градусов, где ожидает просторный коллектор, идущий параллельно с линией метрополитена, и спуск на третий уровень.

— …А вот и бомжатник нарыли, товарищ капитан, — послышался впереди расстроенный голос Пыльченко.

— Что там такое?

До коллектора еще сорок метров, теплотрасса расширяется, справа — небольшая прямоугольная ниша. Здесь следы небольшого кострища, битое стекло, свежие окурки.

— Пять дней назад рейдили здесь, все было чисто!.. — Палец посмотрел на Лешего, будто тот мог подозревать его в чем-то. — Перегорожено же все, не понимаю! Откуда они просочились, гады?

Леший присел на корточки, разгреб стекло, поднял окурок, рассмотрел.

— Это не бомжи… Пиво «Тинькоф», сигареты «Данхилл».

— А кто тогда?

В голосе Пыльченко — обида. Нарушены границы его владений, нанесено личное оскорбление.

Палец ко всему относится всерьез. Учитывая, что его «всё» — это подземная диггерская Москва, выходит, что Палец серьезно относится к своей работе. И больше ни к чему. Вообще, никак и никаким боком. Даже ест как-то механически, будто хлеборезка работает. Родители, семья, друзья, подруги — их вроде бы и не существует вовсе (возможно, так оно и есть). Посторонние увлечения отсутствуют. При этом Пальцу всего двадцать четыре. Диггерством «заболел» подростком, в одиночку прошел всю Неглинку, Тверской водовод, каменоломни под Китай-городом — в общем, исходил порядком. Когда в 2003-м стали перегораживать коллекторы и залазы, московское диггерство возопило, подрывали решетки толом, партизанщина началась. Продлилась она недолго, силы были слишком неравны. Только в «полицаи», как именуют нынче в «Козероге» бойцов подразделения «Тоннель», идти никто не хотел. А Палец пришел сразу. Для него главное — в «минусе» быть. Как и с кем, неважно. Такая вот упертая, неразборчивая даже, преданность любимому делу. Леший, который до сих пор сомневался, правильно ли он поступил, сменив «натовку» свободного диггера на форменный комбез, смотрел на него и как бы сил набирался. Ну, чтобы не плюнуть на все, продолжать службу. На это нужны были силы. Немалые.

— Не знаю, — сказал Леший. — Может, «знающие» нарисовались. Только «знающие» не свинячат на маршруте. Да и не слыхать о них давно.

— Повывелись, — поддакнул Зарембо.

— Ты их повывел, могучий Рембо, — сказал Рудин.

— Пошли дальше, — сказал Леший. — Там решетка, увидим, что и как.

Еще сорок метров. Рядом со стальной решеткой на выходе в коллектор — еще россыпь свежих окурков. Восемь штук. Долго же они тут пыхтели…

Леший наклонился, осветил фонарем поперечные прутья. Так и есть: рядом с левой и правой стенкой несколько коротких неглубоких царапин. Пилка вообще никаких следов не оставляет, значит — «болгаркой» пробовали. Вообще-то «болгарка» на аккумуляторах — инструмент недешевый, профессиональный. Специфический инструмент. Зеленая пацанва, считающая себя последними из московских диггеров, такими не пользуется. Им-то и на «налобник» приличный не хватает — мама денег не дает. С другой стороны, никто из «знающих» не пришел бы сюда даже с алмазной пилой, потому что пустая трата времени.

Тогда кто же?

— Диггеры, — сказал Пыльченко, высвечивая фонарем верхнюю часть проема над решеткой. — Смотрите, эти недоделки метки свои оставили.

Над самым входом, точно по центру, окурком был нарисован кружок с высеченным косым сектором — круглая плачущая рожица. Рядом красовалась белая клякса. Жвачка. Еще свежая, не схватившаяся. Такая же метка была у покойного Хоря.

* * *

Исправительная колония строгого режима ИК-10/6. Череповецкая область.

Магомед «заехал» на зону торжественно, как «коронованный» вор.[15] Тогда Смотрящим был Бородач — низенький жилистый уголовник средних лет с выступающей нижней челюстью и холодным взглядом людоеда. Бородач твердо держался славянской линии, «пиковых»[16] не признавал, но накануне получил «малевку»[17] и, скрежеща зубами, приказал готовить торжественную встречу. Магомеда приняли как дорогого гостя: накрыли хороший стол, мало уступающий «полянам», накрываемым на воле, отвели почетное спальное место в отряде, прикрепили двух «торпед»[18] и «шестерку»,[19] устроили библиотекарем с собственной «биндежкой»[20] и двумя помощниками, которые и выполняли всю работу.

Магомед быстро освоился, набрал вес, вокруг него сгруппировались зеки из кавказских республик, да и среди части славян он был в почете, так что вскоре новичок обзавелся большой «пристяжью», «торпедами», «шестерками»… Когда через полтора года Бородач «откинулся»,[21] Магомед попытался взять зону под себя. Не вышло: Смотрящим стал Савва Питерский, хотя по-существу в десятой зоне воцарилось двоевластие. Если какой-то острый вопрос Савва решал по-одному, то заинтересованные лица могли пойти к Магомеду, и тот решал по-другому. Такой раскол обычно приводит к войне, но ни Питерскому, ни Магомеду она была не нужна. Они соблюдали паритет интересов — у каждого была своя часть зоновской территории, свои доверенные люди, свой штаб, свои друзья.

Магомед дружил с Русланом, Черкесом, Поляком, Адамом и Кудлатым, а потом неожиданно приблизил к себе Тарзана. Это всех удивило: ну чего он в нем такого нашел? Ну да, Тарзан — парень духовитый, отчаянный: метр росту, два метра смелости и метров десять гонору. Никогда не знаешь, что выкинет в следующий момент. Рассказывает Тарзан тоже интересно: как полмира объездил с гастролями, как дрался с черными и желтыми, как сидел в разных странах, какие бабы у него были, ну и все такое. И шпионов он якобы ловил, и клады в московских подземельях искал, и чуть ли не с самим президентом за руку здоровался. Гнал, конечно, карлик, но слушать интересно. Очень убедительно гнал. Магомед слушал его и смеялся попервоначалу, как и все остальные. А потом смеяться перестал. Иногда сам просил рассказать что-нибудь, интересовался, даже вопросы задавал.

— Я вышел — в красном комбинезоне, золотом шлеме, раскланялся, по лестнице в пушку залез, сижу, жду, считаю: раз, два, три… — азартно рассказывал карлик. — Знаю, что на десятке грохнет… Мускулы напряг, как железо, и тут ба-бах! Полетел и чувствую — чересчур сильно долбануло, видно, пороху положили слишком много… И точно — взлетаю, пробиваю брезентовую крышу и лечу в небо! Прямо в облако попал, вся рожа в пене облачной, ничего не вижу…

Слушатели гогочут.

— Га-га-га! — схватился за живот Ляхва. — И чего? На Луну улетел?

— Гля, как гонит! — хлопает себя по коленям Угол. — Как же ты не разбился?

Но Тарзан рассказывал Магомеду, который сидел рядом, опершись плечом о стену. На остальных он не обращал никакого внимания.

А вот Магомед — обращал.

— Кончай базар, сказал! — гаркнул он в конце концов, развернув к собравшимся хищный анфас, на котором буквой «Т» выделялись густые, сросшиеся в линию брови и крупный длинный нос.

Ляхва тут же послушно втянул голову в плечи, уронил руки по швам. Стало не то чтобы совсем тихо, но гораздо тише. Магомеда здесь уважали и боялись. Или — боялись и уважали, в такой последовательности. Один только Кекс, который еще не в теме, поскольку недавно «заехал», один только он сказал:

— Так чего он нам лапшу вешает, это самое…

В глазах Магомеда нарисовались две маленькие молнии, — спорить с ним здесь не принято, а Кекс просто дурак, раз за месяц этого не понял. И он бы за свою дурость непременно поплатился, это как два пальца, но обстановку разрядил Тарзан, важно снизойдя к своим критикам:

— Да потому не разбился, что парашют у меня за спиной, плоский такой, в красном ранце, чтоб не видно было… Дернул за кольцо и спустился обратно, через дырку в куполе — прямо на арену! Раскланялся, как положено, и ушел к себе. А зал так аплодировал, что тигры побоялись из клетки выходить! Директор ко мне в гримерку стучит, просит пойти, поклониться, чтобы они успокоились… Только я не открываю, потому что меня там одна артистка знаменитая дожидалась, я ее прямо на полу раскатал, она мне даже руку прокусила…

Слушатели улыбаются, но незаметно, чтобы Магомеда понапрасну не злить. Магомед сам себе голова, сам себе прокурор, и надзиратель, и король. Ему здесь позволялось многое из того, что обычному человеку и на воле не всегда доступно. И телевизор свой, и холодильник с вкусной хавкой, и комната отдельная в клубе, а когда хочет, то в блоке для свиданий ночует — не один, естественно, с какими-то лярвами, которых ему на «мерседесах» привозят. Рассказывали даже, что сам хозяин[22] Остроухов наедине с ним за руку здоровается, и замы его тоже.

Но такой крутой здесь один только Магомед. В смысле, что остальное население череповецкой ИК–10/6 — пусть это не особорежимная колония, тем более не пожизненная, — население это отбывало свои сроки так, как ему и положено, неся полное бремя ограничений гражданских прав. Вышел в расстегнутой куртке — выговор! А за тапочки или спортивный костюм можно и вообще в ШИЗО[23] загреметь… За что Магомеду такие послабления и почести, никто толком не знал. Вором в законе он не был, равно как и олигархом, и сыном чьим-нибудь или зятем. Одни говорили, что сидит Магомед за вымогательство, другие — за киднеппинг, третьи — за убийство. Но что было совершенно ясно, так это что стоит за Магомедом какая-то могучая сила, имя ей — легион, и денег там не считают.

— А расскажи, Тарзан, как ты под землей лазил, — просит Магомед, и улыбки на зверских лицах слушателей исчезают.

Карлик охотно кивает.

— Москва не одна, как глупым большим кажется, — он встает, выпрямляется, надувает грудь, прохаживается важно взад-вперед. — Их две, Москвы-то. Одна, вот она — надземная: улицы, дома, машины, троллейбусы, Кремль. Ее все видели: гуляют, фотографируются, водку пьют… А есть вторая Москва, которая под землей, про ту только единицы знают! Там тоже есть улицы и проспекты, и площади, и закоулки всякие, только небо там каменное или земляное, а вместо людей призраки бродят. Ну, какие призраки… ясное дело, не такие, как в кино показывают. Вообще никакие, не видно их, невидимки они, ясно? Узнать о них можно, только когда страшно станет так, что из кожи выпрыгнуть впору — это значит, призрак рядом…

Красиво гнал Тарзан, заслушаешься… Из его рассказа каждому было ясно, что он имеет дело с человеком, в двадцать раз умнее, сильнее и полезнее для общества, чем Ляхва, Клюква или Поляк; со звездой мирового масштаба, единственным в мире человеком-ядром и метателем ножей, покорителем подземных глубин, самым высокооплачиваемым специалистом столицы, артистом мировой известности…

— Ну, ты даешь! — неопределенно сказал Магомед, никак не выразив своего отношения к рассказам Тарзана. — Ладно, у меня личная свиданка, пока!

Все удивлялись: почему у Магомеда так часто личные свиданки, которые положены всего два раза в год? А он два раза в месяц отправляется в гостевой жилой блок… Но высказывать удивление вслух или как-то по-другому обозначать его никто не рисковал.

Пока Магомед расслаблялся на свиданке, у карлика возникли непонятки с блатными. К нему пристал Глаз: расскажи да расскажи, ну Бруно и стал рассказывать, как он в Нью-Йорке прыгал с одной башни-близнеца на другую.

— Привязали меня за пятку, я разбежался — ка-а-к сиганул! А тут как раз налетел ветер…

— Подожди, подожди, как так тебя за пятку привязали?! А ну, покажи! — агрессивно перебил его Глаз. — За пятку никого привязать нельзя!

— Как нельзя?! — вызверился в ответ Тарзан и быстро снял с ноги коц,[24] специально пошитый на его размер. — Вот тут петлю надели и затянули!

— Это щиколотка, а не пятка! — торжествовал Глаз в обычной блатной манере — привязаться к пустяшной неточности или оговорке, а потом вытянуть за нее и деньги, и «дачки»,[25] а иногда и кишки.

— Ты братве порожняки гонишь! За это надо ответить! Завтра мы тебя на сходку вызовем!

Бруно струхнул: с «черной мастью»[26] шутки плохи…

Но тут со свиданки возвратился Магомед. Он был в хорошем настроении, веселый, в руках держал обычную сумку с водкой и деликатесными закусками, а под мышкой какие-то свернутые в трубку большие глянцевые листы.

— Оказывается, не гонит наш Тарзан! — громко объявил он. — Наоборот, всю правду рассказывает!

Магомед развернул листы, которые оказались красочными цирковыми афишами. На них был изображен Тарзан в красном комбинезоне и красивом позолоченном шлеме на фоне большой пушки с поднятым кверху жерлом. Под снимком шла крупная надпись: «Бруно Аллегро — человек-ядро»! Тарзан победно улыбался и торжествующе вскинул правую руку со сжатым кулаком — вылитый Супермен!

Все выпали в осадок: вершиной славы зеков было попасть в черно-белых снимках на стенд «Их разыскивает милиция». Когда слухи об афишах дошли до полковника Остроухова, он не поверил и послал «кума»[27] разобраться, тот принес один глянцевый лист, и они долго его рассматривали, многозначительно переглядывались и вздыхали. И без того непростая личность карлика приобрела дополнительный таинственный ореол. Но это было потом, а пока Магомед отдал «пристяжи» свою сумку, назначил время застолья и пригласил на него карлика. Так и объявил, чтобы все слышали: Тарзан — пацан правильный, он, Магомед, его уважает, и любого, кто карлика словом или делом обидит, порвет на х…й. Вот так. Зачем Магомеду Тарзан понадобился — неясно. Но Глаз, да и вообще «черная масть» от него отстали.

На первой же пьянке Магомед подробно расспросил карлика о подземной жизни, и тот, запивая водкой копченую колбасу, подробно рассказал, как какие-то хрены наняли его за три тысячи долларов и сто порций кокса для того, чтобы раскрыть тайну подземных коридоров КГБ и по ним пройти под Кремль. Однако порученная работа стоила гораздо больших денег, потому что в тех тоннелях стояли автоматические пулеметы, которые поворачивались вслед за Бруно, но ему на них было наплевать, и он уже почти прошел под Кремль, но тут какие-то гады включили неслышный голос, который испугал даже самого великого Бруно, да, да, неустрашимый Бруно Аллегро испугался и пробкой вылетел на поверхность, но после этого уже не смог залазить в пушку, а борьбу с орангутангом и метание ножей ему перекрыли завистники, и они же уволили из цирка, хотя ему на это, конечно, наплевать, ибо без работы специалист такого уровня не останется. Правда, в одном ресторане на него напали наемные убийцы, он легко отбился, но, благодаря подкупу недругов, его не наградили орденом или, на худой конец, медалью, а посадили в грязную вонючую камеру с несколькими десятками больших дебилов, а потом припаяли восемь лет, на что ему, естественно, наплевать.

Магомед попытался расспросить, с кем человек-звезда покорял те самые глубины. Карлик их знать не знал, да и не понимал по большому счету, кого могут интересовать личности столь микроскопического масштаба, когда рядом такая величина, как Бруно Аллегро… Но потом Бруно вспомнил, что тех отморозков-диггеров, которые вовлекли его в авантюру, из-за которой он потерял работу и оказался в тюрьме, зовут Леший и Хорь. А с ними был еще один, здоровенный и глупый большой, из Керчи, который, якобы, перестрелял из автомата пятерых бандитов, рекетировавших этих самых Лешего и Хоря, но Бруно Аллегро не верит в эту историю и чуть не разделался с керченской каланчой за непочтительное поведение…

Потом Магомед много раз возвращался к этой теме, и каждый раз Тарзан подробно и обстоятельно рассказывал ему про свои подземные приключения.

— У меня про керченца на следствии комитетчики много раз спрашивали, — каждый раз пояснял карлик. — И здесь, на зоне, как-то новый пассажир заехал и начал меня водкой с салом угощать да какие-то подробности про эту каланчу выпытывать… А потом пропал неизвестно куда! Значит, «наседка» комитетская, значит, керченец и вправду шпионом был…

* * *

В свой последний день пребывания в колонии Тарзан все-таки собрал все долги, как и подобает путевому, знающему себе цену арестанту. Он уверенно шел по жилой зоне, с избранными здоровался за руку, некоторым кивал, а на всякую «перхоть» вообще не обращал внимания.

Со второго этажа административного корпуса из кабинета начальника за ним наблюдали полковник Остроухов и зам по оперработе майор Крайний.

— Интересный человечек осужденный Кульбаш, — задумчиво сказал начальник. — Ростом в метр, а всю зону научил разбираться, какая разница между карликом и лилипутом…

— Еще бы не интересный! — согласился майор. — Раз ФСБ им так интересуется… Даже специального человека засылали, а это редко бывает: надо ведь фиктивный судебный приговор получить, все документы изготовить, сложную легенду придумать…

— Да уж…

Остроухов кивнул.

— И Магомед к нему непонятной любовью воспылал, — продолжил оперативник. — Зачем ему надо было по воле справки о каком-то карлике наводить, своих людей в цирк посылать за афишами? Зачем его под свое крыло брать? Зачем сегодня торжественные проводы устраивать?

— Да уж… — меланхолично кивнул полковник. — Странно… Магомед еще та устрица!

— Так, может, сообщим об этих странностях в ФСБ? Раз Кульбаш — фигурант их оперативной разработки, да еще по линии «Ш»[28]…

— Хорошо придумал, молодец! — свел брови Остроухов. — Не хватало еще внимание к Магомеду привлекать… А если «фейсы»[29] проверят, как он отбывает срок? Какой у него режим, сколько передач, свиданий? Да отправят нас к нему, за проволоку?

— Действительно, я как-то не подумал, — майор смущенно потупился.

— Тогда не будем гусей дразнить. Пусть погуляют напоследок и разбегутся. Может, Кульбаш себя как-нибудь на воле проявит, тогда его «фейсы» и хлопнут…

— Да уж, — кивнул Остроухов и тяжело вздохнул.

* * *

Магомед сказал, что ни шмона, ни оперативно-режимных мероприятий сегодня не будет, а он всегда знал, что говорит. Поэтому стол, не особо таясь, накрыли за сценой клуба, в комнате, которой распоряжался Магомед. Стол получился хорошим: жареные куры, телячьи антрекоты, шулюм из баранины, овощи, настоящая заводская водка, молодое домашнее вино — с воли, от магомедовых друзей. Оп-па! С хрустом свинчены пробки, в душной атмосфере колонии забрезжил запах праздника, гулянки — запах свободы. У всех по этому поводу слегка перемкнуло.

— Эх, гулять так гулять, потом будем пропадать! — выкрикнул Кудлатый, с треском хлопая в огромные заскорузлые ладони. Звуки получились, как выстрелы из «макарова».

Кудлатый удивительно точно выразил общее настроение, в самую точку попал. И тут же прорвался наружу возбужденный гомон:

— Давай, Тарз… то есть Бруно, не луди паялом!..

— Тащите его за стол! Именинника в студию!..

Блатная хевра ржала, хмыкала, исходила слюной, пританцовывала от нетерпения, как голодная стая в ожидании команды вожака.

— Не обожритесь! — снисходительно улыбаясь, Тарзан своей раскачивающейся походкой важно прошествовал к столу. — И не обосритесь!

Все с готовностью рассмеялись. Грубит, ну и пусть грубит. Во-первых, ему можно. А во-вторых, они бы над чем угодно рассмеялись, только бы праздничный ужин не оказался испорчен.

Черкес пододвинул ему свободный табурет, Тарзан довольно легко вскарабкался на него. Второй табурет, с противоположной стороны стола, — для Магомеда. Остальные плотно уселись по сторонам — на ящики, некоторые — по двое.

Юркий и верткий Поляк, похожий на хищника из породы куньих, разлил по кружкам водку, причем Магомеду и Тарзану больше остальных, нагрузил им полные миски снедью. Только после этого к еде и бутылкам с гомоном и радостным смехом потянулись остальные.

— Ничего главнее воли на свете нет! — торжественно провозгласил Магомед, поднимая свою кружку.

Зеки мигом притихли.

— Тут и доказательств никакой не надо. Любой бабы она желанней, водки пьяней, хлеба сытней… Вот так. Это — воля, тут ничего и не скажешь…

Магомед помолчал над кружкой.

— Завтра у тебя, Тарзан, свиданка с ней, — продолжил он. — Мы здесь остаемся, ты на волю выходишь. Надолго или нет, не знаю. Никто не знает. Воля — вещь капризный, может бросить в любой момент. Вот так бросит — и все. И глаз не успеешь моргнуть, а сидишь опять верхом на жесткой шконке, в казенном бушлате… Да. Кто тебе самый дорогой, тот и кидает чаще другой, так вот, Тарзан. Это закон, не я его придумал. Посмотришь кругом: вот кто-то уже на коленях перед ней ползает, трусливый человек, унижается, просит: останься, вах, вернись ко мне…

Он брезгливо поморщился.

— А я так думаю, что не надо. Мужчина не ронять себя ни перед кем. Гордость должен быть. Захочет она — будет с тобой, никуда не денется. А не захочет — так и ладно. Я хочу выпить за тебя, дорогой, чтобы ты был веселый и здоровый на воле, чтобы пил и гулял, и чтобы там…

Крепкая, заросшая волосами рука Магомеда показала на стену комнатки, за которой находилась сцена, а дальше — кусочек жилой зоны, обнесенная колючей проволокой «запретка», простреливаемый с вышек трехметровый бетонный забор с режущей спиралью поверху, а потом — вольная территория.

— Чтобы там, на свободе, ты оставался настоящий мужчина, какой ты всегда был здесь, в неволе. За тебя, Тарзан!

Тарзан поклонился Магомеду, в знак признательности прижав правую руку к груди, в полной тишине залпом осушил свою кружку. Все последовали его примеру, и лишь после того, как пустые кружки вернулись на место, вновь раздался галдеж и чавканье.

— А помнишь, Тарзан, как ты первый раз объявился? — подвыпивший Михо ударился в воспоминания. — Как стоял вон в том углу, а Бледный тебя к стенке пришивал — помнишь?..

— Я тебе никакой не Тарзан, придурок! — заорал «именинник», врезав кулаком по столу. — Я — Бруно Аллегро, ты понял? Я человек-звезда! А ты кто такой? Что ты здесь делаешь? Что ты вообще умеешь?

— Да нормально, успокойся…

На Михо шикнули, и он умолк. Эпизод с Бледным помнили все, это местный фольклор, легенда. Восемь лет прошло с тех пор, но будут помнить и пересказывать еще восемь лет, а потом и еще.

— А я смотрю — вскочил: по нарам, по стенке, ну чисто в кино! И — пяткой в репу дыц! Ну, думаю, точно Тарзан, какой из джунглей!

— И отскакивал еще, как резиновый! Я смотрю, это, не понимаю: он чего, из каучука, что ли, сделанный?

— Не! Из презерватива!

— Из дубинки ментовской — во!

— А потом иголкой ему в глаз нацелился, тот и потек…

— У Бледного мозгов и так на один понюх было. А после и того не осталось…

Тарзан жадно обгладывал жареную курицу и сопел. Он сразу понял жизнь невольную, житуху-нетужиху. Не постоишь за себя сам, никто не поможет; обидишься, пожалеешься — пропал. А возбухнешь не по адресу — сам и виноват. Вот как Бледный нарвался. Или те два придурка с Лиговки, которые после больнички больше в зону не вернулись, выпросились в другую с позором. Это сейчас зеки вспоминают дела прошедших дней легко и весело, с прибаутками: о! новичок-карлик вмолотил в стену Бледного, который выше его в два раза и раза в три тяжелей! Ай да ловкач, Тарзан! Ай да молодец! А тогда для всех это был захватывающий и жестокий цирк, все смотрели и облизывались, никто не бросился помочь. Все правильно. Всё — сам, только сам. Окажись Тарзан слабее, поддайся, сидел бы он сейчас в дальнем от окна углу отряда, никому бы и в голову не пришло устраивать ему торжественные проводы. Да и дожил бы он до этой воли-то? Не факт. А так — дожил. И неукротимый характер Тарзана никуда не делся, бурлит вовсю.

— Он ловкий, как обезьяна, — вдруг донеслось до обостренного слуха.

— Ты что сказал, Михо?! — карлик соскочил с табуретки, вытер руки о комбинезон и направился к небритому кавказцу.

— Ты как меня назвал?

— Я не называл. Просто сказал, что ты ловкий. Я не хотел тебя обидеть, — попытался сгладить ситуацию тот.

— Тихо, Тарзан, тихо, — Магомед обнял карлика, усадил обратно за стол, уговаривая: — Михо не подумал, у него не то слово вырвалось, он извиняется. Не нужно шуметь.

— Он — говно! А я — Бруно Аллегро! — бил тот себя в грудь. — Я умнее его в четырнадцать раз! Кто он такой? Никто! Я кассу делал! Меня вся Москва на руках носила! Меня бабы любят! Я шпионов за жопу ловил! Я все ходы и выходы знаю! А он меня обезьяной назвал! Он никто передо мной!

— Да, он никто. Ты прав, Тарзан. Никто. Но не надо волноваться. Завтра ты будешь на воле. А мы все останемся здесь, за колючей проволокой. Как звери! Разве это правильно?

За столом недовольно заворчали. Конечно, это было неправильно. Больше того — это было вопиющей несправедливостью.

— Вот я не должен тут быть, — продолжал Магомед. Зрачки его глаз расширились, на лбу выступил пот. — Раньше я бы не сидел за забором. Раньше мои родственники украли бы какого-нибудь важного начальника и на меня обменяли… Но время изменилось. Сейчас другие методы. Так что я еще немного посижу. А ты уже завтра выйдешь!

Водку быстро выпили, шулюм, курицу и антрекоты съели. Народ постепенно расходился.

За столом остались сидеть Магомед с Тарзаном да Поляк. Потом Черкес принес заныканную бутылку водки, снова наполнили кружки, снова начались задушевные разговоры. Поляк включил стоящий в углу телевизор, а там канал путешествий: то ли Индия, то ли Непал. Пальмы, короче, девушки. Разговоры на какое-то время смолкли, даже Тарзан угомонился. За снежной пеленой помех на экране проглядывала другая, красивая и беззаботная жизнь.

— Вот выйду отсюда, заберу свою долю в общаке, забурюсь на острова, — тихо проговорил Поляк. — Куплю себе виллу, телок первоклассных позову, выпивки накуплю и жратвы. Круглый год буду пьяный с голой жопой ходить, из моря не вылезать.

— Утонешь там, пьяный, — сказал Магомед.

— Ничего, телки рядом, спасут.

— Ага. Сперва долю из общака отстегнут, а потом бабы тебя спасать кинутся… Мечтать не вредно, Поляк.

— А чего? Мне обещали. Я правильно повел себя, людей не сдал, все честь по чести. Пацаны слово дали: на выходе меня роскошный эскорт будет ждать и чемодан с баблом. В твердой валюте, как говорится…

— Давно пропили твой чемодан, Поляк. Твои люди — дешевки, шакалы. Я знаю, о чем говорю. Таким веры нет. Если они и приедут тебя встречать, то только вот так…

Магомед сложил пальцы пистолетом и направил в лицо Поляку.

— Тогда ты точно никого не сдашь. Никогда. И будешь дешевый и сердитый, очень выгодный.

Поляк набычился и молчал, не смея возразить. Магомед не любит, когда с ним вступают в спор. По крайней мере такие, как Поляк.

— А вот у Тарзана все будет достойно, — сказал Магомед. — Завтра встретят его хорошие люди, не шакалы какой-нибудь. На дорогих тачках. Ни в чем отказа ему не будет. Повезут в хороший ресторан. Устроят в хороший дом. Деньги дадут. Позаботятся про все, как положено. Я, Магомед, свое слово даю. И телки будут, и выпивка, и даже острова. Ты хочешь поехать на острова, Тарзан?

— В гробу я видал эти острова! — фыркнул Тарзан, продолжая смотреть в телевизор. — Мне и здесь хорошо!

Магомед рассмеялся — громко, от души. Поляк тоже попытался натянуть на лицо улыбку, хотя ему было как-то не до смеха. Он не понимал — то ли Магомед издевается над карликом, то ли всерьез собрался ублажать его, словно принца какого, и терпеть его капризы.

— Так, может, останешься с нами, а, Тарзан? — прищурился Магомед.

— А чего тут делать? — карлик пожал плечами. — Да мне пофиг вообще. Где хочу, там живу. Я отсюда раз сто бежать мог, только не захотел. Привык, и все такое. Мне везде хорошо, хоть здесь, хоть на островах. Потому что я никого не боюсь.

— Это правильно, Тарзан, — согласился Магомед. — Поэтому я хочу показать тебе, что такое кавказский гостеприимство.

Поляк слушал их и кусал губы. Он ничего не понимал. И завидовал. Ох, как завидовал он Тарзану!..

* * *

В 7-30 утра, когда заключенные выходили на работу, на вахту доставили маленького, словно урезанного в два раза, большеголового человечка с еле наметившейся шкиперской бородкой. Он был одет в мятые брюки и грязную распахнутую телогрейку, которая сидела на нем, как длинное пальто. Под телогрейкой виднелась футболка с низким треугольным вырезом, какие давно уже не носят, даже в секонд-хенде таких не найдешь. В этой одежде Тарзана когда-то, очень давно, задержали после драки в одной из московских пивных. Двое его недругов остались калеками, ну а Тарзану достались восемь лет колонии и небрежно замытое темное пятно на футболке. И не разобрать уже — кровь это, или пиво, или, скажем, компот.

— Геннадий Кульбаш? — взглянул из-под бровей дежурный, сверяя лицо стоящего перед ним человечка с карточкой на справке об освобождении.

На этом лице появилось упрямое выражение, с каким Тарзан обычно орал: «Я — Бруно Аллегро! Я — звезда! Я — человек-ядро! А ты кто?» Но на этот раз он сдержался.

— Кульбаш, Кульбаш, не видишь, что ли? — проворчал он. — Давай сюда бумаги, и поставим точку в этом гнилом деле.

Лейтенант через окошко протянул ему прозрачный пакет с документами и личными вещами. Собственно, вещей было только две: дешевая зажигалка и ключ от циркового вагончика, который давным-давно уехал и неизвестно где находится.

— Больше не бузи, Кульбаш, — сказал дежурный. — И успехов тебе на воле.

— Будь здоров, дылда, — ответил Тарзан.

Он небрежно рассовал содержимое пакета по карманам, толкнул ногой дверь контрольного пункта и вышел прочь.

Воля.

Чахлый тополь напротив КПП. У ворот толкутся четверо освобожденных, переминаются с ноги на ногу, разговаривают о чем-то, вроде как боятся разойтись и по-одному окунуться в непривычный и сложный мир, где их никто не ждет.

Грунтовая дорога, в которой, словно золотые самородки в долине реки Клондайк, попадаются куски разбитого асфальта. По правую руку от Тарзана, километрах в двух по дороге, — серые шиферные крыши поселка, где живет часть личного состава колонии…

А по левую руку стоят два черных «БМВ», похожих на породистых немецких догов, совсем не вписывающихся в этот унылый пейзаж. Дверь одной из машин открылась, оттуда вышел человек, чем-то похожий на Магомеда, только моложе. На его лице выделялись такие же, буквой «Т», сросшиеся брови и крупный кавказский нос. Человек подошел к Тарзану, протянул крепкую ладонь.

— Меня зовут Тимур. Мага велел встретить тебя и позаботиться обо всем. Поедем в мой дом, хлеб-соль кушать. Ты мой гость. Отдохнешь, сил наберешься, а потом посадим тебя в самолет и отправим в Москву.

Тарзан оценивающе осмотрел кавказца, потом перевел взгляд на машины.

Заднее окно второго «БМВ» отъехало вниз, выпустив наружу пульсирующие, возбуждающие звуки музыки. Из салона показалось миловидное девичье лицо.

— Ой, девчонки! Он такой милый! И такой грустный! — взвизгнул тонкий голос. — Садись к нам, мужичок! Мы тебя развеселим!

Тарзан довольно хмыкнул, пожал, наконец, протянутую руку и крикнул девчонкам:

— Ну, мочалки, вам придется постараться!..

Четверо освобожденных зеков, все из «черной масти», открыв рты, с завистью смотрели, как карлик нырнул в комфортабельный салон шикарной машины, откуда тут же выплеснулись женские взвизгивания и циничный смех. Черные «БМВ», раскачиваясь на ухабах, покатились в сторону города, постепенно набирая скорость. Блатные с завистью смотрели им вслед.

Глава 5

Диггер-готы

— Димочка? Ты куда-то собрался?

— Мне надо по делам, мама.

Черные «рэнглеры», пурпурный свитер с капюшоном. Белый грим на лицо он сегодня не накладывал, глаза тушью не обводил.

Мать застыла в скорбной позе посреди коридора.

— Что значит «надо?» А ужин?

— Потом. Мне лекции переписать.

— На ночь глядя?

— Ага.

— Ты хочешь, чтобы тебе опять разбили нос? Вдруг тебе опять попадется этот Лишай?!

Черный плащ «ван хельсинг». Высокие армейские ботинки на рифленой подошве.

— Отец!! — она повернулась в сторону гостиной. Тон из разговорного перетек в патетический, каким перед расстрелом читают стихи про Родину-мать. — Отец, выйди-ка! Он опять к этим «Исчадиям Ада» собрался!..

— Не надо так орать, — прогудел из гостиной Михаил Семеныч Поликарпов, бывший директор металлобазы Москомцентра.

Он вышел в коридор с противоположной стороны, но дальше не двинулся и занял позицию в районе собственной штрафной. Сложив руки на груди (точнее, уложив их на живот), он наблюдал, как его 19-летний сын управляется со сложной шнуровкой.

— Если бы носил нормальные человеческие туфли, был бы уже далеко, — заметил он.

В конце концов Рыба просто сунул концы шнурков за голенища и выпрямился. Длинный плащ застегнул на одну, предпоследнюю, пуговицу — так носят «тру готы», т. е. настоящие готы, имеющие право посвящать новичков.

Мать что-то вдруг увидела. Округлились глаза. Она подскочила к Рыбе, схватила его за руки.

— Дима! У тебя ногти черные! Это грибок!

Рыбе стало смешно.

— Всего только лак, мама. Называется «глубокий черный». Все. Я пошел.

Он высвободил руку, отодвинул мать в сторонку и открыл входную дверь.

— Ты никуда не пойдешь! — она опять включила свой патефон. — Ты ведь обещал! Ты обещал нам! Оте-ец!

В смысле, сделай же что-нибудь. Ты же мужчина. Рыба посмотрел на отца. Тот все давно понял и продолжал дриблинговать на своей половине. Ничья его вполне устраивала.

— Пока. Не волнуйтесь, — сказал Рыба и вышел.

В отгороженном коридоре он достал с фанерного шкафчика полуметровую цепь и осторожно, чтобы не звенеть, сложил и сунул в глубокий карман. И тут же пожалел, что надел плащ — «закидываться» неудобно, да и перепачкается… Неужели захотел перед девчонкой пофорсить? Да нет, оно само так получилось… Вот старые газеты, надо прихватить с собой, ага, вот и пакет подходящий…

* * *

На Зубовской площади, за остановкой, в 21–30. Ну вот, Пуля и Вампирыч уже на месте. Черт. Болтают. Пуля смеется, раскраснелась. Она высокая, почти как Вампирыч, и одета похоже: черная кожаная куртка, черные джинсы аппетитно обтягивают длиннющие ноги, какие-то туфли без каблуков… Пуля в этом наряде выглядит непривычно, обычно она облачается под XVII век: шляпа с полями и кружевной вуалеткой, пальто до пола или длинное старомодное платье с обтягивающим лифом, кружева какие-то, только сапожки на «шпильках» современные… Но ей все идет. Так идет, что у Рыбы заныло под ложечкой. Сколько они тут вдвоем? О чем разговаривали? Ему вдруг взбрело в голову, что они могли договориться и спецом прийти раньше, чтобы побыть наедине. Почему бы и нет?

— Привет, — как можно солиднее сказал он. — Айва не появлялся?

— Нет, — процедил Вампирыч.

Он в куртке, джинсах, высоких ботинках, на шее — череп на железной цепочке, его собственный череп выбрит на висках, а на темени щетинится рыжим «ирокезом». Готскую раскраску он тоже не накладывал, зато вставил накладные клыки, которые пока не очень заметно выглядывают из-под верхней губы, а если засмеяться или просто открыть рот, то будут торчать, как у настоящего вурдалака. И шипастый браслет на правом запястье…

— Ну, ждем.

Рыба отвернулся и стал смотреть в сторону Кропоткинского. Вампирыч за его спиной продолжал что-то втирать Пуле. Та молчала. И то спасибо, не хихикает хотя бы.

Без четверти десять явился Айва, еле волоча тощие ноги в тяжелых ботинках. Он был образцовый гот — худой, депрессивный, отрезанный от мира длинной немытой челкой, в носу и на щеках пирсинг.

— Я не виноват… На «Смоленской» полчаса простояли… Линия обесточена…

— Ты урод, — сказал Рыба. — Кровянку принес?

Айва потряс свою сумку, болтающуюся ниже колен. Там глухо звякнуло стекло.

— Ладно. Пошли.

Идти недалеко. Пионерский сквер находится в ближайшем от площади дворе. Собственно, да — в первую очередь это двор, большой двор, и только потом уже сквер. Скверик, скверишко. Обсаженный деревьями фонтан с бетонным пионером на постаменте. Почему пионером? Потому что у него горн. А почему это горн, а не бутылка «Шато Лафит»? Потому что пионеры не пьют «Шато Лафит» из горлышка. И еще…

— А откуда у него вода выливалась, когда он работал? — спросил Вампирыч, и сам загоготал.

— Кто это тут ржет? — раздался развязный окрик.

Четверо подростков по-хозяйски сидели возле каменной чаши фонтана, курили и пили джин с тоником из жестяных банок. Вторжение незнакомцев им явно не понравилось, они поднялись угрожающе навстречу:

— Валите отсюда, клоуны, нам лошадей не надо!

Рыба достал цепь, потряс смеха ради. Вампирыч, выпрямившись на все свои 187, оскалился и, выставив клыки, шел на местных, будто не замечая. Пацаны стушевались, расступились. Один замешкался и не успел увернуться, Вампирыч дал ему «быка», сбил наземь и произнес замогильным голосом:

— Валите на х…!

Подростков вмиг сдуло.

Айва первый спустился в чашу. На низкой металлической дверце, врезанной в постамент с пионером, висел замок. Айва расстроился.

— Так ты же говорил…

— Все нормально, — сказал Рыба. — Ловкость ног и чудеса черной магии.

Он врезал по замку ботинком.

— Изыдите, ёб…е чары!

Замок упал. Рыба еще вчера подпилил его и зафиксировал щепкой, чтобы держался. Хотел, дурак, целое представление устроить — для Пули, конечно, — но сейчас настроение пропало.

Крутая лестница, тринадцать ступеней. Рыба шел впереди, светил фонариком. Внизу подвал, бетонная шкатулка. Две вертикальные трубы по центру. Верхняя их часть упирается в потолок, нижняя изгибается у самого пола и уходит в низкий коридор к противоположной от входа стене. Между трубами — два электромотора, привинченные к каким-то прогнившим доскам. И справа вдоль стены несколько труб рядышком, как длинная садовая скамейка.

— Вход в подземную страну Урбанию, — сказал Рыба, пнув ногой мотор. — Чем хуже Донского кладбища, а?

Пуля посмотрела на него, тихо выдохнула, будто сказала «а-а». Есть у нее такая привычка.

— Ой, мальчики, круто!

Без особого воодушевления, показалось Рыбе. Зато она наконец отлипла от Вампирыча. Ходила, трогала пальцами сырые стены, будто жить здесь собралась. Или, наоборот, помирать. Рыба светил ей из-за спины.

— Круто, — повторила она.

— Так ты на Донском была? — спросил Вампирыч.

— Не-а. На Введенское ездила, это ближе. Готов и химозников там как собак нерезаных. Сидят, воют на луну. В хорошую ночь не протолкнуться.

Все рассмеялись.

— Зато у нас — красота! Нижний пентхауз с видом на преисподнюю!

«У нас». Это Вампирыч сказал. Который здесь, под фонтаном, первый раз, а всего по общему счету это у него только пятая «закидка».

Рыба нахмурился.

— Ладно. Давайте за дело. Айва, положи вон ту фанерку на трубы и накрой газетами…

Сам он достал четыре толстые свечи, расставил на полу, зажег. Вампирыч достал из сумки вино, откупорил бутылку.

— Опять «Кадарка» молдаванская? — спросил Рыба.

— Портвейн, — обиделся Айва. — Массандра.

Вампирыч посветил на этикетку. Отпил.

— Норм. Баюшки.

Пуля осталась стоять там, у моторов. Сложила руки за спиной, будто у школьной доски, прижалась к стене, смотрит выжидательно. Под расстегнутой курткой у нее висит анкх.[30] Это стильно, особенно после «Голода», где вампир мочил заточенным анкхом всех подряд.

Среди готесс, готок, галок, как их еще называют, там тоже попадаются симпатичные девчонки, как это ни странно. Да. Пуля была одной из них. Еще одно редкое в готической среде качество — мозги. Или хотя бы подобие мозгов. Рыба с ней на одном потоке учится, у них каждый семестр рейтинг успеваемости составляют. Так вот, Пуля ниже первой тройки никогда не опускалась. И это ведь не какой-нибудь там факультет интерьерного дизайна, это градостроительство, здесь в первый же год полсотни человек отсеялось…

Хотя с другой стороны — о каких мозгах речь, когда девчонка спустилась в темный подвал с тремя парнями в черном, один с накладными клыками, — то ли готами, то ли сатанистами, то ли черт знает с кем?.. Зачем, спрашивается? На «групповуху» нарваться? Хотя… Ну, спустилась. Ладно, Рыба хорошо понимал, почему спустилась. А что ей еще делать? На Введенском кладбище хороводы водить со всякими идиотами? Или сидеть дома, к завтрашней лабе готовиться? Кстати, лаба… Рыба готов был руку дать на отсечение, что завтра Пуля свою лабу сдаст одной из первых, и вопросов к ней не будет. Но как это у нее получается, он, хоть убей, не понимал.

— Начинаем обряд посвящения! — прежним замогильным голосом объявил Вампирыч. — Посвящается в диггеры раба необученная Пуля…

— Вначале расскажите, мальчики, что я должна делать, — сказала она. — На Введенском землю могильную дают есть, кровь с кровью мешают, черную кошку душат, пентаграммы всякие рисуют… Мне это не нравится…

— Должна расчленяться на кусочки, — вздохнул Айва.

Рыба дал ему подзатыльник.

— У нас таких глупостей нет, — сказал он. — Никаких пентаграмм, никаких заклинаний, и черных кошек мы не душим. Это — для придурков. Если очень хочешь, могу диггерские стихи тебе прочесть.

Пуля покачала головой. Она не очень хотела.

— Мы не готы в обычном понимании. То есть когда-то были готы, но это скоро задрало. Они только наряжаются, кропают депрессивные стихи и соревнуются, кто из них несчастней…

Айва принял последнее на свой счет, пробормотал: «Блин, опять начинается…»

— Ну а кто вы сейчас? — спросила Пуля.

— Мы — диггер-готы! Подземные готы! — встрял Вампирыч. — Или просто — диггеры! Мы ходим под землей!

— Ходите, ага, — улыбнулась Пуля. — Как по Тверской? Туда-сюда?

Вампирыч куртуазно блеснул накладными клыками и снова приложился к бутылке.

— Ты что! Мы ищем вход в преисподнюю…

— В таких нарядах? — Пуля хихикнула.

Вампирыч сразу заткнулся. Сегодня их одежда явно не подходила для «закидки».

— Не смейся, — строго сказал Рыба. — Альпинисты тоже ходят в горы, но это ты прогулкой по Тверской не называешь? Подземелья — те же горы, только вывернутые наизнанку. Это дикий мир, да еще без света, воздуха, простора… И он действительно ближе к…

Рыба замолчал и показал пальцем вниз.

— В общем, если хочешь, мы тебя примем в наш союз. Ты будешь одна из нас.

— Вместе будем по говну бродить, — печально проговорил Айва. — Готовь спецодежду.

Пуля молчала, видно, представляя преимущества присоединения к диггер-готам.

— Ты шутишь?

— Какие тут шутки, — сказал Рыба. — Айва прав. Основные ходы по канализации. Без говна тут никак не обойдешься. Москва съедает миллионы тонн продуктов, а отходы сбрасывает сюда. Сразу имей в виду.

Пуля скривилась. И с некоторой опаской спросила:

— Да, перспектива не радует. А как вы меня будете посвящать?

— О-о-о! — Вампирыч многозначительно подкатил глаза. Белки блеснули в тусклом свете свечей. — Есть очень приятный и красивый обряд. Он называется «ложе любви»…

— Да никак, — недовольно перебил его Рыба. — Потянем кровянки массандровской, выкурим по сигарете. А потом «закинемся» недалеко, по сухому…

Он показал на коридор, куда уходили трубы.

— А что там? Страна Урбания? — девушка улыбнулась.

— Коллектор. Выход на теплотрассу.

— И вы там были уже? — Пуля взяла двумя руками протянутую бутылку, немного отпила из горлышка.

— Я был, — сказал Рыба. — Но далеко не ходил, разведал немного. Там, где сухо.

Они уселись на застеленные газетами пыльные трубы. Бутылка пошла по кругу.

— В некоторых союзах девушек принимают после этого самого, — многозначительно изрек Вампирыч. — Кровать устраивают и испытывают…

— Дурак! — сказала Пуля, но без особого возмущения. Когда вино вернулось к ней, она только пригубила и передала Айве. А он, видно, в тот момент мысленно ее, Пулю, расчленял, или стихи свои поганые сочинял в уме, или у него просто руки кривые. Короче, бутылку он выронил, та звякнула и покатилась в сторону коридора, оставляя за собой темную дорожку.

— Б…дь!! — заорал Вампирыч и замахал руками, но бутылку, конечно же, не поймал.

Она еще раз дзынькнула где-то в темноте. Прибыла на место, значит. Рыба пнул Айву ногой, и тот поскакал на четвереньках спасать то, что еще можно было спасти.

— А вот все-таки не раскололась, интересно, — сказала Пуля, чтобы как-то замять неловкую паузу.

— Толку-то, — хмуро сказал Вампирыч. — Все равно все разлилось…

— А почему вы его Айвой зовете? — спросила она. — Это его готское прозвище такое?

— По-готски он Кассиус, — сказал Рыба. — Я в припадке бился, когда узнал. Ну какой он на хрен Кассиус? Он стих когда-то сочинил про то, как хочет умереть. На английском. «I wanna die» называется. Айванадай, айванадай, и так тридцать четыре раза. Ну а мы его для краткости просто Айвой зовем…

— А ты? — Пуля посмотрела на Рыбу. — Почему ты Рыба, а не какой-нибудь…

Ее прервал вопль Айвы:

— Народ! Свет, срочно! Я тут нашел что-то!

Они вскочили. Лучи фонарей выхватили из темноты тощий готский зад Айвы, копошащегося под одним из электромоторов.

— Что там у тебя?

Айва сел, держа в руках какой-то пухлый сверток.

— Вот, там лежал… Бутылка за мотор закатилась, я не смог сразу найти, шарил-шарил… А там что-то мягкое, я и не понял сразу.

Вампирыч выхватил у него сверток, развернул. Что-то упало на пол с тяжелым металлическим стуком. Рыба первый успел, поднял. Это был нож в кожаных ножнах. Увесистая рукоять удивительно пришлась по руке, легла как влитая. Потом на свет показался черный, ромбический в сечении, обоюдоострый клинок с белой окаемкой заточки по краям. Самый настоящий боевой нож…

— Ни фига с-се! — прошипел Вампирыч и затряс свертком, как бешеный.

Это не сверток оказался, а комбинезон. Грязный, вонючий, весь заплесневелый, будто из помойки. Не разобрать, то ли камуфляжные пятна на нем, то ли говно размазано. И огромный, будто на лося какого-нибудь шили. Из него вывалился какой-то непонятный прибор, похожий на маску аквалангиста, и баллончик. Вампирыч повертел баллончик в руках. Выглядел он зловеще, под стать ножу: явно не дезодорант и не одеколон.

— Не трогай! — сказал Рыба. — Может, это отравляющий газ…

Он поднял прибор. Что-то типа лыжных очков — «консервов»: стекла слегка затемненные, широкая резинка с регулятором-застежкой. Только не лыжные, это точно. На верхней планке — кнопки с пиктограммами. И сбоку на дужках кнопки… Одну пиктограмму даже Вампирыч расшифровал сходу: кружочек с вертикальной линией внутри и надпись «on/off». Он жал на нее, жал, ничего не включилось.

— Где это было? — спросил Рыба.

Айва покосился на него как-то странно, Рыба посмотрел на свою руку и понял, что до сих пор сжимает нож, и даже выпускать его не хочется, до того приятно он сидит в кулаке.

— Вот тут, в самую щель заткнуто было, между полом и двигателем… Кто-то спрятал, видно.

Рыба заглянул с фонарем под этот мотор, потом под другой. Ничего больше не нашел.

— Мальчики! Но раз кто-то оставил здесь свои вещи, он обязательно за ними вернется, — сказала Пуля.

То-то и оно. Все посмотрели на валяющийся комбинезон. Его обладатель был выше Вампирыча почти на голову. И шире раза в два. И боевой нож впридачу…

Рыба обшарил все карманы — их там штук сто было, не меньше, на комбинезоне этом — нашел только моток лески и куски какой-то осклизлой плесени. Похоже, когда-то это было едой.

— Я думаю, все это валяется здесь давно, — сказал он. — Месяцы. Может, годы. Вряд ли кто-то вернется.

— Знать бы еще, кто это был, — сказал Айва и поежился.

— А кто? — спросил Вампирыч. — В смысле, кто это был?

— Диггер, наверное, — сказал Рыба. — Хотя… Вон, Крюгера взять, он с такими ножами в минус не спускается. У него таких нет просто. И очки эти с кнопками…

— Слушайте! — вдруг осенило Вампирыча. — Так ведь это барахло немалых денег стоит! Реально сотни долларов! Даже комбез этот — смотрите: и лейбы какие-то хитрые… «ю-эс-эй край прекишн», и… старый, сырой весь, а не рвется!

Он потянул, будто хотел разорвать комбинезон пополам, но у него ничего не получилось.

— Давайте загоним кому-нибудь! Мы это нашли — значит, оно наше! И нож этот, и очки с кнопками! Может, там видео какое крутят по этим очкам, я читал про такое! Блин!

Он закрутился ужом, глаза загорелись.

— Пуля! Ты ведь стирать умеешь? Во, выстираешь эту руину — в долю войдешь!.. — Он рассмеялся смехом абсолютно счастливого человека. — А то говоришь — гуляете без толку!.. С толком гуляем! С толком!

Но Пуля чего-то не обрадовалась.

— Ничего я такого не говорила, — ответила она неожиданно резко. — И стирать я ничего не буду. Сам стирай, если тебя из дома не выгонят. Хотя, если честно, я бы на вашем месте оставила все, где оно лежало, и свалила отсюда, и дорогу позабыла.

— Ты чего? — удивился Вампирыч. — Вот это все — бросить? Кинь дурное. Вот сейчас закинемся, пошарим часок-другой, еще чего-нибудь сыщем, вот увидишь!

— Я не пойду, — мотнула головой Пуля. — Я вам серьезно говорю. Мне не нравятся эти вещи. Я бы не связывалась.

— Да ё-мое! Как это не пойдешь?! Мы тебя сюда привели, показали секретное место, а сейчас — что? До свиданья, мальчики? Да ты знаешь, что за такое бывает?

— Бритвой по горлу, как говорится! — обрадовался Айва.

Тут Рыбу окончательно все достало. И неудобно жутко за Айву и за Вампирыча, и за все на свете, и еще злость такая взяла на саму эту Пулю — ну почему она, такая вроде бы неглупая, такая не похожая на прочих галок, смелая, красивая до мурашек по коже — почему она все-таки оказалась такой… ну, обычной дурой, короче? Чего ввязалась, чего приперлась сюда? Думала, тут модный клуб с дизайнерскими штучками? Все в одеколоне и гимны поют?

И Пулю тоже достало окончательно:

— Да что вы ко мне привязались! — звонко выкрикнула она. — Посвящение! Подземные готы! Романтика! А на самом деле то предлагаете по говну ходить, то намеки гадостные, то чужие вещи присваивать, а теперь, оказывается, я еще вам обязана?!

— Все! Хватит!! — во всю глотку гаркнул Рыба. Он даже рад был, что так получилось. — Пусть валит, если хочет!.. Блин!!. А если скажешь кому обо всем этом, то я…

Рыба попытался чего-нибудь такого придумать, но не придумал, слишком расстроился.

— Короче, и в самом деле: забудь сюда дорогу, Пуля. Все, гудбаюшки.

Пуля опять тихо выдохнула, будто сказала «а-а», только на этот раз у Рыбы возникло подозрение, что просто презрительно хмыкнула. И пошла наверх.

* * *

Кафе «Козерог» на Новинском бульваре. Просто — «Козерог». «Козер». «Рог». И уже слюнки текут, а пальцы рыщут в поисках прохладной, чуть влажной ручки пивной кружки.

Все просто. И чем проще, тем лучше.

Вот лопнувшие вдоль жареные сосиски. Вот горка зеленого лука, политая кетчупом. Отбивная «по-диггерски» — щедрый ломоть мяса в два пальца толщиной. Легчайшее пиво, после десяти бокалов которого аппетит не гаснет, а бурлит, скребет когтями по стенкам желудка и требует еще. Верткий как ртуть шеф-повар Матвей Хабибулович в своем застиранном фартуке. Тихая музыка, на которую внимания не обращаешь, но плывешь с нею по зеленым равнинам и холодным свинцовым морям. Диггеры — пьяные и трезвые. Много диггеров. Рогот диггеров. Байки диггеров. Зачарованная тишина, когда кто-то из «знающих» спустился на третий уровень и поднялся живой, и рассказывает о том, что видел… или, наоборот, ничего не рассказывает, молчит в тряпку, но — вот он сам! он там был, он частица этого!

Да, это было отличное диггерское место. «Козерог», «Козер», «Рог». Сейчас ничего этого нет.

Матвей Хабибулович уехал в 2005-м. Подписал десятилетний контракт с владельцами сетевого ресторана в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Так говорят одни. Другие говорят, что махнул на родину, в Узбекистан, и то счастье, что успел и что уехал сам, в смысле — живой. В первое не верится почему-то. Во второе — верится. Новыми владельцами «Козерога» стали братья Нохшоевы, к тому времени успевшие подмять под себя весь общепит на Новом Арбате и Новинском бульваре впридачу. От «Баррикадной» до «Смоленской» — все это практически была их, Нохшоевых, территория. Практически. А теперь и фактически. Хабибулович сдался последним.

Вроде бы как хотели братья сделать из кафе очередную «Жемчужину Востока»: шурпа, шашлык, танец живота. Подсчитали что-то, покумекали. Передумали. Решили оставить старое название и даже как бы дух сохранить. И даже усилить. Все, что было при Хабибуловиче простого, необязательного, неряшливого даже, как кухня в коммуналке, все это было вытравлено и выскоблено до синего мяса. Зал оформили в демонических красно-черных тонах, в пронзительном неоне, на главной стене против входа повесили огромную козлиную голову (с рогами, естественно). Официанты — сплошь природные блондины в глухом черном. Новые блюда: салат «Инферно», жаркое из козлятины «Вельзевул», коктейль «Слеза Аида». Завтрак — от 800 рублей, средний счет — четыре-пять тысяч. Большинству диггеров такая гульба не по карману, из «Козера» они свалили. Все. Или почти все.

«Козер» перестал быть диггерским местом. Зато откуда-то посыпались молодые люди со странными прическами, одетые в странные темные, пурпурные и розовые одежды, увешанные железом, кружевами и сетевыми платами: готы, эмо, химозники, киберпанки, дарк-панки какие-то, черт знает кто еще…

По большей части дети. Ну, в крайнем случае, юноши и девушки. Парадокс: чашка кофе за 270 рублей не казалась им чем-то запредельным.

Историй здесь не рассказывали. Иногда читали стихи. Ужасные. В смысле — плохие. И чтецы чаще всего были в дупель пьяны.

Иногда делали складчину и приглашали местную панк- или гот-группу, обычно кого-то из знакомых.

Но это — иногда. Все основное время преображенный «Козерог» оставался тусовкой. Готской, панковской. Сатанистской даже, как записано в докладе начальника районного ОВД о профилактике правонарушений.

«Козерог», «Козер», «Рог»…

Некоторые из диггеров по привычке навещали его изредка, как родственники навещают в психушке выжившего из ума папашу.

Дмитрий Лукашин, бывший диггер по кличке Крюгер, возраст 25 лет, образование незаконченное высшее, — он тоже навещал. Раз, потом другой и третий. И четвертый. Потом ему повезло — устроился по знакомству в одну семейную юридическую контору, работа по профилю, непыльная и простая, как раз для его неоконченного высшего. Появились деньги. Стал бывать здесь чаще.

Да, ему понравилось.

Во-первых, вся эта инфернальная кухня по сравнению со стряпней Матвея Хабибуловича на поверку оказалась чуть ли не диетической. А от жареных сосисок у Крюгера изжога.

Во-вторых, когда-то он сам был таким же ребенком, смотрел снизу вверх на опытных диггеров, пускал сопли восторга. Теперь многие посетители «Козерога» точно так же смотрят на него. Настоящий диггер, зацени! Тру диггер! Экзотика!..

В-третьих, делать ему вечерами все равно было нечего.

Только настоящим диггером Крюгер никогда не был. Побродил по Неглинке в ранней юности, завел свою страничку на диггерском сайте МГУ, попал в пару переплетов. В конце концов вылетел из университета, начались другие заботы, старые связи оборвались. Остались пара шрамов на руках, передавленных когда-то чугунным люком теплотрассы, в мороз эти шрамы синеют, сухожилия ноют. Всё. Но в теперешнем «Козере» и эти фишки котировались весьма высоко.

Он свел здесь немало знакомств, устроил несколько походов по старым подземным маршрутам. Маленький человек за конторкой стал не то что тру. Он стал гуру. Отец-основатель новой московской субкультуры: какая-то часть посетителей «Козера» стала именовать себя диггер-готами. С его легкой руки.

Смешно, если задуматься. Но можно сказать иначе: весело. Крюгер просто веселился и не строил никаких планов на будущее…

До тех пор пока новообращенный диггер-гот по кличке Рыба не открыл новый залаз в районе Кропоткинского переулка, подвал-насосную под фонтаном.

* * *

Ровно в семь он явился, подсел за столик.

— Ну что? Ожило? — глаза у Рыбы горели.

— Да. Батарея нестандартная, не наша и не китайская. Но все решилось. Я у деда из старого слухового аппарата выковырял, он все равно сломан…

Крюгер сделал паузу, улыбнулся.

— Заработало.

Рыба лег на столик.

— И что?

— Увидишь. Здесь показывать не хочу. Закинемся, тогда налюбуешься.

— Так что это такое?

На самом деле Крюгеру больших усилий стоило не дергать лицом, не прядать ушами и скальпом, как делает это сейчас перевозбужденный Рыба.

— Что, что. Навигатор, — сказал он.

— В смысле? Какой навигатор? — по глазам Рыбы видно, что еще не дошло.

— Крутой. Круче не бывает, — сказал Крюгер. — А ты принес, что я просил?

— Да, — Рыба облизнулся. — В гардеробе. В зал с сумкой не пускают… Навигатор, значит. Блин. А мы думали…

Он облизнулся еще раз.

— Ладно. Слушай, что это за батарейки такие хитрые? Я десять часовых мастерских обошел, там сказали — забудь и выкинь, не бывает под такой размер.

— «Рэйовак», штатовские серебряные батареи. А ты что, с этими очками по мастерским таскался? Показывал?

— Ну…

— Дурак ты, Рыба. Никому, никогда и ни под каким предлогом. Понял?

Рыба понял.

— Тогда поехали!

Айву и Вампирыча с полным рюкзаком пива они подобрали по дороге, в Лужниках. Закидываться решили на проспекте Вернадского, есть там один недострой, практически неохраняемая территория и выход в коллектор в полный рост. Фонтан Крюгер отмел — слишком много народу шастает, могут выследить или просто заблокировать снаружи дверь.

Переоделись в машине. Даже через забор перелезать не пришлось, нашли удобную дырку. Шестиэтажное офисное здание представляло собой огромное наглядное пособие по строению кристаллической решетки вещества. Но цоколь был в порядке, коллектор подвели. По дороге Крюгер опробовал принесенную Рыбой аккумуляторную шлифмашинку с алмазным кругом. Толстую арматурину срезал за секунду.

— А куда ваша Пуля делась? — спросил он.

— На части разобрали! — нетерпеливо проорал Вампирыч. — Давай показывай, что там за навигатор! Сколько можно кота тянуть?

…Просто нажимаешь кнопку включения. Сперва ничего не происходит, темнота такая же, как и снаружи, в коллекторе. Навигатор грузится. Ищет спутники. Перед глазами мигает Please Wait… Please Wait… Объемные буквы, кстати. Стереоизображение.

Нашел спутники, читает и считает. Четыре штуки насчитал — неплохо.

И вдруг исчезает темнота, будто шторку сдвинули вверх. Бледно-сизый свет, как ранние сумерки. Это включился инфракрасный режим. Проявились лица Рыбы и Вампирыча, идут впереди, оглядываются вопросительно, их включенные фонари-налобники похожи на дырки в черепе. Пол, потолок и стены коллектора не теряются привычно в темноте, не размываются, а сходятся далеко впереди четким «иксом». Идеально прямой участок.

Поверх этой картины, как бы перед ней, вращается красный трехмерный цилиндр-бочонок, — кажется, вот-вот ударит по носу. И два красных же треугольника мигают по бокам. Предупреждают о чем-то, сигналят. Цифры: слева вверху — глубина, значение постепенно растет. 2,23… 2,24… Они идут под уклон. Это в метрах, что ли? Или в футах?.. Слева внизу — тоже цифры, непонятно что. Значение тоже увеличивается, но быстрее. Крюгер для интереса ускорил шаг — цифры засуетились, заплясали. Остановился — остановились и они. Ясно, это удаление от какой-то точки или просто что-то вроде одометра.

Он снял очки.

— Здесь только инфракрасный режим работает, — объявил он. — Наверное, старая карта загружена, этот коллектор еще не проложен. Пройдем дальше, там что-нибудь…

Рыба схватился за навигатор, нацепил себе на голову. Издал тихий вздох: ух ты! — и пошел вперед. Далеко уйти не успел — Вампирычу тоже охота. И Айве охота…

Так они достигли первой преграды. Это была старая ржавая решетка-«калитка» с навесным замком, такие ставили еще при Андропове и Горбачеве. Алмазный диск легко перерезал дужку замка, они вышли в широкий магистральный коллектор. Навигатор был по-прежнему «слеп», Крюгер решил перезагрузить его, и… Вот, это случилось: на глаза наполз красноватый трехмерный морок, изъеденный трубчатыми ходами муравейник. Подземная Москва, город-«минус». Канализация, коллекторы, теплотрассы, сливняки, метро. Где-то в середине этого муравейника пульсирует зеленый огонек — место, где они находятся.

Крюгер похлопал снаружи по стеклам, полагая, что здесь сенсорное управление, как на обычных навигаторах. Ничего. Да и странно это было бы — постоянно тыкать себе пальцем в глаза. Он потратил еще с минуту, обнаружил, что достаточно тронуть кнопки на «оправе» большим и указательным пальцем сверху и снизу — тогда срабатывает «зум», масштаб увеличивается, надвигаясь на точку местонахождения…

Он готов был петь и визжать от радости.

* * *

— Я не знаю… — пыхтел Вампирыч, часто отпивая из бутылки. — Я просто в офигесе… Это как до ближайшего «Престона» дойти можно, значит…

— А зачем тебе это? «Престон» наверху. А так куда ты пойдешь? — спросил Айва. — Тебе куда надо-то?

— Не знаю, — сказал Вампирыч и посмотрел на Рыбу.

— А я хочу все пройти, — сказал Рыба очень серьезно. — Раньше это так было, ничего особенного. Мраки всякие, будто «Пилу» смотришь, только не снаружи, а изнутри как бы… Вот-вот кто-то выскочит… Щекотун такой приятный в душе. Но на самом деле никто не выскочит, ты знаешь точно, и приятно именно поэтому… Понимаете, что хочу сказать?

Рыба прикончил три «Тинькова», с устатку и от перевозбуждения его немного развезло.

— …А когда нашли этот схрон, у меня будто глаза открылись. Это же не просто канализация, трубы там всякие, говно, не просто другой, подземный, мир… Здесь, блин, сокровища лежат! Тайны всякие!!.. И — выскочит! Да! Может! Какая-нибудь хрень!..

С помощью навигатора они дошли до самого «Бродвея» — просторного коллектора, проходящего под Комсомольским проспектом и проспектом Вернадского. Но выход преграждала глухая решетка из высокоуглеродистой стали, которую алмаз не взял, как они ни старались. Пора было поворачивать домой, а перед этим решили немного передохнуть. Выбрали сухое местечко, подложили вещмешки, уселись сверху.

— Сейчас вряд ли кто выскочит, — сказал Крюгер. — Сейчас Леший в большие «погоны» подался, он пасет тут все. И пасет грамотно. Он под землей не то что без навигатора, без фонаря обходиться может, по нюху идет, он тут знает все…

Готы смотрели на него вытаращенными от преувеличенного внимания глазами, покачивались, как камыш на берегу.

— Встречали мы его, он Рыбе еще в торец дал, — сообщил Вампирыч. — Наверное, правильно. Чтобы открытый огонь не палил… Так и сказал: мол я — Леший, еще раз поймаю — всем навешаю!

— Чего там правильно, — возмутился Рыба. — Мог предупредить вначале… А то сразу кулаками махать… Вот выскочит он сейчас — и всех отоварит, как обещал…

— Со мной-то не бойтесь, мы старые корефаны, — глядя в сторону, сказал Крюгер. — А сами ему лучше не попадайтесь.

— Так мы на тебя сошлемся! — нашел выход Вампирыч.

— Меньше болтайте, больше слушайте! — соскочил со скользкой темы Крюгер. — Здесь не Лешего надо бояться, а отморозков всяких. Вон, Хоря один такой на «растяжку» словил. Гранату поставил — и все. В клочья порвало. Это тебе не морду набить!

— Хо-орь? — клюнул носом Вампирыч. — Это который? Я его знаю?

— Ты в пятый класс еще ходил, его уже в живых не было. Лучший друг Лешего, кстати. Настоящий диггер, один из последних. Веселый, байки интересные рассказывал. Он «точки» свои жвачкой метил…

— Какие «точки»?

— Ну, типа «я тут был». У каждого диггера своя метка. У Лешего — «елочка» с тремя ветками, у Хоря — жвачка, где-нибудь повыше старался ее прилепить… Вано окурком английскую «V» рисовал… Ну, и так далее.

— А ты?

— Угадай, — Крюгер усмехнулся.

— След от когтей! — первым сообразил Айва.

Крюгер поднялся.

— Ладно, следопыты, кончай привал. Пошли домой.

Перед тем как уйти, Вампирыч выпросил у Айвы пластинку «Риглиса», разжевал ее и прилепил над решеткой. Айва почесал в затылке, затем уверенно вывел рядом окурком симпатичный смайлик — только смайлик наоборот, плачущий смайлик.

Рыба же ничего не придумал. Он хотел написать на потолке «Ушацъ!», как принято у студентов Московского архитектурного, но в конце концов отказался от этой затеи — старо это, плоско, да и мало ли что… Вычислят, как два пальца об асфальт.

Глава 6

Шпионаж и терроризм

В Москве много элитных увеселений. Ну, то есть таких, куда просто с улицы не войдешь. Да и в кассе билета не купишь. Потому что распространяются приглашения по специальным спискам, и те, кто в этих списках обозначен, вроде бы и есть «элита».

Вечеринка-выставка современной модной живописи проходила в Манеже, и здесь не было случайных людей. Небольшая часть столичной «гламурной» тусовки — для узнаваемости и пиара, несколько художников — без которых, вроде бы и неприлично рассматривать их картины, но основная масса — начальственный чиновный люд, попадающий в «элиту» не по аристократической крови или уникальным личностным качествам, а исключительно по должностному положению. Была здесь и прочая публика: оппозиционные журналисты, правозащитники, иностранцы: дипломаты, представители всевозможных фондов, меценаты. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях — все по дресс-коду, указанному в приглашениях. В руках длинные бокалы с золотистым шампанским, стаканы с виски или коньяком, на лицах — выражение сосредоточенного внимания и готовности проникнуть в самые сокровенные глубины изобразительного искусства.

— Никас нарисовал мне шикарный портрет, и почти бесплатно — за пятьдесят тысяч…

— Мне больше Глазунов нравится, он так лица прорисовывает, глаза — как настоящие!

— Черный квадрат — это, конечно, круто! Аж мурашки по спине…

— Ах, если бы я умела, то нарисовала закат через бронированное стекло в скале! — подкатив глаза, рассказывает полная блондинка, допивающая второй стакан виски. — Вдали два корабля, море волнуется, но посередине огромная гладкая «линза», а из нее выходит ракета! Очень впечатляющее зрелище!

— Действительно поразительно! Где же и когда вы наблюдали такое чудо, Ирина Валерьевна?

— На полигоне под Североморском, две недели назад. Нас там просто закормили красной икрой…

— Здесь тоже есть икра, прошу к столу! Под виски очень хорошо…

Сегодня Ирина Валерьевна Витахина — в открытом черном платье, на смело декольтированной груди — колье из черных бриллиантов. По бокам пухленькой блондинки двое мужчин — добродушный толстяк Илья Кокин представляет международную неправительственную организацию «Разоружение — путь к миру», а высокий, с желчным лицом Петр Рогов — филиал британского фонда «Права человека без границ».

Кавалеры старательно ухаживают за дамой: подливают виски, подают бутерброды, отпускают комплименты.

— Я не могу понять, Ирина Валерьевна, как такая очаровательная дама может решать сложные вопросы, связанные с обороной? — округляет желтоватые глаза Кокин. — Ездить на далекие полигоны, присутствовать при испытаниях каких-то подводных ракет…

Витахина скромно опускает глаза. В одной руке у нее почти опустошенный стакан с «Чивас Ригал», в другой надкусанный бутерброд с красной икрой. Одна икринка прилипла в углу рта.

— Не «каких-то», дорогой Илья! Это знаменитая «Молния», морской вариант! Для нее уже строятся ракетоносцы нового поколения, она изменит соотношение ядерных сил в мире! Это было очень важное испытание, я не могла не поехать…

— Колоссально! — восхищается Илья. — Железная леди большой политики! Преклоняю колени!

Он изобразил попытку стать на колени. Ирина Валерьевна благосклонно улыбалась.

Рогов тем временем сложил бумажную салфетку и, как опытный стоматолог, прицелился острым углом к смеющемуся рту.

— Извините, позвольте за вами поухаживать… — он осторожно снимает икринку с накрашенных губ, показывает Витахиной. Та благодарно кивает.

Рогов поднимает стакан.

— Илья, давайте выпьем за эту очаровательную и отважную даму… Ведь испытания связаны с опасностью…

Блондинка смеется.

— Да, один участник напился пьяным, и его вырвало прямо на окружающих! Представляете? Я думала, что он запачкал мне платье, но все обошлось…

Кавалеры осуждающе качают головами.

— Как же такой забулдыга попал на полигон?

Витахина разводит руками.

— В качестве ответственного сотрудника НПО «Циклон». К тому же он лично рассчитывал двигатели ракеты.

— Просто удивительно, как пьяница может выполнять столь важную работу? — удивляется Петр Рогов. — Мешает ли ему пагубное пристрастие? И не хочет ли он лечиться?

— Очень много вопросов, — Ирина Валерьевна пожимает плечами. — И все не по адресу.

— Извините… Очень интересный субъект, — говорит Рогов. — Противоречивая натура… Раздвоение личности: талант и пьянство! Как бы мне с ним поговорить? У вас есть координаты этого человека?

— Кажется, есть…

Витахина открывает сумочку, перебирает визитные карточки.

— Вот она… Только прошу на меня не ссылаться!

— Конечно, конечно, не беспокойтесь! — Рогов впивается фотографическим взглядом в прямоугольник из плотного картона: «Семаго Сергей Михайлович — коммерческий директор НПО „Циклон“».

— Что это мы говорим о каких-то скучных делах? — спохватывается Илья Кокин. — Все фотографируются с художниками, кое-кто разъезжается по клубам… Приглашаю вас к моему приятелю Джозефу Рингли — журналисту из «Нью-Йорк таймс»! Сегодня пятница, у него в корпункте собираются очень интересные люди. Тут недалеко, на Неглинке…

— Отличное предложение! — поддерживает Рогов. — Джозеф замечательный парень, аналитик с острым умом! У него всегда такие дискуссии!

— Нет возражений, — кивает Ирина Валерьевна. — Задача политика — изучать неординарных людей. Сейчас позвоню своему шоферу, чтобы подавал машину…

* * *

Двадцать лет безупречной службы принесли результат: Фоук получил повышение. И это совещание проводил уже в качестве заместителя Директора ЦРУ. Впервые за три месяца, что он провел в новой должности, дошли руки и до родного Русского отдела, который он возглавлял последние тринадцать лет. А теперь мог взглянуть на свое детище со стороны, с той самой стороны — вопрошающей, требующей, негодующей — которую всегда втайне недолюбливал.

Надо сказать, что со стороны «Русский Отдел» выглядел ужасно. Может быть, такое впечатление производил его новый руководитель Мел Паркинсон. Когда Мел занимал должность шефа аналитической службы, он был сух, элегантен, со вкусом одевался. Фоук даже завидовал ему, поскольку сам одеваться не умел. А тут старину Парка будто подменили: глухой коричневый костюм, темная сорочка, черный галстук, как у гробовщика. Лицо несвежее, постаревшее. К тому же он начал подкрашивать волосы в какой-то гнилой темно-шоколадный цвет. Что это — неуверенность в себе? Груз ответственности? Или что там еще… Развелся? Запил? Заболел?

Как всегда, Паркинсон выступал первым с отчетом о проделанной работе. И как всегда в таких случаях, пытался изобразить ее очень успешной. В деталях описал последние движения в северокавказской агентуре, полагая, вероятно, что срочный сбор вызван именно этой проблемой (и не угадал, конечно). Зато эпизод с ликвидацией русской шпионской сети на Восточном побережье — мощный козырь, особенно в данной ситуации, подал вяло — смял, округлил, вроде никакой заслуги Отдела в этой операции нет… А о новой ракете «Молния» сказал буквально в двух словах: «Дескать, скоро будет поставлена на вооружение…» И все!

Черт побери! Фоука даже досада взяла.

Да, он сам рекомендовал Паркинсона в качестве преемника. Ну, а кого еще? Оперативника Фьюжна, который привык мыслить комбинациями «догнал-поймал-скрутил?» Или технаря Барнса, чьими стараниями Отдел рано или поздно превратился бы в полигон для обкатки специальной техники? Паркинсон, педантичный аналитик, сухарь и резонер, был меньшим из зол…

И все-таки его назначение стало ошибкой. Похоже, Мел из кожи вон лез, пытаясь подчинить работу Отдела законам физики, логики или математики, где все выверено до десятого знака после запятой. Но не понимал главного: основной объект разработки невозможно сопрячь с точными науками, ибо российское государство пребывает в неуравновешенном состоянии и не подчиняется формулам и математическим законам. Как любой психиатр сам потихоньку съезжает в паранойю, так и здесь: Русский отдел традиционно отличает плохая статистика, высокая затратность, прорехи в агентурной сети, отсутствие четкой системы сбора и передачи информации. И оглушительный успех случается часто не «благодаря», а «вопреки». Это тоже по-русски… И самая интересная информация из Москвы поступила не в Русский отдел, а прямо к заместителю директора! Конечно, потому, что в резидентурах его знали лучше Паркинсона…

Когда Мел закончил, он сказал только:

— Хорошо.

Ничего добавлять к сказанному Фоук не собирался. Хватит с него, что он и так битых двадцать минут сидел и слушал эту тягомотину.

— Теперь перейдем к главному, — сказал он. — К тому, о чем вы, Мел, мимоходом упомянули в своем докладе. И что всерьез беспокоит руководство Управления и высшее руководство нашей страны. О программе «Молния»…

— Да, — Паркинсон смотрел на него не моргая. Кажется, до него стало доходить, что речь пойдет не о Северном Кавказе.

— Вам известно о разработке варианта «Молнии» морского базирования и его успешном испытании?

Мел покачал головой.

— Такой информации у нас нет.

— А о том, что под нее уже строятся новые ракетоносцы? Что «Молния» станет основным стратегическим оружием России?

— И такой информации у нас нет…

— Плохо! Московская резидентура работает лучше вас!

Фоук замолчал, давая возможность Паркинсону объясниться. Но тот молчал.

— А что мы имеем по тактико-техническим характеристикам?

— Не очень много. Стартовый вес, скорость, количество ядерных блоков, боевой радиус…

— Эти сведения есть и в «Википедии». Я имею в виду более подробные характеристики: двигателей, узлов управления, топлива, ну, и так далее… Что вы скажете?

Рядом с Паркинсоном шевельнулось невозмутимое черное изваяние — это Алан Фьюжн, шеф агентурно-оперативной службы Отдела, дает понять, что готов принять удар на себя.

— Мы сейчас не располагаем всей необходимой информацией, — проговорил он. — Это наш просчет. Когда «Молния» находилась на стадии проектирования, нами были наработаны оперативные контакты: разработчики высшего и среднего звена, обслуживающий персонал, знакомые и родственники. Все они работали «втемную», ни о чем не догадываясь, но информация поступала устойчиво, и мы были спокойны. Однако этот проект оказался под особым контрразведывательным прикрытием. Возможно, произошла утечка. Меньше чем за полгода все наши контактеры были отстранены от проекта. Сейчас мы пытаемся наладить новые связи… Но проблема решаема, мистер Фоук, я уверен…

Фоук нахмурился.

— Вы говорите о частностях. А проблема совсем в другом! Провисла целая агентурная сеть, ракетно-стратегический сектор, который держался на одном-единственном агенте. Я имею в виду Зенита. Зенит вышел из игры — все рухнуло. Прошло восемь лет, но серьезных попыток восстановить этот участок я не наблюдаю. Отсюда все ваши неудачи и просчеты… На второстепенных фигурах достоверные информационные потоки не выстроишь!

Мел Паркинсон отвел взгляд в сторону и едва заметно улыбнулся. Или показалось? Фоук был подозрителен, ибо чувствовал, что пожинает плоды собственных недоработок. «Зенит», он же полковник РВСН[31] России Сергей Мигунов, был разоблачен еще в 2002-м, когда Русский отдел сам же Фоук и возглавлял. И в том, что замены Зениту не оказалось, тоже его вина. А чья еще? Фоук все отлично понимал. Только никакого значения это уже не имело. Заместителю Директора ЦРУ не положено мучиться угрызениями совести, даже противопоказано. Перед ним поставлена конкретная задача, и Русский отдел он собрал для того, чтобы эту конкретную задачу решить.

— Повторюсь: испытание «Молнии» всерьез обеспокоило высшее руководство. Нарушение ядерного паритета — это первое и пока что самое малое следствие перевооружения российских ядерных сил… Оно ломает стратегию нашего присутствия в Центральной и Восточной Европе, ставит под угрозу интересы наших союзников, развязывает руки противникам, после чего, говоря откровенно, вся внешнеполитическая линия США оказывается большой коровьей кучей. Это третье и последнее. И все мы по уши в этой куче!

Это был разнос. Паркинсон по старой привычке выложил на стол свои сухие длиннопалые ладони и рассматривал их, медленно шевеля пальцами. Фьюжн снова обратился в кусок черного обсидиана. Барнс хотел что-то сказать, но Фоук перебил его, воткнув указательный палец в пространство где-то напротив его мясистого носа.

— Не надо пустопорожних разговоров! Ваша задача номер один: получить подробную информацию о тактико-технических характеристиках «Молнии». Задача номер два: получить надежный и осведомленный источник информации, который мог бы заменить Зенита! Вам все понятно?

— Да, — за всех ответил Паркинсон.

— Тогда жду предложений. Ну? Я слушаю!

Первые полминуты Фоук слышал лишь, как в приемной за двойными дверями у секретаря гудит утилизатор бумаги.

Он смотрел на старину Мела и думал: ничего, пусть привыкает. Как-никак, шеф Русского отдела, самого проблемного отдела в Управлении, должен уметь держать удар. Пусть учится. Он, кстати, еще не видел, как у разозленного Директора вылетают молнии из задницы…

— Можно? — Фьюжн приподнял руку. — Я думаю, самый короткий путь — самый простой. Мы избегали форсированных ситуаций, но раз такое дело, можно попробовать… У нас на руках целый список лиц, приближенных к проекту, социальное и семейное положение которых не совсем стабильно. Случайное знакомство, вечер за стаканчиком горячительного, слегка завуалированное вербовочное предложение…

— Вы уже подложили шикарную брюнетку под главного инженера «Точмаша». Нашим московским коллегам с трудом удалось имитировать происки ревнивого любовника, неизвестно, насколько поверили в это русские, — перебил его Фоук. — О каком списке идет речь?

— Одиннадцать фамилий. Холостяки, разведенные, карты, алкоголь, жилищные проблемы, задвиги по службе. Возможные объекты вербовки, — впервые подал голос Эл Канарис, новый глава аналитической службы Отдела, бывший заместитель Паркинсона.

— Только одиннадцать? — Фоук вытянул трубочкой губы. — Неужели в России научились заботиться о человеке?

Ему пришлось развернуться на несколько градусов, потому что Канарис сидел по другую руку, отдельно от других сотрудников — причем под самым окном, в тени, так что лицо его было трудно разглядеть. И разглядывать там особенно нечего: худощавый, неспортивный, состоящий из хрящей и мослов, с пучком белых, как хлопок, волос над высоким классическим лбом — единственным в облике Канариса, что носило отпечаток экстравагантности.

— Это наиболее перспективные объекты…

Фоук усмехнулся и покачал головой.

— Нет. Наиболее перспективный объект — это зам директора «Циклона» Сергей Семаго: майор-ракетчик в отставке… Кстати, на начальных этапах он конструировал двигатели «Молнии». А сейчас имеет доступ ко всей конструкторской и технологической документации… И вполне может заменить Зенита! То есть его вербовка решает обе наши задачи!

В кабинете наступила тишина.

— Он же старый приятель Зенита, — мягко вставил Фьюжн. — Был под подозрением — уже нечист, уже ограничения в доступе к секретной информации. Да и перенес серьезный стресс за время следствия. Уверен, он даже фильмы американские с тех пор не смотрит, не то что в контакт с нами вступать…

— Я помню его «объективку», — поднял голову Паркинсон. — Семаго — человек состоявшийся. Никаких материальных проблем. Жилье в центре Москвы, молодая любовница. Да и интересов каких-то специфических нет, за которые его можно поддеть.

— Алкоголик и невротик! — эхом отозвался Барнс, голос у него прорезался неожиданно низкий и мощный, как у православного дьякона. — У таких людей всегда бывают проблемы! И материальные, и прочие! А насчет ограничения в доступе к информации — это только предположения… ни на чем не основанные, кстати! А раз после этой истории Семаго остался заместителем директора, какие тут могут быть ограничения?

Похоже, он говорил дело.

— Действительно, можно проверить, — кивнул Фьюжн. — Все-таки солидная фигура, покрупней этих одиннадцати… Надо поискать подходы… Что там с его любовницей? Кто она? Модель? Сирота? И почему только одна? Одна бывает жена, а любовницы приходят и уходят, если я что-то понимаю в этой жизни. Есть на нее что-нибудь?

Фоук жестом фокусника достал из бювара лист бумаги и две фотографии.

— Наталия Андреевна Колодинская, уроженка Тамбова, 36 лет, образование среднее специальное, — прочел он. — Типичная «секси», в силу возраста постепенно приходящая в упадок. Но следит за собой и держится пока…

Он передал снимки Паркинсону, а тот, просмотрев, — остальным.

Интересная молодая женщина позирует за рулем автомобиля. Она же в компании грузного мужчины за пятьдесят стоит у барной стойки на морском пляже. Лицо, фигура, все на месте. Безупречные, с тонкими коленями, ноги сразу обращают на себя внимание.

— На сироту не похожа, — резюмировал Паркинсон. — Откуда снимки?

— Это не результат оперативно-агентурной работы и сложных разведывательных комбинаций. Моя секретарша скачала из «Одноклассников», — усмехнулся Фоук. — Это российская социальная сеть, аналог нашего «Фейсбука».

— Красавица и чудовище… Это ведь Семаго рядом с ней? — Фьюжн постучал пальцем по снимку, задумчиво нахмурил брови. — Неприятный тип. Но ведь что-то держит их вместе…

Фоук забрал фотографии обратно, посмотрел на бульдожьи щеки Семаго, на гладкие ровные ноги Наталии Колодинской и объявил:

— Семаго должен быть взят в разработку в ближайшее время. Определите сроки и представьте план операции!

— Гм… Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, — сказал Паркинсон. — Но как найти подходы к такой опытной акуле? У русских есть поговорка: «Пуганая ворона куста боится»… Здесь нужен очень надежный канал…

Фоук снисходительно улыбнулся.

— Вот этот канал!

Он извлек из своего бювара еще одну фотографию. Перед насторожившимися сотрудниками Русского отдела возникло лицо интеллигентного молодого мужчины, открытое, располагающее к себе, даже застенчивое немного — живое сочетание ума и легкого парижского шарма.

— Узнаете?

— Родион Мигунов, — уверенно сказал Паркинсон. — Сын Зенита. С ним давно и успешно работает Роберт Смайли — «Журналист». Молодой Мигунов уже выполнил «вслепую» ряд заданий. Но он, безусловно, догадывается, что делает. Думаю, с вербовкой проблем не возникнет…

— Это хорошо, — сказал Фоук. — Кстати, «Журналист» — Смайли, это сын Кертиса Вульфа. Знаете такого?

Сотрудники переглянулись. Никто не слышал эту фамилию.

— Под таким именем работал наш сотрудник, завербовавший «Зенита» тридцать восемь лет назад! — торжественно объявил Фоук. — Кстати, Кертис жив, здоров и прекрасно себя чувствует!

Фьюжн озадаченно покрутил черной головой.

— Надо же, какие петли судьба завязывает! Отец вербует отца, а сын — сына… А теперь мы будем пытаться через сына завербовать друга его отца! Кстати, а Зенит жив?

Фоук развел руками.

— Противоположных сведений мы не получали. Отбывает пожизненное заключение в русской тюрьме. Оперативный контакт с ним не поддерживается.

Сотрудники Русского отдела переглянулись. Почему-то каждый представил себя на месте несчастного Зенита.

* * *

Большой город. Высокие бетонные дома. Наводненные толпами улицы. Вязкий нехороший воздух, как в комнате у дяди Анвара. Дядя был сумасшедший, в его маленькой комнатке не было окон, чтобы он не поранился о стекло, а дверь всегда была на замке, входить туда запрещалось. Цаха была там всего один раз, когда дядя Анвар умер. Там пахло прокисшей едой, дымом, немытым человеческим телом и еще чем-то, Цаха не знала, для себя она определила это как запах сумасшествия.

И здесь тоже все были сумасшедшие какие-то. Все бежали, спешили, никто друг друга не замечал, никто не здоровался, а многие громко разговаривали сами с собой. Цаха подумала сперва, что они говорят по мобильному (она знала, что такое мобильный телефон), но трубок у них в руках не заметила. А еще это шайтан-метро. Дорога через вечный мрак, дорога мертвых, кто ее только придумал. Здесь еще хуже, чем наверху. Людей очень, очень много, всем сюда надо. Поезда похожи на сосиски, туго набитые человеческим мясом. Они и так все мертвы, никого не жалко…

А вот отца жалко. Он — живой. И братьев Магомеда и Сабира, их тоже жалко. И племянниц, и племянников, и даже злую тетку Сулиму. Если Цаха постарается, она может им помочь. Или наоборот — погубить. Так ей сказали.

— Станция «Проспект Вернадского», — объявил чугунный голос в вагоне.

Двери хлопнули, выплевывая на платформу порцию пассажиров и заглатывая другую порцию. Кто-то сильно толкнул Цаху, буркнул:

— Расставила тут окорока свои!.. Чего, подвинуться трудно?

Цаха молча притиснулась к поручню. На самом деле она не толстая, просто на ней много одежды и всего прочего, что под ней. Она повернула голову, поискала глазами Селимат. Та стояла рядом, точно так же вцепившись побелевшими пальцами в поручень. Селимат старше ее на два года, она уже бывала в городах, не таких больших, правда, как этот, но все-таки была, и все равно Селимат растеряна и напугана, это видно сразу.

— Нам еще долго ехать? — тихо спросила Цаха.

— Да. Наверное, — сказала Селимат. И добавила зачем-то: — Не бойся, все будет хорошо.

Наверное, чтобы самой успокоиться.

— Я знаю, — сказала Цаха.

Они разговаривали на своем языке, и сразу несколько людей, стоявших рядом, посмотрели на них. Надо меньше говорить, просто помалкивать и все. Но это трудно, потому что очень страшно. Страшно ошибиться, сделать не так, как надо, страшно просто находиться здесь, в набитой людьми электричке, несущейся глубоко под землей.

До метро их подвезли Зайка и Батур. Высадили у широкой каменной лестницы, попрощались и уехали. У Зайки есть своя красивая маленькая машинка, похожая на игрушечную, они еле вместились там вчетвером. Пока ехали, Батур велел расстегнуть куртки и сам включил активаторы, и что-то еще сделал, чтобы тумблеры случайно не отщелкнулись, если кто-то прижмет в толпе или заденет. Зайка с Батуром живут здесь давно, больше четырех лет, у них своя квартира в многоэтажном доме.

Цаха не видела раньше таких огромных домов и таких маленьких квартир. За все свои 18 лет она вообще никуда не выезжала из родного села. Вот Селимат — другое дело, она была в Самашках и Бачи-Юрте, там тысячи людей живут и на дорогах асфальт.

— …следующая станция — «Ленинские Горы», — напомнил голос.

А как называется ее станция? Цаха нахмурила брови. «Лубянка», вот как. Не забыть бы только. Ведь Селимат выйдет раньше, подсказать некому будет.

— О чем загрустила, йиша?

Незнакомый парень наклонился к ней, просунув голову под поручень, улыбается. «Йиша» по-ихнему — сестра, сестренка. Такое родное, такое домашнее слово, так приятно услышать его здесь, в этой преисподней. Этот парень — нохчи, видно сразу, только какой-то не такой, как парни у них в ауле. Он очень молод, почти как Цаха, очень красив и одет по-праздничному, и смотрит доброжелательно. Но разговаривать с незнакомыми нельзя, так и дома ее учили, так и Батур говорил. Цаха отвернулась, стала смотреть вниз, на ноги. Только краем глаза все равно видит его, как он повис на этом поручне, заглядывает ей в лицо.

— Не бойся. Я не хочу обидеть тебя. Ехать долго, скучно. Поговорим — и время быстрее пройдет. Ты откуда приехала?

Вот привязался. Цаха хотела отойти в сторону, но людей много, не протолкнуться, еще ругаться начнут. А парень знай себе улыбается.

— А-а, понял. Ты боишься заговорить с незнакомым мужчиной. Это правильно. Только это ерунда, йиша, мы ведь с тобой в городе, в метро. Посмотри — все близко стоят, мужчины и женщины, все незнакомые. Здесь это не считается. Здесь другие правила.

Не отстанет, поняла Цаха. Она посмотрела на Селимат. Та, кажется, ничего уже не видела и не слышала. Губы ее шевелились, глаза полуприкрыты, лицо как творог. Ей скоро выходить, пересаживаться в другой поезд.

— Плохо, что не считается, — сказала Цаха сердито. — Это неправильно. И ты поступаешь неправильно.

— Почему? — парень не обиделся, даже обрадовался, кажется.

— Не знаю, — сказала Цаха.

— Это там, в горах, неправильно. Я бы сам не одобрил. А здесь по-другому нельзя. Здесь все нохчи друг другу братья и сестры, мы как одна семья. Поэтому я и назвал тебя — йиша. Хочешь, познакомлю тебя со своими друзьями? Будет весело…

— Не хочу. Отстань.

— Может, ты по дому соскучилась? — он будто и не слышит ее. — Ты откуда? Нет, погоди, сейчас сам угадаю. Небольшое селение на горном склоне, коричневые саманные хижины, будто вырастающие одна из другой… Герзель-Аул какой-нибудь, к примеру. А? Или Алхан-Хутор. Угадал?

Парень подмигнул ей. Цаха едва не расплакалась. Как ему не стыдно болтать здесь с нею, учить каким-то глупым правилам, подшучивать над нею и вообще быть таким веселым и нарядным, таким уверенным в себе, когда через пятнадцать минут он будет проводить время с друзьями в этом сумасшедшем городе, точно так же смеяться, в то время как она… она…

И тут он что-то разглядел в ее лице. Или где-то еще. Понял. Догадался. Улыбка сразу сползла с его лица, скулы напряглись. Не говоря больше ни слова, парень стал быстро пробираться к выходу, бесцеремонно расталкивая пассажиров. Послышались раздраженные голоса, какая-то женщина тонко вскрикнула. Вот тут Цахе стало по-настоящему страшно. Этот глупец может все погубить. Одного слова достаточно, чтобы началась дикая паника, давка… Что тогда? Тогда ей не доехать до Лубянки. Никак не доехать. Что будет тогда с братьями, с отцом, со всей ее многочисленной родней?

Левой рукой Цаха нащупала в кармане теплый, повлажневший от пота пластиковый цилиндр с кнопкой.

Но он ничего не сказал. Не крикнул. Молча вышел на станции «Парк Культуры», потрясенно глянул на Цаху через окно, отвернулся, быстро побежал прочь.

Там же вышла и Селимат. Они в спешке даже проститься не успели. Селимат должна здесь пересесть на другой поезд и доехать до «Октябрьской», где стоит большой каменный дом — министерство внутренних дел, набитое тысячами ментов — начальников. Цаха пыталась рассмотреть ее в окно, но люди движутся сплошной стеной, она ничего и не увидела.

— …Следующая станция — «Кропоткинская»…

Она перестала о чем-то думать и только считала станции. «Кропоткинская», «Боровицкая», «Библиотека имени Ленина». На переезде «Библиотека» — «Лубянка» поезд снизил ход, притормозил, а потом и вовсе остановился. Люди стали ворчать, ругаться… И вдруг зазвонили телефоны. Почти одновременно. Один, второй, третий, четвертый.

— Что? А?.. Нет, я к «Лубянке» подъезжаю! А что такое? — говорил пожилой мужчина с плоским кожаным чемоданчиком. Он все время поднимал эту руку, чтобы посмотреть на часы, и все время кого-то задевал, и непонятно было, почему он не поставит чемоданчик на пол или не переложит его в другую руку.

— А?!. Что случилось-то, скажи толком!

Мужчина замолк на несколько секунд, вжимая трубку в ухо, глаза его остановились, и он выдохнул потрясенно:

— Мать моя!..

А по вагону уже неслось:

— «Парк Культуры» взорвали! Только что! Террористы! Людей поубивало!

— Мне дочка позвонила оттуда! Там черт знает что творится!

— Звоните машинисту!

Когда поезд качнулся и поехал, Цаха чуть не упала. Зачем он поехал, зачем останавливался, она не поняла. В голове все смешалось. На «Парке Культуры» только что сошла Селимат. Вот только она должна была еще ехать до «Октябрьской». И взрыв должен был прогреметь где-то снаружи, в большом каменном здании, или на улице, рядом с ним, но никак не в метро. Да и времени прошло совсем немного, Селимат просто не успела бы — пересесть, доехать, выйти, найти… Нет, не успела бы точно. Значит — что? Значит, Селимат уже нет в живых… Цаха крепко зажмурилась. Они вместе одевали сегодня утром эти страшные зеленые накидки со множеством узких кармашков, в каждом кармашке — наполненный взрывчаткой обрезок водопроводной трубы с плотно завинчивающейся крышкой и подведенным к ней проводом, а поверх этого их обмотали пакетами, набитыми обрезками проволоки, гвоздями и металлическими шариками. В этой накидке Селимат сейчас стоит перед Аллахом, может, даже беседует с ним. А на станции — клочья мяса и кровь…

Что-то произошло, что-то непредвиденное. Может, ее толкнули и она случайно нажала кнопку взрывателя? Или тот парень-нахчо что-то сделал с ней?

И вдруг закричали над самым ухом:

— Они ехали вдвоем! Вот эта! А та, вторая, она как раз на «Парке Культуры» сошла!! Она тоже террористка! Держите ее!

Цаха открыла глаза. Пожилой мужчина с чемоданчиком — глаза вот-вот выскочат из глазниц — вцепился в нее свободной рукой и дергал, дергал, дергал, но при этом как будто постепенно утрачивал решимость и все больше сомневался, стоит ли…

— Держите ее!..

Потянулись еще руки. Больно. И — сразу отпрянули. Здесь бомба! Дошло. Мужчина с чемоданчиком опрокинулся назад, словно получив мощный удар. В один миг разрозненные крики, восклицания соединились в один общий вой. Люди подались прочь от Цахи, давя друг друга… Нет, кто-то все-таки пытается вырвать ее руку из кармана, но Цаха ускользнула, на негнущихся ногах бросилась к дверям — девушка с бледно-зеленым лицом под старушечьим платком, в черных нескладных одеждах, похожая на ведьму, но не киношную, а настоящую ведьму, какими их видят застигнутые в глухой ночи путники.

Выйти уже не удастся, Цаха это поняла. Все кончится здесь. Влажная кнопка под большим пальцем руки.

А в окнах уже светло — станция. Из динамиков рвется голос машиниста, что-то втолковывает, требует, пытаясь перекричать обезумевших от страха людей.

На перроне бегают милиционеры в темной форменной одежде, тычками, толчками направляют толпу в сторону выхода, не пускают к вагонам. Женщины в дорогих одеждах, женщины в стоптанной обуви, старухи, бесстыжие девушки в джинсах на ползада, дородные мужчины, худые мужчины, подростки, дети, дети. Но никого не жалко.

Двери распахнулись. Цаха видела, как один из ментов обернулся ей навстречу, расставил руки, крикнул:

— Ну давай! Шевелись скорее! На выход!

Из вагона ему тоже что-то кричали, но он не слышал. Ее сильно толкнули в спину, Цаха вывалилась прямо в объятия этого мента, догадываясь, что это последние секунды, когда она еще может чувствовать свое тело, которое вот-вот превратится в кровавое облако.

Кнопка легко подалась под пальцем, ушла вниз.

И в тот же миг не стало ни кнопки, ни пальца. Ничего. Даже облака никакого не было. Там, где стояла Цаха, полыхнул огненный шар, в мгновение ока разорвал, раздавил десятки людей, выкрутил бетонные опоры, смял вагоны метро вместе с пассажирами, ощетинился тысячью раскаленных траекторий, которые прошивали толпу, калеча и убивая, не щадя никого…

* * *

Первые два часа никто ничего толком не понимал. Все осмысленные действия, все силы были направлены на то, чтобы обезопасить другие станции метро, где тоже могли прогреметь взрывы. Двенадцать линий, около двухсот станций. Объекты, которые могут стать первоочередными мишенями террористов, находятся в центре города — правительство, мэрия, концертные залы, большие магазины, места наибольшего скопления людей. Милиция и МЧС пачками уносились в сторону центра, оголяя тылы в Медведково, Новогиреево, Теплом Стане… В этой суматохе ничто не мешало внести последние штрихи в операцию.

Две неприметные «лады», одна буровато-красная, другая серая в подпалинах грунтовки и ржавчины, примерно в одно и то же время остановились в разных точках города. Буровато-красная — на пустыре в районе Теплостанского проезда, на юго-западной окраине, серая в подпалинах — на парковке у магазина на улице Пулковской, у северной границы Москвы.

Там их уже ждали.

К буровато-красной «ладе» подъехал маленький аккуратный «ситроен», остановился рядом, не глуша двигатель, мигнул фарами. Из «лады» вышли двое мужчин неопределенного возраста и сели на заднее сиденье «ситроена».

— Здравствуй, Батур! Здравствуй, Зайка!

Водитель и сидевшая рядом с ним светловолосая девушка обернулись к гостям.

— И вам доброго дня. Аллах Акбар.

— Вы обо всем уже знаете, — сказал один из гостей. — Возмездие свершилось. Не совсем так, как мы планировали, но Москва умылась кровью. Это главное.

— Я сразу скажу: мы не знаем, что произошло, — быстро проговорил Батур. — Девчонкам кто-то помешал. Это не наша вина. И не их. Все инструкции были даны, все было проверено несколько раз…

— Не переживай, — сказал гость. — Свою работу вы сделали. И плату свою получите.

На лице светловолосой спутницы Батура появилось выражение облегчения. Ничего не произошло, никакого движения, только раздались один за другим несколько глухих хлопков, будто кто-то стукнул ладонью по обшивке сидений. Зайка охнула, закусила губу, медленно повалилась на бок, уронив голову на колени Батуру. Сам Батур, словно ничего не замечая, продолжал сидеть вполоборота, обнимая руками сиденье. Из огромной раны в его груди толчками выплескивалась кровь, заливая коврики и обивку. Глаза Батура хоть и открыты, но он мертв.

Второй гость, молчавший все это время, наклонился вперед, приподнял голову Зайки за волосы, опустил на место, с сомнением покачал головой, переглянулся с товарищем. Он поправил глушитель на пистолете и выстрелил ей в висок. После чего гости тихо вышли из машины.

На улице Пулковской к серой в подпалинах «ладе» подошел невысокий пожилой человек. У него было плоское лицо цвета табачного листа, какие можно встретить у обитателей плато Устюрт, в Кызылкуме, на солончаках Кара-Богаз-Гола, а в последнее время также и в Москве.

— Здрассуйте, — старательно выговорил человек.

— Садись, отец, располагайся, — сказали ему из машины.

Он неловко уселся на переднее пассажирское сиденье, дверь за собой захлопнул с третьего раза. Было видно, что за свою жизнь старик нечасто разъезжал в авто.

«Лада» тронулась с места и помчалась на север, в сторону Химок.

— Я приссо полючи деньги за девуски, — сказал человек и улыбнулся, показав пустые десны.

— Мы знаем, — сказал водитель. Видно, он тоже не был коренным, или, как бы это сказать… этническим москвичом. Во всяком случае, он имел густые сросшиеся брови и узкий, неславянский, овал лица.

— Ты хорошо присматривал за ними в поезде, ты передал их на руки хорошим людям, как тебе и велели. Ты все сделал правильно, Рустам. Ты получишь хорошие деньги.

— Девуски груссны быль, — заметил старик.

— Пусть это тебя не волнует. С ними все в порядке.

Старик важно кивнул. За Химками машина свернула на Новосходненское шоссе, потом нырнула налево, на проселок, еще раз налево. Старик зашевелился, завертел головой, покосился на сидевшего сзади огромного парня с бородой и покрытыми густой шерстью руками.

— Мы едить куда мои деньги? — уточнил он.

— Едить, едить. Почти приехали, — сказал водитель.

Когда дорога еще раз свернула, огибая заброшенное поле, водитель и сидевший сзади бородач обменялись взглядами в зеркале заднего обзора. Через несколько секунд старик Рустам хрипел, воткнув подбородок в грудь, и елозил ногами по коврику. Задний пассажир затягивал удавку на его худом коричневом затылке, пока голова не перестала дергаться и тело не начало потихоньку заваливаться вперед, на бардачок.

— Эй-эй! — проговорил бородач, хватая труп за плечи и подтягивая к спинке сиденья. — Сиди уж… Девуски!

Они доехали до заросшего ольхой оврага, где их поджидала другая машина — черный «БМВ». Оттуда вышли трое, почтительно застыли рядом. Водитель «лады», не обращая на них внимания, пересел за руль немецкой машины. Бородач уселся рядом.

— Куда мы теперь, Тимур?

Тот, кого назвали Тимуром, включил зажигание, плавно перекинул ручку переключения передач в нижнее положение.

— Амир нас ждет. Едем к нему, — сказал он.

* * *

Говорили, у него вместо правой плечевой кости — металлическая трубка. Это после ранения в январе 95-го, когда русские вошли в Грозный. А трубку эту вроде как сделали из винтовочного ствола, прямо там, на месте.

Говорили больше: не только плечевая кость, но и все остальные кости на правой руке — металлические, как у Терминатора. Этой рукой он мог вырвать печень у живого человека. Не только печень, но и кишки, селезенки там разные, все, что попадет в жменю.

Еще больше: да что там рука — весь скелет у него из титано-никелиевого сплава, обладающего редким свойством, «память формы» называется. Его хоть в упор из огнемета поливай — по барабану. Остынет и будет как новенький, и дальше пойдет федералов рвать.

Говорили и другое: не кости у него из железа, а нервы. Во время того самого январского штурма он со своей группой пять дней держал оборону в Заводском районе Грозного, дольше всех. Русские в двойное кольцо город взяли, в Москву доложились, типа город наш, уже администрацию свою посадили. А он всю улицу Чичерина насквозь простреливал, никто сунуться туда не мог. Последний из города ушел, прорвал двойное кольцо окружения и ушел…

Поэтому якобы и радиопозывной у него — «Железный Амир», и именно Железным Амиром, Эчиг-Амиром, звали его соратники, приближенные и не очень люди, а также журналисты, репортеры и все остальные, кто этих репортеров и журналистов слушал и читал. Даже сами федералы — рядовые, младший офицерский состав — могли выразиться примерно так: «Железо опять на Дагестан попер, пидор бородатый…», не особо вдумываясь, что стоит за этим прозвищем.

И только старшие офицеры да начальство в Кремле по негласному уговору упрямо звали его Амиром Коптоевым, как значилось в его советском еще паспорте, а людей его — бандформированием Коптоева, попросту — «Коптоевцами». Они не верили ни в металлический протез, ни тем более в титано-никелиевый скелет, хотя допускали, что в голове у этого человека сидит пара железных осколков, которые не дают ему покоя…

Амир Теймурович Коптоев, по их сведениям, в 80-е годы был дважды судим — за разбой и изнасилование. Освобожден досрочно в 93-м. Во время грузино-абхазского конфликта примкнул к бойцам «Кавказской конфедерации», воевал на стороне абхазцев, там познакомился и сошелся с приближенными к Дудаеву боевиками. Позже возглавил организованный им же полк «Джихад». Во время первой Чеченской войны проявил себя как жесткий, хитрый и настойчивый командир, способный добиваться поставленных целей любой ценой. После заключения Хасавюртских соглашений занимал вице-премьерские должности в правительстве республики. Затем рассорился с Масхадовым, уехал в Пакистан. Вернулся во время второй Чеченской войны, собрал новый полк — «Ахарский Джамаат», численностью более 300 человек. Воевал, убивал. Организовывал крупные теракты в Москве, Волгодонске, Ессентуках. «Рейдил» в Нальчик и Моздок. Руководил прорывом в Аргунском ущелье весной 2000-го. Участвовал в захвате и расстреле 126-й мотострелковой бригады под Буйнакском. Уничтожил подразделение миссии Красного Креста в Тухчаре, при этом лично убил трех человек…

Даже они, русские генералы, вынуждены были признать, что есть в Коптоеве зачаток какой-то легенды, страшной легенды, которую будут рассказывать после того, как их самих, генералов, забудут, и многих других забудут тоже. Может, природная удача Коптоева тому виной. Ведь убивали его много раз — во время бомбежки в Курчалое, в перестрелке у села Комсомольского, опять-таки во время штурма Грозного в 95-м… И посмертные снимки публиковали, и даже видео крутили по центральным каналам. А все равно оказывалось, что не он там, другой. А сам Коптоев жив-здоров, ну или хотя бы просто жив, и опять дает знать о себе очередным налетом, засадой, взрывом, каким-нибудь изуверством несусветным, поистине легендарным… Вот-вот.

Может, не столько удачей своей все-таки запомнится Коптоев, сколько жестокостью. Такое забыть сложно. Сотни людей, похороненных под обломками домов в Москве и Волгодонске. Посылки с отсеченными пальцами и ушами, которые отправлялись на адреса солдатских матерей. Видео с пытками и убийством русских летчиков, где Коптоев лично ломал пленным руки и ноги, пробивал арматурой животы, давил людей на своем «гелендвагене», отрезал им головы.

«Пленный живет, чтобы умереть» — это для Коптоева правило и принцип. Пуля и нож — для счастливчиков, ямы-«гнилушки», где живые люди постепенно превращаются в плесень — для всех остальных. Говорят, только одному пленному русскому офицеру удалось уйти живым от Амира. Только одному. Хотя в это мало кто верит: ни один не ушел. Никто не вырвется из железных рук Эчиг Амира.

В Чечне его последний раз видели в июле 2007-го, когда под селом Белгатой его группа расстреляла из засады колонну войск МВД. Коптоевцы сумели уйти, но через два дня были окружены и уничтожены в соседнем селе Герменчук. Самого Коптоева среди убитых не оказалось. Где он, жив ли он, гуляет по свету или ржавеют его железные кости в сырой земле — неизвестно.

* * *

Короткая дуга по кольцевой, поворот на Дмитровское шоссе. Пять-шесть километров — и вот он, Долгопрудный, бывший рабочий поселок, бывший научный городок, ныне еще одна база по сбыту подмосковной недвижимости.

25-этажные «паруса», серые «панельки». Стайка коттеджей на восточной окраине. Еще дальше, под знак «Тупик через 1,2 км». Дорога сужается, теперь это практически однорядка — правда, очень ухоженная. Или ей просто редко пользуются. Подъем на холм, спуск, плавный поворот направо и сразу — стоп. Тимур съехал на обочину, выключил двигатель, отщелкнул из кабины замок багажника, положил руки на рулевое колесо.

— Сделай тоже, чтобы руки было видно. На бардачок положи. Ждем здесь.

Бородатый Лема, который никогда еще здесь не был, который Амира в глаза даже не видел, спросил:

— А чего ждем? Он что, приехать сюда должен?

— Нет, — сказал Тимур. — Просто ждем.

Лема сделал, как было велено. Слева лес, справа холм. Впереди дорога идет под уклон, теряется метров через пятьсот. Наблюдательные вышки в лесу? Снайперы на холме? Он не стал ничего спрашивать, только смотрел, надеясь заметить тайный знак.

Так и не заметил. Впереди вынырнул им навстречу забрызганный грязью «уазик», развернулся рядом. Выбежали двое, резво оглядели кабину, багажник.

— Поехал, поехал, не стой! — сердито крикнул один.

Тимур осторожно, малым ходом повел машину, будто боялся ненароком соскочить с прицела невидимого снайпера. Вскоре впереди вырос высокий железный забор с воротами. Квадратный кусок фанеры с надписью «Агрофирма „Калинка“. Ворота почти сразу отъехали в стороны. Дорожка из тротуарной плитки, кое-как подстриженная трава с запутавшимися в ней высохшими прядями. Каменный сарай. Теплицы. Двухэтажный дом под старой шиферной крышей. Даже коттеджем его не назовешь, не хватает чего-то. Обычный дом, в общем.

Заехали под навес, остановились, вышли. Тимур выбросил на сиденье свой «стечкин», захлопнул дверцу. У Лемы оружия с собой не было. С крыльца к ним спустился лысый и крепкий, как гриб-боровичок, парень в спортивном костюме, вяло махнул в воздухе рукой. Тимур и Лема повернулись к машине лицом, уперлись руками в крышу, расставили ноги. «Боровичок» обыскал их, потом как ни в чем не бывало обнялся с Тимуром.

— Ассалам алийкум, Тимур!

— Валийкум салам!

Амир ждал на втором этаже, в большой комнате с одним-единственным крохотным окном, больше похожим на бойницу. Горел яркий свет, горел камин, было жарко. От пола до потолка — ковры, увешанные старинным оружием. Между клинками и колесными пистолями приютился экран ЖКИ-телевизора, под ним — полка с видеотехникой и игровая консоль «Плейстейшн». Ни столов, ни стульев, никакой мебели.

Среднего роста мужчина в темных брюках и рубашке навыпуск стоял у окна, спиной к вошедшим. Обернулся. Пепельно-серые волосы, прозрачные глаза, узкий безгубый рот над рыжеватой бородкой.

— В следующий раз отправлю туда тебя самого, Тимур! Пусть так и будет, попомни мое слово! Толковым ты бываешь, только когда все делаешь сам — от начала и до конца!

Кажется, он улыбался. Возможно, шутил. Обнялись по-вайнахски — едва коснулись друг друга. Тимур и Лема разулись, уселись прямо на ковер.

— Да-а, досада меня берет! Спать не могу, представляешь? Немного еще, триста метров каких-то, и был бы в Руссне кипеж почище, чем в Пиндосии в 2001-м! — проговорил Амир со своей неопределенной интонацией: то ли серьезно, то ли подшучивает. — Триста метров, а-а! Мозги куриные, что поделаешь. Верно, Тимур?

Тот сдержанно кивнул.

— Я тебя и не виню, поверь. Это старая беда. Я это понимаю. Издержка, как это называется… У кого голова на плечах, тот пояс не наденет, да и я не предложу. К чему? Зачем? У таких людей другие задачи, им другие дела делать надо. Вот тебе, например. Или другу твоему — тебя как зовут, друг?

— Лема я… Лема Садоев! В Закан-Юрте родился!

Лема встал, склонил голову.

— Молодец, Лема, садись. Чеберлойская кровь, хорошая кровь!.. — Амир опять повернулся к Тимуру. — Ну, а эти женщины — какой с них спрос? Ничего не видели, Москву эту по телевизору и по карте смотрели, в город приехали — паника! Хорошие женщины, достойные, ничего не хочу сказать. Но это как ржавой киркой по танку. Даже хуже. Потому что по танку они даже не попали…

Амир потянулся, поднял с пола пульт, включил телевизор. На экране замелькали желтоватые лица — подземка, толпа. Вдруг яркая вспышка качнула камеру и оператора, на миг сделала изображение черно-белым. Дым. Картинка будто бы застыла, остановилась. Но это не так. Сквозь серые клочья постепенно проступает паническое судорожное мельтешение, бег. Раскрытые рты, выпученные глаза. Кровь. В фокус попадают тяжелораненые с лицами, как рыхлый снег. Мертвый мужчина без головы. Девочка с пробитой грудью. Впечатанное в колонну тело — не понять уже, кто это, мужчина или женщина, старик или подросток.

— Оператор почти случайно там оказался, едва сам не погиб, — сказал Амир, потирая пальцем глаза. — Но повезло. А если запись есть, то и без денег не останемся. Хочешь, Тимур, тебя курьером отправлю? Я тебе доверяю. А ты мир посмотришь, Красное море, все такое. Хадж заодно совершишь — надо ведь и о душе позаботиться, верно?

Тимур покачал головой.

— В другой раз, Амир. У меня сейчас важный гость, ты помнишь. Я не могу его бросить вот так и уехать куда-то.

Амир поднял растопыренную пятерню, закивал.

— Понял. Да. Все верно. Ты прав, Тимур. Как он, кстати, поживает, этот наш… Тарзан, да?

— Он зовет себя Бруно. Бруно Аллегро. Тарзан — тюремная кличка, он обижается на нее… — Тимур подобрался, прокашлялся, поиграл желваками. — В общем, скажу так: человек он непростой. Очень себя любит. Лилипутом звать нельзя, это у них плохое слово считается. Надо звать: маленький человек. И подход иметь особый. Прежде чем скажешь «добрый день» или «как себя чувствуешь?», надо десять раз про себя повторить, профильтровать — чтобы не подумал чего…

— Вот клоун, ай-яй! — Амир рассмеялся, обнажив крепкие зубы. — От маленького шакала много воняет, это всем известно. Но ничего, чем он глупее, тем меньше жалеть будем потом. Ты его не обижай. Корми, пои, развлечения там какие-нибудь… Сделай ему праздник, Тимур! Позови много людей, раз он такой капризный, пусть видит, как все восхищаются им, девки красивые пусть кипятком писают. Пусть так будет! Ты меня понял?

— Да.

— Вот. Потом этот маленький шакал полезное дело для нас сделает. Будет большой кипеж в Руссне. Так будет! Не эти несчастные будут там погибать, — Амир показал на экран.

Лицо его судорожно напряглось, побелело, вытянутая рука собралась в кулак.

— Кремль будет рушиться. Звезды будут гаснуть. Другие люди будут корчиться в крови. Их все знают, этих людей, каждый в этой стране. Большие люди, больше не бывает! И они умрут, как вот эти простые дети и старики… Каждый это увидит, во всех телевизорах покажут! А если кто-то не сможет умереть — я помогу. Приду и сделаю, как тому летчику в Курчалое — ты помнишь, Тимур?.. Он будет визжать, как свинья. Как он будет визжать! Страх будет стоять в глазах, это каждый увидит. И все поймут: вот, Эчиг-Амир смог его убить, и любой может сделать так с любым русским. И тогда русские уйдут. Так и будет, я клянусь!..

* * *

Наташку будто ветром сдуло с лежака, она даже подпрыгнула от восторга.

— Красотища! Ну, ты только посмотри! Белая!

Семаго посмотрел. Вместе с ним посмотрели двое накачанных загорелых то ли испанцев, то ли португальцев с соседних лежаков — только не туда, куда она показывала и куда послушно вперил взгляд Семаго. На Наташкин зад, естественно. Трепещущий после прыжка, округлый и голый, потому что три шнурка, которые назывались купальными трусиками, ровно ничего не скрывали.

— Ой, не могу! Красивая какая! Смотри же!

В километре от берега — за усыпанной головами и шапочками полосой прибоя, в стороне от жужжащих скутеров и моторок и как бы над всей этой суетой — плыла роскошная белая яхта. Две палубы, острый задранный нос, фиговина какая-то круглая на мачте — антенна, что ли. Люди на верхней палубе, много полуобнаженных загорелых людей, а все кругом белое, и море плещется. Танцуют, кажется. Но музыки не слышно — слишком далеко, а здесь, на берегу, слишком шумно.

Наташка подпрыгнула еще раз. Семаго покосился на соседние лежаки, кряхтя, поднялся и встал за ней, заслонив от посторонних взглядов своей бледной обвисшей тушей. Даже приобнял за плечи для надежности. Но она тут же выскользнула и будто нарочно развернулась так, чтобы этим испанцам-португальцам было из-за чего страдать. Даже на цыпочки привстала.

— Ну, почему у нас нет такой яхты, Сереженька? — Наташка капризно надула губы. — Ну, хотя бы маленькой, в два раза меньше! Ну, крохотной совсем! Я хочу! Хочу-хочу! Ты даже не представляешь!

— Ты что, спятила совсем? — сказал Семаго вполголоса. — Кто я тебе, олигарх какой-нибудь? Миллионер? Хочу, хочу! А Луну тебе с неба не достать?

— Зачем мне Луна? — огрызнулась Наташка. — Я про яхту тебе толкую! Просто спросила и все! Чего сразу гонишь?

Спросила она, видите ли. Нет, это была уже не та Наташка, что лет пяток назад: неискушенная, неизбалованная, восторженная. Для той Наташки и неделя в обычном подмосковном санатории была за счастье, где котлеты с макаронами и белье со штампом Минздрава. А этой — ей, вон, испанской Майорки мало, десять евро за один только лежак, не говоря уже об остальном. Яхту ей подавай белую, вынь да положь… Четыре дня всего они здесь, а Семаго уже устал от этих капризов, от этого моря и от этих яхт, от всего на свете.

— Ну, хотя бы прокатиться, а? — гнула она свое. — Там же аренда какая-нибудь, наверное… Или как это называется. Капитана можно нанять, в конце концов…

— Прокатиться — вон, на прогулочном катере катайся! — Семаго старался говорить сдержанно, хотя какая тут к черту может быть сдержанность. — Это тебе не такси, это частная яхта, у нее хозяин есть! С какого это испугу он тебя катать на ней станет?

— Откуда я знаю, с какого испугу? — взвилась Наташка. — Да она тут каждый день плавает, туда-сюда! И там каждый раз какие-то танцы! Ее арендуют, это дураку понятно! Кого хочешь спроси!

— Кого спросить? Кого? — рявкнул Семаго. — Кого? Вон тех педиков испанских?

Он кивнул на соседние лежаки.

— Этих педрил в узеньких плавках, да? Так они по-нашему ни бельмеса! Хау ду ю ду! О чем я с ними говорить буду? Или тебе это не важно? Небось, не терпится самой с ними пообщаться, а?

Наташка презрительно улыбнулась.

— Да скажи прямо, что жаба душит! В этом все и дело! За бабки свои трясешься! Ты!..

Наташка резко отвернулась, уставилась на море. Глаза превратились в щелочки, губы сжаты, руки сложены на груди — на довольно крепкой еще, аппетитной груди, хотя там, в глубокой ложбинке, где встречаются два полушария — «восток и запад», как говорил Семаго, — кожа стала чуть дрябловатой, вяловатой, в таких почти невидимых микроскопических морщинках.

«И чего я парюсь с этой дурой? — мелькнуло вдруг у него, как откровение. — Наташка стареет, тут ничего не попишешь. Красоты у нее с годами не прибавляется, ума — тоже, к сожалению, зато стервозности…»

— Вы извините, что я вмешиваюсь… Случайно услышал, что вы заинтересовались этой яхтой, и вот решил…

Он обернулся. Это «испанцы-португальцы», те самые, с соседних лежаков. Один из них подошел к Наташке, встал, выставив ногу и подперев бока накачанными руками; второй топтался рядом, исподлобья поглядывал на Семаго.

— Так вы абсолютно правы, она сдается в аренду, — говорил первый на чистом русском языке. — И совсем недорого, около восьмисот евро за сутки. Это без солярки и без капитана, конечно, но там без проблем столковаться, для русских делают скидку, потому что владелец яхты сам русский. Он сейчас в отъезде, а яхту свою сдает, чтобы зимний ремонт окупить…

«Испанец» нахально лыбился Наташке в лицо и слегка так поигрывал широкими плечами.

— А офис арендатора находится прямо в отеле, на первом этаже, вы наверняка проходили мимо, просто не заметили. Вы ведь в «Альмудайне» остановились, если я не ошибаюсь?..

— Конечно! — обрадовалась Наташка. — Ой, а вы тоже? Так вы нам покажете этот офис? А может, вы нам и капитана поможете найти?

— Да я и сам за капитана могу, — скромно заметил тот. — И лицензия есть, и стаж, и все документы в порядке… Да там ничего сложного, если разобраться. Куда проще, чем по Садовому в час пик…

— Ой, так вы москвич?! — Наташка окончательно пришла в восторг.

— Да. Кстати, меня зовут Вадим. А моего друга — Юрий. Мы в 230-м живем…

— Очень приятно! Я — Наташа! Я из 245-го, почти по соседству!..

Они стояли и ворковали, как голубки, будто Семаго здесь и не было, будто вообще никогда на свете и не существовало. У него даже дыхание перехватило от такого нахальства.

— Ну, пидоры! — процедил он себе под нос и двинулся на этого Вадима, еще толком не зная, то ли заедет ему в улыбающуюся рожу, то ли просто уведет отсюда Наташку в номер и вставит ей ума. Или чего получится. Но на дороге его неожиданно оказался второй, который Юрий.

— Сам ты пидор, урюк… — сказал тихо Юрий и коленкой врезал Семаго в пах.

Удар подлый, опасный. Бывает, что не попадешь, и тогда пиши пропало — убьют. Но этот гад попал, и до того удачно, что Семаго так и остался стоять на месте, присогнувшись, сдвинув мучительно колени и вращая невидящими от боли глазами. После этого подошел Вадим и, все так же улыбаясь, ударил под ложечку…

Когда чувства постепенно вернулись на место, Семаго обнаружил, что Вадим и Юрий исчезли, Наташка исчезла тоже. Хотя нет, пардон, Наташка сидела на лежаке, подобрав колено и упершись в него подбородком. Она смотрела на море, зло насвистывая сквозь зубы какой-то мотивчик. На Семагу она не смотрела.

— Ну что, опять подрался, да? — она обращалась к морю. — А без этого никак нельзя? Приличные молодые люди, воспитанные, в отличие от некоторых. Так нет — сперва оскорбил, а потом права качаешь…

Семаго вдохнул-выдохнул, после чего сообщил ей:

— Вот что. Я тебя сейчас просто убью. Честное слово. Так что топай быстро в номер, если не хочешь, чтобы я это сделал на виду у всей публики.

— Попробуй. А я полицию вызову, — спокойно ответила Наташка. — И расскажу, как ты прилюдно оскорблял представителей сексуальных меньшинств. По-моему, здесь это называется проявлением расизма. Ну, или чего-то в этом роде. А потом ты угрожал моей жизни. Или склонял к сожительству. Или хотел продать меня в сексуальное рабство. Как ты думаешь, мне поверят?

Семаго опешил.

— Ты рехнулась, да? — спросил он.

— Нисколько, — обворожительно улыбнулась Наташка.

По этой улыбке Семаго понял, что — да. И вызовет, и расскажет. И, что хуже всего, — ей и в самом деле поверят. Да, отдых начался хреновато…

* * *

Первую субботу на отдыхе решили отпраздновать по-царски — ужином в «Палм Палас». Это ресторан в одноименном пятизвездочном отеле, рядом с пляжем Кала Майор. В «Альмудайне», где они поселились, тоже есть бар, но там лишь три несчастные звезды, и, значит, никуда не годится. Так сказала Наташка. С Наташкой Семаго в последнее время не спорил.

— Ну что надулся, как мышь на крупу? Паэлья не нравится — закажи что-нибудь другое. Как маленький, честное слово. Вот тут сарон какой-то есть. Нет, капон, наверное, правильно. Хочешь капон? — Наташка на секунду подняла глаза на Семаго и опять уставилась в меню, будто увидела что-то неприличное. — Ага, вот еще: тор-ти-ла. Тортила, что ли? Из черепахи? Мама, ну и названия. Короче, не знаю. Выбирай сам, что тебе надо. Только учти: водку жрать без закуски ты у меня не будешь, запомни.

Водку, ага. Стопарь чистой здесь — двадцать пять евро. Кроме шуток. Не стограммовый, как логично было бы предположить, а какой-то наперсток, граммов тридцать, не больше. Нажрешься тут.

— Не могу понять — в чем здесь фишка, — мрачно сказал Семаго, закапывая вилкой красную креветку в желтый рис. — Взяли плов, набросали сверху морепродуктов — и вот тебе национальное блюдо… Не пойму…

Он торжественно отправил в рот рис с отчетливым рыбьим привкусом, потом отпил из наперстка. Вкуса — ноль, вода из крана и то погуще будет. Рядом тут же возник хлыщ в алом френче, налил ему новую порцию. Еще двадцать пять!

— Как тут нажрешься? — сказал Семаго Наташке.

— И очень хорошо, — Наташка рассеянно нахмурила брови, быстро глянула по сторонам. — Никаких драк сегодня, никаких «Маршей ракетчиков». Хватит. Я уже устала от всего этого.

— А я что? — вопросил Семаго. — Я ничего.

Принесли вторую перемену: рыбу какую-то на шпажках, пирог с колбасой — что-то наподобие пиццы, салатов всяких. Семаго заказывал наугад, названий этих испанских он не знает, смотрел только на ценник, чтоб не сильно кусалось. Деньги здесь разлетаются как дым, что-то невероятное. Семаго всегда считал себя человеком более-менее обеспеченным, каких-то серьезных финансовых затруднений давно не испытывал. В гастрономе отоваривался не глядя, бензин заливал до щелчка, на одежде-обуви не экономил. Что еще? И ведь не в Саратове жил, не в Урюпинске каком-нибудь — в Москве-матушке, где все на дороговизну жалуются!..

Короче, думал Семаго, что он крутой серьезный мужик. Потому и на Майорку махнули, а не в Турцию, не в Египет. Гулять так гулять, а чего нам? И только тут он понял, что попал не в свою лигу. Ошибся дверью. Залез не в свои сани. Чтобы не умереть с голоду в этой Майорке, не подохнуть тут со скуки и от обезвоживания организма, надо платить и платить. Две чашечки кофе — двадцатка, бутылочка воды — червонец, вино — двадцатка, гидроцикл — полтинник, дискотека — двадцатка, пара коктейлей — тридцатник… Вот и вылетели полторы сотни, причем совершенно незаметно.

Ну ладно, отдых один раз в год, будь Семаго один, он бы тут продержался как-нибудь, даже трезвому ходить бы не пришлось. Но ведь он с Наташкой — а та плачет, что купальник у нее непрестижный, видите ли, нужно срочно купить престижный за триста семьдесят — это за пару шнурков-то и два кусочка ткани, которыми ни жопу, ни грудь не прикроешь, а только наоборот. И на гостиничном пляже песок не такой, надо идти на другой пляж, где песок правильный, зато вход платный, а за лежаки и тенты дерут столько, что кроме миллионеров, наркоторговцев и парочки сумасшедших там никого нет. Ну и вечером, конечно, надо куда-то мотаться, без этого никак — клубы там всякие, пати и прочая хрень. И в чем попало туда не пойдешь, нужно опять что-то «престижное», мать его, а в бутиках уже ждут, уже улыбаются хуаны эти, мудачьё, бла-бла-бла на своем испанском, и Наташка, уж на что тупая, тут все сечет, никакого языкового барьера у нее нет, когда тысчонку евро надо расшвырять…

Нет, Семаго денег не жалко, он не жмот. Денег просто нет. Почти уже нет. Наташка не верит, думает, он заначку какую-то держит, трясется над ней. Да Семаго никаких заначек сроду не делал, не в его это характере. Просто если так дальше пойдет, им скоро бутылку «колы» не на что будет купить. Смешно. Наташка понимать ничего не хочет. Будто с цепи сорвалась, тянет из него и тянет, на испуг берет, что ли. Здорово она изменилась за последнее время, спору нет. Но и Семаго уже не тот. Увы. Тогда, после драки на пляже, когда вернулись в номер, хотел накидать ей оплеух — нет, ну честно, какой мужик не накидал бы после такого? Так вот — не смог. Струхнул. Она будто чувствовала, сразу его предупредила, что уйдет, если что. Обменяет обратный билет, сядет на первый самолет до Москвы — и до свиданья. Или, вариант, на нее тут олигархи всякие облизываются — ты видел, как они смотрят? — вот уйдет к какому-нибудь, а то и замуж выйдет за испанца, ей это как два пальца.

Раньше Семаго послал бы ее подальше — уе…вай на здоровье, скатертью дорога. Сейчас испугался. Всерьез испугался. Не полиции, не разборок каких-то, которыми она грозила. Испугался, что потеряет Наташку. Представил, как будет сидеть один в номере, пьяный, в соплях, вспоминать все это, переживать, звонить куда-то, рыдать… И понял, что не выдержит. Не сможет. Повесится или что-то такое сделает с собой. Решил, пусть уж лучше она на мозги капает, пусть деньги из него тянет, чем это. Стареем, стареем…

Вот только деньги где взять, чтобы было что тянуть? А? Какая-то засада получается — и так плохо, и сяк нельзя. Можно позвонить, конечно, в «Циклон», Гуляеву, чтобы перевел тысячу через «Вестерн Юнион»… Но что он ответит? Может, переведет, а может, скажет: свободной налички нет… Он как раз дом строит… Нет, этот вариант на самый крайняк, когда за гостиницу, скажем, расплатиться не хватит. А что еще? Да-а, надо было в олигархи идти в свое время, а не в ракетчики. Хотя вон тот же Мигунов — ловко так крутанулся и в ракетчиках: дом выстроил, себя обеспечил, жену баловал шмотками всякими. Грязные это деньги, иудины, спору нет. А все-таки бывают, наверное, моменты в жизни, когда побоку, что за деньги и откуда они. Лишь бы деньги. Лишь бы не ушла. Лишь бы все сохранить, как оно есть.

Семаго думал даже, что и женился бы на ней, на Наташке, несмотря на все зароки, которые давал себе после той, первой женитьбы. Но и не факт, что сейчас она даст свое согласие. Ушло то время. Тут не только в деньгах дело, а скорее в том, что весь его образ жизни, все его привычки и замашки, — ну там, пиво за телеком, рыгнуть за столом, потрахаться на трюмо в прихожей, — короче, все, что раньше принималось как нечто само собой разумеющееся, сейчас ее раздражает. Наташке хочется мужика такого… ну, как это сказать… повыше чином, что ли. Чтобы успешный был, уверенный в себе. Чтобы деньгами швырял — вот, главное. Здесь, на Майорке, таких полно. Есть с чем сравнивать. Это погано. А что делать? Как быть?

Семаго не заметил даже, как прикончил этот плов с морскими гадами. Паэлья знаменитая, чтоб ее. Наташка сидела над тарелкой с рыбой, чуть не плача — красная, глаза слезятся, дует перед собой.

— Что такое?

Взял у нее рыбу, попробовал. А в рыбе той перцу, как хлеба в столовской котлете, не пожалели перцу хуаны.

— Ты вина глотни, сразу отпустит.

— Не хочу, — говорит она. — Ты красное заказал.

— И что?

— Рыбу красным вином не запивают.

— Тьфу ты. Ее даже жигулевским пивом запивают, я видел. Пей, на тебя никто не смотрит.

— Зачем ты эту рыбу дурацкую заказывал? — она едва не рыдает в голос. — Черт, у меня тушь сейчас потечет. Нет, ну почему ты как нарочно все делаешь как-то…

— Через задницу, — подсказал он.

Наташка посмотрела на него, будто этой шпажкой от рыбы проткнула. Нет, даже не так. Посмотрела зло, но без всякого интереса. И отвернулась.

Семаго осушил следующий наперсток, подождал, когда хуан в алом френче подбежит и наполнит его, выпил опять.

— Ты лучше здесь стой, никуда не бегай, — сказал он хуану. — Задерешься бегать. Я сейчас этот графин прикончу, а ты сгоняешь за новым.

Тот осклабился, показав какие-то ненормально белые лошадиные зубы. Но все-таки убежал.

Семаго тоже стал глазеть по сторонам. За соседним столиком сидели трое холеных молодых людей, и с ними худенькая девушка восточного вида. Выглядят как голливудские знаменитости. Хорошо выглядят. Здесь, на Майорке, много всяких випов ошивается, так что ничего удивительного. Семаго был уверен, что одного из этих парней, в модных очках с такими широкими дужками — его он точно видел в каком-то фильме, только не мог вспомнить, в каком именно.

Так вот, вся эта компания тихо-мирно попивала виски и очень душевно о чем-то болтала на непонятном для Семаго языке. Ему даже завидно стало. За другим столиком сидела пара лет сорока-сорока пяти. До жути красивая дама в вечернем платье, и мужик — ну лось настоящий, метра под два ростом. Тоже лицо такое, как в кино показывают, Рембо там, Роки, Шварцнеггеры всякие, только более интеллигентное, что ли… Эх, подумал Семаго, даже смотреть на них на всех приятно — милые, дружелюбные, уверенные в себе люди. Деньги, вот в чем весь финт. Он бы тоже был уверенный в себе и приятный, если бы не деньги…

И тут Семаго встретился глазами с этим парнем, который в очках. И сразу — бац! — вспомнил, где видел его. Только не в кино, нет. Это был вылитый Серега Мигун, Мигунов, бывший его друг, о котором он только что вспоминал. Только моложе раза в два. И — в очках. Ну, один в один! Бывает же такое совпадение!

Семаго смотрел во все глаза, никак не мог поверить. Со стороны это, наверное, выглядело странно. Парень тоже задержал на нем взгляд, как-то слегка переменился в лице, затем встал и подошел. К нему подошел, а не к Наташке.

— Извините, — негромко сказал он по-русски, — мне кажется, мы с вами знакомы. Я — Родион Мигунов. Родион Сергеевич.

Наташка настороженно посмотрела на него, на Семаго: в чем дело? опять какая-то буза начинается? Семаго поднялся.

— Родион? Родик? Так… А-а! А я-то смотрю, ничего не понимаю! — проговорил он обалдело. — Это же Родька, елки-палки! Сын Сергея и Светки! Наташка, смотри! Ну, вылитый отец!

Семаго вроде бы как нацелился его сграбастать, обнять по-русски, но ограничился тем, что энергично потряс ему руку. Родион улыбался, отвесил изящный поклон Наташе, глаза за стеклами очков излучали волны обаяния.

Его усадили за столик, налили водки. Он обменялся несколькими фразами со своей компанией за соседним столиком, те закивали, тоже заулыбались, отсалютовали бокалами.

— Ну, как это, Мигунов — и в очках! — никак не мог успокоиться Семаго. — Выправка есть, рука крепкая, полковничья — а вот очки!

Наташка его урезонивала:

— Сережа, ну как тебе не совестно!..

— Ну, что Сережа! Я имею в виду, ну это… Родик, наверное, много учился! В смысле, что не в ракетной шахте на кнопке ведь сидит, как отец!.. То есть…

До Семаго дошло, что отец-то Родькин и в самом деле сидит, только не на кнопке, и как-то некрасиво он это ляпнул, не подумав.

— Короче, в большие люди выбился, наверное — а, Родик?

— В общем-то я очки редко надеваю, — сказал молодой человек без тени смущения. — Обычно в линзах хожу. Сегодня просто особый случай — попросили выступить, надо было и читать и как бы по сторонам поглядывать…

Он улыбнулся.

— А глаза ломать в линзах неохота.

— Погоди, как выступать? Так ты и вправду — артист?

Родион рассмеялся.

— Нет, не совсем. Я — юрист. Здесь, в отеле, проходит ежегодная конференция Совета Европы по правам человека, как раз моя специализация. Пришлось спеть для уважаемой публики пару колыбельных… Чтобы им лучше спалось.

— Ни фига себе! Юрист! — Семаго удивленно задрал брови. — А живешь ты тоже здесь? В этом миллионерском «Палм Паласе», где за стопарь водки просят целое состояние? Они ж тебя как липку ободрали, наверное!

— Сережа!.. — промурлыкала Наташка, наступая на его ногу под столом.

— За номер платит Совет Европы, я здесь на полном пансионе, — сказал Родион. — Так что могу даже гульнуть по-нашему.

— Гульнуть — это хорошо! — одобрил Семаго. — Гуляй, пока молодой!.. Ну что — за встречу!

Он поднял рюмку.

— Секунду, извините… — Родион отыскал глазами официанта, сделал ему знак. — За встречу мы выпьем шампанского, если позволите…

— Перестань, Родик! — зашумел Семаго. — Кинь дурное! Если тут водку толкают по пятерке за каплю, за шампанское они скальп с тебя сдерут!

Подошел официант, выслушал Родиона, кивнул и исчез. А через минуту появился снова, держа на подносе серебряное ведерко с «Клико». Пока он наливал шампанское, появился улыбчивый менеджер, поставил на стол вазу с роскошными белыми розами. Наташка потрясенно ахнула.

— О! Это в самом деле — гульнуть по-нашему! — захохотал Семаго. — Правильно, Родик! К гребеням собачьим этот кризис!

Он схватил бокал, широко взмахнул над столом.

— Давай за тебя! За нашу встречу!

* * *

Яхта забирала влево, отворачивая острый аристократический нос от берега. Впереди была бескрайняя вода цвета абсента и яркое голубое небо. Волны громко шлепали в левый борт, пока судно выполняло маневр, а потом нос встал точно против ветра, и яхта тихо и мощно резала воду. Родион перебросил рычаг управления на полный ход. Где-то за нижними каютами беззвучно ворочал поршнями тысячесильный ямаховский двигатель. В рубке пахло соленым ветром и какими-то легкомысленными апельсинами с бергамотом — сюда только что пришлепала босиком Наташка, до безобразия надушенная «Каролиной Херрерой».

— Не помешала, мужчины?

— Нисколько, — сказал Родион.

Он посмотрел на пустой бокал для мартини в наташкиной руке.

— Там, за моей спиной, есть шкафчик для напитков.

— Нет, мне хватит, — сказала Наташка. — Ну, если только чуть-чуть. Сереж?..

Семаго что-то буркнул, встал с кресла, достал бутылку, наполнил ее бокал.

— Сбылась мечта идиота. — Наташка хихикнула, подняла бокал на уровень глаз, посмотрела через него на Родика. — Спасибо. Я имею в виду, что в самом деле мечтала об этом. Глупо, зато честно. Вот так.

Она отпила немного и поставила бокал на козырек над приборной доской.

— Ладно, не буду вам мешать. Пошла наверх загорать и воображать себя миллионершей…

— Ну, а с матерью виделся? — спросил Семаго, когда она вышла из рубки.

Это было продолжение прерванного Наташкой разговора. Родик покачал головой.

— Я с тех пор в Москве еще не был ни разу.

— А когда собираешься?

— Скоро. Меня включили в состав делегации ОБСЕ на саммит «Москва — Брюссель». Через месяц, даже меньше. Виза практически в кармане.

— Даешь! — хмыкнул Семаго. — Конференции, саммиты…

— Обычная работа средней руки европейского чиновника.

— И что, средний чиновник у вас спокойно может арендовать морскую яхту?

— Почему спокойно? — рассмеялся Родион. — У меня до сих пор коленки дрожат. Это ведь мой первый самостоятельный выход в море. До этого только с инструктором на однопалубнике.

— Да ладно. Первый — не первый… Это ведь деньги! — в голосе Семаго зазвучала плохо скрытая обида. — Вот я — замгенерального крупного НПО, двадцать лет стажа, что там еще… Офицер! В ракетных шахтах этих оттрубил черт-те сколько… И не могу себе ничего такого позволить, хоть тресни! А ты, без году неделя… Прости, я имел в виду… Ну, молодой специалист, скажем, вчерашний выпускник — ты уделал меня тут по полной программе. Как так получается?

— Я не знаю, — сказал Родион. — Возможно, вы преувеличиваете немного, ведь я…

— Ну, чего я преувеличиваю, скажи? Сегодня — яхта эта. Вчера ты водил нас с Наташкой на эту, как ее…

— Бейонсе.

— Во, Бейонсе. Места в вип-ложе со всякими там выпивонами-закусонами — ёлки-палки, Наташка чуть не обмочилась от радости! Но там же и цены! Я ж знаю, сколько это стоит! Это моя зарплата, считай!

— Не надо, Сергей Михайлович…

— А позавчера! Спортивная трасса на «ламборджини»! Вертолет арендовать и то дешевле будет!..

— Это не значит, что я каждую неделю катаюсь на яхтах и «ламборджини», — сказал Родион. — Я не миллионер и не сын миллионера, вы знаете. Несколько лет назад я даже хот-дог не всегда мог себе позволить. Просто я учился, я работал, и я попал к людям, которые ценят меня и готовы оплатить не только мой хот-дог, но и в некоторой степени мой статус успешного человека.

— Это кто? — посмотрел на него Семаго.

— Комитет по правам человека при Совете Европы.

— Похоже, права у вас неплохо ценятся…

— Да, — сказал Родик. — Это и в самом деле так.

Семаго промолчал. Яхта плыла навстречу закатному солнцу, которое окрасило рубку в неземные цвета. Он знал, что будет вспоминать эту картину и хотеть сюда вернуться. Будет когда-нибудь в холодной Москве выбирать себе галстук, скажем, или обои какие-нибудь, или еще какую ерунду — и подсознательно будет искать эти краски, эти сочетания… А пока что он здесь. Да. Дорогое дерево, кожа, бронза и медь, спокойная и беззвучная мощь. Никакой шторм не страшен, можно плыть и плыть за горизонт, куда хочешь… И все-таки это была сцена не из его, не из Семагиной жизни. Его жизнь — в московской квартире с потолком 2,2 метра, раздельным санузлом и неистребимым запахом мочи в подъезде, который никуда не делся даже после того, как поставили стальную дверь и домофон. Утром выцарапаться с тесной парковки — геть на работу. Вечером вернуться с работы, втиснуться между серой «ладой-приорой» и черной «короллой». Ужин, пиво, телевизор… Когда-то он думал, что и это очень даже немало. Когда-то, да…

Семаго схватил оставленный Наташкой бокал и залпом прикончил его.

— На самом деле здесь ничего сложного нет, — нарушил молчание Родион. — Я имею в виду это.

Он показал глазами на приборную панель.

— Следить за уровнем топлива, не подставлять борт шквалистому ветру, за штурвалом выпивать умеренно. Три простых правила. Хотите попробовать? Становитесь на мое место, Сергей Михайлович…

— Просто Сергей, — буркнул Семаго, вставая. — А если я того… Рифы там и все такое?

— Здесь ничего такого нет.

— Точно?

— Точно.

Родион уступил место за штурвалом. Семаго схватился за деревянный обод, расставил по-капитански ноги, покачался взад-вперед, крякнул от удовольствия:

— Ба! Словно на роскошную блондинку влез!

Родик вежливо улыбнулся.

* * *

Прощальный обед устроили в том же «Палм Паласе». Как бы в память о первой встрече. На этот раз заказ делал Родион, и тут даже сам король испанский был бы доволен. Что касается Семаго, то он просто махнул на все рукой и запретил себе думать о том, сколько и почем. Не напрягаться. Если честно, порой ему начинало казаться, что Родька чуть не сын его родной. Вот точно. Наташка тоже была в восторге. Хотя какие чувства она к нему испытывала — материнские или какие другие, никто не знал.

После обеда втроем прогулялись по проспекту Хайме.

Любовались закатом на набережной у городского рынка.

Семаго вручил ему подарок — бутылку настоящего «Pervach», еле отыскал в одной лавчонке на окраине, ее держит бывший одессит. Пригласил Родиона в гости, когда тот будет в Москве.

У Родика тоже оказались припасены с собой подарки (ничего удивительного). Наташке — театральную сумочку в кристаллах Сваровски. Семаго — президентский портфель лосиной кожи.

Этой ночью — последней ночью, что они проводили в номере «Альмудайны», у Семаго наконец-то получилось заняться сексом с Наташкой. В смысле, что все получилось и ничего ему не помешало: ни сама Наташка, ни его организм.

Утренним рейсом в 9-17 они вылетели в Москву. Отдых удался на славу.

* * *

Еще на лестничной площадке Родион услышал телефонный звонок. Торопиться не стал. Поставил чемодан, на ручке которого болтался багажный корешок «Эйр Франс», отыскал ключ, спрятанный в дальний кармашек сумки, открыл дверь.

Телефон все еще звонил. Его парижские знакомые, люди занятые, бросали трубку после четвертого или пятого «пустого» гудка, никто не ждал подолгу. Исключение составляла мама, которой хватало терпения дождаться, пока сынок не проснется или не придет из ванной, или пока не сработает автоматический сброс. Но мама звонила редко, а Родион буквально позавчера говорил с ней из отеля в Пальма-де-Майорка… Или что-то случилось?

Квартира хранила следы спешных сборов. Трубку он нашел под сваленным на диван бельем. Это была не мама. Звонил Боб.

— Как отдохнул? — спросил он.

— Отлично. Спасибо. Оставил на Майорке небольшое состояние, как ты и говорил. Кстати, копии чеков я сохранил, так что…

— Это не важно, — перебил Боб. — Нам надо встретиться, Роди.

— Прекрасно. Ты в Париже?

Вместо ответа Боб сказал:

— Тринадцатый округ хорошо знаешь? Торговый центр Масена найдешь? Я буду ждать тебя на парковке с южной стороны в 13–00. Встану напротив главного входа. «Ситроен» такого цвета… ну, как обои у тебя в прихожей, понял? Увидишь сразу. Не опаздывай.

И положил трубку.

Родион прошелся по гостиной, постоял у окна. Сел в кресло. Встал, выглянул в прихожую. Вернулся, опять сел.

Он знал, что после его возвращения с Майорки они должны будут встретиться. Даже отыскал для этого случая неплохой русский ресторан рядом с вокзалом Сен-Лазар — сало «а-ля рюсс», рыжики с кислой сметаной, настоящая московская водка. А тут — у черта на куличках, среди иммигрантских многоэтажек… китайцы, арабы, торговый центр какой-то жуткий. Зачем? И разговаривал Боб как-то странно. Никаких тебе трали-вали, шуточек-прибауточек — сухо, по-деловому. И с этим «ситроеном» еще…

Но Родион, если честно, был к этому готов. Даже ждал. Он давно уже не тот наивный голодный мальчик, что уплетал когда-то луковый суп в «Кабачке мамаши Катрин». Кое о чем он догадывался. О Бобе. И об отце. И о себе тоже. С матерью они никогда напрямую не обсуждали эту тему, все только полунамеками да полувздохами, из которых следовало, что отец стал жертвой чудовищного недоразумения, а так он ни в чем не виноват, конечно. Ладно. Теперь речь не об отце, о нем самом. Как называется то, что связывает его с Бобом? Взаимная симпатия? Маленькие дружеские услуги? Наивно твердить что-то о чистой дружбе после этой поездки на Майорку. Боб предложил ему эти каникулы, Боб щедро оплатил их, поставив одно-единственное условие: установить контакт с конкретным лицом, с Семаго. Хотя это не было высказано напрямую, в лоб. Внешне все выглядело очень благородно: мол, понимаешь, Роди, на Майорке сейчас отдыхает близкий друг твоего отца, его однокашник, и тебе, наверное, хотелось бы встретиться с ним, расспросить, поговорить и вообще как-то наладить отношения… И вот тебе двадцать тысяч наличными, нет-нет, только не отказывайся, это не важно, откуда эти деньги, главное, чтобы вы хорошо провели время, чтобы вам было нескучно вместе, чтобы хотелось встречаться еще и еще, понимаешь? Конечно, Родион понял. Вслух ничего не сказал, но понял прекрасно. Он согласился. Взял деньги. Установил контакт. Произвел самое благоприятное впечатление. Отработал свою сумму. И — что дальше?

А теперь пора тебе, девочка, узнать: то, чем мы с тобой занимаемся, это не игра в больницу и не лечебный массаж. Ты трахаешься за деньги, девочка. Трахаешься неплохо. Будь добра назвать свою цену, чтобы нам как-то дальше строить наши отношения.

Вот именно. Сегодня ему главное не продешевить.

* * *

Красный «ситроен» напротив главного входа он нашел сразу. Только за рулем сидел не Боб. Незнакомый пожилой мужчина жевал зубочистку и смотрел на Родиона с выражением неземной скуки, характерным для парижских таксистов.

— Простите, — сказал Родион, — но я…

— Все правильно, приятель, — сказал мужчина, включая двигатель. — Ваш друг не смог приехать, он извиняется. Садитесь. Придется немного прокатиться.

Родион сел. Они выехали на бульвар Шуази, пересекли бульвар Периферик, который служил границей города, потом долго кружили по улочкам с односторонним движением — казалось, водитель заблудился. А может, он нарочно ездил кругами. В конце концов машина остановилась около длинного шестнадцатиэтажного дома, который живо напомнил Родиону московские микрорайоны, Бутово какое-нибудь. Тесный грязный двор, бетонные «карманы» для мусорок, забитые старыми машинами парковки. И целые стаи подростков всех оттенков кожи — словно гетто для несовершеннолетних, которые здесь живут и размножаются сами по себе. После десяти вечера Родион, наверное, не рискнул бы здесь появиться.

Уступая место какой-то развалюхе, водитель загнал машину прямо на пешеходную дорожку.

— Во-он, ближний отсюда подъезд, квартира 146, — сказал он, для верности показав пальцем, куда следует направляться. — Там ждут.

Родион опять засомневался было, он хотел уточнить на всякий случай, кто именно там ждет его и зачем. Но водитель поторопил:

— Идите, идите, не стойте. Все правильно.

— Что правильно?

— Квартира 146, — повторил водитель.

Родион поднялся на второй этаж. Длинный коридор общажного типа. Где-то ревела музыка, слышались громкие голоса. Дверь, которая была ему нужна, находилась в самом конце коридора. Стену рядом с ней, небрежно захватывая кое-где и дверное полотно, покрывали какие-то аляповатые надписи, аббревиатуры, выполненные из баллончика. Родион позвонил. Сразу щелкнул замок, дверь отворилась. На пороге стоял Боб с пустым стаканом в руке.

— А, заходи. Можешь не разуваться, здесь и так сарай.

Он отступил в глубь квартиры, помахал стаканом, приглашая за собой.

Здесь было пусто, голо и грязно. Пол покрывал потрескавшийся линолеум, на стенах кое-где висели постеры с иероглифами и незнакомыми узкоглазыми киноактерами, но по большей части не было ничего, даже обоев. В гостиной стояли три довольно приличных кресла, между ними — разложенный наполовину теннисный стол. Бутылка виски, стакан, вскрытая банка с жареным арахисом. Да, и две ракетки для пинг-понга.

— Не очень, да? — Боб налил себе виски, протянул бутылку Родиону. — У меня все по-простому, не пугайся. Романтический минимализм. Ты садись, садись. Стакан чистый, сам мыл. В холодильнике, кажется, гамбургеры какие-то валяются — будешь? На кухне даже микроволновка есть, можно разогреть.

— Нет, спасибо, — сказал Родион.

Он сел, налил себе. Хмыкнул. Потом не удержался, рассмеялся.

— Ты чего? — Боб поднял брови.

— Сперва подумал — это твой корпункт. В целях экономии редакционных средств как бы. Потом подумал — нет, не может быть, все-таки «Вашингтон Пост». Тогда, наверное, какая-то блатхата под прикрытием. Ну, где ты назначаешь встречи всяким там «источникам». Наркота, бандиты, проститутки, все такое… Угадал?

— У цветных это считается приличный квартал, между прочим, — сказал Боб. — А этот дом они с уважением именуют «Доллар». Это при всей их нелюбви к Америке, заметь. Я прикупил квартирку в «Долларе» — звучит, а? А ты — блатхата, блатхата… Все не так просто, как кажется.

Он взболтнул виски в стакане, улыбнулся Родиону.

— Ну что, за твое благополучное прибытие, Роди. Как там поживает Семаго? Вы познакомились? Предались воспоминаниям?

— Да. Конечно. Все отлично.

Боб кивнул, выпил.

— Я рад.

Он поставил стакан на стол, сел в соседнее кресло, спросил:

— В Москве будете видеться?

— Звал. На Наташкин борщец под укропную настоечку. И вообще — дружить домами.

— Наташкин? А-а, его подружка. Как она тебе, кстати? Ты ведь у нас падок на зрелых да опытных, а?

— Ну, ей еще далеко не пятьдесят, — в тон ему ответил Родик. — И она далеко не мадам Дюпарк.

Боб опять кивнул, будто услышал что-то чрезвычайно важное. Но развивать тему не стал.

— Ты мне очень помог, — сказал он.

Родион поднял на него глаза.

— Брось. Чем же я тебе помог?

— Понимаешь, Роди… Есть некоторые вещи, которые не рассказывают даже близким друзьям, родителям, любимым девушкам, женам, родным детям и так далее. Только коллегам.

— Журналистам, наверное? — Родион сделал непонимающее лицо.

— Нет. Я имею в виду другую организацию. Другую. — Боб сделал паузу, наклонился, поставил стакан на место. — Эти люди давно интересуются твоей судьбой. Они очень заинтересованы в том, чтобы у тебя все было хорошо. Всё. Понимаешь?

Родион молчал.

— Ты и сам в этом заинтересован, конечно, Роди. Ты умен, трудолюбив. Ты талантлив. Но не всего можно добиться трудом и способностями, ты это понимаешь. Именно они сделали так, чтобы ты мог получить степень и хорошую работу.

— То есть… — медленно проговорил Родион, — если бы не эта загадочная организация, докторантуры мне было не видать. Я правильно понял?

— Ну-у… Нельзя сказать, чтобы на все сто процентов. Есть погрешности, флюктуации всякие… Мы ведь живем в реальном мире. Но за девяносто девять процентов я могу ручаться. Хочешь, покажу тебе пятилетнюю статистику по докторским степеням в юриспруденции среди иностранцев? Арабы, румыны, немцы, американцы — не имеет значения. Так вот: полтора человека на сотню рожденных во Франции. Это при том, что за последнее десятилетие есть некоторый рост.

— И эти полтора иностранца, конечно, находятся под покровительством вашей организации?..

— Думаю, это не имеет значения, Роди. Я могу сказать тебе так, могу сказать эдак — ты что, пойдешь проверять? Брось заниматься ерундой. Давай сосредоточимся на главном. Есть организация, есть ты. На самом деле вы уже несколько лет сотрудничаете при моем посредничестве. Цюрих, хлебосольный Борис — помнишь? И Краков тоже, и Страсбург… Да-да, никакой журналистикой там и не пахло, как ты тогда уже, наверное, догадывался. Догадывался ведь?.. Ладно. Но это был как бы испытательный срок, притирка, проверка способностей. У нас ведь очень большой конкурс, Роди. И жесткий отбор. Поверь, попасть к нам на самом деле куда труднее, чем в комитет Совета Европы или, скажем, в адвокатскую контору с мировым именем. Да, множество людей работает на нас, оказывает услуги и все такое прочее. Но — втемную. Их у нас так и зовут: «черный корпус». Официальное сотрудничество с оплатой по тарифу «А» предлагают единицам. Я достаточно ясно выразился?

Родион поднял стакан и обнаружил, что тот как-то незаметно опустел. Он даже не помнил, как выпил его. И страшно, страшно хотелось выпить еще. Волновался. Сам не ожидал, что будет так волноваться. Посмотрел на бутылку. Он мог бы и сам подлить себе, но боялся, что руки задрожат, выдадут его. К счастью, Боб все понял, взял бутылку и наполнил ему стакан до половины. У Боба руки не дрожали.

Родион сделал большой глоток, спросил:

— Что такое тариф «А»?

— Честно говоря, сам толком не знаю, — Боб негромко рассмеялся. — Коэффициент три целых и сколько-то там десятых, где за единицу берется тариф «Б». А есть еще «Ц», «Д», «И»… даже, кажется, «Ф»… Да брось. Это хорошие деньги. Настолько хорошие, что люди задают такой вопрос всего один раз, а потом просто перестают думать о деньгах вообще… Для этого, правда, им приходится работать.

Он достал из кармана куртки какие-то бумаги, бросил Родиону на колени.

— Это распечатки состояния твоего счета, последнее обновление было неделю назад.

Родион взглянул на бумаги. Как ни старался, он все-таки немного поменялся в лице.

— Что за счет? — спросил он охрипшим голосом. Громко прокашлялся, хотя это помогло мало. — Откуда видно, что счет мой?

— Ниоткуда, — пожал плечами Боб. — А зачем? Тебе это нужно? Открыт в Бельгии на имя одного хорошего человека. Банк надежный. Все налоги уплачены. Это так называемый бизнес-счет, хитрая штука. Ты получаешь именную карточку с чужой фамилией, а после этого можешь со спокойной совестью опустошать банкоматы. Никто и никогда не узнает, что деньги снимаешь именно ты. И отчитываться за них ты не обязан. Тебя это устраивает?.. Если нет, можем платить через фонд Совета Европы, что-нибудь придумаем. Да, кстати!

Боб постучал себя пальцем по лбу.

— За эту последнюю… ну, за твою работу в Майорке… В балансе этого еще нет. Эти деньги придут позже. Они уже в пути. А что касается копий чеков, про которые ты заикнулся по телефону, то их можешь выбросить. Я тебе это серьезно говорю. Официально даже. А лучше их сжечь. Можешь рассматривать это как командировочные, суточные всякие… Или как премиальные, типа «добро пожаловать к нашему костру». Как угодно.

Боб покружил по гостиной, остановился напротив Родиона.

— Конечно, все это при одном условии. Ты понимаешь.

— Понимаю, — сказал Родион. — Иначе ни денег, ни работы… Наверное, должен буду вернуть даже то, что истратил на Майорке?..

Он помолчал, усмехнулся в стакан.

— А докторскую степень мне хоть оставят?

— Оставят, конечно! — заверил его Боб. — Только зачем она тебе будет нужна?

— Да, — повторил Родион. — Я понимаю.

Он вытряхнул в ладонь несколько орешков из банки, забросил их в рот. Запил виски. Кажется, уже не так волнуется.

— Как называется организация? — спросил он.

— В таких случаях я обычно говорю: Центр Ритуальных Услуг. По первым буквам. Этого достаточно?

— Хорошо. Мой отец тоже работал на вас?

Боб завздыхал, посмотрел в потолок.

— Как тебе сказать. Информация о наших… сотрудниках, так скажем, она является закрытой. Исключения не делаются даже для коллег. К тому же ты еще как бы не совсем коллега, верно?

— Коллега, — сказал Родион просто. — Если дело за мной, то я ваш коллега, Боб. Расклад-то простой, сам видишь…

В глазах Боба промелькнуло что-то. Огонек вспыхнул. Тонкая искра. Лицо оставалось прежним, он лишь тихо кивнул, сам не заметил, наверное.

— Но это при одном условии, — очень серьезно добавил Родион.

— При каком?

— Вы вытащите оттуда моего отца.

Откуда, он уточнять не стал. Боб задумался.

— Я очень уважаю твое решение, Роди. Ты хороший сын. Но… Не знаю. Это вопрос не моей компетенции…

— Если мой отец работал на вас и угодил за это в тюрьму до конца жизни, то вы и должны его вытащить. В этом и состоит порядочность, ответственность и справедливость. Иначе я не стану на вас работать. Это будет неправильно.

Боб задумался еще сильнее, даже лоб потер, чтобы стимулировать мысли. Этот мальчишка очень нужен Фирме. Наверняка они согласятся.

— Я задам этот вопрос начальству, — наконец, сказал он. — Думаю, ответ будет положительный. Процентов на девяносто девять — что положительный.

— Считаю, что ты согласился с моим условием, — сказал Родион. — Тогда мы договорились!

Боб широко улыбнулся, поднял вверх указательный палец: ага, поймал меня! Рассмеялся.

— Идет! — сказал он и протянул Родиону свою руку.

* * *

Перед тем как покинуть 146-ю квартиру, Родион написал расписку о добровольном сотрудничестве и составил подробный отчет о поездке на Майорку и своих встречах с Семаго и Наташей. Диалоги. Обстановку. Сопутствующие обстоятельства. Особенности поведения. Мелкие детали. Вышло шесть с половиной страниц убористого почерка. Пока он писал, Боб смотрел на своем крохотном нетбуке какой-то спортивный репортаж. Из Сан-Диего, кажется, с бейсбольного матча. Прочел отчет, задал несколько вопросов. Расспросил, что означает Наташкино выражение «забила на этот пилинг». Не пилинг, конечно, а именно «забила». Не забыла — забила, надо же. Похохотал. Что-то вписал. Потом объяснил Родиону, в чем будет заключаться смысл его общения с Семаго в Москве, подсказал несколько простых способов получения нужной информации («это тебе с моего журналистского стола»), назвал дату следующей встречи. Здесь же, в это же время. Машина будет ждать на той же парковке у торгового центра.

После чего Боб опять уткнулся в свой нетбук. А-а, нет. Еще сердечно попрощался и пожелал удачи.

Глава 7

Заозерский феномен

Беспорядочно кувыркаясь, она летела из беспросветной черноты дальнего космоса: неправильной формы глыба — то ли замерзшей воды, то ли спрессованного льда, то ли скального базальта, то ли вообще какого-то неизвестного материала. Ее размеры было трудно определить: с одной стороны, в ледяном безвоздушном пространстве это некому делать; с другой — слишком велика скорость межпланетной путешественницы — двадцать километров в секунду; а с третьей — здесь ее попросту было не с чем сравнивать. Обломок планетарной катастрофы разминулся с Плутоном и разошелся с Нептуном, промчался мимо Юпитера, чудовищная масса которого несколько изменила траекторию полета, потом пересек орбиту Марса… Он миновал Луну и несся к Земле. Космос оживал: он становился чуть более теплым, плотные потоки ионизированных частиц, которые в этой звездной системе называли солнечным ветром, упруго ударяли в бок, безуспешно пытаясь сдуть пришельца в сторону. На острых черных гранях все ярче отблескивали солнечные лучи, стал попадаться всякий мусор: отработавшие ступени ракет, обломки солнечных батарей, «живые» и «мертвые» космические аппараты… Глыба пролетела недалеко от «Лакросса», который никак на нее не отреагировал, однако, если бы в нем чудом оказался дотошный наблюдатель со специальной аппаратурой, он мог бы определить, что она не меньше устаревшего спутника-шпиона, а может быть, даже больше. Через пятнадцать секунд обломок влетел в земную атмосферу с тем же эффектом, с каким бы вошел в холодную воду раскаленный докрасна клинок только что откованной шпаги: шипенье, брызги и бурлящий паровой след…

* * *

Из рапорта начальника смены аэропорта «Харстан» Саблина А.П.:

«22 ноября 2010 г. двухмоторный Ан-24 бортовой номер 11838 выполнял регулярный рейс Харстан — Средне-Колымск. Три члена экипажа, 49 пассажиров. Температура воздуха в Харстане — минус шесть градусов, облачность — 8 баллов.

В 19–06, через 24 минуты после взлета, второй пилот обратил внимание на необычное свечение неба в направлении юго-восток. Солнце садилось в плотный слой облаков на западе, свечение отмечалось в противоположной стороне неба.

В 19–18 интенсивность свечения резко увеличилась. Зарево распространилось на всю видимую часть неба с округлым «оком» в точке зенита. По словам экипажа, напоминало «лампу, накрытую тканью».

В 19–20 самолет вошел в зону сильной турбулентности.

В 19–22 экипаж заметил яркий белый «столб» градусах в тридцати правее от курса следования. Расстояние — километров пятьдесят-семьдесят. «Столб» был слегка наклонен, верхняя часть упиралась в «око», нижняя часть уходила в облака и была заметно шире. По виду «столб» напоминал наполненную белым дымом прозрачную стеклянную трубку. От него исходило дрожащее свечение, голубоватый ореол.

Возникла сильная болтанка. Командир экипажа запросил наземного диспетчера о возможности перехода на более высокий эшелон. При наборе высоты самолет неожиданно потерял управление и начал неконтролируемое пикирование. Зафиксирован кратковременный отказ всех электрических приборов.

Пикирование продолжалось 7 секунд. На высоте 4000 метров экипажу удалось выровнять самолет, лечь на прежний курс.

В 19–28 самолет приблизился на минимальное расстояние к «столбу». Вблизи он представлял собой очень плотный дымный след, кое-где окруженный вспышками электрических разрядов. В целях безопасности командир экипажа решил прекратить дальнейшее сближение и обойти «столб» по широкой дуге.

Во время технического осмотра в аэропорту Средне-Колымска на обшивке стабилизаторов самолета обнаружены два сквозных отверстия диаметром 6 и 10 мм со следами окалины по краям».

* * *

Полковник Савичев почувствовал себя плохо и покинул территорию ИК-33, не дожидаясь конца рабочего дня. Его мучила одышка, лицо горело, а тело обливалось холодным потом. Хотя кто там чувствовал себя хорошо, в колонии-то? Особенно сегодня, когда словно морок какой-то напал на всех — на персонал, на заключенных (в четвертой камере оба обитателя попытались вскрыть себе вены, в седьмом — один сокамерник до полусмерти избил другого), даже на собак охраны, свирепых бесстрашных «тевтонцев», которые весь день скулили и ходили, прижав хвосты, будто давило их сверху. Всем было плохо. Но полковник Савичев был в числе немногих, кто мог пересечь охраняемый периметр без риска получить пулю в спину, больше того, средь бела дня спокойно выйти за кованые трехметровые ворота основного КПП. Только и это не помогло. Даже холодный ветер со снегом на улице не избавили от чувства, будто он одет в душную и стылую резину.

— Черт знает что, дышать не могу, — пожаловался он дома жене, стягивая и подавая ей свою мокрую ватную куртку. — В колонии холод собачий, не протопилось еще толком, а все равно душно, как в бане. И на морде жар…

Он посмотрел на себя в зеркало.

— Приболел, что ли?

— Температуру смерь, чего гадать-то, — сказала жена, верная его Полканиха. — Вообще передавали, вирус из Китая пошел, эпидемию ждут.

— Во-во. И Марченко жалился… Вирус, точно. Только как он к нам сюда добрался?

Полканиха посмотрела на него внимательным рентгеновским взглядом.

— Про ваш-то с Марченком «вирус» я все знаю, ага. В магазине в Чапурине «вирус» ваш продается, 150 рублей за бутылку. День жрете, день страдаете. Ужинать будешь-то?

— Никшни! — рявкнул вдруг полковник Савичев. — Худо мне, слышала, дура?

Он переоделся, налил себе полкружки горячего чаю, спустился в погреб, взял с ледника початую бутылку брусничной и долил оттуда до краев. Сел перед телевизором лечиться.

Показывали ментовский сериал. Жена вопила из кухни, чего-то там неймется ей. Потом убежала, хлопнув дверью. Савичев, сжав зубы, пыхтел над кружкой и ждал, когда главного гадюку-азера возьмут с поличным. Потом началась долгая реклама, он встал и глянул в окно. Жена стояла во дворе, а с нею оба сына Марченковы, и жена Марченко тоже, и все они смотрели, задрав головы, на небо. И что-то в этой картине не понравилось полковнику Савичеву, какая-то мелкая, но важная деталь… Тьфу, а тут еще Ералаш разбрехался, цепью стал греметь, как бешеный.

Вышел полковник Савичев во двор, заорал:

— А ну цыть! Прибью!!

Это он Ералашу. Хотел что-то крикнуть и остальным, да осекся. Вся восточная часть неба, вся груда облаков, что там скопилась, — все горело и светилось адским потусторонним светом. Будто за этими облаками, в высоченной высоте, что-то громадное и циклопическое приближается к земле, чтобы спалить все к чертовой матери. И тут до Савичева дошло, какая именно деталь его так насторожила с самого начала: солнце-то село уже, вечер, темно — но тени отовсюду тянулись, тлеющие такие, красноватые тени. От дома — тень, от сарая, от забора, от детей Марченковых… Почему-то меньше всего Савичева удивило, что от жены его Полканихи, полжизни его съевшей и полкрови выпившей, — от нее тоже падала мерцающая, дергающаяся, противоестественная тень. Даже какое-то узнавание наступило, будто все это видел уже Савичев то ли во сне, то ли по пьяни, только позабыл, а теперь вот вспомнил и даже не удивился, потому что давно подозревал, что жена его на самом деле сверхъестественная и опасная тварь.

— Что это, Гриша? — спросила Полканиха не своим — тихим, жалобным голосом. — Немцы опять? Американцы?

Савичев покосился на ее упыриное в красном свете лицо и выдохнул:

— В хату все. В погреб.

И тут ударило, загрохотало, засвистело, неслышным ветром обожгло щеки. Из облаков вырвался пылающий шар — огромный, в несколько лун. Белый, оранжевый, желтый, в струпьях огня, в дыму, в пробегающих синих сполохах. Медленно, торжественно поплыл он по небу, зачеркивая его косой ровной линией и освещая тайгу дрожащим светом. Тени налились, потяжелели, пошли по кругу.

Раздался второй взрыв, от которого полковник присел на корточки. Шар вспыхнул ярко и погас, не долетев до верхушек деревьев.

Стало тихо. Секунда. Две. На месте вспышки в небе осталось темное, чернее ночи, пятно.

А потом грохнуло так, что все нутро полковника Савичева едва не вылетело наружу. Он сам не помнил, как упал. Когда поднялся, увидел далеко в тайге закручивающийся огненный смерч. На конце его надулся яркий пузырь, лопнул — ну чисто ядерный взрыв. И с нарастающим гулом и треском ломилось что-то через тайгу.

Савичев поймал за ворот куртки пробегавшего мальчишку Марченко, толкнул его в сторону крыльца. Схватил чью-то руку, поволок к дому. Земля плясала и тонула у него под ногами.

— Все в дом!

В лицо ударила горячая волна, сшибла с ног, прибила полковника к забору. Гудящей тучей пронеслись в небе искры, по шиферной крыше застучала звонкая дробь, окна выплюнули стеклянную пыль. Вспыхнуло что-то в сарае — почему-то внутри, не снаружи. А в доме надрывался телефон.

«Сгорим!» — подумал полковник Савичев и бросился к колодцу. Выдергивая из бетонной трубы полное ведро, расплескивая от волнения воду, он на мгновение обернулся в сторону колонии, отгороженной от ЖТП — жилой территории персонала — дополнительным высоким забором. Над колонией с гулом летел огненный рой, стреляя вниз сверкающими нитями. Там вспыхивало что-то… и, как показалось полковнику, сухо и беспорядочно потрескивали «калаши». Вот тут ему стало по-настоящему страшно. Ядерная война, нашествие пришельцев, таежный пожар — все это ерунда по сравнению с тем, что начнется, когда по охраняемой территории пойдут гулять на пару огонь и паника, когда рухнет заградительный периметр, когда заключенные на вечные срока вырвутся наружу, на свободу… Вот это будет настоящий конец света.

Савичев бросил ведро. Забыв про сарай, про жену и соседей, он побежал в дом, к надрывающемуся телефонному аппарату.

* * *

Из сообщений СМИ:

«Вечером 22 ноября, около 19–20 по местному времени, на севере Заозерского края (Восточная Сибирь) зафиксировано падение крупного небесного тела. По словам очевидцев, яркий огненный шар пролетел по небу в направлении восток-запад и разорвался над тайгой. В лесном массиве возникли локальные пожары. Отделение МЧС в Заозерске выслало в зону бедствия команды спасателей и пожарную технику…»

«…в этот день станции в Сибири, Японии, Китае, Узбекистане зафиксировали высокую сейсмическую активность (до 5,7 баллов по шкале магнитуд Рихтера). В северных районах Хоккайдо объявлено чрезвычайное положение, проведена частичная эвакуация населения».

«…не менее 150 квадратных километров леса были повалены в течение одной-двух секунд. Аэрофотосъемка показывает, что форма вывала представляет собой вытянутый эллипс, четко ориентированный по оси восток-запад. Темное пятно в центре указывает на эпицентр взрыва. По предварительным данным, его мощность составила 35–37 килотонн в тротиловом эквиваленте. Это позволяет соотнести масштаб „Заозерского феномена“ с таким уникальным явлением, как падение Тунгусского метеорита».

«…В кафе „Альтаир“ в Чокурдахе выбиты стекла общей площадью 30 кв. м. На этот раз происшествие никак не связано с очередной дракой между подвыпившими посетителями. Виной всему так называемый „Заозерский метеорит“, упавший в тайгу в 80 километрах от поселка. Вечером 22 ноября здесь справляли свадьбу, банкетный зал был заполнен до отказа. Очевидцы говорят, что все случилось в самом начале торжества, когда жених по традиции пригласил невесту на танец. Сперва зазвенела посуда на столе, пол завибрировал под ногами. Затем обрушились высокие, витринного типа, оконные стекла. Одновременно люди услышали громоподобный звук.

По счастливой случайности серьезных травм никто не получил. Гости и молодые продолжили торжество в доме жениха».

«…во время падения метеорита в тайге возник пожар, который лишь благодаря самоотверженным действиям личного состава ИК-33 не перенесся на территорию колонии».

«…не что иное, как осколок кометы C2009/R1, находящейся сейчас в 180 млн. км от земной орбиты, — утверждает П. Сольди, директор обсерватории Циммервальда. — Если гипотеза подтвердится, если это действительно кометное тело, мировая наука получит уникальный шанс…»

«…это невероятное, экстраординарное событие, переоценить которое трудно, а недооценить — преступно. Нам как бы дали вторую попытку проникнуть в тайну Тунгусского метеорита и других подобных явлений», — заявил академик РАН, лауреат международной премии Крафорда Евгений Стельмашенко.

«Впервые за сто лет ученым-метеоритологам подвалила отличная и перспективная работенка!..» — из интервью доктора Б.Эшборна и проф. Л.Хогвуда, ведущих специалистов проекта по поиску и изучению метеоритов ANSMET (США).

«…где выступил А.Гульвиг, председатель недавно созданного под эгидой ООН Комитета по исследованию «Заозерского феномена». Он отметил, что разрозненные поиски так и не дадут положительного результата, пока мировое сообщество не организует масштабную международную экспедицию, соответствующую масштабу события…»

«…осложняется тем, что недалеко от района падения находится исправительная колония № 33, более известная как „Остров Огненный“, и прилегающая территория является спецрежимной. Более 140 ученых с мировым именем подписали письмо к российскому руководству с просьбой допустить участников экспедиции в зону падения метеорита…»

* * *

Тимур и его команда были людьми небедными. Даже самый распоследний джигит мог одеваться в «Бриони» и обедать в «Пушкине», хотя почему-то не делал этого. Более того, тимуровцы одевались строго на Басманном рынке у палаточников — брюки-стретчи, светлые носки, мешковатые кожаные куртки. Некоторые их земляки, давно осевшие в Москве, носили исключительно фирменные, дорогие вещи, но выглядели точно так же. А тогда зачем переплачивать? Питались они в «Али-Кебабе», где к обеду подавали разогретый в микроволновке плов и с утра до ночи из динамиков стереосистемы лилась арабская поп-музыка. То, что переваривается в желудке, все равно никто не видит, так что тратиться в дорогих кабаках никакого смысла не имело.

В московской ночной жизни они понимали мало, да и не стремились особо понимать. Поэтому, когда прошла команда устроить шикарный банкет в честь Бруно и не ударить при этом в грязь лицом, Тимур подошел к карлику и прямо спросил его, какой из московских ресторанов, по его мнению, достаточно крутой для такого дела. Думал Бруно недолго. Ресторанов он знал всего два, а может, и того меньше, поскольку номером первым в этом списке стояла пивнуха, в которой его повязали в 2002-м. Вторым номером стоял «Козерог», в котором Бруно не бывал, но о котором много слышал от Лешего и Хоря.

— «Козер», конечно! — заорал он, охреневая от того, что Тимур не знает столь очевидных вещей. — Только «Козер»! Там такая крутизна!

Тимур в тот же день навел справки, посетил означенное кафе, забил стрелку с его владельцами, братьями Нохшоевыми, с которыми его группировка периодически имела дела. Встреча прошла в деловой, рабочей обстановке. Через час после ее окончания на дверях «Козера» появилось объявление трудночитаемым готическим шрифтом: «Уважаемые посетители! В субботу с 16–00 до 01–00 у нас — закрытое мероприятие. Приносим извинения и ждем вас в любое другое время!».

* * *

Если честно, он и трезвым-то вел себя не совсем адекватно, чуть что — сразу в крик: «Я — человек-ядро! Я — звезда!», а то норовил и в морду дать. Поэтому как он набрался, в какой именно момент, этого никто толком и не заметил. Когда заметили, было поздно. Лицо Бруно вдруг густо налилось краской. Он молча смахнул посуду со стола, утвердил на нем согнутую в локте правую руку и нетерпеливо пошевелил короткими толстыми пальцами.

— Ко мне по одному! Дылды! Джигиты, ё-о! Положу любого! Мой коронный номер! Давай, налетай!!

До этого момента вечер проходил мирно и спокойно. Работал тамада, неслышно сновали похожие на киллеров официанты-блондины, таяли во рту нежнейшие «вельзевуловы» отбивные, текли рекой жгучие «Слезы Аида», со столика на столик переходили солонки с «коксом». В центре зала был установлен помост с подсветкой и шест, рядом с которым два часа честно извивались приглашенные из соседнего клуба стриптизерши. Одетый в сшитый специально для этого случая костюм с блестками, Бруно был сдержан и даже немного как бы погружен в себя: на стриптизерш не прыгал, на шест не взбирался, после каждого номера вежливо аплодировал. И все. А потом вдруг перемкнуло на ровном месте, в одну секунду. Рядом сидел Салих, это на его новые брюки опрокинулся салат, когда карлик сбросил посуду. Вдобавок рядом с салатом лежал серебряный портсигар с дорожкой кокса, которую Салих в это время как раз собирался занюхать.

— Ты!! Ты ох…л, билят, на меня швирят этот?! — возопил он, вскакивая. — Ты кто, дурной совсем, да?

Мигом поднялись еще трое: Иса, Абу и Давид, которые с Салихом из одного села и к тому же дальние родственники. Но Бруно не испугался: вздернул крупную голову, нацелил на них бородку свою шкиперскую, клешню выставил, поигрывает пальцами и скалится. Подскочил Тимур, кое-как усадил своих тимуровцев, напомнил им о кавказском гостеприимстве, о том, в чью честь сегодня банкет, а также о страшных карах, коим Железный Амир подвергнет любого, кто обидит дорогого гостя. Последний аргумент оказался решающим, Салих отряхнул брюки и сел, родственники тоже вернулись на свои места.

Успокоились вроде бы. Все, кроме Бруно. Тому хочется армрестлинга, хоть ты тресни.

— Вы меня боитесь! — орет карлик. — Вы, большие люди, боитесь малого народа! Потому что мы сильнее вас в четырнадцать раз, и умнее, и ловчее, и вообще…

Что ж, делать нечего. Первым к нему подсел Абу. Сцепились руками, запыхтели. К всеобщему удивлению, к полному даже офигеванию, всех присутствующих победил карлик. Приложил Абу так, что стол едва под ними не разлетелся. На это у него ушло меньше пяти секунд.

Поднялся рев и сплошное «билят! билят!», тимуровцы чуть не подрались, кому достанется честь размазать Бруно по столу. Повезло Мураду — одному из тех, кто на Теплостанском проезде кончал Батура и Зайку. Сели. Кажется, задница Мурада еще не успела коснуться стула, а его правая рука уже лежала на столе, как пьяная школьница под серийным маньяком, и все вокруг чего-то орали, а Бруно, счастливый, улыбался.

Следующим сел Ваха, больше известный как Ваха Три Тонны… Потом Саид. Потом Карим. Потом, пыхтя и делая страшные глаза, на освободившееся место взгромоздился тот самый Салих, которому Бруно помешал дотянуть дорожку. Дорожку он таки дотянул, но уже другую, позже, и готов был сейчас раскрутить карлика над головой и зашвырнуть куда подальше, хоть на рога тому козлиному чучелу, украшающему интерьер заведения. Вот Салиха Бруно помучил, это правда. Поводил вправо-влево, дал ему вспотеть, дал поверить, что он почти победил. А потом рванул на свою сторону, впечатал так, что кровь осталась на столе. Захохотал.

— Джигиты, а-га-га! Это вам не лезгинку танцевать! Следующий давай!

Ну, дитя природы, что с него возьмешь.

Тут даже тихо стало. Как-то не по-доброму тихо, поскольку джигиты — они и есть джигиты, соль земли и все такое, а тут какой-то недоделанный карлик-кяфир, метр с кепкой, да еще издевается над ними. И Тимур, честно говоря, уже подустал напоминать им о кавказском гостеприимстве.

Но встал похожий на бородатую гориллу Лема Задоев, самый флегматичный из тимуровцев, добряк по природе, отчего и люди у него (ненужные и вредные люди, имеется в виду) мучились недолго, отходили быстро и качественно.

— Я следующий хочу! — сказал он.

Сели друг напротив друга, зацепились. Поехали. Стол задвигался, ножки заскрипели по плитке — борьба шла серьезная, морды красные, шеи раздулись. На этот раз джигитам повезло: положил Лема карлика. Бруно в крик:

— Не считается!! Левую давай!

Схватились левыми. И опять Лема победил. Радостный рев поднялся в «Козере», будто самого Тайсона одолел Лема. На Бруно смотреть больно: только что был красный как рак, а тут побелел, глаза выкатил. Вскочил на стол, ногами топает.

— Ни хрена, дылда!! Все равно не считается! На ножах теперь давай! Меня, Бруно Аллегро, еще никто никогда не побеждал!

Задирает брючину, выхватывает из голенных ножен легкую финку, машет ею перед Лемой, чуть не по самой бороде чиркает. Другой бы, может, пристрелил его на месте, но Лема — человек спокойный, вывести его из себя сложно. Он отступил на два шага, нацелил на карлика палец и спросил:

— А вот так умеешь, эй?

Встряхнул Лема своей волосатой ручищей, и пальцы вдруг звонко хлопнули об ладонь. Бруно даже опешил.

— Как? — спрашивает.

Лема показал еще раз: встряхнул, хлопнул.

Бруно финку бросил, попробовал тоже. Тряс-тряс рукой — ничего не получается. Замолотил кулаком по столу, заорал:

— Как ты это делаешь?! Так не бывает! Я — Бруно Аллегро! Ты — никто! Ты дылда! А я — звезда! Я все умею! Я умнее тебя! Я…

Он вцепился Леме в брючину, стал трепать, как азартная и неразумная собачонка.

— Как ты это делаешь, говори?! Ты должен меня научить!

Всем смешно, все ржут, как ахалтекинские кони. Лема сгреб Бруно в охапку, усадил за свой стол, что-то показывает, объясняет, рукой вертит у него перед носом. А Бруно как зачарованный смотрит, чуть глаза на тарелку не выложил, пытается повторить, старается… Не получается. Никак. И с матами, с воплями молотит кулаком по столу, брызгает слюной, кусает себя за руку: так не бывает!

* * *

Кажется, Тимур первый сообразил, что пора тушить свет и звать тёлок — самое время, пока чего не случилось. Свет убавили до минимума. Включили музыку из «Эммануэли». Из дверей с табличкой «Администрация» повалили девчонки — они там все это время жрали мартини и ждали, когда их вызовут. Девчонки работали на Тимура, обслуживали Трубную площадь, Петровский бульвар и прилегающие к ним улочки, переулки и подворотни от 100 долларов за час, 300 за ночь. Тимуровцам все это богатство доставалось бесплатно каждую вторую субботу месяца и успело даже слегка приесться, так что все это было для них привычно, почти по-семейному. Но для Бруно, который восемь лет трахал только матрас на своей шконке, это был, конечно, праздник. Так оно, во всяком случае, предполагалось.

Охи, ахи, визги и шуточки. Расселись по столам, выпили, закусили. К Бруно подсели близняшки Кора и Лора, самые недалекие, но и самые красивые в бригаде. Кажется, он на какое-то время забыл про свою руку, забыл про все. Он пил из чашки Лориного лифчика, закусывал горячим Кориным поцелуем, громко хвалился, что на его шампуре останется еще много места, если даже он насадит их обеих одновременно… Но потом карлик увидел Катерину. Она танцевала с Вахой Три Тонны в центре зала, даже не танцевала, а просто топталась с ним по-слоновьи под музыку, потому что ни он, ни она танцевать не умели. Было у Катерины лицо обычной русской бабы, сорок второй размер обуви, какой-то неимоверный объем бедер и гренадерский рост. Она была товаром, рассчитанным на специфического клиента, примерно такого, как Ваха. Или даже еще специфичнее. Непонятно, по каким соображениям ее включили в этот банкетный пул — для маленького Бруно она могла подойти только в качестве слона, если бы тому вдруг вздумалось изобразить охоту на тигров в Индии.

И вот карлик в какой-то момент замолчал, просто остолбенел, глядя куда-то мимо красавиц Коры и Лоры, готовых хоть в узел завязаться прямо за этим столом, чтобы только Тимур не подумал, что они недостаточно обласкали дорогого гостя, и не прибил их за это. Он смотрел на топчущихся Катерину и Ваху, у него даже лицо как-то поплыло. Все подумали, опять на него нашла шиза, и причина этого нашествия именно в Вахе — ну, не понравился ему чем-то Ваха, и все тут. Бруно тихонько встал из-за стола, подошел к этим двум мастодонтам, что-то сказал им. Ваха остановился, удивленно на него глянул, пожал плечами и отошел в сторону. А карлик бережно, как драгоценный сосуд, обнял Катерину, точнее, уложил руки на ее зад, потому что был ровно в два раза ее ниже, он даже свести руки вместе не мог, настолько она была огромной, эта Катерина. И стал с ней раскачиваться под музыку. Медленно-медленно, будто укачивал ее, баюкал. Остальные танцующие вышли из круга, уставились, смотрят.

Там было на что смотреть.

Лицо Бруно доверчиво упиралось Катерине в живот. Ее колени даже при самом коротком шаге, на какой она была способна, безжалостно отбрасывали его в сторону — а он держался за нее руками и плавно так летал туда-сюда, как боксерская груша. Со стороны казалось, что если она наступит ему на ногу, то он лопнет, как лягушонок под лошадиным копытом — настолько микроскопичен он в этом дуэте. Но Бруно ничего не боялся. Он словно и не представлял, насколько комично выглядит рядом с этой великаншей. Он закрыл глаза и улыбался блаженной улыбкой. Катерина невозмутимо, как полагается настоящему профессионалу обольщения, смотрела поверх него, как бы спрашивая у публики: ну, чего уставились? Лишь иногда она не выдерживала, сотрясалась молча, всхихикивая внутрь себя.

Французский голос в сорок первый раз промурлыкал: «Эмммм-мануэль, Эмммм-мануэль!..» — и песня должна была вот-вот кончиться, и все было бы хорошо. Но тут Салих, изрядно перебравший коксу, стал что-то шептать на ухо Исе, а потом сам же и заржал. Громко заржал, как пьяный. Бруно его услышал, открыл глаза. Посмотрел на Салиха. Сразу покраснел, запунцовел, как тогда, когда его перемкнуло в первый раз. Убрал руки с Катерининого зада, отстранился, отступил в сторону. У него был нож, и он мог одним прыжком покрыть расстояние, разделяющее его и Салиха. Это знали все присутствующие, они видели его прыжки, знали, на что он способен. Что случилось бы потом, никто даже не успел представить. Потому что Бруно вдруг взял Катеринину руку, неловко, каким-то поломанным движением прикоснулся к ней своей бородкой, словно клюнул. И быстро-быстро ушел в сторону туалета.

* * *

Спустя несколько минут Тимур зашел в туалет, постучал в кабинку:

— Бруно, выходи, тебя ждут.

— Кто меня ждет? — спросил карлик своим обычным сварливым тоном.

— Приехал Железный Амир, хочет поговорить с тобой.

— Кто он такой, и что ему надо?

— Это очень большой, очень серьезный человек…

— Ага. Дылда, только еще дылдее, чем все вы?

— Не говори так, Бруно. Амир мой хозяин, он не любит шуток. И он не говорит лишь бы с кем и лишь бы о чем. Если он тебя зовет, значит, ты должен прийти и вести себя уважительно. Ты его гость на самом деле, а не мой. Понимаешь меня?

Послышался шум сливаемой воды, раздраженное бормотание. Бруно вышел, вымыл руки, просушил под шумной воздушной струей, одернул свой сверкающий и переливающийся костюм.

— Маленький народ еще никто не мог обвинить в отсутствии уважения, — сказал он назидательно. — Мы вежливее вас и учтивее вас в сто сорок три раза, если не больше!.. Ну что, веди к своему Амуру.

— Амир! — возопил Тимур. — Амир, запомни! Не приведи Аллах тебе сказать такую глупость!

— Ладно, всё… Амир так Амир, чего разорался-то?

На парковке стоял здоровенный черный «гелендваген» с включенными габаритами, вокруг него прохаживались двое. Заметив Тимура и Бруно, остановившихся под фонарем на самом краю парковки, они тоже остановились и крикнули что-то по-чеченски. Тимур ответил. Один из охранников махнул им рукой.

— Пошли, — сказал Тимур, подталкивая Бруно.

Охранники обыскали их, нашли и отобрали у Бруно финку. Что-то орали на Тимура, ругались, видно.

— Ты пойдешь туда, — сказал охранник с диким акцентом, будто впервые в жизни заговорил на русском. Он ткнул Бруно пальцем в грудь и показал на заднюю дверцу машины. — Не курить. Не ругаться. Говорить тихо, не кричать. Иди.

И распахнул перед ним дверь.

Бруно залез внутрь, сел. Кресла в этой машине были рассчитаны на очень больших и очень серьезных людей — ноги его далеко не доставали до пола, они даже до края сиденья доставали с трудом. В салоне было темно, пахло бензином и почему-то овчиной, на приборной панели попеременно мигали два оранжевых огонька.

Рядом с Бруно сидел человек в низко надвинутой на брови спортивной шапочке, лица его почти не было видно. Карлик лишь мельком глянул на него и почему-то сразу отвернулся, уставился на оранжевые огоньки. Он сам не знал, почему так сделал — наверное, этому человеку просто очень не хотелось, чтобы на него смотрели.

— Меня зовут Амир, — услышал он низкий приятный голос, выговаривающий чужие русские слова с преувеличенной четкостью. — Я слышал про тебя, Бруно, маленький человек. Мне рассказывали о тебе хорошее.

— Очень приятно, — пробормотал Бруно. Кажется, таким вежливым он был впервые в жизни.

— Тебе хорошо здесь? Ты развлекаешься, не скучаешь? Тебя не обижают? Ты всем доволен?

— Да все нормально…

— Это хорошо. Я рад. Пусть так и будет, клянусь.

Темная фигура рядом с Бруно торжественно кивнула головой.

— Может, у тебя есть ко мне какая-нибудь просьба? Говори, Бруно, не стесняйся. Ты гость в моем доме, я все сделаю для тебя.

— Не надо мне ничего. Мне и так хорошо… Мне везде хорошо! — добавил карлик, постепенно входя в свою обычную роль. — Если бы я хотел, жил бы в пентхаузе на берегу океана, пил бы мартини на завтрак каждое утро, жрал моллюсков. А так, мне пока что тут все в жилу. Мне ничего не надо.

Амир какое-то время молчал, словно обдумывал его слова.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Да, Магомед говорил мне, что ты ничего не боишься, что тебе везде хорошо. Я помню это. Как поживает Магомед? Здоров ли он?

— Да ничего. Всех построил, чего ему… Ест от пуза, телевизор смотрит, бабы там… — Бруно осекся, понял, что болтает лишнее. — Короче, все у него хорошо.

— Слава Аллаху, я рад. Пусть так и будет. Магомед сильный человек, мужественный человек.

— Здоровый, как бык, — подтвердил Бруно.

— Это он попросил меня, чтобы о тебе позаботились, как будто ты его родной брат. Он передал мне, что очень хорошего мнения про тебя. Тарзан, говорит, с виду маленький, но на самом деле очень большой, больше, чем многие большие люди.

Бруно не счел нужным комментировать столь очевидное утверждение.

— Говорит, Тарзан был во многих странах, видел много, — продолжал Амир. — Даже под землей был, глубоко, куда другие люди не знают дороги. Это правда?

— А что тут такого? — Бруно приосанился. — Ну, был. Чего бы это я Магомеду стал рассказывать, если бы не видел все своими глазами? Ходил там, по тоннелям, по ракоходам этим всяким… Там город целый внизу, там тоже жить можно, сокровища искать, их там тонны… Но я не захотел. Походил, походил, потом вернулся.

— И ты знаешь все дороги там, внизу?

— Знаю, чего не знать…

— И можешь в любое место попасть?

— Там это даже легче, чем наверху! — Бруно все больше воодушевлялся. — Там машин нет, пробок всяких, и как бы это… Ну, там спрямить всегда можно. Только если знаючи, конечно. Если с головой. Вот я бы на спор мог пешком пройти от Сухаревской площади до Манежной быстрее, чем какой-нибудь дылда наверху на машине, на каком-нибудь «лексусе»!

Амир снова замолчал, застыл неподвижно. Бруно тоже затих, прикусил язык, промотал в голове свои последние слова — не сказал ли чего такого. На его взгляд, ничего, ну подумаешь, «дылда на лексусе», он же не конкретно имел в виду. Хотя пойми ты этих джигитов…

Наконец Амир пошевелился, громко цокнул языком и сказал:

— У меня есть одно дело к тебе. Моя маленькая просьба. Ты должен выслушать меня.

Бруно кивнул, стараясь, чтобы это тоже получилось торжественно и значительно.

— Я хочу взять под землей одну вещь. Она там спрятана, глубоко. Это очень ценная вещь, она принадлежит моему народу. Когда-то ее украли нехорошие люди, потом спрятали и забыли. Я хочу найти. Ты мне поможешь?

— О чем разговор! Помогу, конечно. Это правильно, что ты обратился ко мне, к Бруно Аллегро, потому что лучше меня никто не знает, как это сделать!

Ноги Бруно уже не только доставали до пола, но и упирались коленями в переднее сиденье, а голова доставала до потолка, того и гляди выгнет его, словно крышку от консервной банки. Какие мелочи, подумаешь. Запросто. Бруно Аллегро, человек-ядро, человек-звезда, проделывает такие вещи играючи. Ни один дылда в мире не сделает и четырнадцатой части того, что он может сделать, только чтобы не заскучать, не напрягаясь даже особо…

Карлик пыхтел и сопел, собираясь выложить все это своему собеседнику. Но Амир понял его по-своему.

— Конечно, я заплачу тебе деньги, — сказал он. — Ты получишь за свою работу сто тысяч долларов. Наличными, в стодолларовых купюрах. Такой небольшой дорожный чемоданчик с деньгами. Он будет твой, как только ты приведешь меня на это место.

Если честно, Бруно толком и не представлял себе, что такое сто тысяч долларов. Его воображение заканчивалось где-то на пяти тысячах, но и эта сумма виделась какой-то расплывчатой, как снимок далекой звездной туманности. Он немного опешил. Нет, внутри себя он даже не сомневался ни разу, он с самых ранних лет твердо знал, что рано или поздно эти идиоты дылды наконец оценят истинный масштаб его личности, покорно падут ниц и преподнесут ему что-то такое соответствующее, космическое… Но одновременно с этим Бруно впервые задумался — буквально на долю секунды задумался, больше не получилось, — а каким, собственно, образом, он собирается привести этого Амира в какое-то там хрен знает какое место, находящееся хрен знает где. Ответа не было. Однако, стоило ли париться из-за такой мелочи?

— Я хочу, — важно произнес Бруно, уставившись на мигающие оранжевые огоньки на панели, — чтобы чемоданчик был красивый. Чтобы замочки были медные. Или на крайний случай бронзовые. И с секретным кодом. Это мое условие.

В темноте Амир покивал головой.

— Я принимаю твое условие. Пусть так и будет, клянусь, — сказал он. — Когда ты будешь готов?

Бруно даже не запнулся:

— Я готов всегда, хоть сейчас! — Он разве что не отсалютовал по-пионерски. — Но мне надо знать, где это место. В какой оно хотя бы стороне.

— Это Боровицкий холм, центр города.

— Там Кремль, я знаю, — быстро проговорил Бруно, еще не осознав толком.

— Кремль меня не интересует. Мне нужно другое. Когда?

Вот, теперь осознал. Кремль. Центр города. Бруно хорошо помнил это чувство, похожее на поселившийся под черепной коробкой клубок змей, жалящих голый незащищенный мозг, стегающих его своими холодными хвостами: пошел, прочь отсюда! Он летел тогда, как летит пуля по каналу оружейного ствола, не замечая преград, и несли его не ноги, его нес вперед ужас, сила неодолимая, куда более неодолимая, чем давление пороховых газов, чем вообще что-нибудь в этом мире. Удивительно, как он тогда не проскочил сквозь ту решетку в конце тоннеля, не разрезался на тонкие аккуратные дольки прямо на глазах у ожидавших Лешего, Хоря и этого… Терминатора. Бруно этого не знал. Но он все помнил.

— Это плохое место, там психические пушки, — сказал он ожидавшему в темноте салона Амиру. — Мне надо подготовиться.

* * *

Назавтра ему было плохо. Назавтра всем было плохо. Идти было нельзя.

Через два дня Бруно исчез около шести утра, вернулся ближе к полуночи, пьяный. Потом он сказал Тимуру, что ходил в разведку в эти, как их, ракоходы. Там все хуже некуда. После теракта менты выставили посты на всех подземных магистралях, которые пересекаются с линиями метро. Сейчас туда нельзя, он сам еле ушел от них. Это он-то, Бруно Аллегро! А что будет с вами?..

Последующую неделю Бруно пил в квартире на Кузнецком мосту, где Тимур устроил ему что-то вроде бесплатного пансиона. Потребовал кокаину. Потом потребовал проституток. Тимур переговорил с Амиром и сделал, как он просил. Лора и Кора ушли от Бруно все в слезах и соплях, у Лоры был синяк под глазом, она несколько дней после этого не могла работать. Аллочка по прозвищу Резак задержалась у него на два дня, ничего потом не рассказывала. Катерину он даже на порог не пустил, развернул сразу. Правда, на лестнице догнал, сунул ей букет каких-то то ли фиалок, то ли гераней — видно, из горшка какого-то вырвал, там еще земля была, Катерина всю блузку себе испачкала.

На шестнадцатый день после разговора с Амиром Бруно опять куда-то намылился поутру. Тимур его остановил, дал то ли сопровождающих, то ли конвойных. Ходили весь день по городу, Бруно заглядывал в канализационные люки, ворчал что-то. Одному из конвойных в какой-то момент показалось, что он хочет убежать. Бруно скрутили, привезли на Кузнецкий, там он устроил скандал, чуть не прокусил этому провожатому руку. Сказал, что никого никуда не поведет, ни под какую землю, пусть лучше сначала научатся обращаться с ним, с Бруно Аллегро, человеком-звездой, а потом будем разговаривать. Тимур позвонил Амиру, потом передал трубку Бруно. После разговора с Амиром карлик успокоился, но сказал, что менты запустили ядовитый газ в канализацию, туда сейчас нельзя.

На семнадцатый день он напился, висел на балконе на руках и ругался матом.

На восемнадцатый день опять ходил по городу с провожатыми, нюхал люки. Был очень смурной.

И на девятнадцатый тоже ходил. Проклятый газ все никак не улетучивался.

* * *

— Ну, а вам с какой радости туда переться? — недовольно вопросил Бруно, поглаживая рукой панель домофона. — Нечего вам там делать. Подруги у меня там. Маленькие подруги, девчонки что надо, не то что ваши лоры-коры. Я, может, перепихнуться с ними собираюсь. Свечку подержать хотите?

— А чего свечку, зачем? — подозрительно покосился на него Саид. — Не нужен мне свечка. Я хочу, чтобы ты не убежал. Чтоб ты здесь был. Вот Ваха пусть скажет, я правильно говорю?

Вахе определенно не нравилась эта затея, к тому же это Китай-город, территория Зафшана Бакинского, который формально как бы в мире с нохчами, но это на высшем, так сказать, уровне, на руководящем. А на их, на исполнительском, всякое может случиться. Вот если бы, например, Ваха увидел, как кто-то из бакинских по каким-то делам ошивается у него на Трубной, он бы ему определенно дал просраться.

— Ты назови нам, какой там квартира, где ты будешь, — сказал Ваха. — И давай быстро, как джигит — раз-два, раз-два. Не нужно много здесь оставаться.

— Тридцать первая квартира, третий этаж, — Бруно задрал голову, посмотрел на уходящий в небо эркер семиэтажки. — Вон, окно, с такой занавеской, как женские панталоны — видишь? Знаешь, что такое панталоны, джигит?

— Отстань от меня, злой малявка, — ухмыльнулся Ваха. — Иди скорее. Только я хочу один условие: ты меня познакомишь потом со своими маленькими подружками. Они детский совсем, да? И всё у них детский? Но они хоть не с бородой, как ты?

И рассмеялся, очень довольный. Бруно молча смерил его взглядом и повернулся к домофону, набрал тройку и единицу. В домофоне что-то тонко пропищало.

— Это я, девочки, — сказал он. — Да. Бруно. Я откинулся. Открывайте.

Эльза и Инга, одна брюнетка, другая блондинка, обе уже навеселе, встретили его радостным визгом, повисли на нем, закружили, расцеловали, тут же облили каким-то ликером — и убежали на кухню, уставились в окно. Кажется, их очень заинтересовали Ваха и Саид.

— Ой, это с тобой пришли, что ли? — спросили они. — Такие дикие с виду, злобные, особенно этот, большой такой… Ой, ты же слышал? У нас тут недавно метро взорвали, столько мертвых было, ой! Все говорят, это чеченцы какие-то. А эти тоже чеченцы? Ой, ну этот большой, ну он вообще!.. Ой, Бруно, как мы рады тебя опять видеть!

Они почти не изменились за эти восемь лет, такие же трескучие, болтливые, особенно Инга. И так же любят всякую сладкую гадость. Бруно стоял в дверях кухни, смотрел на их маленькие попки, на тонкие кукольные фигурки, прильнувшие к слишком высокому для них подоконнику, слушал их восторженный и бессмысленный треск и думал, что наконец-то он вернулся домой, к своим.

— И что?! — заорал он. — И это так у вас встречают старых друзей после долгой разлуки, а?

Подбежал к ним, шлепнул, отобрал рюмки с ликером, быстренько отыскал на кухонной полке большое фарфоровое блюдо с какими-то китайскими цветочками, опорожнил туда пакетик с коксом, много кокса, хорошенько ткнул туда носом Ингу, потом Эльзу, снова Ингу, потом нырнул туда сам. Вынырнул с выкаченными глазами, заорал:

— Вот так надо встречать! А-а-га!

Эльза и Инга, у одной нос в порошке, у другой вся мордашка белая по самые брови — хохотали, умирали со смеху, потом сбросили одежду, танцевали голые, прыгали на кровати среди распотрошенных подушек, потом натерли промежности кокаином и заставили Бруно слизывать, доведя его до исступленной икоты, потом долго трахались, ничего не чувствуя онемевшими членами, мылись в ванне с какими-то пузырьками и архипелагами белой пены — трое маленьких людей в огромной дылдовской ванне! — опять танцевали, трахались, визжали, и хохотали, как малые дети, и ползали по полу, совершенно обессиленные…

Потом просто болтали и смотрели на дрожащее синее пламя на плите, ждали, когда сварится кофе. У Эльзы и Инги дела не очень, их прежнее эскорт-агентство перекупил богатый немец из бывших советских, очень жадный, многое там поменял, заставлял их чуть ли не на улице работать, в общем, они ушли к другому, а потом и оттуда уйти пришлось… В общем, ищут клиентов сами, что далеко не фонтан, но жить можно. А вот Пушок уехал в Израиль, работает там. Звонит иногда, жалуется, что он здесь такой один, что местные жители употребляют слишком много острой пищи, от этого у них усиленный прилив крови к малому тазу и гипертрофированное либидо, что вырастает иногда для него в проблему…

— Ну, а ты как? — спросила Инга.

— По-разному. Бывало и лучше, — буркнул Бруно. — Мешаю виски с мартини, коксом шлифую… Жру в ресторанах, одеваюсь как сраный лорд, у меня даже костюм есть такой, в блестках, всю жизнь мечтал… Еще трахаю больших женщин. Больших, тупых, скучных. Неблагодарных сучек трахаю…

Он широко зевнул.

— Ничего они не понимают, не-е… Им плати — не плати, все без толку. Деньги на ветер. Сколько бензину ни лей в «запорожец», все равно не побежит, как «феррари»…

Бруно встал, выключил кофе, ушел в гостиную, позвенел бутылками в баре, вернулся с поллитрой вишневого ликера. Эльза с Ингой снова прилипли к окну, наблюдали, как Ваха и Саид нарезают круги по двору.

— А покрепче ничего нет?

— Если крепче, горчит, — объяснила Эльза. — Мы горькое не любим, ты же знаешь.

— А мой шампур не горчил, когда вы его коксом намазали? — оскалился в усмешке карлик.

— Фу, грубиян, — наморщила носик Инга. — Как не стыдно!

Он отпил из горлышка, поморщился, поставил бутылку на стол.

— И все равно лучше вас в этом городе нет, хорошие вы мои, — сказал Бруно, утирая рот рукавом. — Хоть вы и гадость всякую пьете, конечно.

Он опять сморщился, передернулся, покосился на бутылку.

— Нет, просто в голове не укладывается, как вы этот сироп можете… От него же понос, наверное. Или еще что-нибудь похуже…

— А почему они с тобой ходят, эти люди? Что им надо? — перебила его Инга. — Ой, ну такие страшные, просто настоящие убийцы…

— Ну да, убийцы, типа того, — небрежно сказал Бруно. — Серьезные бандиты. Поглядывают кругом, все такое. Телохранители типа. Это мои новые друзья. Просят, чтобы я помог им в одном деле.

— Как?! Ты тоже будешь кого-то убивать? — пришли в ужас Эльза и Инга.

— Не, это пусть рядовые… Не мой уровень. Я у них типа пахана. Спец, короче. Ну, головой работаю…

— Ну, какой он жуткий, огромный… ужас просто! — пробормотала Инга в окно. — Наверное, разорвать может…

— Нравится? — оскалился Бруно. — Это Ваха Три Тонны. Свистну — прибежит, делай с ним, что хочешь.

Рука у Инги вдруг соскользнула, она стукнулась лбом, едва не разбив стекло, громко выругалась. После кокаина у нее разбегались в стороны глаза, и с пространственной ориентацией что-то было не то.

— Да ну тебя!..

— Ничего, это с виду они страшные, а на самом деле неплохие ребята. Один Амир чего стоит!.. У него кости из железа сделаны, клык даю. Его так и зовут — Амир Железный. Ему когда-то операцию делали, все заменили там, чтобы сто лет ничего не ломалось, а он им денег отстегнул немерено… Ну, и мне он тоже отстегнет, ясный день. Просил, чтобы я под Кремль его провел по всяким подземным лабиринтам, там клад какой-то, типа какая-то национальная там… народное, это…

Он повертел пальцами, подыскивая слово.

— Короче, хрень какая-то очень ценная. Так и говорит: приведешь меня туда — выйдешь наверх миллионером. Я вот думаю, это…

Бруно наморщил лоб, сделал задумчивое лицо.

— Самолет думаю купить. Только не знаю какой — на бензине или на соляре… А-а, ладно, куплю на бензине, чего экономить, раз деньги есть!.. Вот возьму вас тогда, и полетим мы на остров Мадагаскар. Хороший остров, там маленький народ живет, только черный, пигмейцы называются. А жратва там прямо на деревьях растет, как раз такая, как вам нравится — бананы, апельсины, мандарины там всякие! Нам этих денег до конца жизни хватит, ни в чем нужды не будет, трахаться будете только с кем хотите, не за деньги, за так!..

— Хочу с ним трахаться, — пьяно кивнула Инга, показывая на окно. — С толстым.

— Ты с ума сошла?! — взвизгнула Эльза.

— Не проблема, — пожал плечами Бруно. — Все устроим. Но учтите, у этих джигитов денег как грязи, им сотню-другую долларов раскидать, что мне высморкаться. Так что если вам нужны клиенты — я только свистну. Тем более они сами не прочь, даже просили меня…

— Сами просили? Так чего ты молчал? — Эльза уставила на него большие карие глаза. — Это же совсем другое дело! Зови своих джигитов!

* * *

На двадцать первый день после разговора с Амиром карлика Бруно разбудил не сушняк и не позыв рвоты, и тем более не запах свежесваренного кофе. Хотя нет, сушняк все-таки был, но это выяснилось несколько позже. А пока что — на часах около половины шестого утра, Бруно довольно бесцеремонно ткнули чем-то твердым и острым, и знакомый голос, старательно выговаривая русские слова, произнес:

— Вставай, Бруно, маленький человек. Время нет, закончился весь. Хватит лежать, хватит целку строить. Вставай, вставай.

Бруно поднял голову с подушки, готовый разразиться бранью, разлепил занемевший со сна рот… Но так и застыл с открытым ртом. В кресле напротив его кровати сидел рыжебородый человек с прозрачными глазами, одетый в черный военный комбинезон. В руках он держал тонкую трость вроде тех, какими всадники на всяких скачках и соревнованиях подгоняют своих лошадей.

«Амир, — сразу дошло до карлика. — Это сам Амир».

Рядом топтались Тимур, Абу и Салих, тоже в комбезах и сапогах, будто на войну собрались. Только Лема был в обычной одежде: он оставался на связи. Бруно ему позавидовал и перевел обреченный взгляд на Амира.

— Ну что ты на меня смотришь, как будто я телевизор? — сказал Амир. — Через минуту будет машина, нам нет время смотреть друг на друга.

— Быстро! — прикрикнул Тимур.

Шутить никто не собирался, это тоже было ясно. Порежут на кусочки и спустят в унитаз — вот и весь сказ!

Бруно вскочил, натянул брюки и футболку.

— А куда мы торопимся? — проворчал он, заталкивая ногу в ботинок.

Амир поднял на него прозрачные глаза.

— Как куда? Ты забыл наш уговор?

Карлик растерянно заморгал и стал с удвоенной скоростью обуваться.

— Ничего я не забыл… Я помню, отлично все помню. Но ведь там этот… Там газ. Я ж говорил. Окочуримся сразу…

— Никто не станет окочуриться, — сказал Амир. — У нас есть противогазы. У нас все есть. Нет пока что только тебя, потому что ты слишком долго одеваешься. Давай, маленький Бруно, поторопись.

Пока спускались вниз, пока усаживались в машине, Бруно успел окончательно проснуться, вспомнить некоторые диггерские словечки, а уж после того, как он зарядил порцию кокса в ноздрю, дела вообще пошли на лад. Заняв переднее сиденье рядом с водителем, карлик уверенно скомандовал:

— Так! Закинемся на этой, как ее… Не важно! Гони вперед, короче, я там скажу!

На самом деле Бруно совершенно не знал, где они будут закидываться. Даже не представлял. Ну, люк, наверное, какой-нибудь, или что-то в этом роде… Но даже если закинуться им все-таки удастся, он понятия не имел, что будет делать дальше. Только стоило ли из-за этого париться?

Глава 8

Готы и оружие

— Держи, камрад. Сенк ю. И даже вери мач в каком-то роде.

Вампирыч ногой передвинул под столиком к Рыбе спортивную сумку, как это делают шпионы и мафиози в кино. И загадочно улыбнулся, обнаружив отсутствие накладных клыков (коллекция «Funny Halloween», китайский пластик, цена в Интернет-магазине $3.45). Настолько все привыкли к этим клыкам, что без них Вампирыч смотрелся, как без зубов вообще.

Но не в этом дело. Сегодня он вообще на себя не похож. Смотрит многозначительно, сидит прямо, будто арматуру проглотил. К тому же еще употребляет иностранные слова, хотя у него обычно и с русскими проблема.

Рыба посмотрел на него, на Крюгера, посмотрел на Айву. Открыл сумку. Ни долларов, ни секретного оружия он там, конечно, не обнаружил. Только отцовскую шлифмашинку со сточенным на нет алмазным диском.

— А чего ты ее сюда припёр? Домой не мог? — проворчал он. — Мне теперь тащить через весь город…

— Так было задумано, — важно объявил Вампирыч и сходу заглотнул стакан «Аида».

И опять улыбнулся.

Что-то с ним было не то. Айва засунул в рот прядь своей длинной челки, задумчиво погрыз.

— Ты в детстве играл в «лягушачий футбол»? — спросил он.

— Чего? — уточнил Вампирыч.

— В летнем лагере. На предобеденной прогулке. — Айва цедил слова, одновременно перебирая волосы передними зубами. — Ловишь на полянке лягушку. Вставляешь ей в зад тонкую соломинку. Надуваешь. Она становится как мячик, только с лапками. Вот. Потом играешь в футбол с пацанами. Наступишь — она шлеп! Как хлопушка…

Вампирыча так просто не проймешь, на мякине не проведешь. Он свысока посмотрел на тощего Айву и обронил:

— Ну, и чего ты мне эту байду рассказал?

— Ты сейчас смахиваешь на такую лягушку, — процедил Айва и отодвинулся. — Хочется ногой наступить, чтобы лопнул.

— Отскочит ведь, — хмуро предупредил Вампирыч. — Промеж глаз.

— Я убежать успею.

Вампирыч широко оскалил пасть, забыв, видно, что он сегодня без клыков.

— Слушай, а ты не мог туда новый диск поставить? — встрял Рыба. Он, наверное, все про свою шлифмашинку думал. — Отец теперь хипеж поднимет, что я ему диск сточил, и что пилил, и зачем… Я ж тебе помочь хотел, а ты подставляешь…

— А это новый диск и есть, — возразил Вампирыч.

— Новый?

— Ага.

— Так что ты им делал в таком случае? Решетку на «Бродвее» пилил, что ли?

— Не-а.

— А что?

— Скоро узнаешь. Впадешь в полный офигес…

Вампирыч растопырил пальцы и подергал головой, а еще поцокал языком. Его переполняло что-то, по значимости сравнимое с первым половым опытом или контактом с инопланетной цивилизацией.

— Что он узнает? Ты толком сказать можешь? Чего Пулю-то из себя строишь? — не выдержал Айва.

Но даже сравнение с Пулей (обидное, судя по всему) не поколебало решимости Вампирыча. Он только шире разулыбался…

Крюгеру неинтересно было их слушать. Он уже две минуты сидел с поднятым вверх указательным пальцем, но ни один официант пока что даже не посмотрел в его сторону. По его мнению, это было куда страннее, чем Вампирыч без клыков. Что-что, а обслуга в новом «Козере» всегда была на уровне, по крайней мере до сегодняшнего дня. К тому же Крюгера здесь знали и чтили, он был постоянным клиентом.

— Кто-нибудь подойдет, елки-палки, а? В конце-то концов? — озвучил он, наконец, свое недовольство достаточно громко и раздраженно.

Через два столика от него официант-блондин в черном, перегнувшись пополам в услужливой позе, принимал заказ, а может, выслушивал какие-то претензии, а может, просто любовался на солонку в центре стола. Услышав Крюгера, он обернулся, торопливо кивнул и снова перегнулся.

За столиком сидели четверо кавказцев в блестящих, вроде концертных, рубашках. Чувствовали они себя, как дома. Столик был шумный и, похоже, очень требовательный. Носатый парень с двухдневной щетиной и черными девичьими глазами что-то нудно объяснял официанту, собрав в щепоти пальцы рук и равномерно ими покачивая. Когда тот повернулся на зов Крюгера, гость поймал его за лацкан пиджака и с недовольным возгласом развернул к себе. Да, и в центре зала сидела еще одна кавказская компания — человек десять-двенадцать. Около них старались трое вспотевших официантов, постоянно что-то принося или унося, иногда даже перекрикиваясь через зал с кухней.

— Долбанные чурки, — буркнул Крюгер. — Если б мы к ним приехали и так себя вели, сразу бы головы поотрезали!

— Чего? — спросил Рыба.

— А вон, гляди… Всех халдеев раком поставили, яду не могу допроситься…

И он громко возопил:

— Иа-аду мне! Иаду!

Ядом, точнее — «иадом», они называли фирменный коктейль «Слезы Аида», используя анаграмму слова «аид».

Черноволосые гости столицы смерили его недовольными взглядами.

— Вижу, — подтвердил Рыба. — Это недавно началось. Когда они на какой-то спецбанкет закрылись, помнишь? Черных здесь раньше вообще не было. А сейчас как мухи слетелись…

— Я в детстве мухам крылья отрывал, — с грустью признался Айва.

— Да ты вообще садист! — обрадовался Вампирыч. — Ты еще лягушек надувал! Пулю хотел расчленить!

Рыба что-то хотел сказать, но только поиграл желваками и молча уткнулся в свой стакан. С Пулей у них так и не заладилось, он переживал. Вампирыч время от времени тонко намекал, как он это умеет, что де Пуля на самом-то деле запала на него, в этом вся и проблема. Она, бедняжка, даже на спецкурс по купольному строительству пошла, чтобы поближе к нему быть… А чего? Можете списки глянуть на кафедре, если не верите…

На самом деле легче поверить даже, что Пуля — девушка мало того, что красивая, но при этом еще неглупая, — реально запала на Вампирыча, чем в то, что Вампирыч посещает какой-то спецкурс. Вампирыч и спецкурс — понятия несовместимые. У него вся родня на нефти сидит и нефтью погоняет, денег куры не клюют, все лабы и курсовые ему сами преподы и рисуют, в очередь становятся, поскольку платят по-рокфеллерски, ну а экзамены — это основной их источник доходов просто. Сам Вампирыч сроду палец о палец не ударил, он даже деревянный сарай самостоятельно не рассчитает, а тут — купольное строительство!..

— Извините, пожалуйста…

К Крюгеру подбежал вконец измочаленный блондин, тот самый, что обслуживал столик носатого.

— Не было никакой возможности подойти к вам раньше, извините, — он сгрузил с подноса четыре коктейля в высоких запотевших стаканах. — Что-нибудь еще желаете?

— То же самое, минут через двадцать, — недовольно сказал Крюгер. — Только, чтобы я не сигналил больше, как проститутка на Тверской.

— Конечно, конечно…

Официант собрался уходить, Вампирыч поймал его за рукав.

— А что тут у вас за дом кавказско-узбекской дружбы такой? Откуда вся эта чернота поналезла, а? Раньше ж только свои были!..

— Это… — официант открыл рот и тут же захлопнул. — Извините, меня ждут.

И мгновенно телепортировался к носатому, который снова собрал пальцы в щепоти и чего-то опять хотел.

— Ладно, не пяльтесь, — сказал своим Крюгер. — Восточные люди, так их за ногу, могут неправильно понять. Того и гляди ножики достанут.

— Пусть попробуют, — победно улыбнулся Вампирыч, будто и вправду чего-то кому-то разрешил.

Свой стакан «иаду» он уже прикончил, никто и не заметил как.

— Я думаю завтра сгонять на Вернадского, осмотреться, — сказал Рыба. — Может, закинусь ненадолго, если все тихо. Хочется навигатор еще раз в деле опробовать… Кто-нибудь со мной?

— Нет, — сказал Крюгер.

— В смысле? Почему?

— «Погоны» тебе башку свернут, Рыба. Они после того взрыва в метро озверелые, им только и надо на ком-нибудь отыграться. Долго еще икру будут метать. Соваться сейчас не надо, лучше переждать.

— Я слышал, они газ какой-то пустили под землей, — поделился новостью Вампирыч. — Типа фосгена, что ли. И стерегут там с «калашами» за каждым углом…

Рыба не выдержал.

— Вампирыч! Ну, ты думай хоть иногда башкой, чтоб ты сдох! Если они газ пустили, ну как они там стеречь могут?!

— А что? — насторожился Вампирыч.

— Это слишком сложно, Вампирыч, брось, — покачал головой Айва. — Тут разные умозаключения начинаются. Это не фунт изюму. Расслабься.

— Ну и хрен с вами, — расслабился Вампирыч. Он проводил глазами двух готических юношей, только что покинувших уборную, поднялся из-за стола и сказал: — Пошли пройдемся, умники. Фунт изюму, мать вашу. Сейчас я покажу вам фунт изюму. Пошли, говорю, что уставились?

— Куда? — спросил Рыба.

— В сортир.

— Зачем? — спросил Айва.

— Встали и пошли. Покажу кое-что. Дважды уговаривать не буду. Погружение в офигес называется. И ты, Крюгер, тоже. Давай-давай, а то потом локти кусать будешь.

Все переглянулись, встали. Вампирыч, неестественно прямой, будто ему живот схватило, повел их в уборную. Там он проверил кабинки и закрыл общую дверь на защелку. Потом задрал пуловер и достал из-за джинсов какой-то сверток, после чего к нему сразу вернулась обычная гибкость. Он присел, положил сверток на колени, развернул.

— Ни фига себе…

Сначала все подумали, что это какой-то древний мушкет или дуэльный пистоль вроде тех, из которых стрелялись Пушкин с Дантесом: непривычная дугообразная рукоятка, длинный ствол, причудливо изогнутые курки, металлические пластины с узорами по бокам… Только потом обратили внимание на свежие срезы с тыльной стороны ручки и на концах стволов. Да, стволов, кстати, оказалось два, к тому же они обмотаны проволокой, а поверху схвачены скотчем.

— Обрез, — деловито определил Айва. — Настоящий?

— А то! «ТОЗ-БМ» шестнадцатый калибр, — с гордостью поведал Вампирыч.

— Где взял? — спросил Крюгер.

— В деревне. Огород там, картошка, всякая херня. Дед год назад умер, вот батя и командировал меня на выходные: мол, разберись в хозяйстве, что надо сделать — траву там покосить, крышу подлатать. Вроде трудового воспитания. Я ему условие: дашь «рендж ровера» своего, тогда поеду…

— Короче, — сказал Рыба, разглядывая обрез.

— Ну, короче. Там сарай огромный, захламленный. Инструмент, доски, сети всякие рыболовные, прочая байда. И вот на чердаке, между досками, смотрю — чехол ружейный. Старый такой, весь сыпется. А внутри — в промасленной тряпице, ружьишко с патронами. Я вычистил его маленько, а потом — в лес. На сосенку такую, с меня где-то ростом, журнал повесил глянцевый, с Мадонной на обложке, отошел на десять шагов, как шарахнул! Грохот, как из пушки, чуть руку не вырвало! Мадонну снесло, и полсосны с ней… Сразу вспомнил про этот подвал под фонтаном, про подземные наши дела. О, думаю, хрен кто к нам теперь сунется — сразу оба ствола в ноздри и до свидания!..

— Хорошая машинка! — Рыба попытался взвести курок.

— Не надо, заряжено! — остановил Вампирыч.

И продолжил:

— Там херня одна вышла — я когда спиливал стволы, не обратил внимания, что они не спаяны, там только две муфты накинуты. Ну, я одну муфту и спилил, не заметил… А они болтаться стали, каждый сам по себе… Проволокой потом замотал, теперь нормально вроде… Бьют, правда, как-то странно, не угадаешь. Но ураган полнейший!

— Тебя там слышать могли, в деревне. Это плохо, — сказал Крюгер. — За это и посадить могут…

— Да ничего не будет! — уверил его Вампирыч. — Меня не посадят, даже если я всю эту черноту перестреляю…

Он качнул головой в сторону зала.

— Просто папаша сбросит с чердака мешок денег, отнесет куда надо — и все дела!

Крюгер хмыкнул.

— Слушай, как же так, у вас вся фамилия в нефти купается, — сказал он. — Папы-мамы, дяди-тети, все при коттеджах и бассейнах. Откуда у тебя этот свихнутый дед в какой-то глухой деревне взялся?

— Так эти ж все нефтяники — они по мамкиной родне. А у бати все алкоголики и сумасшедшие, там издавна так…

— А-а. Теперь понятно, в кого ты пошел, — сказал Айва.

Рыбу вдруг стало пучить от какого-то дурацкого смеха.

Кто-то подергал дверь туалета с наружной стороны, потом принялся настойчиво стучать.

— Кто там? — окрикнул Вампирыч и спрятал обрез под пуловер.

Айва открыл дверь. Там стояли два кавказца, один из-за соседнего столика — тот самый носатый. Кроме концертной рубашки на нем были мятые черные брюки и красные туфли.

— Эй! Почему закрыль? Зачем вы там делаль? — выпучил он свои девичьи глаза.

— Гля, какие классные шкары! — изумился Айва. — Я таких никогда не видел! Только у клоунов!

— Ти что, друг друга за яйца дергаль, да?

Крюгер молча прошел мимо. Кавказцы обменялись парой фраз на своем языке, рассмеялись. Вампирыч, который выходил последний, обернулся и показал им средний палец.

— Зато мы овец не трахаем, понял? — бросил он.

— Что ти тут забазарил? — рассвирепел носатый «артист» и бросился вперед. Друг поспешил за ним.

— Сичас ти как овца будишь!

Но Вампирыч ловко достал обрез и щелкнул курком. Оба остановились, будто наткнулись на стену. Носатый недобро усмехнулся.

— Думаишь, толька у тебя ствола есть?

Вампирыч щелкнул вторым курком, подождал. Но они не шевелились и ничего не говорили. Тогда он подмигнул и вышел. На этом все и заглохло. По крайней мере в этот вечер.

* * *

Кто запустил эти слухи, неизвестно, но они вовсю гуляли по Москве. На самом деле никакого газа не было, конечно. Это даже в голову никому прийти не могло. Газ мы уже проходили осенью 2002-го, на «Норд-Осте». Наглотались, хватит.

Насчет вооруженной охраны, которая на каждом пересечении подземных коммуникаций с линиями метро — это тоже из области фантастики. Таких пересечений в Москве тысячи и тысячи, да и кого там стеречь? Зачем? Террористки спустились в метрополитен обычным путем, как все люди, не по говнотечке ведь они туда приплыли!

Да и вообще «Тоннель» тут ни при чем, если задуматься хоть на минуту. Мы охраняем дикий «минус»: коллекторы, карстовы образования, спецсооружения, подходы к режимным объектам… Цивилизованное метро не наша зона ответственности: там пасется милиция метрополитена, транспортники — короче, гласные «линейщики».

Только начальство решило по-своему. Дело было под землей, верно? И метро находится под землей, это каждый знает. «В минусе», — говоря на профессиональном сленге. Ага. А «минус» — это зона ответственности «Тоннеля», поскольку мы там ходим, толчемся, яйца чешем через карман. Ну, и все. Вот и нашли крайних, всыпали Евсееву по первое число, он три дня ходил — скалился от злости. А то, что столько служб промухали теракт, что шахидки свободно добрались до Москвы, полгорода проехали по обычным дорогам, беспрепятственно съехали по эскалаторам и сели в поезд, — это как-то отошло на второй план. А где же уголовный розыск, участковые, ГИБДД, метрополитеновские менты, хваленая агентурная сеть ФСБ, которая покрывает всю территорию, от Балтики до Тихого океана, которая вычисляет подозрительных лиц, снимает их с поездов, профилактирует, а потом рапортует в СМИ о предотвращенном теракте?!

Никого нет. Есть только «Тоннель», который определенно всем сдался.

Так казалось Лешему. Хотя, возможно, он преувеличивал. Просто устал.

Двое суток вся группа была задействована в общегородской операции «Поиск», на поверхности оставался только вечный диспетчер Заржецкий со своей противоаллергенной подушечкой. Искали вчерашний день, в прямом смысле. Новые источники опасности, которая уже вполне захавала свою человеческую дань и не подавилась. Обшарили два уровня под центральными районами, ничего не нашли, никаких подозрительных предметов, никаких следов постороннего присутствия. Леший потом еще самочинно проверил несколько точек на третьем, для очистки совести.

Двое суток «тоннельщики» не спали, рыская в диком «минусе», потом поднялись наверх, думали отоспаться, а их мелкой рысью погнали на усиление так называемых «метропатрулей»: скрытое патрулирование станций метро, прочесывание поездов, контроль за лицами кавказской национальности, проверка документов… На бумаге это выглядит очень солидно, но когда видишь рыскающих по станциям толпы подтянутых мужиков с видом осоловелых ментов, просто смех берет! Б…дь, ну почему опять метро?! Вы думаете, они тупые совсем, эти лица кавказские? У них воображения не хватает? Раз метро, два метро, три метро — пока, наконец, у наших не получится-таки схватить их за жопу, ура, ура?

И почему именно кавказцы? Вот Зайцева, например, — совершенно русское лицо, если судить по посмертной фотографии, хоть на шоколадку «Аленка» ее лепи. А помогала террористкам, приняла их на вокзале, отвезла к себе домой, хлебом-солью угостила, показала, как проехать куда надо, где толпа погуще, все знала, что затевается, и помогала, сука! Пофигу ей все русские!.. Ну да, у нее сожитель был кавказец, Батур Алиев. И что? Он ее, эту Зайцеву, на куски, что ли, резал, чтобы она в деле была? Так ведь нет. Соседи по лестничной площадке показали, что жили мирно, не ссорились, какой-то там бизнес совместный вели, трикотаж перепродавали, что ли… Все это было в упор Лешему непонятно, хоть убей.

Жадность? Хрен поймешь такую жадность — всему ведь предел есть… А Зайка, небось, называла это «бизнесом». Какой надо быть мерзопакостной шкурой, чтобы острой косой по сотням своих соотечественников пройтись, залить кровью вагоны, рельсы, мраморные вестибюли… Зай-це-ва… Хорошая русская фамилия… А из-за своей мерзопакостной жадности и сама погибла… Безоглядная, безграничная жадность сейчас правит бал! Из-за жадности всю Москву захлестнули эти «лица кавказской национальности», которые прутся сюда лавиной, как гунны при Аттиле… Одни с деньгами награбленными: «Сколько надо, столько бери, дарагой, не жалко, я еще награблю, вот прямо тут, за углом!» А другие — как дешевая рабочая сила, которая кому-то не копейку, нет — миллион, миллиард бережет!

И все ненавидят нас. Озлоблены. А мы ходим патрулями по двое-трое, вроде контролируем лиц кавказской национальности, которых здесь десятки тысяч только зарегистрированных. Все кругом черно от этих лиц. Это они нас контролируют, по большому счету!

Ну, ладно. Середова отправил, Бородько, Заржецкого. И Рудина тоже. Еще двое суток проболтались они в метро. В новостях потом корреспонденты рапортовали, сколько нелегалов повыловили, косяками тянули, как сельдей, и картинку показали из спецприемника: таджики-гастеры топчутся на пятачке за сеткой, бормочут что-то, ботинки свои разглядывают. Таджики, б…дь! Они что там, кавказца от таджика отличить не могут?

И пошло-поехало. Евсеев волосы на себе рвет, ходит оскаленный, как после того разгона, но поделать ничего не может. Теперь новая фишка: надо усиливать наземные патрули, обходить по всяким темным адресам, где нелегалы блох кормят — и нас под это дело тоже подписывают! Нас, «тоннельщиков»! В полном составе! То есть и Пыльченко подписывают, и даже меня!

— Юра, — говорю. — Юрий Петрович. Товарищ майор… Да я лучше рапорт сразу, чем этой херней страдать! Участковые должны по адресам ходить. Курсантики из школы МВД. Эти, как их, добровольные дружинники. Вот они — должны. А у меня — секретный спецвзвод! У меня горизонт один, горизонт два, участки с первого по двенадцатый, горизонт три! Вот где наши адреса, вот где мы должны обходить, раз уж так надо! Кто там будет вместо нас? Вася, Степа, Пал Васильич какой-нибудь из «опорняка»?.. А тот самый гад-террорюга, который завтра еще с полсотни людей положит, он, вполне возможно, сейчас в общаге какой-нибудь в Мневниках, в тапочках на босу ногу, плов себе готовит на общей кухне… Нормально, да?..

— Может, успокоишься все-таки? — посмотрел Евсеев.

— А чего? Ведь именно там террористы водятся, в общагах, живут по три-четыре семьи на бокс, а пластит под подушками прячут да в матрасы набивают! Это все знают!

— Не издевайся. По-разному живут. Цаха Шатоева и Селимат Мансурова не в пентхаузе здесь ютились, как тебе известно, — напомнил Евсеев.

— Да пол-Москвы таких! Это пол-Москвы надо прошерстить и в душу заглянуть! И все без толку!

Евсеев как-то даже весело уставился на него, будто вот сейчас расхохочется в голос и пойдет чечетку отплясывать от всей этой хренотени. Потом поднял бровь.

— Вот и выполняйте приказ, Синцов. Отправляйтесь в патруль и шерстите с толком! Покажешь, как это делается!

— Толк от меня вот там может быть, — Леший ткнул пальцем в пол. — На тот случай, если этот предполагаемый гад все-таки не в общаге торчит, а по теплакам сейчас пробирается. В полной экипировке. И уссыкается с нас.

— Товарищ майор! Вы не в кабаке! Выбирайте выражения!

Евсеев перестал улыбаться. Не терпел он развязного тона и таких словечек. Леший сразу понял, что перегнул палку. Спасло его только то, что в кабинет вломился начальник секретариата подполковник Огольцов, со своей отвисшей губой, вечным огнем в глазах и журналом контроля прохождения документов под мышкой. Он замер на пороге, как дьявол, явившийся к грешнику, чтобы низвергнуть его в ад, зловеще раскрыл журнал, заложенный на нужной странице.

— Что-нибудь случилось, Василий Кириллович? — спросил Евсеев.

— Случилось! Грубое нарушение исполнительской дисциплины случилось! — просвистел Огольцов паровозом, поскольку голоса от возмущения у него, похоже, не осталось.

— Жалобу гражданки Поликарповой вы когда получили? Тридцать два дня назад! А каков результат ее рассмотрения? Где ответ заявительнице? Какие приняты меры?

— Мы разобрались, товарищ подполковник, может, просто копию забыли передать, — принялся оправдываться Евсеев.

Но Огольцов его перебил.

— Вот журнал. Никаких отметок об исполнении. Ни штампа отправки. А ведь речь о нарушениях в «минусе»! А потом — взрывы в метро! Люди погибли!!.. Вот цена безответственности и неисполнительности!

Евсеев опустил голову и уткнулся взглядом в пол.

* * *

— Там пацанов наших нет случайно?

По телефону ее голос звучал иначе — более по-детски, что ли. Хотя детский он и есть, при живом разговоре на это просто не обращаешь внимания. На многое не обращаешь внимания, когда говоришь с красивой девушкой.

— Наших — это каких? — переспросил Крюгер. Он только вошел в «Козерог» и еще не успел осмотреться.

— Рыба, Вампирыч, кто там еще… Айва еще этот странный.

Сегодня в «Козере» почти безлюдно. Главное, кавказцев ни одного, даже носатый, которого готы прозвали Ресничкой, не пришел. Крюгер на ходу кивнул бармену Мише и двум эмо-дегенератам за стойкой, которых даже не помнил по именам.

— Никого нет, — сказал он, усаживаясь на свое обычное место у окна. — Мой столик сегодня свободен.

— Тогда я подъеду через десять минут, ладно?

Крюгер не торопился с ответом. Приедет, конечно, раз сама так решила. Она девушка решительная. Но это ее инициатива, он на аркане никого не тянет.

— Зачем тебе все это? — спросил он прямо.

— Нам надо поговорить.

— Уверена?

— Да.

— Ладно, подъезжай.

Приехала ровно через десять минут. Пан Запальский, охранник на входе, радостно поприветствовал ее как старую знакомую, чуть не честь отдал, хотя Пуля здесь бывала раза два, ну три от силы. Самолично проводил к столику Крюгера, отодвинул-задвинул стул, церемонно так, с полным уважением.

— Для пана Крюгера все самое лучшее и свежее!

Чуть морду свою пшецкую не порвал, улыбаючись. С Пулей всегда так — где ни появится, там все как-то даже надрываться начинают от положительных эмоций. И вроде бы ничего такого особенного в этом нет: красивая яркая девчонка, глазищи по пять копеек, фигурка точеная, тоненькая, еще толком из подростковой своей скорлупы не вылупилась — что-то чистое здесь есть, незамутненное, в самом деле. Уж на что прожженный ё…бер этот пан Запальский, даже он смотрит на нее с почти отцовской нежностью, не пыхтит, не облизывается, как обычно. А с другой стороны, совершенно ясно, что намекни ему Пуля хоть полсловом, хоть полвзглядом, полфлюидом — ну всё, пиши пропало, Запальский тут же прямо на месте превратится в такое козлище похотливое, каким его не знали даже новоарбатские проститутки, в нечто хрюкающее, потеющее и вожделеющее до полного унижения своего человеческого достоинства и разложения человеческой личности… Это — Пуля, одним словом. Это надо знать. Крюгер — знал.

— Благодарю, — бросила она Запальскому. — Привет, Крюша.

Это уже Крюгеру лично.

— Крюша — почти как Хрюша, — буркнул он. И как истинный джентльмен спросил:

— Стаканчик яду? Или пивка для разгона?

— Ни то ни другое, ты ведь знаешь, — отрезала она. И сразу бросилась в атаку: — Ты в курсе, что они нашли в подвале под фонтаном?

Крюгер нарисовал на лице полное недоумение.

— Черт. И что они нашли в подвале под фонтаном? Главное — кто это «они»?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Рыба и компания. Они точно во что-нибудь влипнут, я тебе говорю. И ты будешь виноват. Потому что ты — старший, у тебя мозгов должно быть больше.

— Да, — согласился он. — Чистая правда. Я страшно виноват. Перед Рыбой. Особенно перед компанией.

— Ну хватит придуриваться, а?

Было видно за версту, до чего она сама себе нравится в роли заботливой мамаши. Детский сад просто.

— Ты должен их остановить, пока не поздно. Чтобы выбросили из головы раз и навсегда. Это ведь не игрушки. Рыба теперь все время ходит с этим страшным ножом, строит из себя неизвестно кого. Его ведь могут в любое время посадить, ты понимаешь? Это ведь холодное оружие! Я в Интернете специально смотрела — все совпадает, настоящий боевой нож! Понимаешь?

Крюгер кивнул. О да, он понимал.

— Но может быть и хуже, — продолжала она. — Рано или поздно тот человек вернется за своими вещами, потребует свое. Он им головы скрутит, как цыплятам. Я видела этот комбинезон, там размер шестьдесят четвертый, наверное. В нем три Рыбы поместится легко.

Блондин-официант принес заказ, расставил перед Крюгером. Посмотрел вопросительно.

— Девушке пасту с сыром, — сказал Крюгер. — Овощей каких-нибудь. Мартини.

— Я не хочу ничего, — мотнула головой Пуля.

— Двойной мартини.

— Перестань…

— И тащи мартини сразу. И к нему канапешек каких-нибудь, чтобы девушка не заскучала, пока вы возитесь у себя на кухне.

Блондин посмотрел на Пулю и широко улыбнулся, как не улыбался, наверное, родной маме.

— Это мы мигом!..

— Ты даже не слушаешь меня, — сказала Пуля, когда он ушел.

— Очень даже внимательно слушаю, — сказал Крюгер.

— А у меня такое впечатление, что я разговариваю сама с собой.

Теперь она играет в умудренную опытом женщину. Крюгер отковырял вилкой кусочек семги, повозил в соусе и отправил в рот. Вот всегда с ней так.

— Откуда у Вампирыча этот обрез? — спросила она.

Крюгер промолчал. Он прожевывает пищу, он занят.

— Я когда узнала, у меня даже похолодело все внутри. — Она кивком поблагодарила подошедшего официанта, взяла мартини, отпила.

— Они совсем еще мальчишки, им учиться надо, эта сессия будет очень тяжелой… А они играют в войнушку там, под землей… Ну поговори с ними, Крюша, а? Ну, Крюх? Ведь ты имеешь на них влияние. Они смотрят на тебя, как неандертальцы на идола какого-нибудь. Скажешь, не так? Ты сильный, умный. Ты в сто раз умнее их всех. Я тебе точно говорю. Я никогда еще не видела такого, как ты…

От спиртного у нее мгновенно розовеют щеки и мочки ушей. А в глазах прорисовываются черные звезды с тонкими протуберанцами. Когда-нибудь она выйдет замуж за какого-нибудь чемпиона. Или за главного архитектора. Или за президента какой-нибудь страны. Ей подавай самое лучшее, самое-самое. Выстройте перед ней по росту всех соискателей и возможных кандидатов, и даже не кандидатов — она пройдется раз-другой вдоль строя и без зазрения совести заявит права на самый ценный экземпляр. Это Пуля, это надо знать. Крюгер — знал. Потому что в этом затхлом болоте под названием «Козер» он и есть самый ценный экземпляр. По крайней мере на данный момент.

Он с самого начала все знал: зачем она пришла, и почему, и все такое. Он даже не пытался спорить с ней, что-то доказывать. Пустое. Да, наверное, ей самой кажется, что она принимает какое-то живое участие в судьбе своих однокурсников, друзей. В судьбе безнадежно влюбленного в нее Рыбы, в частности. Это самооправдание. И самовнушение. Позже, через несколько лет, она будет просто уверена, что приезжала сюда спасать кого-то, хлопотать о каких-то важных делах. Но это потом. Пока что она приехала к симпатичному, продвинутому, немного загадочному молодому человеку, вокруг которого в «Козере» сколотилась стайка диггер-готов, о котором ходят некие туманные легенды, который, в конце концов, на семь лет ее старше и может чему-то научить в постели. Уже научил. И научит еще, наверное.

Крюгер не испытывал восторга от всего этого. Вот честно. Он не пан Запальский. Он видел это дитя без черного, в стразах, свитера, без дизайнерских джинсиков «нуар-классик», за которые Пуля выложила, наверное, половину родительской зарплаты. Все это, снаружи кажущееся таким совершенным и недоступным, он видел голым, беззащитным, в холодных пупырышках, в каких-то детских царапинах на левой коленке, он чувствовал ее, когда она отвечала на ласки с неумелой механичностью ребенка, играющего во взрослую игру. Ну, и что? Шерсть на загривке не выросла. А вот стыдно — было. Приятно, конечно, жутко приятно, и все такое. Потом стыдно. Не женщину оттрахал, не девушку — оттрахал чьего-то ребенка. Все это произошло случайно, молниеносно: после хорошей дозы спиртного в «Козере», он пригласил ее к себе, посмотреть альбом с репродукциями Дали… Тут-то все и случилось, прямо в прихожей, чуть ли не на циновке для обуви — хотя за минуту до этого Крюгер был уверен, что действительно хотел показать альбом…

Да, не сдержался. Но потом сказал себе, что он не животное, что этого больше не повторится, даже дал зарок прекратить эту связь. Три дня. Почти добился успеха. А потом она приехала среди ночи на такси — поссорилась с мамой, говорит. Может, соврала. Осталась у него до семи утра, пока не заспешила на первую пару: лекции Пуля не пропускает из принципа. И после той ночи Крюгеру стало как бы все равно. Такая удобная формула сложилась: хочет ребенок трахаться, чешется ему — пусть трахается, но с нормальным здоровым человеком, без отклонений. То есть с ним, с Крюгером. Как бы обязанность такая, груз такой с его стороны. Это тоже самовнушение, Крюгер понимал. На самом деле, когда он был в том же нежном возрасте, что Рыба и прочие, он мечтать не мог о таких девчонках. Пуля играет в высшей лиге, он же со своими переломанными пальцами и подземными приключениями плелся в самом хвосте второго дивизиона… А сейчас — удивительное дело! — ему и делать ничего не надо, только пальцем шевельни — она выпрыгнет из джинсов, как виноградина из кожуры. Старые комплексы, он это понимал. Но раз за разом как бы проверял, не мог поверить, все щупал этот странный нерв — неужели и вправду выпрыгнет?

Неужели это происходит со мной, с тем самым раздолбаем по кличке Крюгер?.. Увы, все так. Это происходило с ним. Девчонка влюблена как кошка. Более того: пальцем приходилось шевелить все чаще для того, чтобы, наоборот, заставить ее влезть в эти чертовы джинсы, а не выпрыгивать из них… Думаете, это просто? Вот как сегодня, например. Да он и не хочет, по большому счету. Или — хочет, только…

«Черт, — подумал Крюгер, — я запутался. Пуля, Пуля. С ней всегда так»…

— Ты опять не слушаешь меня? — сказала она.

Крюгер поднял глаза. Уже принесли пасту и салат. И что-то еще изменилось здесь, вокруг. Словно темнее стало. Он пока не знал, не понимал еще, в чем дело.

— Так в чем дело? — озвучил он не очень вежливо.

— Я хочу уйти отсюда.

— Куда?

— К тебе. Куда угодно.

Вот, начинаются девичьи выкрутасы. Не терпится.

— Я еще не поужинал, — сказал он.

— Потом. Давай уйдем. Сейчас же.

Она смотрела в сторону и, Крюгер должен был это признать, вовсе не выглядела сгорающей от страсти. Сказать по правде, у нее был испуганный вид. Крюгер проследил за ее взглядом и понял, что именно здесь изменилось, почему стало темнее. И тут же надоедливый шум, на который он не обратил внимания, занятый разными мыслями, занял свое место. Шумели изрядно, как шумят в дешевых закусочных. В чайханах каких-нибудь. Рогот, выкрики, чужая гортанная речь.

За столиком во втором ряду сидел носатый Ресничка со своей компанией. Явился. Крюгер даже не заметил как.

— Это твой знакомый? — обеспокоенно спросила Пуля. — Они почему-то все время пялятся на нас.

— Это Ресничка, — сказал Крюгер. — Не обращай внимания.

— Уйдем, и я не буду обращать внимания. Слушай, я серьезно. Они какие-то…

— Ну, так иди! — не выдержал Крюгер. — У тебя опять перемкнуло, что ли, как тогда, под фонтаном? Ой, опасно, ой, уйдем-уйдем, ничего слышать не хочу?

Она слегка переменилась в лице.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Наслышан.

— Они тебе рассказали? Жаловались?

Крюгер достал из стакана соломинку и выпил залпом. Пуля то ли выдохнула, то ли сказала что-то шепотом, не поймешь. Голову наклонила, смотрит вниз. Встала, отодвинула стул. Никуда она не денется, Крюгер знал. А если и денется, то это и к лучшему…

— А зачем такой красивый девушка не смеялься, да? Сидель, грустиль, собиралься и пошель, да? Кто-то обидель, да? Нехорошо, нехорошо! Такой красивый девушка! Кто обидель? Покажи мне, да?

Ресничка внезапно вырос рядом с ней, заглядывал в глаза, держал ее за плечо, улыбался во всю пасть. Пуля, слегка остолбеневшая, пыталась сбросить его руку, Ресничка опять клал ее на прежнее место.

Крюгер тоже остолбенел от такой наглости. Совсем оборзели! Конечно, раньше, когда здесь собирались диггеры, они бы быстро выкинули эту шваль! А от готов да эмо толку мало… И ему не хотелось ввязываться, да куда деваться…

— Эй, а ну отвали! — крикнул он. — Чего ты к ней лезешь?

— Он тебя обидель? Этот человек тебя обидель, да? — Ресничка показал на Крюгера, продолжая радостно скалиться. Правой рукой он крепко сжимал плечо Пули, едва не выворачивал его.

Крюгер мельком осмотрелся, отметил за «черными» столиками угрожающее шевеление, увидел, как старательно отворачивают головы человек семь-десять готов и всяких эмо, заметил также пана Запальского, быстрым скользящим шагом направляющегося к месту конфликта. Потом зачем-то вытер губы салфеткой, встал, взял Пулю за локоть, сказал Ресничке:

— Убери лапы, мы уходим!

— Ти уходи, она будит сидить…

Но вместо пушистых девичьих глаз Реснички Крюгер вдруг увидел вращающиеся на потолке плафоны. Они описывали правильные окружности, оставляя за собой светящийся след, как НЛО. Он приподнялся на локтях. Кто-то ударил его ногой в лицо. И по почкам, с одной и с другой стороны. Он ничего не придумал, как только вцепиться в эту ногу, дернуть на себя.

После короткого провала обнаружил себя опять стоящим на ногах. Только стоял он почему-то возле барной стойки, а бармен Миша со скошенными к переносице глазами набирал на сотовом какой-то номер и матерился. Лицо Крюгера было мокрым, липким, горячим, будто его окунули в какой-то бульон. Его колотило, как в лихорадке. Он отер лоб, посмотрел на ладонь. Кровь. И рубашка тоже в кровище. Из-за спины раздавался многоголосый ор, не разобрать что. Он обернулся.

Пули нет. Нигде нет. А в «Козере», в его родном уютном «Козере», не побоище даже — побоище кончено, раненых добивают.

Двое Ресничкиных парней в уголке за колонной молотят тех самых эмо-дегенератов, имена которых Крюгер не мог вспомнить. Один держит, другой футболит ногой в пах, целится каблуком попасть, чтобы побольнее. Избиваемый падает, тут же поднимают кого-то другого с пола и продолжают.

Дальше, в глубине зала, какая-то возня непонятная. Кто-то за кем-то гоняется. Будто в салочки играют. Гремят падающие стулья. Возбужденный регот, крики. И хруст стоит, как если бы они там арбузы спелые пинали.

Трое официантов-блондинов стоят у стеночки, челюсти отвесили.

В дверях кухни несколько фигур в белых поварских передниках. Никто не вмешивается, смотрят.

В центре зала стоит на коленях пан Запальский, то ли переругивается с Ресничкой, то ли грозится, на что-то жалуется, ноет. Вот именно, ноет. Рубашка у него расстегнута до пупа, черная «бабочка» болтается сбоку, на скуле ссадина. А у Реснички в руке пистолет. Он держит его как бы сверху вниз, целится Запальскому в темя и время от времени тычет в него дулом. На лысой голове пана Запальского остаются красные кружочки.

А Ресничка скалится. Скалится и тычет. И орет:

— Ну, зиваль! Зиваль свой мент! Ну, где твой мент, да-а? Ты зиваль, мент не пришель! Я посмотрю, слющь! Я вот тебя убиваль сейчас, ну и где твой мент, да?

И ничего не происходит. Ничего.

Крюгер схватил со стойки салфетку, побежал к двери, на ходу вытирая лицо. Кто-то кинулся наперерез, не всерьез, а типа попугать. Под жопу дали. Он чуть не выбил грудью стекло.

На улице — рыжий неживой свет фонарей.

Люди с такими же неживыми лицами. Идут, спешат, косятся на него. Линия перспективы уходит не туда, куда ей положено, не вдаль — куда-то внутрь, в область солнечного сплетения.

Пулю он догнал через квартал, думал уже всё — на такси уехала. Не уехала. Не плакала, шла ровно, с высоко поднятой головой, не спешила даже как будто. Крюгер впервые тогда представил, какая она будет в двадцать, в двадцать пять лет. На нее все будут оглядываться. Пробки на дорогах. Разбитые бамперы. Разбитые лица. Кровь. Все так и будет, как сегодня, как сейчас.

— Что он сделал? — крикнул он.

Пуля подняла лицо, свое удивительно красивое лицо, глядя на которое невозможно не улыбнуться, если даже твое собственное разбито до кости.

— Не знаю, — сказала она. — Не понимаю. Он зачем-то забрал мой сотовый. Выхватил из сумочки и не отдал. Он ведь не грабитель, это совсем не то… Я точно знаю. Он — извращенец какой-нибудь, да? Скажи, Крюша, это так? Зачем ему мой сотовый?

* * *

— Поликарпов Дмитрий Михайлович. Так, — сказал Леший, посмотрел внимательно на Рыбу, вернул ему паспорт и написал у себя в блокноте, вверху страницы: «Поликарпов».

Все семейство в полном составе — три штатные единицы — стояло перед ним, занимая мизерную часть коридора, по которому легко мог проехать БМП, в варианте «с бойцами на броне». Ну и квартирка, мама родная. Леший думал, такие хоромы бывают только в мосфильмовских салонах, где снимают что-нибудь про александровскую или николаевскую Россию, исторические сериалы какие-нибудь. А вот поди ж ты — в жизни тоже есть место чуду. Причем дом-то не такой и старый, квартал строился в 90-е или даже чуть позже.

— А вы, значит, родители. Поликарповы Михаил Семенович и Инна Сергеевна…

— Так точно! — по-военному доложился глава семейства, долговязый тонконогий пузан, бывший директор металлобазы, автор и исполнитель хитроумных схем по списанию неликвидов, на средства от выручки коих, как Леший понимал, и выстроены эти немыслимые в центре Москвы квадратные метры.

— А вы, собственно, на основании чего?.. По какому, собственно, вопросу? — поинтересовалась Инна Сергеевна.

Леший, который представился майором милиции, но удостоверения прикрытия не предъявил по причине его отсутствия, посмотрел на настоящего участкового — полноватого капитана в потертом на животе мундире, приданного для подтверждения легенды. Тот выступил вперед, поправил фуражку и провозгласил устало:

— Проверочка, уважаемые граждане! По вашему же собственному заявлению и проверочка!.. И профилактика заодно на случай какой неприятности. Поговорить, обсудить, предостеречь от всяких нежелательных последствий, как говорится…

— Какое еще заявление? — встрепенулся Михаил Семенович. Оглянулся на жену, понизил голос, повторил чуть не шепотом:

— Какое еще заявление, Инночка?

— Это насчет Димочки, — сказала Инна Сергеевна еще тише.

— Насчет кого? — гаркнул Димочка ломающимся голосом.

— Успокойся, — сказала Инна Сергеевна.

— Ты что, писала заявление на меня?! Ты?!..

— Для твоей же пользы, Димочка.

Димочка метнулся по коридору в одну, в другую сторону, остановился напротив матери.

— Нет, ну я просто в по-олном офигесе! — заорал он ей в лицо.

— Не выражайся, пожалуйста…

— Ничего такого страшного в заявлении не было, — сказал Леший. — Проникновение на территорию, находящуюся под федеральной охраной, взлом и порча государственной собственности. Здесь при грамотном адвокате одной административкой можно обойтись, без уголовной ответственности даже.

Крики и шум сразу прекратились, все посмотрели на него. Леший не без удовольствия полюбовался на вытянувшиеся лица, особенно на Инну Сергеевну, стараниями которой целый отдел управления ФСБ стоит по стойке смирно, майор Евсеев получил зубодробительный втык от начальства, а сам Леший вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, вынужден ходить по квартирам с «проверочками». И это его крайне напрягает.

— А вот жертвоприношения всякие… Это уже хуже, конечно, — продолжил он. — Я понимаю, что вряд ли это были люди. Жертвы, в смысле. Может, мыши какие-нибудь. Или даже аквариумные рыбки. Но по факту заявления мы обязаны все проверить. Такая работа. Поднять все дела по пропавшим людям, по неопознанным трупам, разобраться, что и как. Долгая песня. А пока туда-сюда, месяца полтора в СИЗО посидеть придется… Ну, в тюрьме, чтоб понятнее…

Наступила полная тишина. Мертвая. Сцена из «Ревизора». Участковый помялся, прокашлялся деликатно.

— Я того. Пойду, наверное, товарищ майор. На участке дел много…

— Идите, капитан, — разрешил Леший. — Спасибо за содействие.

— Какие такие… — начал было Димочка и осекся.

Дверь за участковым громко захлопнулась.

Димочка нервно моргнул, всем корпусом развернулся к родительнице, застывшей в позе одновременно комичной и скорбной, с воздетыми к потолку руками. Димочка больше не орал, не гаркал, не метался. Тоном крайнего, бесконечного удивления он спросил:

— Что ты там за чушь написала, мама?

Инна Сергеевна медленно опустила руки. На лицо ее постепенно возвращались краски, домик из бровей обвалился, приняв грозные очертания, а в голосе зазвенел металл:

— Здесь явно какая-то ошибка. Это чудовищная ошибка! — повторила она, глядя Лешему в глаза. — И кто-то за это обязательно поплатится! Вы сами творите беззакония, вовлекаете детей в страшные преступления, а потом еще ходите и стращаете! Я вас насквозь вижу! Я это так не оставлю, вы слышите?..

— Так вот, — сказал Леший, продолжая с того места, где его прервали. — Жертвоприношения эти — ладно, это еще не самое плохое. Там все разрешится рано или поздно. А вот пособничество террористам — это совсем как бы хуже некуда. Вы слышали, конечно, о происшествии на станциях «Лубянка» и «Парк Культуры»? Слышали. Все закрытые подземные коммуникации, как вы понимаете, сейчас на особом контроле, весь мусор, который там валяется, перелопачивается сейчас и проверяется на предмет улик. Окурки, бутылки, слюна там, отпечатки всякие… Вы понимаете. Если подтвердится, что ваш сын наследил в непосредственной близости от места взрыва, то это будет совсем другая статья и совсем другие сроки.

Он открыл папку, достал стандартный бланк. Огляделся, увидел пуфик, присел. Папку уложил на колени. Надписал на бланке сегодняшнее число и время, адрес и фамилию, поставил галочку против графы «подпись предостереженного». Встал и протянул его Михаилу Семеновичу.

— Это что такое? — разлепил губы Поликарпов-старший, с опаской глядя на бумагу.

— Это официальное предостережение, вынесенное вам и вашему сыну. Я вас предупредил об ответственности за противоправные действия, разъяснил закон, провел профилактическую беседу. Вы можете подписать…

— Я не буду ничего подписывать! — взвизгнула Инна Сергеевна.

— …А можете не подписывать. Я сделаю отметку: «От подписи отказались». Этого достаточно. А тут еще и ваш участковый присутствовал при беседе.

— Я буду жаловаться! Это ложь!.. Миша! — она нацелила вытянутую руку в живот мужа. — Ты заслуженный человек! Сделай же что-нибудь!

— Кошмар какой-то. Ужас, ужас… — пробормотал потрясенно Михаил Семенович. — Что же это будет теперь, а?

— А вот поговорю с вашим сыночком, и решим, — туманно сказал Леший.

* * *

Дима закрыл дверь своей комнаты, тихо щелкнул замок. Снаружи доносился пронзительный голос Инны Сергеевны. Кажется, она говорила с кем-то по телефону.

— Вы это… Садитесь, — подросток показал на кресло в углу комнаты.

— Молодец, воспитанный мальчик!

Леший сел. На противоположной стене, так чтобы удобно было смотреть с кровати, висел циклопических размеров плоский телевизор. В матово-черном экране Леший видел свое отражение. Смотрелся он здесь как-то не очень. Как чужеродный элемент.

— Это все не шутка? — спросил Дима.

Леший мог бы сказать, что это шутка. Почти шутка. Поскольку в запутанной и вопиюще противоречивой правовой реальности привлечь его даже к административной ответственности никаких шансов нет. Вместо этого Леший сказал:

— Никаких шуток. Какие тут могут быть шутки?

Молодой человек побледнел и сцепил трясущиеся руки.

— Вы меня арестуете? Прямо сейчас?

Леший искал нужную страницу блокнота. Нашел. Нарисовал под фамилией «Поликарпов» ровную линию, довел ее почти до края страницы и опустил вниз под прямым углом. Он подсмотрел это у одного журналиста — тот выделял такими углами информацию, относящуюся к определенному лицу или событию. Ничего особенного, но очень удобно. И смотрится красиво.

— Как давно занимаешься диггерством? — спросил он.

Дима сел на кровать, положил локти на колени, уставился в пол. Леший подождал.

— Так и будем молчать?

В дверь застучали, голос Инны Сергеевны прокричал:

— Вы будете говорить с Димочкой только в моем присутствии и в присутствии адвоката, вы слышите?

И в сторону:

— Миша, ну что ты стоишь, как истукан? Звони скорее Митрохину! Сделай же что-нибудь!..

Дима прислушался, поморщился, сказал:

— Да не диггерство это даже. Баловство одно.

— Хорошо, — сказал Леший. — Как давно балуешься?

— Полгода где-то.

Голова его сохраняла прежнее положение казнимого на плахе, но при этом он то и дело испуганно, по-жеребячьи, скашивал глаза на Лешего.

— И где успели побывать? — спросил Леший.

— Да нигде толком…

— «Бродвей», «Кузница», «Пирожок»? Может, «Адская щель»?

Дима быстро глянул на него и отвернулся.

— Нет. То есть…

Он вдруг выпрямил спину, как на картине «Допрос партизана», и громко отчеканил в пространство:

— Я не сексот! И ничего говорить не буду!

Леший нарисовал рядом еще одну вертикальную линию, хотя под фамилией Поликарпов по-прежнему было пусто.

— И почему так сердито? — поинтересовался он.

— Я узнал вас! — На скулах у Димы заходили желваки. — Вы — Леший. Это вы меня избили там, под землей…

— Ну, «избил» это громко сказано, — заметил Леший. — Я ведь тоже тебя узнал… Рыба, если не ошибаюсь?

Рыба раздул ноздри и изобразил на лице что-то вроде презрительной усмешки. Попытался изобразить. Это было нелегко.

— До тебя хоть сейчас дошло, что ты людей тогда в метановую ловушку завел и чуть не изжарил их зажигалкой своей? — спросил его Леший. — Или до сих пор думаешь, что герой?

— Я не знал ни о каких ловушках, — сквозь зубы проговорил Рыба. — Вы их расставляете, вам лучше знать…

Леший покачал головой.

— Дурак, ну что тут скажешь. Почитай любое пособие по спелеологии — будешь знать немного больше. Кто их расставляет, эти ловушки, где и зачем…

Он протер уставшие глаза, надул щеки, с шумом выдохнул.

— Короче, Рыба. Чудо-юдо рыба кит… А разве под землей рыбы водятся?

Помолчал, выдохнул еще раз.

— Видимо, все-таки не водятся. Не место им там. Поэтому я тебе вот что, Рыба, скажу. Кидай дурное. Серьезно. Пугать я тебя не хочу, хотя ты сам должен понимать, что, кроме заявления твоей мамы, есть еще живой свидетель твоего присутствия на закрытой территории. В смысле я сам. Такая ерунда получается. Для меня, как для майора милиции, даже не нужен второй свидетель…

— Никаких жертвоприношений не было, — проговорил Рыба напряженными дрожащими губами. Он готов был вот-вот расплакаться. — Я выдумывал это все!.. Байки травил!

— А как твоя мать узнала про эти байки?

— Не знаю. Подслушивала, когда по телефону говорил… Или в «аську» мою залезла…

— Удружила она тебе, нечего сказать. — Леший провел в блокноте еще одну вертикальную линию. — Но оно и к лучшему. Теперь ты по крайней мере знаешь, в какое дерьмо вляпался. И заруби на носу: со мной лучше не связываться. Еще раз сунешься в «минус» — я тебя найду. По следу, по запаху вычислю. И тогда окажется, что мама не зря беспокоилась, сердце рвала, как вон она сейчас рвет. Слышишь, как она в прихожке вашей по телефону рыдает, какого-то там ангела-чиновника разжалобить пытается?

— Слышу, — сказал Рыба тихо.

— Ты все понял?

Рыба поднял на него глаза.

— Да. То есть… Сейчас мне ничего не будет? Ну… Вообще ничего?

— Ты свое получил. И получишь еще от родителей, когда я уйду.

Рыба посмотрел в сторону, пряча лицо. Громко сглотнул.

— Но при одном только условии, — добавил Леший и показал ему пустую страничку своего блокнота. — Вот здесь я должен записать адреса всех твоих дружков и подружек, всех, которых ты в «минус» водил.

— Зачем это еще? — снова набычился Рыба. — Никаких адресов я давать не собираюсь…

— Вот те, бабка, Юрьев день! — весело удивился Леший. — И оставишь меня вот как есть без явок и без паролей?.. Да куда ж ты денешься, вобла ты подземная, чудо-юдо ты в перьях?

Глава 9

Разборки в «Козероге»

«Наверное, обзвонить успел всех своих, — злился Леший, подъезжая к четвертому адресу. — Да не наверное — точно. Только я за дверь, он — на телефон. Надо было мне раньше раскумекать, что-то предпринять. А что предпринять? Связать его или усыпить? Провода обрезать? И на фиг мне вообще такая работа? Жандарм я им, что ли? Нет, надо заканчивать — напишу рапорт и „закинусь“ свободным человеком…»

Вот и дом. Слегка обновленная, подлатанная «хрущевка». Дверь парадного — страшненькая, цифры на домофоне исцарапаны, почти ничего не разобрать. Надо надеяться, хотя бы здесь не живут нефтяники и бывшие директора оптовых баз.

Подсвечивая себе зажигалкой, Леший набрал номер квартиры.

— Слушаю, — ответил женский голос.

— Здравствуйте. Герасимовы здесь проживают?

— Кто вам нужен?

— Да, собственно, все, кто есть в наличии. Я из милиции. Майор Синцов.

Пауза.

— А что случилось?

— Ничего. Обхожу дома, провожу беседы. Я буквально на несколько минут.

Внутри двери что-то громыхнуло.

— Открыто — входите.

Семейство Герасимовых состояло из мамы и дочки: Лидии Станиславовны — невзрачная толстуха, тапки какие-то старушечьи, и Полины Александровны — полная мамина противоположность: высокая, стройная, красивая. Отец ушел из семьи в 93-м, умер при невыясненных обстоятельствах в Нижнем Новгороде пять лет спустя. Дело лежало в так называемом «длинном сейфе», куда сваливаются все папки по алкоголикам, наркоманам и бомжам, для которых жизнь — состояние чисто случайное, а любая смерть является естественной. Дело закрыто в 2002-м.

Все это, конечно, Леший узнал не от мамы и не от дочки — информацию пробили в отделе Евсеева, пока он ехал сюда.

— Разговор будет короткий, но серьезный, — объявил Леший после всех формальностей. — Вас, Лидия Станиславовна, я официально ставлю в известность о том, что ваша дочь Полина Герасимова входит в неформальную группу, которая занимается проникновением в закрытые подземные коммуникации и именует себя диггерами.

— Диггер-готами, — поправила Полина.

— Не важно. Занятие это не только опасное, но и противоправное, наказывается по закону. Пока что вашей дочери везло, она не была задержана нашими сотрудниками. Но и у везения бывают свои пределы. Поэтому у вас два пути. Первый — запретить дочери общаться с представителями неформальной группы и контролировать ее досуг. Второй — готовиться к серьезным неприятностям с законом. В этом случае, конечно, об успешном завершении образования можно будет позабыть. Вот, собственно, такой расклад.

Лидия Станиславовна внимательно выслушала его, приподняла брови и кончиком мизинца деликатно почесала нос.

— Ну, и как тебе перспективка, маман? — поинтересовалась Полина.

— Ну, вообще… — неожиданно спокойно отозвалась Лидия Станиславовна сочным низким контральто. — Хоть в петлю лезь. И что дальше?

Вопрос был адресован Лешему. Он достал надписанный бланк официального предостережения, протянул. Она, не глядя, подписала, вернула. Добавила с улыбкой:

— Можете быть свободны, товарищ майор.

Да, совсем офигел народ, ничего не боится, даже не понимает — чего надо хотя бы опасаться…

Спускаясь по лестнице, Леший глянул на часы: начало десятого. Всё. На сегодня визитов хватит. И вообще — хватит. День улетел в трубу. Ладно еще, с Поликарповым, с Рыбой этим, встретился. И с Герасимовой. В жизни порой случаются невероятные вещи, и, как знать, может, его визит сыграет свою положительную роль. Но это крайне маловероятно, Леший знал по себе. А что касается остальных членов «неформальной группы» — ничего себе название, а? Будто они там, под землей, тантрическим сексом занимаются… — то больше двух часов потрачено впустую. В двух квартирах, расположенных на противоположных окраинах Москвы, никто даже не открыл. В третьей — не квартире, вилле! настоящей гребаной вилле эпохи Адриана, с колоннами, внутренним двориком и бассейном с какими-то цветными бурбалками! — там оказались лишь родители, по совместительству члены правления крупной нефтедобывающей компании, да еще целая армия охраны и прислуги в пурпурных фрачках и тугих накрахмаленных передниках. Раут какой-то у них там проходил, что ли? Или это обычный семейный ужин? На бланк официального предостережения никто даже не посмотрел, родители исчезли, едва успев поздороваться, а Лешего перепоручили заботам какого-то Марка Соломоновича, который-то все и подписал… Хотя при чем здесь Марк Соломонович? В общем, это уже не важно. Толку все равно никакого. Вот диггеры пошли нынче, думал Леший. Герасимова тут не в счет, конечно. А вот Рыба да этот нефтяной наследник… Зачем им какие-то старые иконы? Золотые николаевские рубли? Зачем им какие-то дырявые кружки времен НЭПа? Намекни только родителям — все будет, и даже с открыточкой «дорогому сыночку от любящих папы и мамы»…

Уже внизу, у двери парадного, его догнал окрик:

— Подождите, пожалуйста!

Леший остановился, глянул наверх. Застучали торопливые шаги по лестнице. Полина Герасимова в черных траурных одеждах — джинсы, кожаная куртка, черные кружева торчат из рукавов, ну ангел смерти прямо! — спускалась к нему со своих заоблачных высот. Спустилась. Остановилась, переводя дыхание. На выдохе словно шепчет что-то, проговаривает. Интересная такая привычка.

— Я вас провожу.

— Меня не надо провожать, — сказал Леший.

— Мне надо кое-что сказать вам. Это важно.

— А для мамы это не важно?

— Я не хотела ее расстраивать.

Леший выругался про себя. Достал из кармана визитку, сунул ей в руку.

— Позвонишь завтра, придешь в офис.

— Это на Лубянку, что ли?

— А что? Лучше сразу в «Матросскую Тишину»?

— Нет. Дело в том, что я никакой там не диггер-гот. Мне это неинтересно. Просто подружилась с этими мальчишками… Смешные такие. Сами даже не понимают, какие они смешные… — Она пожала плечами, нахмурилась. — Только они не понимают, с чем они играют.

— Что ты имеешь в виду?

Она зябко поежилась, посмотрела Лешему в лицо и улыбнулась — открыто так, бесхитростно, словно сообщила ему что-то о себе важное, чего не могла сказать словами. Леший с опозданием заметил, как его лицо расплывается в ответной дурацкой улыбочке.

— А меня Пулей все зовут, — неожиданно объявила она. — Вы на машине? Пойдемте в машину. Здесь неудобно разговаривать.

И вот он уже открывает с брелока своего «опеля», распахивает перед ней переднюю пассажирскую дверцу — все как в тумане, они все еще улыбаются друг другу, какое-то наваждение, честное слово, — они садятся и мирно беседуют. Вернее, это она говорит, говорит, но все это совершенно не относится к делу, за которым он сюда пришел, а в глазах у нее Леший обнаружил какое-то странное явление, что-то вроде солнечной короны, только не огненно-белой, как ей положено быть, а — черной, и оттуда отрываются и разлетаются в стороны крохотные черные протуберанцы…

— Что? — переспросил он.

— Так вы и есть тот самый, говорю? Который в темноте видит и который был в тайном городе под землей? Вы — тот самый Леший?

Он сразу перестал улыбаться. Наваждение прошло.

— Черт. Вы что, сговорились сегодня все?

— Так Рыба ведь мне звонил!.. Сказал, что Леший идет, чтобы я уходила из дома. И положил трубку. Я не поняла, о каком Лешем речь, я ведь слышала все эти байки — и в «Козере», и так… На улице, в институте. Но честное слово, была уверена, что на самом деле такого человека просто не существует. Персонаж городской мифологии. Ну и решила подождать, увидеть своими глазами. Узнать. Вы извините, конечно, что я так вот назойливо все это выспрашиваю…

— Ничего, — сухо сказал Леший и завел двигатель. — У тебя все? Это и было то самое страшно важное дело?

Она подумала.

— Нет. Я просто…

И замолчала, напряженно уставившись в ветровое стекло. Леший заметил две или три тени в жидком свете лампы над дверью парадного. Кто-то переговаривался по домофону. Леший посмотрел на Пулю. Она сидела прямо, тихонько теребила свои кружева.

— Ладно, я пойду, наверное, — сказала она не совсем уверенно.

— Это к тебе пришли? — он кивнул на улицу.

Переговоры по домофону закончились, но компания у подъезда никуда не уходила. Ему даже показалось, что они как-то заинтересовались его машиной. Или ее содержимым. Подозрительная какая-то компания. Леший подумал и сказал:

— Ладно. Ты меня проводила, теперь я тебя буду провожать. Вежливость за вежливость, так?

— С моей стороны это была не вежливость, — сказала она.

— Тем более, — невпопад ответил Леший. — Пошли.

Он выключил двигатель, застегнул куртку. Тех, у подъезда, было трое, теперь он это ясно увидел. Они быстро направились к машине. Двое остановились у водительской двери, блокируя выход, третий подошел справа, дернул пассажирскую дверь, открыл и, отступив на шаг, нетерпеливо хлопнул в ладоши.

— Опять грустный, да? Виходи, зачем туда сель? — скороговоркой проговорил он, коверкая русские слова. — Такой красивый, такой глупий! Выходи, епмать! Быстро-быстро пошель!

Он наклонился и буквально выдернул вскрикнувшую Пулю из салона.

От этого мягкого, растянутого говора, от этого знакомого до тошноты акцента, от этой беспредельной наглой уверенности Лешего переклинило. Он резко распахнул дверь, ударив в лоб скалящуюся через стекло рожу, выскочил наружу, пугающе крикнул:

— Милиция! На землю!

Но дожидаться выполнения команды не стал. Ребром ладони под кадык любопытному весельчаку с кастетом на правой руке, тот мягко хрюкнул, оторвал левую ладонь от лба и рухнул на колени. Первый готов. Без разворота, плавно продолжая движение, Леший выбил нож из занесенной руки, локоть — в скулу, колено — в пах. За загривок, лицом в асфальт — в капот было бы вернее, но кузовщина дорогая, пожалел. Второй готов. Обежав машину, Леший оказался рядом с третьим, который успел отшвырнуть Пулю и рукой нырнул в карман. «Ствол», — безошибочно подумал Леший, сильным ударом сшиб его на землю, подмял под себя, молотил головой в лицо, искал на ощупь вооруженную руку и орал:

— Брось, иначе сдохнешь!

Когда-то давно, на войне, он так орал при зачистках в горных аулах, перед тем как швырнуть гранату. Обычно бросали. И сейчас по асфальту что-то заскрежетало.

— Все, все, бросиль, отпусти!

Майор знал их подлые хитрости и все же поймал наконец правую руку, которая действительно оказалась пустой. Отвесив еще пару оплеух, Леший встал. Боковым зрением он увидел, как две тени рывками, дергаясь, удаляются в сторону улицы. Осмотрелся. В стороне, под фонарем, что-то чернело. Пистолет? Он сделал несколько шагов. Точно! «Глок». И где они берут такие «пушки»?

Третий на карачках отбежал в сторону дома, поднялся, потер лицо и, хлюпая носом, крикнул:

— Тебя жить не будишь! Убию! На куськи резить буду!

Потом он резво побежал, но Леший гнаться не стал: сунул трофей за пояс и подошел к плачущей Пуле.

* * *

— Он ударил меня. Потом наставил вот так свой палец, — Пуля показала, как наставил. — И сказал: будешь моя девушка. Я на тебя, говорит, глаз положил, никуда теперь не денешься. На этом своем тарабарском языке, но смысл примерно такой. Где живешь, говорит, приеду, заберу к себе…

Пошел дождь. Внезапно и сильно, будто кто-то подкрался со шлангом и стал поливать на ветровое стекло. Леший включил и выключил дворники. Потер ушибленный лоб.

— А ты что? — спросил он.

— Ничего. Молчала. В ступоре была. Страшно ведь. Он же наркот, порошок нюхал с ногтя. Бил меня по щекам. Хотя несильно так, красовался просто перед своими. Потом сумочку выхватил, вытряхнул все на пол. Я как знала, еще с утра паспорт выложила, маме надо было в ЖЭК идти… Хотя обычно всегда забываю про такие дела, а тут как знала, как чувствовала. Но он сотовый мой взял, говорит, этого хватит. Я не понимала, зачем ему сотовый. А потом он буквально на следующий день начал по городскому названивать. Мама один раз меня позвала к телефону, потом я ее попросила просто бросать трубку. И увидела… Позавчера увидела — они около нашего подъезда околачиваются. Втроем. Я домой не пошла, у подруги заночевала. Маме позвонила, соврала что-то… Я думаю, он мог «симку» мою по операторской базе проверить — там ведь все паспортные данные есть…

Пуля уперлась коленом в перчаточный ящик, обхватила колено руками. С упрямым выражением лица смотрела она на опустевшую площадку перед парадным.

— Почему они чувствуют себя у нас хозяевами? — спросила она. — Почему у них все получается и все сходит с рук?

Леший пожал плечами.

— Продается все, что нельзя отнять. А они и отнимают, и покупают…

— Здесь можно курить?

— Нет, — сказал Леший, сам не зная почему. Он частенько курил в машине.

Пуля смущенно шмыгнула носом.

— Крюгер назвал его — Ресничка, — сказала она. — Его раньше в «Козероге» не было, там вообще раньше только наши, а теперь черных полно.

— Крюгер? — переспросил Леший.

Что-то мелькнуло в памяти. Худое мальчишеское лицо в свете уличных фонарей, «скорая», тревога какая-то.

— Крюгер. Кто он такой?

— Друг. Знакомый, — сказала Пуля. — Он главный диггер как бы. Он пытался за меня вступиться, но Ресничка был не один…

— Ясно. А главный этот твой диггер, значит, был один.

Теперь у Лешего саднил не лоб, саднило что-то внутри, как изжога.

— Значит, в «Козероге» диггеров больше нет, одни кавказцы?

— Не знаю. Крюгер ведь там часто сидит. И Рыба со своими — тоже. Я там редко бываю, но я ведь не…

Она не договорила, повернулась к нему.

— Вы ведь сами делали так, чтобы диггеров не было. Боролись и все такое. Ведь так? А природа не терпит пустоты.

Леший с удивлением обнаружил, что даже не разозлился почти. Какая-то первокурсница учит его жизни, фитиль вставляет, а он спокоен и благостен, как Будда.

— Я думаю вот что, — сказал он. — Ты можешь написать заявление участковому. А лучше еще и в Центральный отдел, к которому «Козерог» относится. Кража сотового телефона, домогательства, преследование. Нападение. Ресничку твоего поймают, отправят куда надо. И будет тебе счастье, как говорится.

— Бесполезно все, — Пуля встряхнула плечами. — Он не боится никакой милиции, с пистолетом в открытую ходит. Я тебя убью, говорит, и уеду к себе домой, а ваши менты умоются.

Дождь тупо барабанил по крыше с прежней силой, не собираясь прекращаться. Пуля вздохнула.

— Спасибо вам, что вступились. Здорово вы их приложили, я такое раньше только в кино видела. Честно.

Она опустила колено, взялась за ручку, щелкнула замком и тихонько толкнула дверь локтем — шум дождя усилился, вступил внутрь машины. Леший наклонился, чтобы закрыть блокиратор, когда она выйдет, но Пуля вдруг обернулась, лицо ее оказалось совсем рядом, они чуть не стукнулись носами.

— А вы не могли бы когда-нибудь взять меня в этот ваш, как его… «минус»? — спросила она почему-то шепотом. — И в тайный город ваш? Просто — когда-нибудь? В принципе, а?

* * *

«Козерог», «Козер». Сколько — шесть лет? Семь? Или все восемь он здесь не был? Видно, лучше было и не приходить сюда, не видеть. Живого ничего не осталось, настоящего ничего. Красное и черное, блестит, сверкает, неоновые трубки какие-то наливаются, моргают… и еще это идиотское чучело на стене. С рогами. Чучело его добило просто. Из динамиков турецкое что-то валит, зурны там всякие, завывания. А еще малолетки, обряженные черт знает во что, будто с массовки из дешевого фильма ужасов — сидят, забились за четырьмя столиками в самом конце зала, делают вид, будто им клёво и все зашибись. Еще пара столиков — случайные посетители лет за тридцать, слегка напряженные такие. Еще бы, ведь на всем остальном пространстве идет зазвонистая гульба в стиле махачкалинской окраины: громкие переговоры через зал, тосты со вставаниями, швыряние тысячерублевок и всякие «ты мнэ паставь этот песня, где такой, знаиш: а-ла-лэ!..» В общем, дым коромыслом и полное игнорирование остальной публики. Да, это были кавказцы. Вполне себе пьющие и курящие кавказцы. И даже ругающиеся на русском матерном жаргоне.

Леший вместе со старшим лейтенантом из патруля (оба в штатском) прошли через зал, уселись за дальний столик, потеснив затянутую в кожу и бархат молодежь. Осмотрелись. Леший вчера, конечно, не успел толком рассмотреть лица нападавших, но память у него цепкая, не подводила еще ни разу.

Ага. Кажется, одного увидел. Пластырь телесного цвета под левым глазом и на носу. И лоб в свежих царапинах. Это его он в асфальт приложил тогда.

— Вон тот мне нужен, — сказал он лейтенанту негромко. — И ты внакладе не останешься. Как минимум, пара «чеков»[32] кокса, кастет, нож, может, и «стволы» окажутся…

Конечно, окажутся… Может, не такие крутые, как конфискованный «Глок», который спрятан в надежном тайнике, что-нибудь рядовое: «Макар», «Тэшка», «Наган»… Эта публика любит железки, особенно стреляющие.

Рейд проходил в рамках оперативно-профилактической операции «Фильтр»: двадцать пять милицейских групп, усиленных бойцами ОМОНа и сотрудниками ФМС,[33] список потенциально криминогенных объектов: притоны, гостиницы, общежития, рестораны… Проверка криминогенного элемента, выявление незаконных мигрантов, поиск наркотиков, оружия, взрывчатки…

Первоначально «Козерога» в списке не было, но в результате рапорта Лешего, по звонку Евсеева, ГУВД сформировало двадцать шестую группу, которая сейчас оцепила кафе и ждала сигнала. У черного хода и на погрузочной рампе дежурили сотрудники спецотряда по борьбе с нелегальной миграцией. Улов предстоял богатый.

— Командуй своим, пусть начинают, — оглядев зал, буднично сказал Леший.

Лейтенант кивнул. Отвернулся к стене, бросил в рацию короткое: «Работаем!»

Затем поднялся из-за столика, прошел к бармену, показал удостоверение и приказал выключить магнитофон. Музыка смолкла, взвыв на половине аккорда. И тут же едва наступившую тишину прорезали недовольные вопли.

— Ти чево дэлаешь? Отбить твоя голова хочешь?

— Милиция! — громко рявкнул старлей. Фамилия его была то ли Симонов, то ли Семенов. Нет, все-таки Симонов.

— Всем оставаться на местах! Проверка документов!

И тут же в главную дверь, через черный ход, через кухню ворвались люди в черных милицейских куртках, оранжевых жилетках с надписью «ФМС», омоновском камуфляже и зеленых бронежилетах.

Малолетки чуть из хламид своих расфуфыренных не повыпрыгивали. Кавказия вся молча, по-тараканьи, ломанулась кто куда, сшибая друг друга, сбрасывая на пол пакетики с дурью и всякое железо. Но они натыкались на твердые фигуры бойцов, автоматные стволы и приклады останавливали особо ретивых, некоторые вскрикивали, некоторые падали на пол. Каждый выход, каждая щель были под контролем, никуда не деться, с трех точек велась видеосъемка.

Черно-оранжево-зеленые фигуры действовали четко и слаженно: пресекли попытку к бегству, поставили всех посередине зала с поднятыми руками, шустро собрали выброшенные улики и рассовали по карманам предполагаемых владельцев.

— Э-э-э, то не мое, мамой клянусь!

— Зачэм мне ножик подкидуешь?

Вопли возмущения, клятвы мамами и прочими родственниками, даже слезы на небритых щеках не производили на хмурых, сосредоточенных бойцов никакого впечатления. А угрозы или размахивания кулаками влекли мгновенную реакцию, короткую, быструю и болезненную. ОМОН сортировал задержанных, будто мусор на свалке: наркотики, оружие — в одну сторону, паспортный режим — в другую.

— Майор! Держите красавца своего!

Махнул рукой лейтеха, и уже ведут к Лешему джигита, того самого, заклеенного. Стоит, рожа козлиная, зыркает зло глазами. Пластырь на носу отклеился, колышется от дыхания, напоминает что-то, фильм какой-то смешной. На фильмы у Лешего память хуже, чем на лица.

— Ну что, узнал? — сказал ему Леший.

— Кого узнал? Тебя узнал? Ты кто такой, мать твою? Первый раз ви… Кхе-кхе-кхе…!

Стоящий сзади омоновец ударил его прикладом между лопаток, и возмущенный крик сменился утробным нутряным кашлем.

— Тогда пошли знакомиться! — Леший заломил джигиту руку, отволок на кухню, нашел укромный уголок, где стоит такой железный чан с наждачным диском внутри, картофелечистка называется.

— Мне нужен твой друг, Ресничка, — коротко и ясно объяснил Леший.

— Никакой друг не знаю! Рэснички у миня на глазах есть! — джигит стал менее агрессивным, сбавил тон и тщательней выбирал слова.

— Тогда будем брить твои реснички, — сказал Леший и нажал кнопку.

Агрегат завыл, затрясся, а Леший сунул голову джигита внутрь, прямо к воющему зубчатому диску, который тут же оторвал пластырь и обдал вспотевшую физиономию плотным потоком воздуха. Еще пара миллиметров — и выровняет всю рожу, как картофелину…

— Стой! Нэ нада! Все скажу!! — проорал он из чана, как джин из медной лампы. — Только чтоб никто из наших не узнал…

* * *

Звали Ресничку Ахмедом Айзиковым. Его отчество — Борзоевич, как нельзя лучше характеризовало характер и повадки этого молодого сына гор. В Москве у него имелось несколько адресов, но ни по одному из них он не был зарегистрирован. И все же это не помешало его найти.

Сегодняшний вечер Ахмед Борзоевич коротал в съемной квартире, на Малой Грузинской, где проходило некое закрытое мероприятие. Настолько закрытое, что ни звонок в дверь, ни требование местного участкового открыть для проверки паспортного режима не явились достаточным основанием для допуска посторонних лиц на его территорию.

— Хиль с ними! Ломаем! — махнул рукой старлей Симонов.

Из машины были доставлены шестигранный штык-отмык, метровые кусачки и обычная кувалда. Два сержанта-омоновца какое-то время светили в замок крохотными фонариками и тихо совещались. Потом вставили отмык, ударили кувалдой, замок вылетел, дверь приоткрылась но повисла на предусмотрительно накинутой цепочке. Но кусачки сноровисто перекусили хилые железные звенья…

В ту же минуту гулявшие во дворе местные жители увидели, как одно из окон на третьем этаже с грохотом разлетелось. Оттуда в облаке осколков стекла и дерева спиной вперед вылетела голая фигура, мельницей крутнулась в воздухе, рухнула на выступ бойлерной и больше не двигалась. Это оказалась молодая женщина, из одежды на ней были только туфли на высокой шпильке.

Тотчас наружу из разбитого окна понеслись дикие нечеловеческие вопли, обезьянник в чистом виде. А потом раздались выстрелы. В окне метались фигуры — одетые и не очень, причем одетые были, как правило, форменного сине-черного цвета.

К чести местных жителей надо сказать, что они не впали в панику, не разбежались кто куда, а сохранили полное присутствие духа и, в общем-то, даже не очень и удивились. Квартира на третьем этаже, сдаваемая в аренду дочерью известного музыканта, давно превратилась в притон и успела приучить их ко всяким нештатным ситуациям. Для выпавшей из окна девушки была вызвана «скорая», причем диспетчер получил точные и исчерпывающие сведения о характере и тяжести повреждений; дети подросткового возраста и младше были удалены с дворовой площадки, а силами наиболее энергичных жильцов сформирована команда свидетелей, которым в этот раз предстоит давать показания («…извините, Анатолий Викторович, но я была свидетельницей, когда избили тех двоих у нас в подъезде, так что теперь ваша очередь…»).

…Леший никогда не видел притонов в чистом виде. То есть не чистом, конечно, наоборот. Чуть не блеванул. Видел он квартиры алкашей, проституток, видел квартиры, где устраивают петушиные бои и где разделывают мелкий рогатый скот, да и собственная квартира у него сплошная руина. А тут — притон. Порнуха не в счет, там режиссура, дрессура и все такое, к тому же до реальной жизни не дотягивает.

Человек пятнадцать на тридцать квадратных метров. Половина из них обкурены, обколоты в умат, глаза как у инопланетян, зрачки на всю радужку. Вот один такой и выкинул девчонку из окна, когда дверь ломать начали. Те, кто не в умате, все равно на нормальных людей не похожи. Мужики, бабы — голые, потные, мокрые какие-то, мужики волосатые к тому же от шеи до пяток, будто их специально подбирали… Хотя нет, было несколько обычных, только они погоды не делали. Вонь стоит какая-то звериная. Жратва, выпивка, блюдца с порошком, плюшки голландские с дурью — все на полу свалено. Тут же они и трахаются и блюют. Все друг у друга на виду.

В ванной забаррикадировалось несколько человек, один орет на ломаном русском, что у него оружие, что будет валить всех подряд через дверь — я вас не зиваль, орет, пошель нах, епмать!

Те самые сержанты-омоновцы схватили свою кувалду, так вломили по двери, что она разлетелась вдребезги. Вытащили всех, и этого «епмать» тоже. У него и в самом деле «макар» был, не выпустил его, даже когда ему отмыком ключицу перебило и челюсть и зубы наружу посыпались. Успел выстрелить дважды, но попал в кого-то из своих. Это и был Айзиков Ахмед Борзоевич.

— Твой? Точно? — крикнул Лешему старлей, коленом вжимая Айзикова в пол — скованного наручниками, рычащего и брыкающегося, сопротивляющегося так, будто и не существует для него ни боли, ни поражений, ничего.

— Он, — сказал Леший. — Точно.

— Особого ухода требует, с-скотина! — Симонов рассмеялся.

Он был доволен. В один вечер его группа столько говна наковыряла, что одними только благодарностями начальство теперь не обойдется: и внеочередные звезды светят, а может, и награды…

Леший ходил по квартире, не зная толком, куда ему теперь приткнуться. Дело сделано. Вчерашнее нападение, конечно, не докажут, а вот за сегодняшнее вооруженное сопротивление Ресничку этого Борзоевича, скорее всего, упекут лет на семь-восемь. А может пять. Или даже три, кто знает. И то, если где-то там, в длинной цепочке правосудия, не окажется слабого, прогнившего звена, которое враз обессмыслит всю эту грязную, вредную и трудную работу. Которую Леший по-прежнему не любил. Умом понимал, но душой терпеть не мог. Даже если это личное… Ну, или почти личное.

Он смотрел на весь этот зверинец, на девок этих, плачущих, жалких, смотрел и думал почему-то про Пулю. Не шла она у него из головы. Как знать, не вступись он за нее вчера, Ресничка сумел бы, наверное, додавить, запугать, избить, в конце концов… И сделать так, чтобы Пуля, чистенькая и нежная красавица, была одной из этих. Обкуренная, обтраханная, с жуткими глазами без радужки.

И в самом деле, в передней он заметил несколько девчонок-малолеток. Перед группой вдруг встала задача, как переместить всю эту голую публику в зарешеченный автобус — одевать их некогда, не с руки, да и непонятно с этим шмотьем, где оно чье, а в таком первозданном виде вести их через двор уж точно нельзя. Ну, и эти малолетки, как самые трезвые (и даже частично одетые), помогали омоновцам искать всякое постельное белье по шкафам — простыни, пододеяльники, наволочки и полотенца, — и укутывать в них своих, так сказать, сотоварищей по отдыху. Прямо древние римляне получались, которых центурионы выводят из жарких терм…

Малолетки эти шустро так управлялись, деловито, просто загляденье. Не по-детски деловито, по-взрослому. Маленькие женщины. И у Лешего будто глаза открылись: это же Эльза и Инга, брюнетка и блондинка. Две лилипутки из эскорт-агентства. Вспомнил и квартирку их кукольную в Китай-городе, и бар со сладкими ликерами и шампанским, и унитаз с детским сиденьем, все вспомнил. И как они выручили тогда их с Хорем… Хотя и не за бесплатно, конечно, но здорово выручили…

Постоял, подумал, как быть. Подошел к старшему группы.

— Слышь, Симонов, я этих двоих заберу, — он незаметно кивнул на Эльзу и Ингу. — Похожи они на одних моих знакомых. Ну, родственницы вроде как… Поговорить надо.

Старлей даже глаза выпучил от удивления.

— Ты охилел, что ли, майор? Их надо в ИДН[34] вести, документировать, а потом в спецшколу[35] направлять! Освобождение малолеток — это нам большой плюс!

— Да они не малолетки, — сказал Леший. — Им за тридцать, наверное. Это лилипутки.

— Ты охилел, — повторил старлей. — Я пойду посмотрю.

— Не надо.

— Никогда не видел лилипуток. За тридцать, говоришь? Родственницы? Охилеть. Они ванные какие-то специальные принимают, что ли?

— Я спрошу, — пообещал Леший.

Они его не узнали. Обе были под кокаином, Эльза к тому же без настроения.

— Какой Леший? Отвали. Еще один большой человек с большим х…м. Да еще мент.

— Но он хотя бы симпатичный, — заметила Инга.

— Я не снимать вас пришел, — сказал Леший. — Хотите выбраться отсюда? Оденьтесь и пошли со мной, поговорим.

— А вас там много? — поинтересовалась Эльза, настроенная, как всегда, скептически.

Когда подошли к автоматчикам на выходе, те хмуро заступили дорогу. Леший окликнул Симонова — тот подал знак своим: хиль с ними, пусть идут, пропустите. И пальцем сделал Лешему, мол, смотри. А когда вышли за оцепление во двор, Инга вдруг сказала:

— Во, вспомнила. Они плинтус меняли на кухне. Двое. Весь стульчак в туалете обоссали.

Леший хмыкнул. В общем-то, не только плинтус, но и полы перестелили, и электропроводку заземлили, и всю сантехнику привели в рабочий вид. И много еще чего по мелочи.

— Так бы и говорил, что обоссали, — сказала Эльза. — Это и я помню. А то: Леший я, Леший… Будто он король брунейский. А дружок твой где? Он, помнится, повеселее как-то был, помордастее.

— Дружок мой далеко, — сказал Леший.

— Он тоже в менты подался? Или вы с самого начала «конторские», только прикидывались?

— Во, пристала к человеку, — пискнула Инга. — Он нам, может, помочь хочет, а ты цепляешься…

— Помочь — это другое дело, — сказала Эльза. — Даже от ментов польза бывает, я сама слышала…

Леший усадил их на скамейке в соседнем дворе, угостил сигаретами, закурил сам.

— Ну, и что вы в этой гнилой дыре забыли? — повел он воспитательную работу. — Вляпались по самое не могу: «чернота» какая-то криминальная, наркотики, оружие, да еще труп впридачу. Надо же головой немного думать, не только одним местом. Раньше у вас клиенты поприличнее были, насколько помню.

— Воспитывает, — сказала Инга. — А мне нравится.

— Ага. Ты б на себя посмотрел, когда приперся к нам тогда, — мрачно отозвалась Эльза. — От тебя еще и воняло, как из этой, как она называется…

— Из деревенской уборной, — подсказала Инга.

— Ну. И ничего. Обогрели, накормили. Вы у нас еще весь кофейный ликер вылакали втихаря.

Леший ничего не сказал, курил и смотрел на старушку, которая выгуливала во дворе забавного, будто улыбающегося до ушей мопса. Эльза и Инга, конечно, в своем коронном стиле. Наверное, он попытается как-то помочь им по старой дружбе… хотя никакой дружбы, если разобраться, не было. Ну, замолвит словечко Симонову, чтоб не записывали лилипуток в протокол. Ну, попросит. Убивать-то они никого не убивали, наркотиков при них не было, при них вообще ничего не было, кроме пары трусиков и обуви. Может, ничего серьезного им и не грозит, обойдется как-нибудь…

— Ты про кризис слышал? У нас дела совсем не фонтан, — толковала Инга, держа сигарету на вытянутой руке, как великосветская дама. — Приходится подписываться на любую работу. А тут Бруно с кавказцами свел, у них денег как грязи, швыряют направо и налево, не то что наши… Но в такие помойки еще не попадали…

— Бруно? — спросил Леший. — Который звезда и все такое? Он же в тюрьме.

— Вышел уже. С чеченами скорешевался, с каким-то Амиром Железным, работает на него, под Кремль обещал завести, какие-то там тоннели, клады. Не знаю. Но Бруно тоже при деньгах, жрет икру, кокс из горсти нюхает…

— Инга! — нахмурилась Эльза.

— Ну, в смысле, ни в чем не нуждается, — поправилась Инга. — Костюм вот себе пошил роскошный, весь в таких блесточках…

Леший остановил ее движением руки. У него даже давление подскочило, наверное. Перед глазами заплясали какие-то кренделя.

— Стоп. Еще раз. Медленно и внятно, — проговорил он, а у самого уже не кренделя, колеса от «камаза» крутятся и в паху вдруг зачесалось, как всегда, когда волнуется.

— Итак. Бруно собирается вести какого-то Амира Железного под Кремль. Под землей. Они ему платят деньги. Я все правильно понял?

— Ну, ты и дура, — осуждающе покачала головой Эльза.

— И еще пошил себе костюм с блестками! — напомнила Инга, как о самом главном.

— Да погоди же ты! — рявкнул на нее Леший. — Ты ничего не перепутала? Именно Железный? Именно Амир?

— Может, Омар. Может, Амур, откуда я знаю. Я в этих фамилиях не разбираюсь, они все для меня одинаковые. А что Железный — точно, Бруно сказал, врачи ему скелет сделали из железа, чтобы…

— Амир, — выдохнул Леший.

Он отошел от скамейки, зачем-то посмотрел вверх, запрокинув голову. Что-то говорил беззвучно, будто молился. Посмотрел вниз. Присел на корточки. Встал. Закурил новую сигарету и тут же бросил. Потом решительно подошел к Эльзе и Инге, схватил за руки, чуть кости им не переломал, и потащил прочь со двора.

— Эй, ты что? Куда это? — пищала Инга, делая тщетные попытки освободиться. — Я сама могу идти, эй, дылда!

Леший не говорил ничего и не слушал, молча волок их к улице, к сверкающему стеклянному кубу гипермаркета, к остановке с потускневшей рекламой «Активеля», к стоянке такси, где позевывал-потягивался в первой машине осоловевший от недосыпа водитель. Заметив приближающихся скорым шагом пассажиров — сердитого папу и двух дочек (видно, натворили что-то, надутые такие, упираются), он встрепенулся.

— Куда желаем?

— На Лубянку, — коротко сказал Леший, зашвырнул лилипуток на заднее сиденье, сел рядом с ними.

— Ай-яй-яй! — водитель даже развеселился. — Что ж вы такого утворили, девочки, что папа вас сразу на Лубянку, а?

— Ой, — сказала Инга и захлопала глазами, собираясь расплакаться.

— Я ж тебе говорила, кукла ты безмозглая… — прошипела Эльза.

Глава 10

Война Лешего

— Да все будет нормально. Не ори. И даже еще лучше. Я тебе гарантирую, — увещевал Леший по телефону старлея Симонова, который орал, что уже включил лилипуток в рапорт. — Да, отпустили. Допросили и отпустили.

Он скосил глаза на Евсеева, оскалился нервно и покачал головой. Вид такой, будто гнилой зуб у него разнылся. Или даже вся челюсть сгнила и ноет, покоя не дает.

— Нет, они у меня не отсосали. И я не сошел с ума. Со мной все в порядке. И с тобой… Да, с тобой тоже все будет в порядке. Готовь место…

Леший отвел рычащую трубку от уха, подождал, когда голос угомонится, и продолжил:

— Рапорт перепиши. И готовь, говорю, место для новой звездочки на погонах, я так думаю. Не шучу. И вот майор Евсеев, мой непосредственный начальник, он тоже не шутит. Точно. Это все под его ответственность, ты правильно понял. И под мою тоже. Если все выгорит, старшой, будешь ты еще старше. Да. И с тебя тогда стакан, конечно. Ну ладно, пусть два стакана. Все, я не могу пока говорить. Давай, будь здоров.

Он нажал отбой и убрал трубку в карман. За время разговора они с Евсеевым успели спуститься на первый этаж и подрулить к кофе-автоматам в вестибюле.

— Ну, что там? — бросил Евсеев. — Чего он скандалит?

— А-а. Ерунда, — сказал Леший. — У него теперь по рапорту на двух задержанных больше, чем в действительности. А переделывать не хочет — лень больше двух листов переписывать. Надо будет написать представление о поощрении. Симонов его фамилия.

Насчет Эльзы с Ингой Леший не соврал, их выжали досуха и в самом деле отпустили с глаз долой под его поручительство. Но и вся остальная гоп-компания, весь этот зверинец, такими стараниями добытый и упакованный на Малой Грузинской, до РУВД не доехал. А давал он сейчас показания в цокольном этаже на Лубянке, в «клубе веселых и находчивых», как раз под тем самым местом, где стояли Леший и Евсеев. Так что все старания старлея Симонова обернулись пшиком. Хотя об этом он еще не знал.

— Напишем…

Евсеев набрал код чая с лимоном, Леший — кофе американо.

— И особо отразить его старания, наблюдательность, интуицию, шестое чувство, благодаря чему и был предотвращен крупнейший теракт в истории России, — Леший осторожно достал из окошка выдачи стаканчик с дымящимся кофе, подул и пригубил.

— Никто ничего еще не предотвращал, — Евсеев посмотрел на него. — Мы даже ничего точно не знаем. Даже не уверены, что что-то надо будет предотвращать.

— Я-то уверен, — Леший снова нервно оскалился и повторил: — Я-то еще как уверен…

Зазвонил телефон, на этот раз у Евсеева.

— Майор Евсеев, — сказал он в трубку. — Докладывайте, я слушаю.

Помолчал.

— Пусть ищут дальше. Где, где! В Караганде!.. В нашем распоряжении тринадцать человек, которые могут что-то знать… Надо с ними плотно работать. До связи.

— Это насчет Бруно? — спросил Леший.

— Вычислили его адрес на Кузнецком мосту, но никого дома нет, — Евсеев убрал телефон. — В квартире нашли кое-что из одежды, специфическая такая одежда — эстрадный костюм с люрексом, тридцать шестой-тридцать восьмой размер. Надо будет показать лилипуткам твоим, может, опознают.

— Его это костюм, точно. Инга говорила о каком-то костюме с блестками, — сказал Леший. — Что-нибудь еще было?

— Пока ничего. Оперативники опрашивают соседей. Может, выведут на другой адрес, не знаю.

— Ушел он вместе с Амиром, ушел… Черт!

Леший обжегся кофе, со злостью швырнул стаканчик в урну.

— Нутром чувствую! — прорычал он. — В «минусе» они. Вот будто по печени у меня мурашки какие-то ползают, точно говорю…

— И что предлагаешь? — спокойно поинтересовался Евсеев. — Объявить по городу желтый сигнал террористической угрозы?

— А толку? Ну? Опять монтеров и сантехников дергать из канализации, как морковку? Да ты вспомни только, как всем городом Мигунова с Керченцем ловили! И ничего! Только случайность! Невероятное совпадение!

— Ты подвернулся вовремя. Вот и все совпадение, — сказал Евсеев.

— Точно, — Леший облизнул пересохшие губы. — И сейчас тоже совпадение. Все совпало, лучше некуда. Амир этот… У-у-х, скотина!

Он рассеянно похлопал себя по карманам, будто сигареты искал, потом резко вскинул голову.

— Если это в самом деле тот Амир, то дело плохо… Это зверь, а не человек, он один стоит взвода отпетых отморозков! И вообще… Если он пришел сюда, в мой город, то это запредельная наглость! Я должен его выследить и убить!

— Ничего себе, у тебя настрой! — удивился Евсеев. — Ты его лично знаешь или слышал?

Лицо Лешего превратилось в камень.

— Это мой кровный враг! Из-за него я под землю залез, чтобы от прошлого спрятаться…

Закончить фразу он не успел — у майора опять зазвонил телефон. Что-то там ему сообщили такое, отчего Евсеев сперва лишился голоса, потом посмотрел на часы, сказал громко: «Сколько? Не может быть!», — а потом вдруг рассмеялся и отошел в дальний конец вестибюля, чтобы поговорить наедине. Похоже, звонила жена. Жену свою Евсеев любил. По мнению Лешего, так даже как-то слишком любил. В мире, где обитают чудовища, подобные Амиру Железному, лучше не иметь крепких привязанностей, лучше быть одному. Как волку-одиночке. Волку нечего терять.

Леший еще постоял. Посмотрел на Евсеева, болтающего по телефону с женой. Махнул ему рукой. Когда майор поднял на него глаза, сперва постучал себя по груди, потом показал большим пальцем в пол: буду внизу.

И ушел.

Евсеев понял так, что он направился в цокольный этаж.

* * *

С Сашкой Оголевым из соседнего подъезда они решили поступать в воздушно-десантное училище. Подали документы, Леха Синцов поступил, а Оголев не прошел медкомиссию. Леха пошел провожать друга, пока ждали автобус, Синцов познакомился с симпатичной студенткой пединститута в ярко-рыжем, с черными полосками, тренировочном костюме. Костюм настолько здорово сидел на Лизе, что уже 30-го декабря новая молодая семья (у невесты едва наметился животик) зарегистрировала законный брак. Все удивлялись: зачем? А учеба? А жилье? А деньги? А пятое-десятое? Ничего, как-нибудь выкрутимся. По большому счету им обоим было плевать. Сняли квартиру, по выходным курсант Синцов прибегал туда в увольнение. На двадцатый день после свадьбы спокойная и ничем не выдающаяся беременность неожиданно закончилась выкидышем, по мнению врачей, спровоцированным обычным противогриппозным препаратом.

Ничего, как-нибудь проживем дальше. Жили фактически порознь — на четвертом курсе Леху обещали перевести на проживание вне казармы. Потом Лиза институт бросила, а тут у Лехи умерла мать, и Лиза переехала в ее московскую квартиру: все равно живут порознь, зато за жилплощадь платить не надо.

За месяц до выпускного вечера Лиза прислала письмо, где изложила свою новую точку зрения на их совместную жизнь, а также приложила ключ от квартиры. Она сошлась с молодым то ли криминалом, то ли бизнесменом, который гонял по Москве на четырехлитровой «ауди» А8, версия «лонг», цвет, естественно, черный. Насколько все это у них было серьезно, Леха Синцов так и не узнал. Поздним августовским вечером года черная «ауди» представительского класса с двумя пассажирами на борту вылетела на встречку на Ярославском шоссе и протаранила рефрижератор «MAN». Водитель и пассажирка легковой машины погибли на месте.

А лейтенант Синцов, получив квалификацию командира взвода и востребованные специальности снайпер и сапер-подрывник, отправился по «горячим точкам», заработал орден Мужества и две медали, досрочно получил звание капитана и, наконец, оказался на чеченской войне, которая и перепахала его жизнь пополам. В те дни как раз случился неудачный захват Аргуна войсками Алауди Хамзатова, батальон Синцова оттеснил «духов» и вбил их по самую маковку в землю. В газетах и по ТВ прошли несколько интервью Синцова, который, в соответствии с повседневными инструкциями замполитов, объяснял, что воюет не для того, чтобы мстить, а для наведения конституционного порядка…

Он прошел дополнительную двухмесячную подготовку в секретном лагере под Ставрополем. Ножи, взрывчатка, глушители, ПТУРСы, спецоружие… Командиры говорили, что выйдут они оттуда другими людьми, настоящими головорезами. Так и получилось.

Прилетели они оттуда в Моздок. Там шум, гам, неразбериха: кто-то из госпиталя вернулся, свою часть разыскивает, кто-то по новому назначению прибыл, пытается сориентироваться — куда лучше определиться, «купцы» контрактников и офицеров сватают в свои части тут же на аэродроме — суетятся, клятвы какие-то дают, расписывают своих комполканов, как первых героев на последней войне. Треск стоит, крик. А потом вдруг затихло все разом. Тридцать парней в новеньком натовском камуфляже, с диковинным оружием: бесшумные «винторезы» за спиной, стреляющие НРСы[36] на поясе, бесшумные «макары» в диковинных кобурах, «Фаготы»[37]… Их обступили любопытные, спрашивают:

— Вы чьи, ребята?

— Отдельный взвод шестого мотострелкового полка, — отвечают.

— С таким оружием? Ну, ясно…

И действительно ясно: это какая-то специальная разведка пришла — посторонись. Сейчас начнут чистить, только перья полетят!

Спецвзвод был придан третьей роте, которой командовал Томилин, «Том», тогда еще капитан….

И пошла боевая работа.

Синцов со своим взводом прикрывал группу наведения под селом Рошни-Чу, где сидел дудаевский штаб. Минировал горные дороги, мосты, изготовил пару «сюрпризов» для высокопоставленных боевиков: одному оторвало руку, второму — голову.

Прорывался в Гудермес, занятый Радуевым, Железным Амиром и бойцами «Джихада», которых в российской группировке прозвали «эсэсовцами».

В начале марта 96-го часть перебросили в Грозный, на зачистку Старопромысловского района. Зачистили, не хуже других.

Слухи о спецвзводе и его командире быстро распространились среди боевиков, за голову Синцова те обещали сто тысяч долларов.

Потом был трудный и неравный бой под Ярышмарды, когда Том, послав к х…м пьяного комбата, вывел четыре БТРа из колонны и бросился на помощь заблокированной в ущелье части 245-го полка. Леха был там. Как остался жив, не знает.

Был штурм Гойского, при котором Лехин взвод потерял двух бойцов, сам он был контужен и ранен в руку.

И снова Грозный. И снова Гудермес. И Аргун. В Аргуне лютовали Коптоевцы, войска группировки с большими потерями постепенно, постепенно выдавливались из города, отходили. В конце концов осталось только здание военной комендатуры, где сидели два томилинских и синцовский взводы. Это здание они удерживали полтора суток, пока не подошли танки 324-го полка и Амира не вышибли оттуда. Выжило их там, в комендатуре, девять человек всего. Включая самого Томилина и Леху Синцова.

На этом могло все и закончиться. Через двадцать дней были подписаны Хасавюртовские соглашения. Спешно выводились войска. На двадцать восьмой день он простился с Томилиным и третьей ротой, которая походной колонной ушла на Моздок, а оттуда — на Ставрополь. Его взвод остался на какое-то время в Грозном, Синцов встретил там бывшего коллегу — взводного по кличке Кадавр. Тот сказал, что сейчас формируются временные части поддержки чеченской милиции — зарплата, как на Уолл-стрит, кормежка бесплатная, и главное: части эти участвуют в сопровождении железнодорожных составов с нефтью и им какая-то доля от стоимости груза тоже капает. Пригласил принять участие по совместительству. По боевой работе заданий практически не было, Леха согласился, сформировал группы сопровождения.

Пару месяцев болтались они между Шамхалом и Моздоком, заработали неплохо, в разы больше, чем по военному содержанию. Кадавр этот, взводный, раньше вредный был, как целый уксусный завод. А сейчас присмотрелся — ничего парень, сдвинутый только немного, как все, кто здесь войну воевал. Короче, поболтались они так, а тут приказ — готовиться к передислокации в постоянное место службы.

Стали готовиться. Кадавр тоже москвич, ехать им вместе. Собирались было на поезде, хотя на пассажирские постоянно нападали. Да доехали бы, конечно, это ведь не Ярышмарды, в конце концов. Но тут Леха узнал, что в Армавир направляется одна из последних колонн, мотострелковый полк и собровцы ростовские. Решили ехать с ними, так веселее. Ну и безопаснее, коль на то пошло. Договорились, подсели в «Урал» к дембелям-срочникам, поехали. В Гунюшках надо было еще пару-тройку выздоравливающих забрать из МСБ и пристегнуть к колонне две машины с продовольствием из эвакуируемого военного склада. А там — пиво и спирт в основном, ну и тушенки ящиков восемь на закуску.

Основная колонна не стала дожидаться, пока закончится погрузка, вперед ушла. Остались два БМП и четыре грузовика, включая «Урал», где сидели Леха с Кадавром (взводный никогда не упускал случая поживиться нахаляву), а встретиться они должны были в 19-00 в районе села Чурой перед самым перевалом. Весело ехали. Там, среди выздоравливающих, два парня было, дембеля из Тулы, у одного фамилия Пострадалов, у другого — Кирдыч, оба с контузией. Но анекдоты травили так, что «Урал» приседал и раскачивался.

А потом… Первый же снаряд ПТУРСа попал в их машину. Со склона били, из леса. Наводчик «духовский» ошибся, видно, они рассчитывали БМП подбить, который во главе колонны, а попали в кабину «Урала». Половину людей в машине выкосило сразу, Леху на обочину швырнуло. Как достали они все-таки и первый БМП, и замыкающий, как разнесли третий «Урал» с продовольствием — этого он не видел. Взводный вынес его на себе в кусты, в «зеленку», там он и пришел в себя. Поливают сверху, со склона, и рядом где-то, с обочины, поливают тоже. Все горит, спирт и бензин взрываются, грохот, ничего не понять. Кругом трупы, наши трупы. Но где трупы, там и оружие. Ползком, ползком, разжились двумя «калашами», Леха даже «винторез» новенький нашел, только патронов к нему кот наплакал. И все равно, что делать — непонятно. Сколько «духов» этих — неизвестно, только отрабатывают по каждой цели они так плотно, что можно предположить самое худшее. Связи нет. Колонна километрах в двадцати-тридцати где-то, «вертушек», естественно, ни одной. Даже если они как-то узнают, что тут засада, все равно на помощь придут не скоро.

Подумали, решили искать своих, кто жив остался, укрыться и отстреливаться, сколько можно. Уходить все равно некуда — чужая земля. Наметили несколько точек, где, предположительно, могли засесть наши. Кадавр ползает от куста к кусту, Леха прикрывает. «Винторез» показал себя хорошо, шестерых «духов» Леха разглядел в «зеленке» и шестерых снял. Подобрали Кирдыча раненого, он сказал им, что во втором «Урале» везли несколько крупнокалиберных «Кордов» в сборе и полный боекомплект к ним. Только как к нему подобраться, к «Уралу» этому, непонятно, нужны еще люди для прикрытия. Стали шарить по кустам дальше. И вот тут им не повезло — набрели на «духов», шестеро или семеро их было в той ложбине. Кадавр успел дать очередь, Леха тоже выстрелил, не целясь. Но это было последнее, что он запомнил из того боя.

…Везли их связанными, в пикапе, по горной какой-то тропе, везли быстро. Приехали на лужайку какую-то, что-то вроде плато. Землянки, цистерны, несколько японских грузовичков на высоких шасси, палатки военные, над ними антенны спутниковые торчат. База настоящая.

Было их в кузове четверо — Леха, Кадавр, Кирдыч тот раненый и еще один, с обгоревшим лицом. Он в дороге, видно, умер, застыл уже. Выкинули их на траву, Леха только сейчас заметил, что у него правая голень вздулась как полено и огнем горит — то ли сломана, то ли вывихнута, но не знает когда. Может, сразу, когда из «Урала» выкинуло, хотя он ползал ведь еще, отстреливался, ничего не замечал. А может, потом, в ложбине…

Выбежали «бородатые» из палаток, человек тридцать, вой подняли. Кадавра сразу как-то наметили в качестве жертвы, непонятно почему. Достал он их, что ли. Уксусный завод в нем проснулся, наверное. Раздели его догола, избивали сначала, потом ножи метали. И все это снимали на камеру. Кадавр всех их нах посылал, орал, пока злость была и силы. Но недолго. Потом его на траву повалили, и один «дух» в черном комбезе — он у них главный был, больше всех хавальник открывал (как оказалось потом, сам Эчиг-Амир, Амир Железный), — он штык-ножом взводного вспорол от паха до самой груди, как барана разделал. Завизжали все, будто их режут, а не взводного… И оставили его так умирать под дождем. А Леху вместе с дембелем на колени поставили и к «кенгурятнику» пикапа привязали — чтобы слышали и видели. Вроде почетного караула.

Долго не умирал взводный, к вечеру только отошел. Ночью Леху посадили в зиндан — это такая яма глубокая, вонючая, жуткая, но как впоследствии выяснилось — не самое худшее место для содержания.

Документы свои Леха то ли в бою выкинул, то ли потерял, это ему жизнь и спасло. На следующий день Амир допрос учинил: имя, фамилия, должность, кто из родственников есть и деньги за него готов заплатить. Он и назвался фамилией капитана Русланова — военврача, да родственников каких-то в Москве придумал, чтобы время протянуть. Так и просидел в зиндане недели две. Кормили его какими-то объедками, а через день-два наверх поднимали — допрашивали, били для развлечения… Он говорил:

— Чего бьете, за меня же выкуп дадут! — хотя ясно, что никакого выкупа за него не будет, это понты.

А бородатые смеются:

— И бить будем, и выкуп возьмем! А захотим — и убьем!

Однажды подняли его — сидит Амир Железный, вокруг кружком десятка два бородачей стоят, лыбятся, и здоровенный «контрабас»[38] с ноги на ногу переминается, бросает злые взгляды, брови хмурит.

— Дава-ай, да-а-авай, капитан, — улыбается Амир и бросает ножи — один контрактнику под ноги, второй — Синцову. — Кто кого зарэжет, тот и жить будет…

Вот придумал, нелюдь поганая! Чтобы русский боец своего товарища резал?! А бородатые автоматы нацелили: чуть что не так — мигом уложат… Что делать?

Вздохнул Леха, поднял глаза, осмотрелся — горы дикие, высокие, небо синее, орлы под облаками парят, красиво… А чего делать… Пусть убивают, если так…

Только «контрабас» по-другому решил. Схватил он нож и попер, как танк! Леший еле уклониться успел. Нога уже немного поджила, но подвижность не восстановилась. Он машинально наклонился, поднял нож с длинным, острым, чуть изогнутым клинком, повернулся к «контрабасу», который заходил на вторую атаку, выставил вооруженную руку, как положено. А тот приемов ножевого боя не знает: наскакивает, норовит в сердце ткнуть… Только это не фехтование, тут вместо правил поединка, вместо благородства и изящества — голый прагматизм: надо обездвижить врага, обескровить, а потом добить. Секанул Леха противника по руке, брызнула струей кровь, нож выпал… Тот нагнулся, подобрал, снова вперед бросился, теперь Леха его ногу поранил, потом вторую руку… Короче, побледнел «контрабас», уронил свое оружие и сам рядом повалился.

Хрипит, кровь из ран хлещет… А в синем небе орлы парят, клекочут что-то на своем языке, рассматривают людей внизу…

— Маладец! — закричали бородатые. — Дабэй его! Дарэжь!

Синцов бросил нож под ноги, сплюнул. Теперь, думает, точно убьют!

Они поорали, под ноги постреляли и действительно бы убили, но Амир махнул рукой.

— Нэ надо пока, — гортанно сказал он. Синцов заметил, что иногда Железный говорит по-русски чисто и без акцента, а иногда — так, как и большинство живущих в горах его соотечественников. — Посадите его в «газырь». Или выкупят, или обменяем, или сдохнет…

«Контрабаса» дострелили, а капитана Синцова повели в «газырь» определять. Там, на краю плато, много ям было, он подумал сперва, для мусора или что-то вроде отхожих мест. Оказалось, это ямы-«гнилушки», или «газыри», как сами чечены называли. В каждой яме — по трупу. Или почти трупу. Узкие ямы и глубокие, там человек повернуться сможет, только если руки выкорябает вверх. И вылезти никак — земля мокрая, скользкая, что-то вроде плотного ила, сколько ни крутись червем, толку ноль, только глубже увязаешь. Хотя некоторых они вниз головой заталкивали, тем уже крутись не крутись, все одно, так и умирали.

Вот из одной такой ямы «духи» достали на веревке что-то полусгнившее, а Леху на освободившееся место скинули и прикладами сверху утрамбовали, чтобы съехал глубже. Нора, не яма. Он провалился метра на два с половиной, может на три. Там еще глубже было, но он ногами зацепился, притормозил. Выдержал так пару часов, потом все равно вниз рухнул. Слизь, тряпки какие-то гнилые, вонь такая, чуть желудок не выпрыгнул наружу.

И все. Так он и сидел неизвестно сколько — неделю, месяц, два месяца. Думал, что умер давно, а все это ему только грезится. Наверное, сходил с ума, мультики смотрел, как наяву… страшные мультики, таких на самом деле не бывает. Но потом опять наступало утро, оно для него обозначалось рваной белой дыркой над головой, которая была как обычная белая бумага, даже не белая, а серая скорее, и света она не давала нисколько. Он ел что-то, что падало иногда в яму, живность всякая… сейчас даже вспомнить не может, что именно. Не хочет. И был еще такой момент, как в одном рассказе Эдгара По… Дожди шли часто, и вода скапливалась на дне — вернее, она там всегда была, никуда не уходила, а только прибывала. Каждый день ее уровень хоть немного, но поднимался, это был тот самый маятник, который отсчитывал Лехины часы и минуты, вот непонятно было только, к лучшему это или наоборот. Смерть, конечно, разом бы все прекратила, и Леха хотел умереть, да. Но только не так.

Его доставали несколько раз наружу — бросали в яму веревку с крюками, он сам должен был схватиться. Это когда пикап приезжал с новой добычей. Первый раз он Кирдыча своего видел, тот тоже в каком-то «газыре» отсиживался, его вместе с Лехой заставляли смотреть, как убивают русских. Потом Кирдыч больше не показывался.

Привозили не только солдат, гражданские тоже были. Убивали по-разному, иногда просто пуля, иногда нет. Часто это делал сам Амир — ему почему-то было важно засветиться перед камерой. Однажды мужика привезли в гражданском, с ним двое мальчишек чуть старше десяти лет. Тоже русские вроде. Леха не знал, в чем они так уж провинились — Амир орал на них долго, не понять что. Пеной плевался. Потом пристрелил пацанов из пистолета. Это чтобы мужик видел. А уже после размозжил ему голову прикладом от винтовки. На камеру это, конечно, никто не снимал…

Леха заставлял себя думать, рассуждать о чем-то. Разговаривал сам с собой. На самом деле он никакой там не патологический неудачник, если задуматься. В России каждый год разводится около полумиллиона пар, случается что-то около 150 тысяч аварий, в которых гибнет порядка 20 тысяч человек… Уже легче, да. На самом деле никаких цифр Леха, конечно, не знал, никогда этим не интересовался. Просто представлял, будто в газете вычитал, чтобы хоть как-то занять свой ум. Зато он видел статистику по Объединенной группировке войск, это уже реальные цифры — 1200 солдат пропали без вести за время чеченской кампании. Кто-то из них, наверное, дезертировал… ну, от силы 100 человек. А остальные, как и он, попали в плен. Он, Леха Синцов, просто один из тысячи, вот так. Это много на самом деле. Батальон. Даже полк. Сила! Тысяча!..

И про войну тоже думал. Про «духов», про чеченцев этих. Никакой ненависти к ним Леха не испытывал раньше. Ну, как к народу. Были и среди «духов» достойные люди, чего там говорить. В свою очередь, и среди наших попадались подонки. По всякому бывало. Вон, взять блокпост под Шатоем, где 2-й томилинский взвод два месяца оттрубил — чечены там никогда западла не устраивали. Почему? Да потому что поборов никогда никаких там не делалось, Томилин прибил бы за это любого. Пустых придирок, хамства не было тоже. Ребята просто делали свою работу и вели себя адекватно. Ну и «духи» как бы платили той же монетой…

А на поле боя — там другое дело, никаких поблажек, война есть война. Разве только во время переговоров в формате, как говорится, «300–200». Это чтобы раненых и убитых забрать с вражеских позиций, пока первых не покрошило, а вторые не разложились. Здесь уже слово человека много стоит, на честность игра идет. Бывало так, что «духи», распалившись, стреляли в наших переговорщиков, в безоружных стреляли. Бывало, что и наши стреляли… Это война, говорил себе Леха, война. На войне стреляют. Но ведь помимо солдат на этой войне есть еще и такие Амиры. Им не то что убивать нравится — мучить. Издеваться. Головы отрезать, животы вспарывать. Нравится зверство, запрещенное международными законами и правилами ведения войны. «Здесь уже война не в счет, — думал Леха. — Здесь патология какая-то…»

Ни к чему такие мысли не приводили. Он сидел, висел, разлагался медленно в яме без всякой надежды выйти. Он уже легко различал «духов» по шагам, прислонив ухо к стене своей ямы. По колебаниям почвы (а иногда, как ему казалось, и без них) он мог понять, что происходит на «духовской» базе. И какие твари копошатся в толще земли, как они роют себе ходы и пожирают друг друга, он даже видел их как бы через стекло, как показывают иногда в документальных фильмах про дикую природу… И только одного не мог понять — как он до сих пор жив.

Избавление пришло в ветреный дождливый вечер. Воды в яме собралось по грудь, и дождь лил все сильнее и сильнее. А тут еще от стен начали отваливаться пласты земли, которые резко подняли уровень воды и превратили ее в густую чавкающую трясину, так что Лехе приходилось стоять, высоко задрав голову, отплевываться и последние секунды считать. И вдруг после очередного обвала он заметил обнажившийся толстый узловатый корень, который свисал со стены ямы. Он не помнил, чтобы поблизости росли какие-то крупные деревья, здесь открытое место. Ну да это было неважно, в конце концов. Дотянулся до корня, уцепился, подергал. Кое-как, дикими усилиями, начал вытягивать себя из этой трясины, из ямы заодно. По сантиметру, по миллиметру. Застывал, слушал — не идет кто? — и тянул дальше. Но ему повезло, «духи» сидели по палаткам, да и не в привычке у них было навещать Лехин «газырь» слишком часто, поскольку сбежать оттуда невозможно. Так они полагали.

Но Леха сбежал. Уже глубокой ночью выполз на поверхность, отдышался немного, пополз дальше. На краю поляны, у самой границы леса, увидел старую большую ель. Кора у нее, как скальная порода — твердая и вся изрыта глубокими морщинами. Леха прикинул расстояние до ямы — далековато, конечно, но других больших деревьев здесь не было. Не было, и точка. Выходит, это за ее корень он зацепился там, в яме, это она помогла ему, как бы руку протянула. По-другому никак. Он сказал себе, что если выберется отсюда, если окажется снова в Москве, на Сивцевом Вражке своем, обязательно посадит под окном елочку. Тогда ему в это слабо еще верилось.

…Выбрался. Оказался. Больница, госпиталь, длительная и муторная процедура увольнения из армии… Прошло почти полгода, прежде чем он смог открыть дверь своей квартиры, но это случилось. Только у него основательно «крыша съехала»: он не мог видеть голубого неба, шарахался от скопления людей, хотел тишины и уединения. И он ушел в «минус». Однажды все-таки съездил в Химки, привез оттуда елочку, посадил как раз напротив кухонного окна. И она росла. Год росла и два. Потом ее помяли мальчишки, играя в футбол, а потом она стала желтеть и осыпаться. Но Леха Синцов к тому времени уже стал Лешим, ухаживать за деревьями ему было не с руки. Зато на каждой вскрытой замуровке, над каждым ракоходом, где не ступала еще нога вольного диггера, он «сажал» елочку в виде своего личного знака.

* * *

У Пыльченко, у погруженного духом и плотью в глубокий «минус» Коли Пыльченко, который, как все полагали, родился не от обычных папы и мамы, а был зачат экспериментальным путем и вынашивался в трубах теплотрассы представителями внеземного разума — у него, оказывается, имелись какие-то семейные отношения. Выяснилось это, правда, в самый неподходящий момент.

— И где ты есть? — сказал Леший, уже не чаявший, что он поднимет трубку.

— А что? — спросил Палец сонным голосом. — В Муханове, у тетки.

Он зевнул и повторил:

— В Муханове. Плитку ей кладу в санузел… В смысле клал. Сейчас сплю как бы…

Он то появлялся, то пропадал, будто раскачивался взад и вперед перед трубкой.

— У меня же выходной, Алексей Иванович… А что? Который час?

— Тридцать семь минут второго, Коля. Сколько тебе нужно времени, чтобы добраться до Базы?

— Что-то случилось? Тревога?

— Вроде того, — сказал Леший. — Объясню позже. Когда будешь?

— В четыре, наверное, — сказал Палец неуверенно.

— Это поздно. Без тебя мы выходить не можем, но это слишком поздно.

В трубке шумно завозились. Пыльченко одевался.

— Ну, в половине четвертого, товарищ…

— В три с четвертью быть на своем рабочем месте. Все, отбой.

Без Пыльченко они и в самом деле выходить не могли. Он один стоил половины группы. Зарембо, Рудин и Середов сегодня на дежурстве, эти никуда не денутся. Бородько и Полосников в городе, их он уже вызвал. Вроде как вся основная группа обещает быть в сборе. Если Палец не подведет, конечно… А-а, еще Заржецкий, вечный диспетчер. Позвонить ему, не забыть.

Ближайшие полтора часа на Лубянке Лешему делать нечего. Отработка Бруно и людей Амира в эти ночные часы все равно не ведется, новостей ждать не стоит. А сидеть здесь и подпрыгивать на месте от возбуждения он не хочет.

К тому же дома есть одно важное дело.

Сел в машину и поехал. По дороге отзвонился Заржецкому. На полупустой ночной дороге не заметил, как разогнался до ста двадцати. Едва не въехал в кроху «пыжика», двигавшегося по главной. Тот просигналил ему вслед долгим обиженным «ва-а-ау!».

Леший сбавил скорость. Он волновался, черт побери. С каждой минутой волновался все больше и больше, будто на свидание с любимой спешил.

Просто не умещалось в голове: Амир здесь, в Москве. Стоило подумать об этом, нога сама давила на газ. Это не Гунюшки никакие уже, федералы, «духи», блокпосты и тому подобное. Это его Москва, его Сивцев Вражек, его дом.

И Амир — здесь!.. Враг у ворот… Нет, уже прошел в ворота! Амир, сволочь!

Он узнал его, когда лежал в районной больнице под Ставрополем, залечивал ногу и ждал из штаба части подтверждения на документы, — где-то недели через две после ямы. Тогда ему попала в руки газета со снимком, подписанным «Второй вице-премьер Чеченской республики А.Т. Коптоев инспектирует восстановление промышленных объектов в Шатойском районе». Широкоплечий бородатый мужчина в явно непривычном для него цивильном костюме стоял в окружении молодых и не очень людей — журналистов, по всей видимости, — и показывал рукой в сторону полуразрушенной бетонной коробки на горизонте. Леший не спутал бы его ни с кем, как если бы Амир был здесь в том же черном комбезе с боевым ножом в одной руке и чьей-нибудь истекающей кровью головой в другой… Не сказать, чтобы после увиденного мир для Лешего перевернулся жопой кверху или что-то в этом роде. Все-таки он год провоевал на этой войне, всякое повидал. Хотя такого еще не видел, вот честно. Значит, с утра этот подонок инспектирует объекты, на чистом русском языке общается с журналистами и позирует репортерам, а потом едет домой, обедает, переодевается и отправляется на свою базу, где гортанно отдает команды, режет и убивает уже перед другой камерой…

Леший тряхнул головой.

Амир в Москве! Как будто сигнал тревоги включился…

В парадном было темно — лампочка перегорела. Он достал ключи и стал попадать в замочную скважину, в то же время вспоминая, когда последний раз пользовался своим тайным ходом в квартиру, через подвал… Сзади послышались легкие шаги.

— Кто здесь? — спросил он.

Кто-то тихо выдохнул в темноте.

— Я, вроде… Пуля…

— Что ты здесь делаешь?

Леший посветил себе зажигалкой, вставил ключ в замок, открыл, толкнул дверь и включил свет в коридоре.

— Проходи.

Жмурясь от света, Пуля вошла в квартиру и сразу направилась в кухню. Зашумела вода, звякнула кружка.

— Так что ты здесь делаешь? — повторил Леший.

— Жду, — сказала она, появляясь перед ним. — Я с мамой поссорилась.

— А я тут при чем?

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Может, пригласите войти и все такое?

— Ты уже вошла.

Леший запер дверь, скинул ботинки, пошел в свою комнату.

— Откуда ты знаешь мой адрес? — крикнул он оттуда.

— Вы же мне сами свою визитку дали.

— Там только телефон.

— А я по операторской базе вычислила. Как этот, Ресничка. Кстати, он больше не приходил и не звонил…

— И не придет. У него плечо сломано, зубы выбиты, да и вообще, лет пять ему еще посидеть в тюрьме придется.

— Ой, правда? Значит, он меня не тронет?

— Не тронет.

Леший достал из-под кровати картонный ящик, где хранил кое-что из снаряжения, поискал. Потом полез в письменный стол, там было большое отделение для всякой всячины. Пошел в гостиную, обшарил там все. Постоял, огляделся, подумал. Наверное, в кладовой.

— Спасибо вам большое…

Пуля успела разуться и снять куртку, даже тапочки его старые, льняные, где-то отыскала. Она стояла посреди коридора в ковбойской позе, заложив большие пальцы за пояс джинсов, смотрела на него исподлобья, пыталась собрать губы в серьезную, даже немножко сердитую гримасу, но — улыбалась, улыбалась, как майская роза. Леший посмотрел на ее прическу и подумал, что перед тем, как поссориться со своей мамой (или вовремя ссоры?), она зачем-то тщательно вымыла голову и даже слегка подкрутила волосы.

— Кофе варить умеешь? — спросил он, проходя мимо нее в кладовую.

— А что тут уметь?

— Тогда свари.

— На меня тоже?

— А что такое? — спросил Леший из кладовки. — Мама не разрешает?

— Это вредно для сна. И для кожи тоже, так она говорит.

— Ты спать сюда приехала, что ли?

Он нашел его в коробке для обуви, на полке. Старый «счастливый» налобник. Фирменная вещь, «Мегалайт». Там лишь треснул немного отражатель, и батарейки, конечно, давно закончились. С этим налобником он отрыл подвал с иконами на Варварке, с ним же он выбрался из крупной передряги осенью 2002-го, когда едва не сгинул на четвертом горизонте. «Уровне, а не горизонте», — поправил себя Леший. Сегодня он должен взять его с собой. На счастье. На удачу…

— Это прямой вопрос, да? — сказала Пуля с какой-то преувеличенной серьезностью. — И требует прямого ответа?

— Какой вопрос? — не понял Леший.

Она покраснела.

— Ну. Насчет спать…

— Я тебя просил кофе сварить, — сказал он. — Ты сварила?

— Нет, — тихо сказала она.

Он посмотрел на часы, сунул налобник в сумку, туда же — три комплекта батареек. И стал обуваться.

— Нет так нет, — сказал он. — Некогда нам с тобой кофе распивать. Деньги на такси есть?

Она медленно выдохнула через сжатые зубы. Потом кивнула, сбросила с ног его старые льняные тапки и стала одеваться.

* * *

Пыльченко примчался в десять минут четвертого. Все остальные успели натянуть спецкостюмы, проверить комплектность снаряжения, проверить связь, проверить приборы и оружие, проверить Заржецкого — не уснул ли он за это время у себя в диспетчерской, воспользовавшись специальной противоаллергенной подушечкой. А потом проверить все это еще по одному разу.

— Давай, Палец, шевелись, — сказал Рудин, вспотевший и красный. Он поправил подсумок с глубиномером, что-то еще пробормотал под нос и отправился в лифтовую.

Все были вспотевшие и красные, даже Палец, который на самом деле очень торопился, натягивая и шнуруя высокие «говнодавы».

— Так что там за ЧП у нас такое? — спросил он. — Это ведь не обычное дежурство, как я понял?

Он посмотрел на «Кедры»[39] в руках коллег и кобуру с «АПС»,[40] висевшую на поясе у Лешего.

— Ищем людей, — сказал Леший. — Группа. Несанкционированное проникновение, участки с первого по шестой. Не трать время на разговоры, Пыльченко.

Он нарочно не спускал глаз с Пальца, мысленно подгоняя его, пока тот не закончил одеваться.

— Готов? На выход.

В гараже, окутанный сизым выхлопом, нетерпеливо фырчал «уазик», где сидели остальные бойцы группы «Тоннель». Едва Леший, заходивший последним, захлопнул за собой дверь, машина взвизгнула покрышками и рванула по пандусу к выезду, где уже откатывались в сторону автоматические ворота. За воротами была темнота.

Глава 11

Личная жизнь майора Евсеева

Человек рождается, живет и умирает — именно в такой последовательности. День начинается с рассвета, заканчивается закатом. Год в древнем Риме и на Руси начинался весной, заканчивался зимой. Многое в мире и в календаре устроено так, что начинается хорошо, а заканчивается хуже некуда. А вот неделя, обычная рабочая неделя, почему-то наоборот — начинается с хмурого смертного понедельника и заканчивается воскресеньем, которое, как известно, «эй-эй-эй, лучший из дней». Почему так? Никто не знает. И плевать. Никто ведь не против такого расклада — особенно, если сейчас вечер пятницы, все выходные впереди.

Впрочем… Евсеев посмотрел на часы на приборной панели: без четверти два. Уже не вечер. И уже не пятницы. Да и выходными в полном смысле это назвать нельзя — завтра с утра совещание по результатам поисковой операции «Бруно-Амир». Пока что результатов нет, и к завтрашнему утру они вряд ли появятся. Но поиски надо продолжать, угроза может оказаться нешуточной. Вон как Синцов взорвался, хотя он очень сдержанный парень. А на этого Амира прямо стойку сделал…

Юрий Петрович глянул в боковое стекло. «Волга» только что проехала «Пятерочку» и строящийся бизнес-центр, повернула на его улицу, весь первый ряд которой заставлен припаркованными на ночь машинами.

— Все, Степан, — сказал он водителю, — тормози. Во двор заезжать не надо, не развернешься потом.

— А чего не надо, товарищ майор? — буркнул тот. — Проблема, тоже мне. Я во дворец Амина на бэтээре и заезжал и выезжал. И даже посуду не побил. Правда, ее раньше побили, гранатами…

Евсеев добродушно усмехнулся.

— Хватит заливать! Кто туда заезжал, тех все знают!

Степан если и обиделся, то вида не подал, довез до самого подъезда.

Евсеев поблагодарил и вышел, а водитель тут же закурил и включил на полную катушку любимое «Радио Шансон» (ни первого, ни второго товарищ майор терпеть не мог), затем лихо, с реактивным гулом, сдал задним ходом через весь узкий извилистый проезд, умудрившись не задеть ни одной машины. Развернулся, мигнул шефу фарами и умчался.

Вот и дома.

Юрий Петрович по привычке поднял голову, хотя и так знал, что два угловых окна на седьмом этаже будут темными. Марина не считала, что ночное дежурство в ожидании припозднившегося мужа — рядом с плитой, где на медленном огне исходит паром кастрюлька с куриным супом, — есть святая обязанность «комитетской» жены. И правильно считала, наверное. Хотя иногда хотелось просто знать, что его ждут, не спят, волнуются…

— Дорогой, если я заснула без пижамы, значит, жду! — смеялась она. — Просто приустала немного!..

Они переговорили по телефону где-то час с лишним назад, обсудили последнюю Маринину новость (приглашение в группу подтанцовки к известному эстрадному исполнителю), связанный с этим ее завтрашний поход по магазинам (нужно что-то сногсшибательное для собеседования и экзаменационного прогона), а также некоторые финансовые вопросы, опять-таки из этой новости вытекающие…

Вопрос на засыпку: что хуже — группа подтанцовки или танцы в стриптиз-баре «Синий бархат»?..

Вот то-то и оно. И никто не знает.

В лифтовой кабине появилась новая надпись, касающаяся сексуальной ориентации некоего «Сиреги». Да, вряд ли грамотность подрастающего поколения растет, как пытаются убедить народ бонзы от образования…

В общем тамбуре под велосипедом сидела рыжая соседская кошка Пуша и смотрела на Юрия Петровича огромными настороженными глазами.

— Опять выгнали за антиобщественное поведение? — поинтересовался Евсеев.

Пуша жалобно мяукнула.

Он открыл свою дверь и вошел. Пахло чем-то подгорелым. В кладовой шумела стиральная машинка. В ванной, где на плитке еще не высохли капли воды, гудел вентилятор. Юрий Петрович вымыл руки, заглянул в спальню. Марина спала, по-ребячьи сбив одеяло на сторону и свободно раскинувшись на кровати. Сильные стройные ноги, тонкие руки, а лицо даже во сне такое, будто она готова вот-вот рассмеяться. Она была без пижамы, и супруг задержался, внимательно рассматривая ее тело.

«В этом году ей стукнет тридцать», — подумал он ни с того ни с сего.

Группа подтанцовки в черных колготах. С какими-нибудь перьями, наверное, на голове. А в центре, с микрофоном в цыплячьей ладошке — этот, как его, кумир молодежи, постоянно хватающий себя за причинное место. Марина говорит, что в узких кругах у него кличка — Пупырь. Идиотская кличка, и сам он, скорее всего, идиот. Но все-таки пусть даже перья и колготы, и этот Пупырь со своим причинным местом… Это один из ее последних шансов. Так она говорит. После тридцати у танцовщиков кончается «первый ресурс» — период активных выступлений, известности и всего такого. А потом, если вы не звезда, если не состоите в труппе с мировым именем — добро пожаловать в «ресурс № 2», в хореографический кружок какого-нибудь дома культуры или в любительский театрик, где можно продержаться еще лет пять-семь… Или каждый вечер к шесту в «Синем бархате», это уж кому как нравится.

Только Марина никакая не звезда. Не звезда, и все тут. Известностью и мировым именем похвастаться никогда не могла. Четыре сезона в ансамбле народного танца под руководством народного артиста России — пик ее карьеры… Зато в «Бархате» ей нравится, непонятно почему.

«Мое творческое либидо», — говорит. Черт бы побрал и этот «Бархат», и эти шесты. И либидо тоже.

В кухне прибрано, даже мойка непривычно пуста. В сковородке под крышкой грустят подгоревшие рыбные палочки, причем подгорели они только снизу, а сверху даже не полностью разморозились. И — макароны. Макароны были вчера, подумал Евсеев. Или позавчера. А может, и то и другое. Он будто услышал голос мамы, говорящей подчеркнуто тихо: «А вот твой отец не стал бы это есть». На что галантный отец тут же возразил: «Не факт! А чего? Я рыбку уважаю…»

Он включил плиту, разогрел ужин и съел с неожиданным для себя аппетитом. Одна проблема решена.

Перед тем как отправиться в душ, он не выдержал, позвонил дежурному в цокольный, спросил, у них ли Синцов. Синцова там не было. Может, у себя торчит? Кабинет не отвечал, а в боксе связи «Тоннеля», в «диспетчерской», как ее еще называют, обнаружился Заржецкий и неожиданно бодро отрапортовал:

— Товарищ майор готовится к ночной закидке. То есть, простите, к выходу на дежурство…

— Разве ему сегодня в ночь? — спросил Евсеев.

— Никак нет. Зафиксировано несанкционированное проникновение, он хочет лично как бы поучаствовать.

— Ясно. Когда выход?

— В три десять…

Юрий Петрович положил трубку. Все-таки Леший решил подстраховаться насчет этого Амира. И дожидаться результатов поисковой операции не стал. Как бы ночное дежурство, обычный рейд по сигналу о самовольном проникновении… Что ж. Возможно, решение правильное, если только… Нет, даже если завтра вдруг что-то вскроется (очень маловероятно) и понадобится срочное оперативное реагирование, связь с группой есть. Прореагируем…

Выйдя из душа, опоясанный полотенцем в синих мишках, он почувствовал себя гораздо бодрее. Хотя еще не знал, стоит будить Марину или нет. Ну как же, молодая красивая женщина (абсолютно голая, заметь) в одной кровати с тобой, неужели ты… Хотя с другой стороны, на это голое тело два-три вечера в неделю пялятся совершенно посторонние подвыпившие мужики, скалятся, облизываются, выкрикивают что-то неприличное, обсуждают между собой, не стесняясь в выражениях. А она в это время улыбается и танцует, выгибается, томно приседает, подзадоривает эту публику… Вот черт. Евсееву одновременно хотелось и любить ее, и отшлепать хорошенько. Даже не отшлепать, а конкретно набить хорошенькую мордочку, насажать синяков, после которых она не сможет выйти на свой блядский помост…

Но едва его голова коснулась подушки, все сразу решилось само собой: майор Евсеев уснул мгновенно. И проспал без сновидений до самого утра.

* * *

За завтраком как-то случайно выяснилось, что вся гастрольная и прочая деятельность этого Пупыря, как и множества других исполнителей, состоит из обслуживания частных вечеринок.

— И что это значит? — поинтересовался Юрий Петрович. — Я в этом, признаться, ничего не понимаю.

— Сцена поменьше, сборы похуже, — сказала Марина, водрузила на гренку здоровый ломоть ветчины и впилась в него крепкими белыми зубами. — Фафо к фафофу пофифе…

Улыбнулась, выставила перед собой ладонь: пардон, сейчас. Прожевала, проглотила и повторила:

— …Зато к народу поближе. Вот так.

— К какому народу?

— К тусовке. Там конкретные люди бывают, серьезные. Через месяц, например, у Пупыря запланировано шесть площадок в Тюмени. А там сам понимаешь — нефтяные князьки, топ-менеджеры, областные чинуши. Золотые ребята. У них тоже какие-то личные запросы есть — тому свадьба, у того день рождения, этот просто печаль-тоску прогнать хочет. И деньги некуда девать. Девчонки пупыревы говорят, на таких «левых» шабашках вдвое больше заработать можно, и, главное, сам Пупырь как бы не в курсе, ему ничего отстегивать не надо…

— Например, станцевать голой в загородной сауне перед главой администрации, — вырвалось у Юрия Петровича.

Она перестала жевать.

— В смысле?

— Ну. В прямом. У него печаль-тоска, денег куры не клюют. И личный запрос. А ты — удовлетворяешь. Очень выгодно.

Марина отложила недоеденный бутерброд. Вытерла губы салфеткой.

— Знаешь, Юра, я ведь не верю, что ты в самом деле так думаешь, — сказала она. — Ты просто пытаешься как бы…

— Я в самом деле так думаю, — перебил ее Евсеев. — Я человек испорченный, поскольку постоянно изучаю изнанку жизни. А там такое творится, в этой изнанке!

— Мы с тобой восемь лет вместе, Юра. Ни разу за это время я не давала повода…

— Какой еще нужен повод, когда ты почти голая крутишься перед пьяными мужиками? Мне не нравится все это! Неужели нельзя найти нормальную работу? Хореография в школе, в художественном училище, да мало ли где еще! Пришла в девять, ушла в пять, все вечера дома, с мужем…

— Да, ты известный домосед!

Марина удивленно раскрыла глаза и подалась вперед, словно заметила на лбу мужа начинающие прорастать рожки.

— Послушай, но ведь ты сам говорил вчера, что хочешь — хочешь! — чтобы я устроилась туда! Ведь так? Мы ведь с тобой обсуждали это!

— Я думал, это что-то серьезное, а не частные вечеринки!

— Но так везде! А ты как думал? Все эти Киркоровы, Леонтьевы — они что, по-твоему, с дисков своих живут? Или с выступлений в «Олимпийском»? Да им стеклотару пришлось бы собирать по паркам, чтобы до следующего концерта дотянуть! Все живут, все кормятся на частниках и корпоративах — и радуются, поверь! Это способ существования такой у нашего брата!

— Только Киркоров не танцует в «Бархате» голым! — выкрикнул Евсеев.

Марина подняла указательный палец и очень серьезно покивала головой: все верно, сэр, точно подмечено, не танцует ведь… И вдруг громко расхохоталась. Юрий Петрович смотрел на нее, он даже не улыбнулся.

— Извини, Юр… — всхлипнула она. — Я просто представила, как он…

Она изобразила что-то такое руками, будто взбирается по шесту. И зашлась в новом приступе смеха.

Евсеев посмотрел на часы, одним глотком допил свой кофе и встал.

— Я тоже просто представил, — сказал он. — Просто представил, как ты отрабатываешь свои деньги на глазах у этих… И смеяться мне не хочется. Хочется забиться куда-нибудь от стыда… Жена майора ФСБ трясет голой грудью на помосте, как какая-нибудь…

— Шлюха, ты хотел сказать? — по инерции шутливо подсказала Марина.

Юрий Петрович промолчал. Шутить ему не хотелось. В наступившей тишине проступили звуки улицы, бормотанье телевизора за стеной, ритмичное щелканье стенных часов в гостиной.

— Я не шлюха, Юра, — сказала Марина. Она больше не улыбалась.

— А я и не говорил.

— Конечно. Ведь ты воспитанный человек. А твоя лексика — безупречна.

Юрий Петрович вышел из кухни. Внутри у него жгло, он даже не знал отчего — то ли от раздражения, то ли от вчерашних подгоревших палочек. Перерыл шкаф в поисках свежей сорочки, в конце концов надел вчерашнюю. Костюм. Телефон. Ключи. Деньги. Через минуту он обувался в прихожей.

Марина сидела на прежнем месте, сложив руки на груди.

— Ладно, предположим, — сказала она. — Некая майорша танцует в стриптиз-баре. И кого, скажи, это касается, кроме нее самой и мужа-майора? Кто об этом знает?

— Я знаю. И этого достаточно, — сказал Евсеев. — Да и наша служба собственной безопасности узнает. Когда-нибудь. Обязательно узнает, поверь мне.

— И что я делаю недозволенного для госбезопасности? Общаюсь с иностранцами? Нарушаю режим секретности откровенными трусиками? Или сто долларов за резинку это незаконная валютная операция?

— Замолчи! — сорвался на крик Евсеев.

— Ой, ой. Извини. Какая-то шлюха позволила себе глумиться над ФСБ…

Юрий Петрович подошел к ней и грохнул кулаком по столу. Звякнула посуда, сахарница подпрыгнула и опрокинулась, просыпав на стол белый холмик.

Марина негромко сказала: «Н-да». Поставила сахарницу на место.

— Мне нужны хорошие заработки, — сказала она спокойно. — Ни в одном хореографическом кружке таких не бывает. Вот я и зарабатываю. Что здесь плохого? У нас в стране любой труд почетен! А если я пойду преподавать в Академию, то буду получать копейки…

— Тебя и не зовут в Академию, — внезапно сказал Юрий Петрович. — Ведь так?

— Так, — охотно согласилась жена. — И не зовут.

Она встала, обошла Юрия Петровича, надела фартук, включила воду в мойке. Собрала тарелки со стола, с грохотом сгрузила их в мойку.

— Я хочу открыть свой танцевальный класс, Юра. Или даже школу. Где все будет по высшему разряду. Это моя мечта и моя цель в жизни. А пока государство не может платить моему мужу — кстати, тоже, как и я, пропадающему ночами на своей важной государственной работе, — платить столько, сколько мне необходимо, я буду зарабатывать сама. Как знаю и как умею.

— Раньше ты говорила, что готова просто варить борщи и ждать меня с работы, — сказал Евсеев. — А стриптиз будешь танцевать под сенью семейной люстры…

— А тебе это интересно? В самом деле? — она обернулась.

Руки в пене, прядь волос упала на глаза.

— Стриптиз и все такое?.. Что ж ты не трахнул меня прошлой ночью под этой своей семейной люстрой? Музыки не было, правда, но пижаму-то я сняла, все как полагается. Я ведь слышала, как ты ложишься, думала, хоть обнимет… Или с люстрой что-то не так?

Еще минуту назад Юрий Петрович готов был продолжать молотить кулаком по столу, что-то доказывать, сыпать обидными, но справедливыми словами — именно что справедливыми! Продолжать банальную семейную ссору, одним словом. Но сейчас все ушло. Ничего не хотелось. И даже стыдно стало за свою вспышку.

— Это с нами что-то не так, — сказал он. — С нами обоими.

* * *

— По данным нашего анализа, Коптоева в Москве нет. И быть не может. Тем более с целой командой боевиков…

Замнач по оперработе Плешаков тщательно разгладил лежащий перед ним лист бумаги.

— Абсолютно исключено! — добавил начальник секретариата Огольцов.

Это он проводил анализ и готовил справку. А сейчас стоял за спиной Плешакова, возмущенно тряс зобом и мял вытянутыми по швам руками края пиджака.

На совещании присутствовали начальник Управления по Москве генерал Толочко, который был первым замом во времена Ефимова, и советник по вопросам безопасности из аппарата президента Милютин. Это свидетельствовало о той важности, которая придается рассматриваемым вопросам. Информация, что под носом у столичной Конторы и милиции в столицу проник одиозный чеченский бандит с группой террористов, дошла до высоких кабинетов и взбудоражила государственные умы. Представить только — словно не было ни «Норд-Оста», ни недавних взрывов в метро, ни профилактических операций, ни оперативных заслонов… Неужели опять пропустили?! Да, это пока что лишь непроверенные, объективно не подтвержденные слухи. Но если они подтвердятся, что тогда?

— Вы уверены, товарищ Огольцов? — спросил Топочко.

— Абсолютно! — тот потряс головой. — Этим утром мы получили подтверждение из Шатойского районного управления: Коптоев вместе со всем своим отрядом, а это около 600 боевиков, блокирован в ущелье севернее поселка Вольное и никуда деться оттуда не мог. Вот-вот начнется операция по его ликвидации, в течение будущей недели они готовы выслать нам спецпочтой голову Коптоева — как подтверждение своей информации…

— Голову — это как-то слишком, я бы сказал, — пробасил генерал Толочко. — Слишком «по-Коптоевски» это как-то… С кем из Шатойского управления вы связывались?

— С полковником Гуциевым, товарищ генерал, — сказал Плешаков.

— Гуциева знаю, — Толочко посмотрел на Милютина. — Толковый офицер, слов на ветер не бросает. Значит, все так и есть.

— А каков источник обратных сведений? — спросил Милютин. — О том, что Коптоев в Москве?

Плешаков прокашлялся.

— Об этом пусть лучше доложит майор Евсеев. Он больше всех тут, как бы… в курсе.

Юрий Петрович встал.

— Сведения были получены в рамках проходящей сейчас операции «Фильтр», — сказал он. — Проверялся адрес, где проживали незарегистрированные лица кавказской национальности. Двое задержанных утверждают, что их знакомый работает на Коптоева, и обещал провести его к подземным секретным сооружениям на территории Кремля.

— Кто эти задержанные? Кавказцы?

— Нет, — сказал Евсеев. — Это местные жительницы. Москвички.

— А каким образом они в курсе?.. — поднял брови Милютин.

— Это так называемые «девушки по вызову», Сергей Кириллович, — подал голос Огольцов. — Проститутки.

Милютин продолжал молча смотреть на майора, словно не расслышал ответа. Евсеев не шелохнулся.

— То есть обычные проститутки? — уточнил Милютин после паузы.

— Так точно, — сказал Евсеев.

— Они лилипутки, Сергей Кириллович, — снова вставил Огольцов. — Карлицы. В смысле — нарушение гормона роста…

Советник президента сжал губы и как-то нехорошо покраснел, словно обнаружил, что его дурачат.

— Это имеет какое-то значение? — бросил он.

— Нет, пожалуй, — сказал Огольцов и тоже покраснел.

— А этот их знакомый, он кто? Тоже… проститут? Карлик? Он москвич? Или кавказец?.. Я понимаю, что любой сигнал о террористической угрозе — вещь серьезная, требует тщательной проверки. Но… — Милютин развел руками. — Но все-таки надо учитывать и источник сигнала!

— Конечно, Сергей Кириллович, — сказал Евсеев. — Речь идет о бывшем цирковом артисте. Безработном. Он только что вернулся из мест заключения. Он тоже лилипут. И тоже не кавказец.

— Его допрашивали? — спросил Толочко.

«Чтобы допросить, надо сперва его обнаружить и задержать, — раздраженно подумал Евсеев. — Именно за этим мы здесь и собрались, кажется».

Но вслух сказал только:

— Никак нет, товарищ генерал. Мы ведем его поиски.

— Он лично встречался с Коптоевым? — спросил Милютин.

— Предположительно да. Точно утверждать не могу.

Советник президента снова развел руками.

Толочко жестом показал майору, что он может сесть. Евсеев сел. Милютин наклонился к генералу и что-то тихо произнес. Все присутствующие на совещании как по команде зашевелились, зашуршали бумагами, зашептались. Все как бы очевидно, товарищи…

— Итак, с одной стороны, мы имеем свидетельство начальника районного Управления, полковника ФСБ Гуциева, — подытожил генерал Толочко. — Который утверждает, что Коптоев заблокирован под поселком Вольное в Чечне. С другой стороны, мы имеем свидетельства двух… хм, проституток и одного карлика-циркача. Которые говорят, что Коптоев в Москве и даже, возможно, подбирается к секретным объектам на территории Кремля…

Евсеев поймал на себе свирепый взгляд замнача Плешакова.

— …И все-таки. При всей несуразности этого заявления сворачивать поиск нельзя, — продолжил Толочко. — Необходимые меры предосторожности тоже должны быть приняты. Но — никакого шума. Тихо, аккуратно. Без авралов. Если хоть малейший слух просочится наружу, буду считать это проявлением преступной халатности.

Начальник Управления встал, Милютин тоже.

— Можете продолжать совещание. О ходе работы докладывать мне лично, — сказал Толочко, выходя.

Оба высоких начальника направились к выходу. Плешаков проводил их взглядом. Огольцов вздохнул и вытер платком лоб.

— Итак, — сказал Плешаков. — Какие данные собраны за последние шесть часов?

* * *

Первым он заметил Брута. Годовалый ньюфаундленд степенной рысцой перебегал от дерева к дереву, принюхиваясь и озадаченно встряхивая головой.

— Брут, ко мне! — крикнул издали Юрий Петрович.

Пес застыл, посмотрел на него. Не выказал никаких эмоций. Обернулся в сторону скамейки, где сидели родители, и широко зевнул.

— Брут! Ну!

Подумав еще немного, Брут все так же степенно, с подчеркнутой неторопливостью, потрусил к молодому хозяину. Ткнулся в ногу — поздоровался.

— Ах ты, зазнайка лохматый!

Евсеев присел, обхватил его огромную голову, потрепал по загривку. Брут не щурился, не лизался, смотрел на него в упор человечьими глазами, лишь пару раз хрюкнул удовлетворенно. Потом ткнулся в ногу еще раз и потрусил обратно. Адью. В отличие от своего предшественника Цезаря, он был очень сдержан, независим и упрям. Отличался высоким интеллектом и необъяснимой любовью к кошкам и котам. Собак на дух не переносил, особенно маленьких «гавкалок». Хотя вообще был добрый малый.

Родители сидели на ближайшей к пустырю скамейке сквера, где было меньше собачников и гуляющих. Петр Данилович встал — кряжистый, широкий в кости подполковник ФСБ в отставке, — протянул сыну крепкую ладонь. Евсеев по юношеской привычке со звоном впечатал в нее свою.

— Думали, сегодня уже не придешь.

— Задержался.

Отец скользнул взглядом по узелку галстука, выглядывающему из ворота куртки.

— Работал в субботу?

— Так, суета, — отмахнулся сын.

Клавдия Ивановна терпеливо дожидалась своей очереди. Приобняла за локти, прикоснулась губами к щеке и отстранилась. Эмоции в семье берегли.

— Здравствуй, Юрочка.

— Здравствуй, мама. Как вы?

— Порядок, — сказала Клавдия Ивановна. — Пойду на стол накрою чего-нибудь. Пока вы тут наговоритесь, как раз все будет готово.

Она обернулась к Бруту, расположившемуся за скамейкой.

— Ты со мной?

Брут надменно дернул ухом и остался сидеть на месте.

— Ну и оставайся. Упрямый, как отец, — пожаловалась Клавдия Ивановна и направилась к дому.

Отец и сын молча наблюдали, как она двигается по дорожке, высоко неся голову в синем трикотажном берете. Шаг уверенный, упругий. Жена комитетчика, боевая подруга.

— На работе неприятности? — спросил Петр Данилович.

— Даже не знаю, — ответил Евсеев. — Время покажет. Пока все в норме.

Петр Данилович кивнул. Они видели, как Клавдия Ивановна дошла до развилки и повернула. Через несколько секунд она ненадолго появилась в просвете между деревьями. От Евсеева не укрылось, как изменилась походка, когда она не думает больше, что ей смотрят в спину муж и сын: шаг стал мельче, неувереннее, в нем сразу проступил возраст. Но голова в синем берете по-прежнему гордо поднята.

— Суставы ее начали беспокоить, — сказал Петр Данилович, словно прочитав его мысли. — Резко как-то прихватило и не отпускает. Иногда полночи не спит, ворочается, покоя ей нет.

— У хирурга была?

— А что хирург. Советует на операцию ложиться, резать колени, какие-то там металлические вставки… — Петр Данилович махнул рукой. — Она и слышать не хочет.

— Но делать-то что-то надо, — сказал Евсеев.

— Соленого поменьше, яблок побольше да холодца. Таблетки вон себе какие-то выписала, пьет.

— Я поговорю с ней. Операция платная?

— Я тебе поговорю, тоже мне… — пригрозил отец. — Информация секретная, разглашению не подлежит. Если мать узнает, она мне такой разнос устроит, мало не покажется. Да и потом уже вперед мне ничего не скажет, будет молчком терпеть. Ты ее знаешь.

Из глубины сквера послышался захлебывающийся лай. Брут приподнял голову, встал на лапы. Через несколько секунд дорожку стремительно пересек рыжий кошачий силуэт — даже не силуэт, а размазанные в воздухе рыжие полосы. За ним мчался, заливаясь лаем, серый пудель в попонке.

— Брут, нельзя! — крикнул Петр Данилович, выхватывая из кармана поводок.

Но он опоздал. Брут в несколько гигантских прыжков преодолел расстояние до развилки, выскочил наперерез пуделю и, словно играючись, сшиб его грудью. Лай прервался на высокой ноте, пудель отлетел в кусты, как мячик. Брут уселся на задние лапы, коротко рыкнул и, как ни в чем не бывало, стал чесаться. Он был явно доволен собой.

— Вот балбес! — Петр Данилович вскочил со скамейки. — А ну ко мне! Брут! Ко мне! Вот скотина! Кому сказал!.. Брут!!

Тот перестал чесаться, проводил взглядом пуделя, с жалобными воплями выбежавшего из кустов и рванувшего в глубь сквера. Лишь потом задумчиво посмотрел на хозяина. Наклонил голову, словно вид подполковника ФСБ в отставке, извергающего поток брани и возмущенно хлопающего себя по коленке, казался ему не то что нестрашным, неопасным, а просто-напросто забавным. И лишь после того, как Петр Данилович пообещал оставить его без обеда, Брут решил уступить и нехотя потрусил к нему.

— Иногда просто не знаю, что делать с этой псиной, — буркнул отец, надевая на пса поводок. — Пошли отсюда скорее, пока эти пудельманы не прибежали…

Они вышли к пустырю и стали обходить сквер по тропинке.

— Наверное, просто слишком мы с ним носимся, вот в чем дело, — продолжал ворчать Петр Данилович. — Брут то, Брут сё, ути-пути, сбалансированное питание, витаминчики, а не угодно ли овсяночки на завтрак…. А он на голову садится.

Евсеев не удержался от улыбки, глядя, с каким выражением удивления и укора пес посмотрел на отца.

— Старые мы с матерью становимся. Стареем, раскиселиваемся. Времени свободного уйма, вот и результат… А может, внука просто хочется понянчить. Время-то пришло вроде бы… — Петр Данилович поднял глаза на сына. — Вы там как, не надумали случайно?

— Нет пока, — сказал Евсеев.

— Жаль. Это вы, конечно, маху даете. Мальцу уже восемь могло стукнуть, мы бы с ним на рыбалку по выходным могли… А вместо него мы с матерью вот этого зазнайку нянчим-балуем. Рядом, Брут! — прикрикнул он на пса, которому вдруг вздумалось усесться посреди дорожки. — Субли… Сублим… Как это модное слово, не знаешь?

— Сублимация, наверное.

— Точно. Когда хочешь одно, получаешь совсем другое и делаешь вид, будто так и надо. Верно?

— Ну-у…

— А, не важно! — перебил отец. — Мне сублимация эта, как покойнику баня с веником. Ты вот что разъясни мне лучше: «скайп» — что за штука такая? Это с компьютером как-то связано?

— Да, это программа такая, — сказал Евсеев. — Ставишь ее, и имеешь в результате как бы бесплатный видеотелефон. Разговариваешь с человеком, который находится в Америке, видишь его в реальном времени…

— Прям в Америке? Без контроля и цензуры? — изумился отец.

Сын усмехнулся.

— Ну, конечно! Какая сейчас цензура… Можно набрать «ЦРУ» — и попадаешь к ним на сайт. А там их история, условия приема на работу, библиотека ведомственная… И на сайт ФБР так же просто заходишь, и в библиотеку Конгресса…

— Ты что, серьезно?!

— Ну, конечно! Я же предлагал тебе подарить компьютер. Но ты ведь не очень жалуешь эти новинки… Или решил, наконец, пересмотреть позицию? Шагать в ногу со временем? А, отец?

Петр Данилович как-то мучительно дрогнул лицом, нахмурился.

— Нет, — сказал он. — Это меня товарищ один вчера спросил… Я ему про Фому, он мне про Ерему. Я ему про профессионализм талдычу, а он мне: «Вы скайпом умеете пользоваться?»

— Какой еще товарищ? — не понял Евсеев.

— Красюков, кадровик ваш…

— Красюков?! Ты с ним встречался? Зачем?

Они обошли сквер и остановились у дорожки, ведущей к автомобильной стоянке, а дальше — к жилому кварталу, к дому. Петр Данилович остановился, потер широкий лоб, словно раздумывая, пройти еще кружок или повернуть домой.

— Я ведь письмами их не первый год закидываю, ты знаешь, — проговорил он тихо, словно сам с собой. — И Лубянку, и Академию ФСБ, даже в аппарат президента писал. Денег не прошу — работы дайте. Любую. Я ведь старый служака, с огромным опытом, пусть не семи пядей во лбу, звезд с неба не хватал, громких каких-то операций за мной нет. Но дело я держал вот так!

Он с силой сжал пальцы в кулак так, что косточки побелели. Поднял его перед лицом — увесистый, крепкий кулак человека, переделавшего за долгую жизнь немало тяжкой работы.

— И молодых могу научить. У меня опыт, знания, каких нет у многих нынешних офицеров…

Он с ожесточением повторил:

— Нет и нет, и неоткуда взяться! Возьмите, говорю, используйте, дайте пожилому человеку возможность еще немного помочь стране, которой он столько уже отдал…

Петр Данилович все же повернул к дому, свистнул Бруту.

— Про то, как провалили нашу сеть в Нью-Йорке и восточных штатах, я уже не говорю. Агентурная работа — не мой профиль… И все равно: глупо провалили! У одной дамочки началась истерика, все сразу посыпалось! Только не в дамочке дело — в организации сети! Конструктивная, как говорят инженеры, ошибка!

Он быстро взглянул на сына, рассчитывая поймать на его лице снисходительную улыбку или что-то в этом роде: как же, старик вообразил себя великим стратегом!.. Евсеев-младший не улыбался.

— Да ладно с ней, с сетью этой заокеанской!.. — завелся пуще прежнего отставной подполковник. — Под носом у нас что делается! Вот что покоя не дает! Депутаты воруют и убивают, владельцы государственных предприятий прямо заявляют, что пьют с бандитами! Делятся с ними народными деньгами! В Ставрополе — в старом казачьем городе! — на центральной площади черкесы какие-то лезгинку свою танцуют и посылают всех прохожих по матушке! Это как понимать?!.. И все при оружии — не огнестрел, так травматика! Все стреляют! Артисту в баре не налили — выстрел! На дороге не того подрезал — выстрел! А те, кому по службе положено стрелять, те почему-то гибнут при исполнении, не успев даже расчехлить пистолет! Черт-те что творится!!

Евсеев шел рядом, не перебивая, не спрашивая, не споря. Пусть отец выговорится. Не говорить же ему, что операм госбезопасности оружия практически не выдают. Сами покупают «травматику» помощней — например, «Хорхе». Недавно лейтенант Сергеев из такого резиновыми шариками преступнику ноги прострелил — насквозь! А раз не из штатного «макара» стрелял, то и применения оружия нет: военный следователь этому даже значения не придал и никакого расследования не проводил. Но если бы у бандита не нож, а «макар» оказался, то дело для Сергеева совсем по-другому бы закончилось…

— Никто ситуацию на Кавказе не отслеживает, анализа не проводит! — возмущенно гремел отец. — Там у всех оружие, у всех гонор, настроены: чуть-что — глотки рвать! А у нас и оружия нет, и учат законопослушанию… И что? Получается, там волки растут, а у нас овцы! Те сюда приезжают и в наших стреляют. А наши туда и поехать боятся! Должен кто-то этим озаботиться? Нет, никто ничего не видит!

Петр Данилович разошелся не на шутку. Редкие прохожие оборачивались, даже Брут как-то притих, шел послушно рядом, не отставал и не демонстрировал свое превосходство.

— А почему? — прогремел Петр Данилович. — Потому что профессиональные навыки утрачены! Не тому учат, не так учат, как раньше! И учиться не хотят! Раньше так было: научись, или ногой тебе под зад без лишних разговоров!..

Они вышли к дороге и остановились у пешеходного светофора. Здесь было людно, рядом автобусная остановка. Отец стал говорить тише:

— Вот я и писал, и просил. Хоть внештатным консультантом. Двух-трех лейтенантиков хотя бы вразумить, растолковать им, что к чему, носом ткнуть. Жизни молодые им спасти. И я был бы доволен…

Загорелся зеленый. Петр Данилович взял Брута на короткий поводок, и они пошли.

— А мне в ответ — спасибо, учтем, обязательно пригласим в случае необходимости. Такие, знаешь, стандартные листки, печатный текст. Не от руки, а напечатан, на этом, как его, принтере бездушном, представляешь? А звонят только раз в год, на День чекиста. Поздравления, то-сё. На фуршеты зовут. Премии вручают, мол, как же — заботимся о старшем поколении, не забываем. Даже в ветеранский Совет ввели.

Отец укоризненно покачал головой, будто этим своим действием руководство ФСБ окончательно подорвало его доверие.

— Надоело мне все это, записался на прием к Красюкову, вчера мундир надел, при полном боевом… Я и двух слов не успел сказать, а он мне так вежливо: хорошо, Петр Данилович, но всех карателей вы давным-давно переловили, а остальные от старости вымерли, чему молодых учить?

— А ты что? — поддержал разговор Юра.

— Да разве, говорю, только в карателях дело? У меня стаж оперативной работы более двадцати лет!

— А он?

— Улыбается дружески. Я, говорит, готов вам всецело помочь, но вы же знаете, какую важную роль в нашей работе играют средства связи? А чего не знать, говорю, не первый год как бы… А вот и прекрасно, говорит, интернетом, значит, вы пользоваться умеете? И с шифрованием электронной почты знакомы? А какая версия скайпа у вас, говорит, установлена?.. Я глазами на него только хлопаю, думаю, издевается, что ли? Да черт бы тебя побрал с твоим скайпом, разве я за этим сюда пришел?!..

Он резкими тычками набрал на панели домофона код квартиры, толкнул дверь.

— Вот так мы и поговорили с твоим Красюковым. Я вернулся, как помоями облитый, честное слово.

— Слушай, отец, но ведь я мог бы тебя за неделю всему этому обучить и… — начал было Евсеев, но Петр Данилович жестом остановил его.

— Не в этом дело, — с горечью сказал он, поднимаясь по лестнице. — Я и сам все понимаю. Старый пес, новым трюкам не обучен… Ладно. Потом как-нибудь обсудим. Дома матери ни слова — понял?

…«Собрать что-нибудь на стол» у Клавдии Ивановны вылилось в так называемое Малое Праздничное Меню: домашние пельмени, холодец и запеченный в духовке увесистый кусок говядины, нашпигованный салом и специями. Это был священный дар горячо любимому сыну, в силу обстоятельств живущему на съемной квартире с особой, которая в худшие дни морит его голодом, а в лучшие портит его желудок полуфабрикатами. Дар был принят и с аппетитом поглощен. Хотя, если честно, именно Клавдия Ивановна и была тем самым обстоятельством, которое вынудило их с Мариной покинуть родительский дом. Они старались как могли, даже Марина. Кстати, в первые годы замужества она была куда мягче и компромиссней, чем сейчас. Но после тех ее именин, когда Юра уехал по срочному вызову, а вся шумная балетно-эстрадная компания, включая Марину, до шести утра сидела в баре через дорогу, — после этого ему пришлось выбирать: либо им обоим съезжать на квартиру, либо Марина съедет одна, не выдержав убийственно-холодного прессинга свекрови. В последнее время Юра думал, что так и лучше. По крайней мере родители не становятся свидетелями их ссор.

В конце обеда зазвонил сотовый. Марина, легка на помине.

— Брута привезешь? — спросила, как не в чем ни бывало. — Я ему такое рагу купила, закачаешься. Целых полтонны, неделю отъедаться будет после родительской овсянки.

Евсеев чуть не рассмеялся в голос. Надо же, у Марины тоже имелись свои священные дары — для загибающегося от сбалансированного питания Брута! Пес, будто услышав, что речь идет о нем, приподнялся и вопросительно хрюкнул. С Мариной у них было полное взаимопонимание и даже родство душ. По крайней мере ей не приходилось, как отцу, дважды повторять команды и выходить из себя (или просто она чувствовала, какие команды давать стоит, а какие нет?). В результате Брут жил как бы на два дома и чувствовал себя при этом прекрасно.

— Привезу твоего Брута, не волнуйся, — сказал Юрий Петрович в трубку. И спохватился: — Если только родители, конечно, не будут против.

Петр Данилович развел руками: какие проблемы? Клавдия Ивановна поджала губы и отвернулась.

Глава 12

Легенды прикрытия

Решение по Мигунову принимал не Паркинсон. И даже не Фоук, хотя именно он, скорее всего, и «продавил» его в высоких инстанциях. Но озвучить это решение, а также заручиться поддержкой лучшего в ЦРУ «композитора ситуаций», специалиста в области оперативного моделирования, предстояло именно Паркинсону — как шефу Русского отдела.

Специалист по эксфильтрации Грант Лернер в последние годы стал носить линзы и зачесывать назад слегка поредевшие волосы. Во всем остальном он оставался прежним Лернером: точным, циничным, холодным, даже демоническим, с возрастом все более походившим на зрелого Джека Николсона в «Иствудских ведьмах» — на первый взгляд не похожего на дьявола, но между тем именно им и являющимся.

Лернер внимательно выслушал начальника Русского отдела, вычленил главное и задал уточняющие вопросы:

— Значит, Родион Мигунов не просто перспективный агент, но и «ключ» к важной стратегической операции?

— Да, — ответил Мел.

— И условием выполнения возложенной на него задачи он поставил освобождение из особорежимной колонии его отца — того самого «Зенита»?

— Да, — кивнул Паркинсон.

— И вы согласились на его условия, — не спросил, а утвердительно сказал Лернер.

— Да.

— И теперь вы хотите, чтобы я повторно попытался сделать то, что один раз мне уже не удалось?

Паркинсон взглянул на свои ладони, длинные и сухие, как у египетской мумии, и в четвертый раз сказал:

— Да.

— Такого в моей практике еще не было.

Лернер поднялся, одернул пиджак.

— Я подумаю, — сказал он на прощанье.

Грант перезвонил через неделю и назначил встречу.

— Я возьмусь за эту работу, — без прелюдий сообщил он. — Первое, что мне нужно, это свободный, в разумных пределах, бюджет.

— То есть неограниченный, — уточнил Паркинсон.

— Второе, — сказал Лернер, пропустив замечание мимо ушей. — Мне необходимо попасть в состав международной экспедиции «Заозерский феномен», которая начнет работу через месяц. Легенду я продумаю, вы обеспечите ее достоверность.

— Я понял, — сказал Паркинсон и растянул губы в улыбке. — Это все, или будет еще что-то третье?

— Не исключено, что появится. И третье, и четвертое, — спокойно сказал Грант Лернер. — Во всяком случае, работать мы будем по нескольким линиям одновременно. Я продумаю легенды прикрытия…

* * *

Антарктика. Минус сорок два. Ветер двадцать восемь метров в секунду. База поискового отряда доктора Б. Эшборна в сотне километров от антарктической зимовки «Старый Палмер». Это территория так называемой «Южной Метеоритной Плантации». Шесть пирамидальных палаток, дизель-генератор, вездеход. И голубой флажок с забавным пингвином и аббревиатурой ANSMET (Антарктическая программа по поиску метеоритов), чудом не разлетевшийся еще на мелкие клочки под ударами ветра. Из-за поломки солнечных панелей четыре человека остались на базе, чтобы устранить неисправность. Остальные члены группы на снегоходах цепью прочесывают ледник в поисках вожделенных серых, черных и бурых вкраплений на ослепительно белой поверхности. Сверяясь по GPS-навигаторам, группа достигла рубежа, где вчера поиски были остановлены. Большая часть людей спешивается и чуть ли не ползком, пригибаясь под ветром, продолжает путь на своих двоих — так больше вероятности ничего не пропустить. Несколько человек подгоняют снегоходы следом, не давая морозу обездвижить технику.

— Бэзил, это Хогвуд. Сейчас у меня пальцы отвалятся, Бэзил, — пожаловался по внутренней связи человек в оранжевом климатическом комбинезоне. Лица не разглядеть, оно спрятано за черной шерстяной маской. — Только начали, а мне уже кажется, будто пассатижами кости дробят.

Они шли в пятнадцати метрах друг от друга, но переговариваться без рации было невозможно, в воздухе стоял реактивный гул.

— Это все ветер, — отозвался доктор Эшборн. — Сделай «наши пальчики играли».

— Делал. Не помогает.

— Тогда думай о другом. О приятном.

— Я думаю о других странах, Бэзил. Где нет такой чертовой погоды.

— Вот-вот.

— Даже в Сибири сейчас теплее, чем здесь! Главное, метеоритов там сейчас куда больше, чем здесь! И не этих «клопов», которые мы с тобой ищем… Глыбы никелистого железа! Свежего, без следов контаминации! Глыбы! Слышишь меня?

— Еще не факт, что железо, — буркнул Эшборн. — А если кометное тело? Или каменный хондрит?

— Я никак не возьму в толк, как это могло произойти! — Хогвуд, похоже, его не слышал. — Гигантский метеорит! Невероятно! «Заозерский феномен»! Событие планетарного масштаба! Я чуть не спятил от радости, когда услышал! С семи лет мечтал о чем-то таком! Нет… с пяти лет! Мечтал — и вот на тебе, дождался!..

— Если будешь орать, воспаление легких подхватишь вдобавок, — предупредил его доктор Эшборн.

— Ведь я лично вручил наши с тобой заявки этой старой лисе Гульвигу! Он заверил, что место в международной экспедиции нам обеспечено! Сто процентов! Сто двадцать процентов! Можешь, говорит, заказывать билеты в Заозерск и покупать бутылку шампанского! Черт побери, Бэзил, ведь мы с тобой ученые с мировым именем! У нас самый высокий рейтинг цитирования в сообществе! Как так могло получиться? А?

Доктор Бэзил Эшборн ничего не ответил, но даже маска его (точно такая же, как у Хогвуда), кажется, приобрела трагическое выражение.

— А он кто такой? Этот П-пер… П-першинг какой-то!! — от возмущения Хогвуд даже заикаться начал. — Сэмюэл, мать его, Першинг! Раздери меня медведь!! Кто он вообще такой, Бэзил? Ты слышал о нем хоть что-нибудь?

— То же, что и ты, — с горечью проговорил доктор Эшборн. — Что было написано во вчерашнем бюллетене Комитета: «Родился… окончил… участвовал…».

— У него ни одной публикации даже нет!! — взвыл Хогвуд, заглушая антарктический ветер. — Это какой-то мойщик колб! Чистильщик лабораторных кювет! И это его кандидатуру утверждают в состав экспедиции, оставляя нас с тобой за бортом! Ну, где справедливость, а?!

— Я думаю, никакой он не мойщик колб, — сказал Эшборн.

— То есть? — опешил Хогвуд. — А кто он тогда?

— Не знаю. Хотя… Да ты и сам ведь догадываешься наверняка. Не мальчик уже. Лучше не обсуждать эту тему.

— Нет! Ни о чем таком я не догадываюсь, Бэзил! Кто он, этот хренов Сэмюэл Першинг, скажи мне, ради Бога!

Доктор Эшборн внезапно затормозил, словно устал сопротивляться дующему в лицо ветру, покачнулся, медленно-медленно наклонился и уперся руками в колени. Хогвуду показалось, что ему стало плохо.

— Эш?..

— Все нормально, — ответил доктор. — Кажется, есть неплохой осколок. Он у меня прямо под ногами.

Профессор Хогвуд устремился к нему — нет, скорее поплыл зигзагообразными галсами, словно парусник, лавирующий против ветра. Тем временем доктор Эшборн выковырял альпенштоком изо льда черный камешек сантиметра четыре в диаметре, приготовил стерильный пакет и тефлоновый контейнер, куда собирался погрузить метеорит и образцы льда из места его лежки.

— Отличный экземпляр, — сказал он подплывшему Хогвуду.

— Да, — согласился Хогвуд. Помолчал и добавил: — Теперь у меня новая мечта, Бэзил. Мечтаю убить этого Першинга. Вот этим альпенштоком. И Гульвига, кстати, заодно…

— Это уже было в мировой истории, — пробурчал Эшборн. — Помнишь убийство Троцкого?

* * *

Арчибальд Гульвиг, известный исследователь метеоритов и председатель международного Комитета по изучению «Заозерского феномена», несколькими днями ранее задал похожий вопрос:

— Да кто же этот ваш Першинг?

И даже добавил саркастически:

— Вы вообще в своем уме, мистер… э-э…?

— Джонс, — напомнил человек, расположившийся в кресле напротив.

Несмотря на то что кабинет, в котором происходил разговор, по полному праву и безраздельно принадлежал метеоритологу с мировым именем А.Гульвигу, сторонний наблюдатель мог подумать, что хозяином кабинета является не он, а мистер Джонс. Клайв М. Джонс (так значилось в визитке) сидел, как сидят люди в своем родном, давно обжитом и любимом кресле — раскинувшись чуть ли не по диагонали, свободно закинув ногу на ногу и приобняв спинку кресла, словно это была его лучшая подружка.

— Так вы в своем уме, мистер Джонс? — повторил Гульвиг последнюю часть своего вопроса, видимо, считая ее наиболее важной.

— Да, — просто ответил мистер Джонс. — В научном учреждении, которое я представляю, сотрудники моего профиля проходят обязательное медицинское освидетельствование дважды в год. У нас очень придирчивые врачи, мистер Гульвиг.

— Научное учреждение? — оскалился Гульвиг и потряс в воздухе визиткой, только что врученной ему мистером Клайвом М. Джонсом. На визитке под фамилией значилось: «Инновационный Центр стратегических разработок „Магнус“, Лэнгли, Вирджиния». — Знаю я этот ваш Центр! В Лэнгли решили оседлать науку! Еще одно дочернее предприятие ЦРУ!..

— Но мы всегда использовали научные методы, мистер Гульвиг!

Клайв М. Джонс посмотрел собеседнику прямо в глаза и улыбнулся. Улыбка у него была препротивная.

— А мистер Першинг, кстати, имеет научную степень. Или даже две, точно не помню… Если хотите, могу позвонить уточнить.

В его облике и речи было столько неприкрытого цинизма, что Гульвиг, выдержавший немало ученых баталий (а ученые — существа ядовитейшие), даже немного опешил.

— И на этом основании, — проговорил он, растягивая слова, чтобы до собеседника лучше дошел их извращенный чудовищный смысл, — я должен включить этого вашего Першинга в состав авторитетнейшей международной экспедиции?!

Мистер Джонс почесал мочку уха.

— Да.

Это прозвучало, как «число „пи“ равно 3,141». Он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

— Давайте подсчитаем кое-что, мистер Гульвиг. Правительство Соединенных Штатов оплачивает третью часть экспедиции через Фонд развития перспективных исследований. Сюда входит полное техническое и материальное обеспечение работы членов экспедиции от США, а также многое из оборудования и транспорта…

— А вы какое отношение имеете к этому? — раздраженно бросил Гульвиг.

Мистер Джонс с улыбочкой погрозил ему ручкой: терпение, терпение.

— Мы ведь отчасти кормимся из того же корыта, мистер Гульвиг. В правлении Фонда немало людей, преданных интересам Фонда. Игнорировать это не следует, тем более что это, как бы… чревато. Иначе говоря, мы с вами просто поделились своими кровными. Отрезали кусок своего пирога и, не афишируя это, преподнесли вам. Но можем и забрать его обратно. В таком случае международной экспедиции придется обойтись без американских ученых.

Гульвиг наклонился вперед. Откинулся на спинку кресла. Пожевал кончик карандаша. И покачал головой:

— Я вам не верю.

В ответ Мистер Джонс набросал на листке блокнота несколько семизначных чисел и данные банковских реквизитов, которые, без всякого сомнения, могли быть известны только самому А.Гульвигу, финансовому директору Комитета и двум-трем сотрудникам Фонда развития.

— Здесь все правильно? По-моему, это очень щедрое вознаграждение за такую малость, как участие Першинга в экспедиции, — сказал мистер Джонс, демонстрируя блокнот собеседнику.

У известного метеоритолога А. Гульвига отвисла челюсть.

— Но состав экспедиции уже укомплектован, как же я, по-вашему…

— Очень просто, — улыбнулся мистер Джонс. — Покажите мне список.

Гульвиг, не выпуская изо рта карандаш, полез в стол и достал отпечатанный на принтере лист бумаги с «шапкой» Комитета по исследованию «Заозерского феномена». Мистер Джонс, почти не глядя, размашисто черкнул в списке и вернул его Гульвигу.

— Вот и все.

— Но вы вымарали не одну, а целых две фамилии! — воскликнул тот, ознакомившись с результатом вмешательства.

— О, я просто забыл сказать, — весело ответствовал мистер Джонс. — У мистера Першинга есть ассистент… Даже, точнее сказать — молодая симпатичная ассистентка.

* * *

Так кто же он такой, мистер Першинг?

Если есть все-таки в глубинах космоса пресловутая «темная энергия», то это, без сомнения, он. В чистом, так сказать, виде. Если есть химическое вещество, одного миллиграмма которого достаточно, чтобы вскипятить океан, то это опять-таки — он. Если есть в мире созвучия, способные разбивать стекло, гнуть металл, заставлять людей двигаться и думать в одном ритме, подобно фигуркам в музыкальной шкатулке, — и это он, мистер Першинг.

Он же — Грант Лернер, специалист класса «А» Управления внешних операций Центрального Разведывательного Управления США. Кстати, сравнение с созвучиями ему кажется более точным. Он во всем любит точность. Он любит музыку. Он любит дирижировать.

* * *

Начальник особорежимной колонии Савичев просто за голову схватился. О прибытии делегации правозащитников в ИК-33 его предупредили буквально за три дня. Звонил полковник Башило, заместитель начальника Заозерского управления ФСИН:

— Метеоритом в тебя не попали, Савичев, зато дерьмом попадут. Готовься. Вся «тяжелая артиллерия» из Москвы прибывает, там один Любчик Лондонский чего стоит… А еще бабцы из «Линии Защиты».

— Так, может, это… Не пустим? У нас же не простая колония…

— Ты головой думай, головой! Это не журналисты к тебе едут! Это передовой отряд мирового империализма! Они такую вонь поднимут, что и тебя снимут, и меня, а может, и кого повыше…

— Но откуда они все взялись? — выпал в осадок Савичев. — Вот так, вдруг?

— Знать не знаю. Из Москвы только что сообщили, сами в шоке. Я так понимаю, Любчику срочный заказ скинули, вот он и стал рынду бить. А это он умеет, натренировался….

— Может, во ФСИНе кто-то под нас копает?

— Ты это брось, Савичев. Это тебе не рыбный базар на Индигирке. Так ты еще нашу систему в предательстве заподозришь!.. Никому мы в Службе не сдались, и медвежий угол наш тоже. Говорю ж тебе: они сами там в шоке… Короче, готовься и соображай по ситуации. Будь пошустрее. Держись, Савичев.

Мать моя!

Отряды — драить!! Красить!! Быстро! Территорию — до блеска! «Парашную» яму — накрыть и огородить! Все «левые» производства — приостановить до особого распоряжения! Баня! Кухня! Срочно доставить продукты из НЗ в Чапурино! Оперуполномоченному Марченко — провести общую беседу с заключенными и индивидуальный инструктаж с привлечением сил Заозерского спецназа! Что еще? Санизолятор — фельдшер Ивашкин! — где лекарства? Где чистые простыни и одеяла? Где медицинские карточки?.. Что тут у вас за свинарник, в конце концов?! Что правозащитники скажут?

А они уже тут. Десять человек на транспортном МИ-26. Восемь мужиков из «Хельсинкской федерации», «Международной амнистии», Федерации прав человека, Комитета против пыток… Не хватает только Союза охраны диких животных. Красавчик Любчинский — в яркой лыжной куртке, будто на курорт приехал. И две женщины — молодые, здоровые, белозубые. Наверное, специально подбирали таких, чтобы у заключенных в голове перемкнуло. Еще одна провокация…

В столовке сегодня гречка с тушенкой, специально для них расстарались, а они — нет, спасибо, давайте начнем работать, времени в обрез. Разгруппировались, цели распределили, бросились в атаку. Дамы из «Линии Защиты» с диктофонами наперевес по общим отрядам пошли, по обслуге.

— Есть ли у вас теплое белье? Откуда у вас этот порез на руке? Когда последний раз прибегали к помощи психолога? Не применяют ли против вас методы силового воздействия?

Арестанты им что-то мямлят в ответ, в смысле, все пучком. А сами на груди пялятся, на задницы, на ноги, многие ведь годами живых баб не видели, даже старухи чапуринские им в диковинку, — а тут сразу две столичные фифы!

Только Дуля-Пернатый и пару еще таких, как он, «оперначенных» до самого мозга, — этим по барабану все.

— Как вы думаете, разрешат ли нам провести гей-парад на территории ИК? — это Дуля у одной из дам поинтересовался.

Та на полном серьезе пообещала посодействовать. Весь отряд так и покатился.

Трое мужиков из «Амнистии» в санизолятор рванули, Ивашкина потрошить. Двое — на кухню, двое — на территорию. Любчик Лондонский — в основной корпус — к спецконтингенту, к пожизненникам. И все быстро так, споро, ловко, будто квартирные воры, которые заранее знают, где что лежит ценного. Лейтенанты фсиновские только и успевали присматривать, чтобы наркоту или еще что-то не передали втихаря.

В тринадцатой камере Любчинский дольше всего проторчал. Блинов ему с порога начал задвигать про то, как он, рискуя жизнью, спасал страну от проституток, СПИДа и морального разложения, но Любчик глянул его карточку и сразу посоветовал изложить все это в письменном виде и выслать на адрес Хельсинкской федерации по правам человека. А потом за Мигунова взялся. Копия карточки у Любчика на коленях лежала, он в нее даже не заглянул, сразу видно — готовился заранее, изучил от и до…

— Вы считаете, что осуждены незаконно? Подавали протест? жалобу? апелляцию? Продолжаете апеллировать?.. То есть как это — у вас нет возможности защищаться?.. А-а, понятно: имущество ваше конфисковано, вам нечем оплатить услуги квалифицированного адвоката, а государственные юристы исполняют свои обязанности формально?.. Но ведь это возмутительно! Следуя этой схеме, можно кого угодно осудить за что угодно! Ведь чем тяжелее обвинение, согласитесь, тем больше у человека должно быть возможности оправдаться!

Мигунов сперва как-то вяло реагировал на эту галиматью, а потом вдруг что-то с ним сделалось. Прорвало. Начхал он на инструктаж, на карцер, на все начхал. Стал рассказывать, как подтасовывали улики во время следствия, как судья все покрывал внаглую, как адвокат молчал, как потом спецом посадили в одну камеру с маньяком-убийцей, которого подговорили придушить его во сне, чтобы, значит, концы в воду и дело закрыть. И вот он уже много ночей не спит, чтобы Блинов к нему не подкрался, а силы на исходе, долго он так не выдержит и надо что-то срочно предпринимать… У Блинова, который все это слушал, ясное дело, тут же истерика, он так и рванул бы Мигунова зубами за глотку, если бы дежурные надзиратели и фсиновцы московские не вмешались.

А Любчик просто в восторг пришел. Диктофоном своим размахивал, как кастетом, обещал все это так не оставить.

И еще долго потом успокоиться не мог, все по территории метался, будто искал что-то. Сопровождающие думали, ему туалет нужен. Проводили в туалет, а он выскочил оттуда и дальше мечется, в блокноте записи какие-то делает, рисует что-то, чертит. Это, говорит, проверяю соблюдение санитарных норм по застройке и площади в расчете на одного заключенного…

Короче, все восемь часов, пока они не сели обратно в свой МИ-26 и не улетели, вся колония ходуном ходила. Да и после брожение продолжалось — как-никак увидели заключенные людей с воли, которые этим вечером могут пропустить стаканчик на сон грядущий, подремать перед телевизором, да еще бабы эти — шутка ли сказать! Бабы им здорово головы взбаламутили. И жопами своими, и словами. Забрезжило у них впереди что-то такое, свет появился — а вдруг и вправду дела пересмотрят? Шумно стало в колонии, неспокойно, короче, началось «мутилово». А тут и до бунта недалеко…

Проклиная на чем свет стоит правозащитников, полковник Савичев поднял весь личный состав, пошли гулять дубинки по общему отряду: заткнуться! на пол! пять суток карцера! десять суток! Автоматчики на вышках получили дополнительный боекомплект, молчат, дышат в приклады, держат общий отряд и основной корпус на мушках…

И никому невдомек, что невидимый дирижер уже отрезал взмахом палочки эту часть пьесы: сыграно, благодарю. Затихает, скользит вниз опасное крещендо, замолкает под ударами и угрозами обслуга, выстраиваются покорно на плацу, зажмуривается от слепящих лучей прожекторов, насквозь прожигающих их лица и фигуры. Тише, тише. Вот так… Тишина… Переходим ко второй цифре.

* * *

«Архипелаг Сибирь-2010. Затерянные судьбы новой эпохи». Пресс-конференция, посвященная итогам поездки международной группы правозащитников по исправительным учреждениям Восточной Сибири, состоялась в одном из залов «Крокус Сити Холла».

— Для многих людей Сибирь является символом тюрьмы. Символом неправедного возмездия. Символом ада. Ада своеобразного. В обычный ад попадают грешники. В Сибирь часто ссылались лучшие умы России. Так было двести и триста лет назад. Так, мы считаем, обстоят дела и сегодня. Как и раньше, Сибирь остается своего рода диким краем, островом, отрезанным от нас дальними расстояниями и плохими дорогами. Климатом, тайгой, болотами. Именно поэтому нигде, кроме Сибири, вы не найдете такого количества исправительных учреждений особого и строгого режимов, где содержатся особо опасные, по мнению системы, преступники. Что такое колония, затерянная в тайге, откуда до ближайшего населенного пункта можно добраться только по воздуху?.. Не удивляйтесь тому, что я скажу, господа. Все-таки на подошвах моих ботинок еще не высохла грязь Заозерска и Средне-Колымска… Так вот, типичное сибирское ИК начала двадцать первого века представляет собой изолированное сообщество, подобное крохотным островным общинам Океании и Полинезии эпохи географических открытий. Тирания. Деспотизм. Культ грубой силы. Животные инстинкты. Темные страсти. И как-то помимо воли в голове сразу начинают звучать слова известной песенки: ну почему аборигены съели Кука?

Известный правозащитник Станислав Любчинский, открывавший пресс-конференцию, сделал секундную паузу и улыбнулся.

— Вопрос не праздный, господа. Дело в том, что это все-таки исправительные учреждения, преступники там и в самом деле имеются. Убийцы, насильники. Опасные для общества индивидуумы. Но парадокс в том, что им-то как раз живется лучше других, сытнее и вольготнее… Постойте, а кто такие эти другие? — спросите вы. Отвечаю: обычные невинные люди, которые неизбежно оказываются в местах лишения свободы. По разным причинам: политическим, экономическим, по причине обычного российского раздолбайства, простите за выражение. Пусть они далеко не безупречны, эти люди, но вся их вина состоит лишь в том, что они случайно оказались на пути государственной машины. И теперь размазаны по лобовому стеклу, как насекомые. Только это все-таки люди, господа. Живые, несмотря ни на что, люди. У каждого следа на этом лобовом стекле есть своя биография. Есть жена, сын, дочь, мать, отец. Друзья. Любимая работа. Дом. Только все это в прошлом… Такие люди есть. Их немало. За время поездки мы собрали массу информации, которую еще предстоит проверить, обработать и, конечно, попытаться помочь тем несчастным, которые оказались на этом затерянном в океане таежных лесов и головотяпства острове… Теперь, пожалуйста, ваши вопросы, господа.

Из набитого журналистами конференц-зала поднялось множество рук. Любчинский милостиво кивнул молодому человеку, сидевшему в первом ряду.

— Роберт Смайли, «Вашингтон Пост», — представился молодой человек. — Вы не могли бы назвать нам хоть одну конкретную фамилию? Самый яркий пример этого, как вы выразились, головотяпства?

— Даже не головотяпства. Гораздо хуже, — Любчинский надел очки, снял со стопки бумаг перед собой верхний лист, вгляделся в него. — Кстати, интересное совпадение: этот осужденный отбывает наказание в колонии, прозванной «Огненный Остров». Опять-таки, остров… Итак — Сергей Мигунов, полковник РВСН. Ракетчик. Тридцать лет безупречной службы Родине. На полигоне, где он служил в начале 70-х, восемь лет назад был обнаружен предмет, идентифицированный как следящий прибор. Шпионская техника. Скандал. Тем более что обнаружили его — вы не поверите, — в голове статуи Ленина…

В зале послышался смех.

— Вы знаете, — Любчинский снял очки, прикусил зубами дужку и, задумчиво прищурившись, посмотрел в зал. — Если в расположении секретного полигона находят шпионский прибор — якобы шпионский и якобы прибор — который год за годом якобы передавал сведения нашим злейшим врагам…

Он тонко улыбнулся.

— В таких случаях в нашей армии срабатывает чисто языческий обычай: боги войны требуют жертв. Голову. Две. Три. Чем больше, тем лучше. Чем выше ранжируется жертва, тем выше шансы умилостивить разгневанных богов. И этим обстоятельством Система очень умело воспользовалась…

* * *

…Дирижер поощрительно кивает солисту: неплохо. Левая рука оглаживает воздух, поддерживая, ускоряя ритм, а правая с зажатой в ней палочкой указывает на медную секцию — трубы, ваша очередь!

* * *

Газета «Вашингтон Пост», США:

«По оценке группы международных правозащитников, количество невинно осужденных в колониях Восточной Сибири может приближаться к трем тысячам человек. Особое впечатление производит пример полковника Мигунова, осужденного якобы за двойное убийство и измену Родине. Он стал жертвой шпионского скандала, начавшегося после обнаружения спутниковых сканеров на старом ракетном полигоне и линии связи министерства обороны России. Эксперты считают, что „сканеры“ на самом деле могли оказаться муляжами, а скандал был раздут, чтобы отвлечь внимание общественности от потрясшего страну в конце 2002 года теракта на Дубровке, когда доверие граждан к силовым структурам катастрофически упало…»

Телеканал «Фокс Ньюс», США:

«…В отношении полковника Мигунова была применена технология „финансового паралича“, когда сразу после предъявления обвинения все движимое и недвижимое имущество подозреваемого арестовывается. Таким образом, Мигунова лишили возможности прибегнуть к услугам квалифицированных адвокатов. Суд над ним проходил в закрытом режиме…»

«Газета Выборча», Польша (из интервью с С. Любчинским):

«…О каком двойном убийстве может идти речь? Это просто смешно! Я внимательно изучил дело и обнаружил, что у следствия не было ни одного факта, только косвенные улики! Первое — несчастный случай на полигоне (напомним, Мигунов тогда только-только закончил военное училище, а погибший был его лучшим другом). Второе — сердечный приступ у человека, пьющего давно и много, а перед этим пережившего семейную катастрофу! И — интересный факт! — он тоже был другом Мигунова!.. Следствие повесило бы на него также смерть родителей, если бы это не выглядело чересчур уж нелепо!..»

Телеканал «КетНет», Бельгия:

«…Мораторий на смертную казнь вынудил российские органы исполнения наказаний прибегнуть к скрытым методам, на деле оказывающимся куда более жестокими и изощренными, чем казнь на электрическом стуле или через повешение. Вопиющий пример „дела Мигунова“ поразил весь цивилизованный мир. Осужденный полковник был помещен в крохотный бетонный бокс с маньяком, на чьем счету не менее 12 убийств. По договору с начальством исправительной колонии, маньяк угрожал Мигунову задушить его во сне. В результате полковник почти не спит уже восемь лет, его здоровье серьезно подорвано, но он не теряет мужества и решимости изменить свою судьбу…»

Новостной сайт агентства «АФП», Франция:

«…На самом деле это знаковое дело. Не просто результат судебной ошибки, как это сейчас принято считать. Когда-нибудь в исторических анналах „дело Мигунова“ будет означать наступление нового этапа во внутренней политике России. Этапа гонений, политических репрессий и отката к сталинским методам управления. Отрабатываются новые карательные технологии „финансового паралича“ и „психологической казни“, которые сопоставимы с практикой внесудебных расправ 30-х годов…

* * *

Воздетая ладонь развернута чашей, длинные сильные пальцы медленно сжимаются, словно раздавливают невидимое яблоко. Хоровая группа внимательно следит за каждым движением руки дирижера. Вот пальцы наконец сжались в кулак, рука быстро выстреливает в их сторону: дайте мне аккорд, сукины дети! Чтобы стены дрогнули от адских волынок!

* * *

…«Просыпайся, страна! Просыпайся, Россия!» — скандируют митингующие у здания Министерства юстиции.

Группа правозащитников во главе с Любчинским, оформившихся недавно в новую организацию «Архипелаг Сибирь 2010», присутствует в полном составе. Десятка полтора молодых активистов держат длинное белое полотнище: «Мигунов не спит! Просыпайтесь и вы!». Несколько пожилых людей с плакатиками: «Требуем пересмотра дела полковника Мигунова!», «Нет психологической казни!», «Нет наступлению реакции!» Журналисты с камерами. Милицейское оцепление. Уличные зеваки.

«Просыпайся, страна! Просыпайся, Россия!»

У тротуара резко притормаживает ярко-красная «ауди». Из машины выскакивают четыре девушки. Из одежды на них только кроссовки. Голые тела раскрашены черными вертикальными полосами, имитирующими арестантскую робу. «Мы не спим с Мигуновым!» — выкрикивают девушки хором на «раз-два-три». Они синхронно подпрыгивают, как мячики, размахивают руками. Несколько журналистских камер тут же разворачиваются в их сторону, один оператор выбегает к дороге, чтобы поймать более интересный ракурс. Капитан и двое рослых сержантов из оцепления рысцой приближаются к девушкам, требуя прекратить безобразие.

«Просыпайся, Россия!»

«Мы не спим!.. Мы не спим!.. Мы не спим с Мигуновым!»

Строй оцепления скособочился, смялся. Зеваки прибывают. Кто-то залихватски свистит. Все с интересом наблюдают (журналистские камеры в том числе), как капитан и двое сержантов пытаются надеть наручники на голых девушек. В это время раздается громкий хлопок. У ограды министерского здания клуб дыма и огонь — кто-то бросил шашку или петарду. Молодой милиционер из оцепления кричит «Стоять, сказал!», покидает строй и бежит куда-то — предположительно, за одним из молодых активистов, который бросил полотнище и тоже куда-то бежит. Часть митингующих выскакивает наперерез милиционеру. Кто-то падает. Кто-то кричит. Капитан, сбив на затылок фуражку, по рации требует подкрепление и автозак. Девушки прыгают, скандируя: «Мы не спим!.. Мы не спим с Мигуновым!»…

Телеканал «Евроньюс», утренний выпуск:

«После вчерашнего инцидента у здания Минюста несколько активистов движения „Неспящие“ приковали себя наручниками к решетке ограды министерства на улице Житной. Они заявляют, что будут сидеть здесь и бодрствовать, поддерживая себя энергетиками и медикаментами, пока несправедливо осужденный полковник Мигунов не выйдет на свободу. Поддержку „Неспящим“ оказала правозащитная группа „Архипелаг Сибирь 2010“ и другие организации. На тротуаре состоялся импровизированный концерт московской панк-группы Дениса Буйского. (Д. Буйский в кадре: „Мы включаем звук погромче! Мы просто хотим помочь этим ребятам не заснуть! А всем остальным желаем проснуться!“)

Этой ночью, по свидетельству очевидцев, между тремя и четырьмя часами группа автомашин, непрерывно сигналя, проехала на высокой скорости по Садовому кольцу. Предполагается, что это также была акция движения «Неспящие»…»

* * *

К шквалу мощного крещендо демонический дирижер мановением руки подключает литавры. Музыканты в черном — лица строгие и сосредоточенные, как у древних жрецов, — синхронно взмахивают палочками: трам-бам-бам-бам! трам-бам-бам-бам! В грудь начинает биться тревожный, распирающий сердце ритм.

* * *

Изменения в повестку дня пленарной сессии Парламентской ассамблеи Совета Европы были внесены буквально за два часа до начала работы. В результате появился новый, третий, пункт: «Срочные дебаты. Резонанс вокруг дела полковника Мигунова (Россия)».

Когда повестка была оглашена, Юрий Косоворотов, постоянный представитель РФ, попросил слова:

— В так называемом «деле Мигунова» нет никакой проблемы, господин председатель. Это сугубо внутреннее дело моей страны. Я заявляю протест и требую исключить этот пункт из повестки.

— Протест отменяется, господин Косоворотов, — ответил председатель ассамблеи. — В Комиссию по правам человека поступила официальная жалоба от группы правозащитников. Мы не можем ее игнорировать. Правозащитники требуют проверки всех обстоятельств дела и рекомендаций Комиссии. Да и многие из членов парламента желают высказаться на этот счет… Думаю, вам будет полезно послушать, господин Косоворотов.

Дебаты прошли бурно, но споро. К концу рабочего дня был составлен текст резолюции, осуждающей применение «психологической казни» в России и требующей самого внимательного пересмотра дела Мигунова Комиссией по правам человека.

* * *

Сперва это были крохотные блестки, искры, они пробивались из бетона, будто через некие крохотные отверстия, за которыми не земля и грязь, а погожий солнечный день. Наверное, их один Бруно замечал, все остальные молча пыхтели сзади. Но у Бруно глаз острый, диггерский глаз, от него ничего не скроется. Искры попадались все чаще и чаще, пока это не стал спокойный ровный свет, идущий неизвестно откуда. Как красное золото самой высокой пробы. Бруно обернулся, прикрикнул:

— Шевелись, дылды! Почти пришли!

Развилка. Направо. Шлюзовая камера, сложенная из золотых слитков. Нет, ну неплохо, а? Сразу за камерой — сброс. Он знает дорогу! Он уже нашел! Туда, вперед — где еще ярче, еще жарче волшебный свет!

Стены тоннеля сделались гладкими, в них пляшут, изгибаются, странно перетекают друг в друга искаженные отражения. Чистое золото! А под ногами течет что-то, на вид и запах здорово напоминающее чивас регал. Тоже неплохо.

Бруно понял, что Боровицкий холм совсем близко, а может, они уже под ним. Такая, епстыть, пещера чудес — это неспроста, это значит, Кремль вверху, а они забрели в самый тайный секретный тоннель на самой охрененной глубине, куда простому смертному не попасть. Вот дела! Даже Леший не смог. А он, Бруно Аллегро, сделал. И так легко это у него получилось, как два пальца. Надо было раньше идти, самому, он бы этого золота огреб сколько хочешь. Разок монтировкой врезал по стенке, год веселой жизни обеспечен. Врезал пару раз — вилла на острове. Врезал как следует, с душой — самолет тебе или яхта, как у Абрамовича…

— Вэй! Ты чего? — гаркнул вдруг над ухом Ваха, вырвал монтировку из рук. — Почему бьешь в стена? Что сделался с тобой?

Бруно боднул Ваху головой в живот, отскочил, упал. Встал, снова бросился. Подбежали Тимур и Саид. Тимур ударил Бруно по щекам, встряхнул его.

— Да он коксом обдолбался, Амир!

— Так заберите у него кокс, больше не давать! — сказали из темноты.

Бруно сел на корточки. Изо рта тянулась нитка кровавой слюны, глаза разбегались в стороны. Он часто дышал. Он ничего не мог понять.

Золото вдруг исчезло, осыпалось с бетонных стен. Ни света, ни отражений. Вместо чивас регала под ногами бежал вонючий поток. Ни острова, ни самолета, ни яхты. Бетон, только бетон.

Над ним склонился кто-то. Амир. Страшное лицо, зловещее. И голос под стать, хотя завернут в шелуху вежливости и участливости.

— Ты можешь дальше идти, маленький Бруно? Или что нам делать?

— Да, — сказал Бруно. — Все нормально. Да, да.

* * *

Сечение круглое, сечение прямоугольное. Расширяется, потом сужается. Сужается так, что Три Тонны и Абу, самые высокие, ползут на карачках. А потом — епстыть, опять расширяется…

Бруно плохо. Ему стало казаться, что эта смрадная бетонная кишка живая, она движется, сокращается, хочет вытолкнуть их наружу или раздавить. Он поднимает голову, направляет вверх фонарь и видит, как плывет, шевелится бетон, как он жадно дрожит, а внутри пульсируют кровеносные сосуды, наполненные черным.

По цепочке что-то передают от Амира. Амир спрашивает, все ли в порядке, почему остановка.

— Все хорошо!! — орет Бруно.

Оскалившись, он бредет вперед. Темнота вокруг уплотняется, наливается злобой, вздувается страшными железобетонными мышцами.

— Я Бруно!! — истошно вопит карлик в темноту. — Я человек-звезда!! Хрена тебе!

Эти у него за спиной посмеиваются, им-то что, идут друг за другом, как бараны… Ваха, Саид, Тимур, Салих. Потом Амир, Иса и Абу. А может, и по-другому перестроились, хрен их знает!

— Не шуметь! — прикрикивает кто-то сзади.

Тимур, наверное. Раскомандовался!

А все начиналось лучше, куда лучше, чем можно было ожидать. Сейчас кажется, так просто волшебно все начиналось. Бруно еще в машине занюхал «дорожку». Сразу вспомнил про станцию «Алексеевская», Рижский проспект и этот лабаз вдоль железнодорожных путей, где подвал-котельная и такая железная дура типа вентиляторной трубы, через которую они закидывались с Лешим, Хорем и Терминатором. В том же «сухом доке» переоделись. Только на выходе за ним сейчас была решетка, но это не беда, бородатым взорвать что-нибудь — только в радость, это их как бы любимое занятие. Такие штуковины, вроде пальчиковых батареек, по одной на каждый прут решетки. Отошли, пригнулись, сверху пролетело что-то. Всё. Семеро спустились вместе с Бруно, а двое остались наверху стеречь чего-то там.

И все пошло как по маслу. Бруно чувствовал себя как никогда сильным, умным, и вообще… Великим. Вот, правильно — великим. Он каким-то звериным чутьем сразу уловил тогда правильную дорогу, вел кратчайшим путем, никто бы так не смог, никакой Леший. Казалось, и часу не были в дороге, а вокруг все стало преображаться, всякие вещи фантастические, вроде того тоннеля из золота… Но потом у Бруно отобрали кокс, и все стало хуже некуда. Это была их ошибка. Они сразу попали в какое-то незнакомое место, хрен знает куда. Сами виноваты. Без кокса под землей нельзя, это главный диггерский закон. Без кокса — крышка.

Ну, что бы они делали, если бы не его, Бруно, предусмотрительность?..

* * *

— Так. Там налево! — уверенно скомандовал Бруно. Он возбужденно подвигал ноздрями. — Потом прямо. Все прямо и прямо. Вот как я палец держу, видишь?

Ваха и Саид, которые шли соответственно вторым и третьим номером, посмотрели на его указательный палец, испачканный, как у школьного учителя, в белом порошке.

— Вот так и пойдем. А потом я скажу. Дойдем до развилки, тогда скажу. Это двадцать пятый диггерский закон, дылды: держать маршрут при себе. Один болтал-болтал, ему монтировкой в темя и дальше пошли без него… Ну, чего встали? — крикнул он остальным. — Пошли, пошли! Хотя нет. Стойте. Так не пойдет, нет. Стоп. Меняемся местами. Первым пойдет Три Тонны. Пошел вперед, Ваха. Ну, чего смотришь? Упрешься во что-нибудь, сразу зови меня. Это двадцать шестой диггерский закон, понял? Если Бруно чего сказал, ты обязан подчиниться. Один не подчинился, сразу монтировкой получил, а дальше без него.

Бруно остановился, пропуская вперед группу. Он дергал лицом, клацал зубами и шевелил ноздрями. Когда с ним поравнялся Амир, Бруно сделал по возможности сосредоточенное лицо.

— Все нормально, маленький Бруно? — спросил Амир.

— Да. Хорошо. Отлично! — карлик из последних сил старался держать себя в руках, поэтому говорил громко и с преувеличенным энтузиазмом. — Идем как надо! Подготовка сразу чувствуется! Молодцы!

— Сколько еще идти?

Пальцы Бруно нетерпеливо станцевали в воздухе.

— Час с чем-то. Два от силы. Да, два часа. Это нормально.

— Ты говорил, под землей дорога прямее, — напомнил Амир.

— Прямее, это если за мороженым идти! — отрезал Бруно. — Когда на хвост никто не садится! Когда никому, кроме тебя, не надо! А мы под Боровицкий идем! Там «погоны», сигнализация, камеры! Есть только одна обходная дорога! А я, Бруно Аллегро, я один ее знаю!!

Когда вся группа ушла вперед, Бруно зажал фонарь под мышкой, быстро достал пластиковый пузырек из потайного кармана, дрожащей рукой отсыпал себе в ладонь. Пригнулся, жадно впился ноздрями.

— Что ты там делаешь?

Это Тимур. Он задержался и следит за Бруно.

— Иду! Сейчас! — крикнул Бруно.

Следит. Это плохо. Потому что на самом деле Бруно совершенно не представляет, где они сейчас. Садовое кольцо. Путяевские пруды. Или Варшавское шоссе. Или какой-нибудь Химкинский лес. Может, после дозы кокса ему будет казаться иначе, но вот сейчас он готов поклясться, что ничего не знает.

Надо смываться отсюда, подумал Бруно. Сейчас. Пусть идут куда хотят, дылды бородатые.

— Мать твою, Бруно! Иди сюда, кому сказал! — орут ему из темноты.

— Да! Да! — отозвался он.

Постоял, глубоко дыша. Убрал пальцами остатки порошка с носа, облизал их. И пошел догонять остальных.

Глава 13

Войны явные и тайные

После второй пары явился Айва в состоянии дикого аффекта. Он выдернул Рыбу из очереди в столовку, заволок в коридор и загадочно прошипел, хватая ртом воздух:

— Только что! Бл…дь!.. Вообще!..

Он на себя не был похож: ни депрессии, ни томной раздумчивости, ничего такого, и глаза его под немытой челкой горели ксеноновым светом. Рыба даже остолбенел.

— В чем дело? — сказал он. — Убили кого? Или ты про этот шмон в «Козере»?

Айва замахал на него руками.

— Да нет. У нас. На Якиманке. Новострой. Котлован. Подвал вскрыли.

Он дышал, как загнанная лошадь.

— Какой подвал? — не понял Рыба.

— Старый. Древний.

Айва хватанул еще воздуху.

— Экскаватор. Ковшом цапанул. Я сам видел. Всю дорогу бежал.

— А чего ты бежал? — не понял Рыба.

— Как чего? — вскинулся Айва. — Старый подвал! Лет сто! Двести! Они ж его бетоном накачают! Чтобы археологи, активисты там всякие стройку не остановили! Надо идти в заброс! Срочно! Такое раз в жизни!..

Рыба оглянулся по сторонам.

— Ты не ори, во-первых, — сказал он. — Во-вторых, к тебе менты домой не приходили, на кол посадить не грозились. А ко мне — приходили. Ощутил разницу?

— Так что? — Айва, видно, разницы никакой не ощутил. — Они ж завтра под утро качать собираются, пока темно! Я сам слышал! Они как только кирпич старый цапанули, так сразу все перессали, забегали, а потом землей сверху присыпали, чтоб не видно было. А сами все свалили и стройку на замок! Я тебе точно говорю — там к началу рабочего дня один бетон будет! У них ведь план! У них сроки горят!

— Я никуда не пойду, — твердо сказал Рыба. — Иди без меня, если хочешь. Пусть Леший подержится за твое тощее очко.

Айва посмотрел на своего друга с выражением удивленного сочувствия.

— Ну, ты и придурок! — протянул он. — Ты что, так и не въехал, что ли? Старый аццкий подвал. Антика, золотишко. Очнись, Рыба!

Рыба показал ему неприличный жест и ушел искать свою очередь. Ну и скатертью дорога. Айва побежал искать Вампирыча и нашел — в раздевалке спортзала, где его группа сдавала зачет по физкультуре. В отличие от Рыбы Вампирыч среагировал очень правильно, и ни о каком зачете речи, конечно, быть не могло. Вдвоем они поехали любоваться на новострой, который был всего в двух кварталах от дома Айвы, обнаружили там полное отсутствие жизни, прикрытый пленкой котлован, а также сторожа с красной людоедской мордой, который обходил свои владения, поигрывая бейсбольной битой. Ручка биты была обмотана черной изолентой, а головка имела такой вид, будто ей уже поубивали кучу народу.

После этого Айва с Вампиры чем отправились в «Козерог».

«Черных» здесь поубавилось, точнее, их не было вовсе. Бармен, официанты и посетители — все вполголоса обсуждали недавнюю облаву. Но диггер-готы отвлекаться не стали: приняли иаду с пивом, обсудили в общих чертах, что будут делать с антиквариатом и золотишком, которые обязательно нахабарят сегодня ночью, а потом еще позвонили Крюгеру. Крюгер сперва не поверил, долго расспрашивал, что да как. Ему казалось, что Айва принял за подвал остатки какого-то старого фундамента, а то и просто старую строительную свалку. Но там, где мог ошибаться Айва, не могли ошибиться прорабы и строители, а они бегали по стройке, как дустом посыпанные, это факт. Поэтому Крюгер назначил сбор на углу Большой Якиманки и Земского переулка в половине девятого вечера, — в полной экипировке, с запасом воды и жрачки. Да, и еще он зачем-то велел разжиться кислородными самоспасателями по типу шахтерских. В интернет-магазинах, где торгуют альпинистской экипировкой и прочей экстремальщиной, этого добра полно.

* * *

— А если собаки? — шепотом спросил Айва.

— Собак нет, — сказал Крюгер. — Чтобы запустить сторожевую собаку, они обязаны были огородить стройку металлическим забором — два метра как минимум, и чтобы ни одной щелки. Это по правилам так полагается. А на заборе они явно сэкономили.

— Это точно, — сказал Вампирыч с гордостью. — Мы прошли этот забор, как немцы польскую границу. Даже как-то неинтересно.

— Ничего, самое интересное впереди, — сказал Крюгер.

Примерно четверть часа назад они преодолели хлипкое ограждение со стороны дворов, нашли удобное укрытие среди сваленных в кучу бетонных свай и теперь любовались на освещенный прожектором котлован. К котловану вела узкая «улочка», образованная строительными бытовками, поддонами с кирпичом и разной техникой. В одной из бытовок горел свет — предполагалось, что это сторожка. Сидел сторож внутри или бродил где-то по объекту — этого кладоискатели еще не знали. Чтобы прояснить ситуацию, Крюгер осматривал территорию с помощью навигационных очков, включив режим ночного видения.

— А что будем делать, когда появится? — спросил Айва.

— Что-что… Грохнем! — кровожадно улыбнулся Вампирыч. Среди прочих полезных вещей в его рюкзаке лежал заряженный дедушкин обрез.

— Сделаем просто, — сказал Крюгер, не отрываясь от навигатора. — Заложим петарду под забором. Пока сторож бегает туда-сюда, успеем пробраться в котлован. Я так делал уже.

— А откуда петарда? — расстроился Айва. — Мне никто не говорил…

Крюгер промолчал. Он наверняка все рассчитал заранее и подготовился должным образом. И петарды прихватил, и многое другое. Он взял на работе отпуск за собственный счет и последние недели две ежедневно закидывался с навигатором, спускаясь все глубже и уходя все дальше от проторенных диггерами-любителями троп. Второй уровень московского «минуса» — метро, бомбоубежища, ливневые сбросы, — он успел неплохо освоить, даже собственную карту в навигатор загрузил. Сегодня Крюгер надеялся спуститься еще ниже.

— Вижу, — сказал он. — У последней бытовки, метров пятьдесят отсюда. Наверное, отлить ходил.

И сразу, словно подслушав его слова, в дальнем конце «улочки» прорезался луч фонаря. Сторож возвращался.

Крюгер вскочил на ноги.

— Должны успеть. Только тихо. Пошли!

И первым метнулся к котловану. Айва и Вампирыч бросились за ним. Крюгер приподнял край пленки, поднырнул под нее и на животе скатился вниз. Свет прожектора кое-как пробивался сквозь пленку, создавая иллюзию жутковатого сумеречного царства. Внизу рельеф котлована был неровным, с перепадами и широкими канавами, прорытыми ковшом экскаватора, здесь они могли свободно двигаться под пленкой, оставаясь незамеченными снаружи. Крюгер быстро нашел стену подвала, тихим свистом подозвал Айву с Вампирычем. Те пробрались к нему, молча отстегнули от рюкзаков саперные лопатки и стали откапывать вход в пролом. Но не успели они бросить и десяток лопат, как послышался шум, будто где-то рядом обрушился один из земляных брустверов, а затем раздались сдавленные ругательства.

— Сторож! — клацнул зубами Айва.

— Пи…ц! — прошептал Вампирыч, крепче сжимая гладкую деревянную ручку.

Кому должен наступить этот самый п…ц — сторожу или им самим, он не уточнил. Но саперная лопатка в умелых руках — страшное оружие, и все это знали. Не знали только — умелые у них руки или нет…

На фоне мерцающей потусторонним светом пленки проступили какие-то смутные очертания. Пленка заколыхалась. Крюгер схватил Вампирыча за ворот куртки и шепнул в ухо:

— Тихо!

И тут совсем близко раздалось:

— Не ссыте, диггеры! Он в бытовку ушел телек смотреть!

Айва что-то пискнул с перепугу. Крюгер и сам перетрухнул, если честно, не сразу узнал голос.

— Рыба, ты? — спросил он.

— А кто ж еще!

Рыба появился перед ними во всей красе: химка, налобник, рюкзак, на поясе какое-то железо позвякивает. Рожа довольная.

— А как же твои менты? — злобно проговорил Айва, снова обретя дар речи. — Или отпросился?

— Менты побоку, — уклончиво ответил Рыба и натянул ему шапочку на нос. — Я за вами полчаса ходил, между прочим. С самого Земского. Смотритесь натурально, террористы еще те. Думаю, если бы сержант какой вас узрел, через минуту вся Москва точно бы на ушах стояла!..

* * *

— Я знал только одного человека, кому повезло, как нам сегодня, — бубнил Крюгер из-под «намордника», рыская лучом фонаря по старым кирпичным стенам.

— Точнее, двух: Лешего и Хоря. Они когда-то примерно так же «Пирожок» отрыли с николаевскими рублями. Слыхали что-нибудь про это?

— Я думал, «Пирожок» всегда был, — сказал Рыба. — А что за рубли?

Они закончили осматривать первый подвал, который оказался бывшей мастерской — здесь всюду валялись сгнившие в слизь доски и какие-то хомуты, а в углу стоял почерневший верстак. За верстаком обнаружилась тонкая, в полкирпича, замуровка, за которой открылся следующий подвал — сухой, как Сахара, присыпанный по полу и стенам странной липкой то ли пылью, то ли сажей, от которой у Айвы случился жуткий пятиминутный чих. Крюгер велел всем надеть самоспасатели.

— Так что за рубли это были? — спросил Рыба.

— Серебряные, еще при Пушкине чеканили. Больших денег стоят.

— И что? Леший здорово поднялся на этих рублях? — крикнул Вампирыч. Он обходил подвал по противоположной стене.

— Вроде нет, — Крюгер пожал плечами. — Точно не знаю, но вроде какие-то неприятности у него там начались…

— А-а, — сказал Вампирыч.

Две дощатые перегородки до середины человеческого роста. На полу валялась труха, которая, по предположению Крюгера, когда-то была сеном. При малейшем прикосновении она распадалась на атомы. В стене имелись неглубокие ниши. В одной из них под слоем пыли Вампирыч обнаружил увесистый том в кожаном переплете.

— Ни хрена себе, «Библия»! — сказал он, открыв титульный лист. — Это ж дореволюционное издание!.. Вот застежки медные, твердые знаки везде…

— Какие еще твердые знаки? — не понял Айва.

Взял находку, оценивающе взвесил на руке, осмотрел застежки, заглянул внутрь.

— Да ты на год посмотри — тысяча восемьсот девяносто третий! Там все писалось с этими, как их, ятями и ёрами…

— Точно, — сказал Вампирыч. — Наверное, ценная! Тысяч двадцать рублей, а то и больше.

— Что вы ерунду несете! — не выдержал Рыба. — Пыли этой обнюхались, что ли? Это библиографическая редкость, она миллионы стоит!

Он посмотрел на титульный лист, восхищенно покачал головой, перевернул несколько страниц, заглянул в конец. Молча передал книгу Крюгеру, а тот сунул ее в рюкзак.

— Разберемся, оценим, только без спешки, — сразу сказал Крюгер. — Чтобы не засветиться. С антиквариатом шутки плохи. У ментов целый отдел по этой линии работает…

— Менты далеко, нам сейчас строители страшнее, — мрачно проговорил Вампирыч. — Как бы они не замуровали нас бетоном!

И столь же мрачно добавил:

— Офигес полный!..

* * *

Шесть или семь подвалов когда-то были соединены между собой, неизвестно какой нужды ради. На месте этих соединений чаще всего были замуровки, но кое-где оставались обитые медным листом двери с причудливо изогнутыми ручками. Вампирыч поковырялся отверткой и снял одну такую ручку, сказал, что поставит на дверь спальни — будет прикольно смотреться. Айва тоже попробовал снять, но у него ничего не получилось.

Крюгер с помощью навигатора соотнес приблизительную осевую линию подвалов с Якиманкой и выяснил, что подвалы находятся под самым дорожным полотном и идут под небольшим углом к сегодняшней линии застройки. По всей видимости, дома, стоявшие здесь, снесли в середине, а то и в начале ХХ века, когда расширяли улицу.

Из ценных и даже не особо ценных вещей ничего не обнаружили. Один подвал был забит полуистлевшими тетрадями, газетами за 1913–1915 год и прочим бумажным хламом, увязанным в пачки. Вампирыч вытянул одну тетрадь, предполагая, что это дневники какого-нибудь писателя или поэта, а то и политического деятеля вроде Маркса с Энгельсом. Но там оказались только выведенные красивым тонким почерком названия продуктов — крупа ячневая, хлеб, яйца, чай, пиво сельдь керченская (все те же яти и ёры, и все измерялось фунтами и дюжинами), — и цены в рублях и копейках. Приходно-расходная книга какая-то.

— Пиво «Дурдинское», тридцать штук бутылок по десять копеек, — прочел Вампирыч потрясенным голосом. — Десять копеек! Вот это жили люди, представляете? Да там, наверное, руки можно было мыть этим пивом!

— Это тебе, Вампирыч, не в нефти плескаться… — буркнул Айва.

— А «Кириешки» у них почем? — поинтересовался Рыба.

Вампирыч принялся честно рыться в тетради, но она буквально рассыпалась у него в руках, из-за чего на Айву напал новый приступ чиха.

Подвалы выстроились цепочкой, уводившей на север, к Якиманской набережной и Водоотводному каналу. Разобрав очередную стену с крошащимся раствором («Наверное, а Первую мировую строили, — предположил Рыба. — Тогда на всем экономили»), они едва не свалились в какую-то яму, которая при ближайшем рассмотрении оказалась длинной каменной полостью с кирпичными стенами, подпертыми деревянными балками. Здесь было очень сыро, с потолка капало, всюду росли сталактиты, а вода местами доходила до середины икр. Кое-где из этой воды торчали обломки огромных бочек, похожие на потерпевшие крушение корабли, и воняло здесь просто исключительно. По виду все это походило на старые винные склады.

— Там, наверху, уже канал, — сказал Крюгер, глянув в навигатор. — А здесь перепад высот минус два с половиной метра, если с подвалами мерить. И дальше под уклон продолжает идти.

Винные склады закончились самой обычной свалкой, состоявшей из обломков бетона, кирпича и досок. Раскидав какую-то часть этой кучи, диггеры обнаружили остатки стены, а за ней — шахту, в которую Айва не улетел только по счастливой случайности. Швырнули в нее несколько камней, которые сгинули без всякого звука, будто в космос улетели. Лезть туда никто не хотел, поэтому они просто перекинули доски, подстраховались альпинистскими тросами и перешли на другую сторону.

Дальше открылось узкое и относительно чистое пространство, так как часть мусора, по логике, должна была скатиться вниз. Коридор здесь принимал уже более привычные очертания — прямоугольное сечение, бетонные стены с ржавыми потеками, под ногами хрустело стекло и легкие, пористые, как пемза, камешки. Айва осторожно спросил, не пора ли им обратно — на всякий случай, чтобы не оказаться замурованными здесь, когда строители закачают в подвал тридцать кубов бетона его любимой марки М600.

— А мы назад возвращаться не будем, — сказал Крюгер, который после шахты уже не снимал очки-навигаторы и только подгружал там все новые и новые карты. — Выкинемся с другого конца. Здесь кругом полно всякой подземной инфры, а параллельно идет Серпуховская линия метро. Где-то должна с ними пересечься…

Через триста метров обнаружили еще один небольшой завал, за ним — ржавую стальную дверь. Открыли дверь монтировкой. Опять коридор, в дальнем конце которого брезжил слабый свет и слышался гул. Подошли ближе. В потолок был вмурован железный люк с дырками — свет шел оттуда, а еще через эти дырки отчетливо тянуло ветерком и временами что-то гремело с постепенным нарастанием и затуханием, будто неподалеку проходил поезд. Это и была, по всей вероятности, Серпуховская линия.

Открыть люк не получилось, пошли дальше. И снова свет, и опять какие-то звуки. На этот раз — голоса. Далекие, нечеткие, туманные.

— Так это ж платформа над нами! — предположил Рыба. — Или переход между станциями!

— Нет здесь никакой платформы, — сказал Крюгер. — «Кропоткинская» далеко, она на Сокольнической линии, а «Полянка» позади осталась.

— Тогда подсобки какие-нибудь!..

И на подсобки как-то не очень похоже. Свет был неровным, он то появлялся, то пропадал, и вообще, складывалось такое впечатление, что он все время удаляется и голоса удаляются вместе с ним.

Прибавили ходу. По дороге увидели два боковых ответвления с перепадами, но терять время на них не стали. В какой-то момент свет вдруг пропал вообще, зато голоса стали громче. Кто-то орал, будто ругался. Через минуту стало понятно, что коридор в этом месте поворачивает градусов на сорок, поэтому свет и не пробивался. Когда они повернули за угол, то вдруг увидели впереди группу людей с фонарями. Сколько, сосчитать было нельзя, но — много. Больше, чем их.

— Эй, братья!! — радостно завопил Вампирыч.

Крюгер не успел заткнуть ему пасть. Голоса впереди замолкли, погасли, как по команде, фонари. А потом полыхнули на их месте короткие вспышки и ударило по ушам, оглушило, и щеку Крюгеру царапнуло что-то обжигающее.

— Уходим! Быстро! — заорал он, не слыша сам себя.

Схватил Айву, который стоял рядом, потянул назад, за собой. Опять вспышки, опять грохот. Крюгер упал, вскочил, ударился о стену, едва не расколотив навигатор. И тут рвануло-полыхнуло совсем рядом, будто пушка выстрелила, уши заложило, через ноздри стальной колючкой протянулась пороховая вонь. Крюгер подумал, что неизвестные подошли вплотную и расстреливают их в упор, но тут же увидел спину Вампирыча, который, присев на одно колено, при свете налобника пытался перезарядить свой обрез.

— Уходим, придурок!

Вампирыч оттолкнул его, снова пальнул в темноту сразу из обоих стволов и только после этого поднялся и побежал за Крюгером, пыхтя и возбужденно матерясь.

* * *

— Я следил весь твой дорога, маленький Бруно. Мы в этот место уже ходили. Иса и Салих специально делали метка на стенах, я их просил так делать. Посмотри здесь, маленький Бруно. Видишь?

Амир говорил спокойно и ровно, как если бы обсуждал с Бруно сугубо мирные вещи — прогноз погоды на завтра, к примеру. Но многие его люди знали, что раз Амир начинает путать русские слова (а он следил за своей речью), то это верный признак того, что он взбешен, просто вне себя.

Он взял Бруно за шиворот и мягко ткнул носом в стену, на которой мелом был нарисован значок, похожий на извивающуюся змею.

— Ты видишь? — повторил Амир.

— Ну! — надулся Бруно. — Так я же…

— Нет. Я знаю, что ты будешь сказать. Путаешь след, уходишь погоня. Я угадал?

— Так, и что с того?

Бруно дернулся, чтобы освободиться из цепкой руки Амира, но тут же был вмазан лицом в бетон так, что на стене остался его кровавый портрет. Бруно завопил и замахал руками, а замолчал лишь после того, как получил под дых коленом. Тимур, Саид, Вака Три Тонны, не говоря уже о Салихе с его односельчанами-приспешниками — все смотрели на него, как на кусок тухлого мяса, будто и не был Бруно никогда человеком-звездой, чемпионом по армрестлингу и кокаину, лучшим представителем малого народа.

— Ты думаешь, наверное, что я — это такой глупый человек, который будет ходить за тобой, пока ты не сдашь его на руки ментам или приведешь в какой-то гиблый место. Я угадал?.. — сказал Амир. — Молчишь, ладно. Тогда скажи, где мы находимся сейчас.

— Да недалеко уже совсем! Ну, точно говорю! — просипел Бруно, стараясь хоть на минуту отдалить неизбежный конец. — Здесь Кремль уже начинается!

— Тогда почему мы ушли отсюда, когда были здесь недавно?

— За нами кто-то шел, вот клык даю! Я хотел их со следа сбить!

— А почему мне не сказал?

— Я хотел!..

— И что?

Бруно не сразу нашелся что сказать, насупился. А когда, наконец, открыл рот, Амир накрыл его своей ладонью.

— Я распорю тебя от горла до самой жопы, ты, маленький гребаный карлик, — прошипел Амир с перекошенным от злости лицом. — И брошу здесь умирать. Ты даже не представляешь, как ты расстроил меня сегодня…

— Кхерам! — негромко окликнул Вака.

Это не было ругательством. На чеченском это означало «тревога, опасность». Все сразу замолчали, застыли. Вака кивнул в сторону коридора, который они только что прошли, и вскинул растопыренную пятерню: чужие, несколько человек.

Потом из темноты донесся чей-то крик. Чеченцы разом погасили свои фонари, дали длинный залп по коридору. В ответ раздался громкий пушечный раскат.

Салих громко выругался:

— Шайтан!.. Сардам!.. — его ранили в ногу.

Иса с Абуом, изрыгая проклятия, принялись строчить из своих автоматов. Саид в полной темноте пробовал перевязать Салиха. Воспользовавшись суматохой, Бруно тихонько отполз в сторону, преодолел несколько метров на карачках, а потом не выдержал, вскочил в полный рост и помчался прочь.

Так он не бежал еще никогда в своей жизни. Бруно Аллегро, надо сказать, вообще никогда ни от кого не бегал, это не в его привычках, поскольку он не боялся никаких опасностей и побеждал любого врага… Но это был исключительный случай, парадокс в своем роде. И очень хорошо, что вокруг было темно и никто этот парадокс наблюдать не мог.

Сзади раздавались выстрелы и крики. Бруно казалось, что чеченцы стреляли именно в него. Он бежал наугад в темноте, держась правой стороны, рискуя в любой момент споткнуться или врезаться лбом в невидимое препятствие. Крики и выстрелы становились все тише, а через какое-то время Бруно почувствовал на левой щеке легкое дуновение. Он притормозил, вернулся и обнаружил боковой коридор. Побежал туда. Пробежав метров тридцать-сорок, наткнулся на дверь, едва не расшибив себе череп. Посветил зажигалкой (прихватить свой фонарь он не сообразил), кое-как открыл ее, сорвав ногти и располосовав жестью правую руку до самой кости. За дверью — еще два коридора, расходящиеся в стороны под острым углом. Нырнул в левый. Не угадал, потому что там оказался какой-то датчик с крошечной красной лампочкой и загудел, завопил, заклекотал, как резаный. У Бруно волосы зашевелились на бороде. Он не знал, что хуже — быть располосованным от груди до самой жопы или снова ощутить тот сводящий с ума ужас, который он испытал однажды в подземельях под Кремлем.

Не помня себя, Бруно бежал вперед и вперед, отчаянно топая короткими ножками и вопя не хуже любой сирены. Несколько раз он ударялся о какие-то трубы, под ногами хлюпала вода. А потом перед ним внезапно выросло что-то, темная масса пролетела над головой и воткнулась в стену, сверху раздался сдавленный крик боли и отчетливое ругательство. Бруно сразу же замолчал, пригнулся, шарахнулся в сторону, снова бросился вперед… Но тут привалило тяжестью, ударило по голеням, и он легко соскользнул во тьму, еще более непроглядную, чем та, в которой он тщетно пытался найти дорогу.

* * *

— Где-то здесь. Сигналка на двенадцатом сработала. Оружие в готовность! Смотреть в оба!

Леший пропустил вперед Рудина, связался по портативной рации с диспетчером:

— «Шмель», дай малый свет на 12-й участок!

Через несколько секунд загудели, налились синим молоком потолочные светильники, выхватили из темноты длинный коридор коллектора.

— Рудин! Видишь что-нибудь?

— Пусто, — лишенным индивидуальности голосом сказала горошина в ухе.

— Пыльченко?

— Никак нет, товарищ майор.

Леший был уверен, что СОС-95 сработала ошибочно. В крайнем случае ее потревожил какой-нибудь отмороженный искатель приключений, сопливый горе-диггер. Серьезные люди на сигналку не нарываются, ее даже в шутку прозвали «светофором»: в темноте белые пластиковые датчики с красными диодами хорошо заметны, на них пойдет только пьяный или сумасшедший. Хотя у Амира опыта хождений в «минус» нет, это не его родные горы… Да и Бруно мало ему поможет. Значит, пятьдесят на пятьдесят: или Амир, или не Амир… Да…

В любом случае оставить без внимания сигнал тревоги они не могли. Благо что находились рядом, в районе Волхонки.

— Я «Тролль-Второй»! — послышался в рации взволнованный голос Бородько, который вместе с Полосниковым и Зарембо прочесывал соседнюю ветку коллектора.

— Обнаружил странное тело, товарищ майор! На вид пацан лет десяти, но с бородой!

Леший сразу понял, о ком речь.

— Что значит — тело?! Труп, что ли?

— Никак нет. Дышит вроде. Но лежит, как труп…

— Мы идем к вам, — Леший коротко свистнул, подавая сигнал своей группе.

— Глаз с него не спускать. И будь осторожен — он вполне может тебе нож под ребра запустить. Или дать головой в солнечное так, что с ног слетишь!

* * *

— Он сам упал, товарищ майор. Похоже, за перемычку зацепился.

— Так уж и сам? — с сомнением спросил Леший. — А ты не помог?

— Я хотел, конечно, — признался Бородько. — Слышу — бежит, только шаг какой-то странный. Что делать? Как обычно — крюк в челюсть! Только он чуть ли не между ног у меня проскользнул, со своей челюстью, а я в камень засадил…

Боец показал разбитый в кровь кулак. В мертвенном свете ламп казалось, что с пальцев содрали кожу.

— А он сам завалился. Так и сложился на месте… — с жаром говорил Бородько. — Только он притворяется, очнулся уже, просто вставать не хочет.

— Как же он встанет, если ты ему на спину наступил?

— Так вы же предупредили, что он особо опасен, — боец убрал ногу в тяжелом ботинке.

Карлик глубоко вздохнул, но продолжал лежать на бетонном полу, поджав ноги и прикрывая голову рукой.

— Бруно! — Леший потряс его за плечо. — Это я, Леший — помнишь? Кэгэбэшный бункер, триста «зеленых», Хорь, Керченец… Слышишь меня?

— Отвали, — отозвался Бруно, не открывая глаз и не меняя позы.

Леший выпрямился.

— Встать! — сказал он негромко, но властно.

Бруно пошевелился, ощупал пальцами голову, вздохнул и сел. Неторопливо, с ленцой, поднялся на ноги.

— Вот ёшкин болт, чуть башка не лопнула, когда эта дура орать начала. — Он поднял глаза на Лешего, прищурился. — Значит, Леший, да? Хреново выглядишь, однако. Вылитый мент. Понюшкой не угостишь старого друга?

— От понюшки понос случается, — отрезал Леший. — Что здесь делаешь?

— О стену ебошусь, не видишь, что ли?

Карлик с подозрением огляделся. Приподнялся на цыпочках и воткнулся носом в черно-синий шеврон у Лешего на рукаве.

— Ни х…я ты не Леший, вот что я тебе скажу. Леший был диггер, наш человек. А вы все мусора. Я пошел. До свиданья.

Пыльченко успел схватить Бруно за куртку и, сделав подсечку, вновь аккуратно уложил на пол.

— У нас очень мало времени, — сказал Леший, присаживаясь рядом на корточки. — Я знаю, ты обещал провести Амира под Кремль. Где он?

— Кто? Кремль? — Бруно сделал непонимающее лицо.

— Позвольте, товарищ майор, я ему ума вставлю меж глаз! — вызвался Зарембо. — Руки чешутся!

Леший остановил его движением ладони.

— Запомни, Бруно: Амир собирается отправить на тот свет тысячи людей. Если хочешь ему в этом помочь — выё…вайся дальше, как муха на говнище. Только потом из этого говнища уже не выберешься, я тебе гарантирую. Своими руками утоплю. А если хочешь, чтобы этого не случилось — тогда просто поговори со мной. Ты понял?

— А чего он мне грозится ума вставить? — рявкнул Бруно, показывая пальцем на Зарембо. Сквозь маску его обычной невозмутимой наглости и бравады проглядывал испуг. — Я и так умнее него в четырнадцать раз! Я человек-звезда! Я Бруно, в конце концов! Бруно Аллегро!

— Хорошо, — сказал Леший. — Никто тебе ничего вставлять не будет. Говори быстро.

Карлик мрачно посмотрел в пол.

— Я не знаю, где они. Я им все наврал. Что подземелья знаю, ракоходы эти, все такое. Водил их, пока Амир не просек, в чем дело. Они там знаки, оказывается, оставляли зачем-то. Путь метили. Чуть не порвали меня… Но там перестрелка началась, фонари потушили сразу, Салиха ранили. А я смылся… Но я не знал, клык даю!! — вскричал он. — Амир сказал, там клад какой-то офигенный! Меня в долю обещал взять!

— Кто в вас стрелял? — спросил Леший.

— Откуда я знаю? Что я, должен был пойти спросить у них? — огрызнулся Бруно.

— Где это произошло?

Бруно опять стал рассматривать камешки на полу.

— Я ж говорю: не разбираюсь я в ваших ракоходах… Прямо бежал, потом налево, кажись… Ногти, вон, о дверь содрал…

Не поднимая головы, он продемонстрировал Лешему кривые поцарапанные пальцы.

— Потом два коридора. А потом эта дура орать начала, я чуть не спятил… Это что, та самая, из-за которой я в бункере тогда чуть голову не расшиб?

— Нет, обычная сигнализация, — сказал Леший. — Чем они путь метили?

— Ну, типа того, — Бруно изобразил в воздухе нечто волнистое. — Типа змейки. Мелом рисовали.

— Сколько людей у Амира?

— Семь… Ну, шесть с половиной. Салиха ранили…

— Бежал долго? Минуту? Десять? Двадцать?

Бруно глубокомысленно почесал бороду.

— Не знаю, — вздохнул он. — Но не двадцать, точно. Меньше.

Леший повернулся к Пыльченко.

— Это десятый или одиннадцатый участок. Набережная, канал, Знаменка. «Кабельники» и «теплаки». В канализацию Амир не сунется. Что скажешь?

— Там настоящее спагетти из коллекторов, товарищ майор, — сказал Палец. — Старые, новые, дублеры, «замороженные» участки. И перегон метро рядом. И пойти они могут в каком угодно направлении, не угадаешь. Они ведь дезориентированы… Но я хорошо знаю этот район, товарищ майор!

— Лады, поведешь группу, — кивнул Леший. Щелкнул тумблером рации.

— «Шмель», я «Тролль»! Свяжись срочно с Евсеевым. Передай, что Бруно нашелся. Сигнал тревоги — красный. Пусть объявляют общегородскую операцию, перекрывают центр по Садовому кольцу, берут под прицел все люки, все места забросов.

Он подумал и добавил:

— И метро пусть эвакуируют. Подчистую. Как понял, «Шмель»?.. Давай, действуй.

Он взял Бруно за шиворот, встряхнул как следует.

— А ты пойдешь с нами. Покажешь место, где вас обстреляли.

— А чего все я да я?.. — обиженно загудел Бруно. — Тем я нужен, вам нужен, и все бесплатно…

Но сопротивляться не стал, послушно потрусил куда-то по коридору. Тут же притормозил, остановился. Хлопнул себя по лбу: «А-а!..». Повернулся и побежал в обратную сторону, растолкав стоявших на его пути Бородько и Середова. Леший поймал карлика, развернул к себе.

— Хватит суетиться, Бруно. От тебя сейчас слишком многое зависит. Если опять начнешь бывалого из себя корчить, как с Амиром, я тебя…

Бруно рывком сбросил его руку и заорал:

— Ну, чего встали, дылды?! За мной!! Вымахали под два метра, а ни хрена без Бруно не можете!..

* * *

Место нашли быстро. И кровь, и гильзы на полу, и «змейку» на стене. Это был тепловой коллектор «Арбат-Житная», третий километр.

— Автоматы против охотничьего ружья, — сообщил Палец, перебрав гильзы. — Странный расклад…

— В какую сторону они пошли? — спросил Леший у Бруно. — Пытались догнать тебя?

— Да вроде… Не знаю, — пробормотал карлик. — Мне бы понюшку, а? Леший, не жмись! У тебя в аптечке что-то должно быть, я знаю!..

Группа разделилась. Пыльченко, Середов, Зарембо и Полосников отправились в сторону Житной. Леший, Бородько и Рудин — к Арбату. Карлика Леший взял с собой, но передал наверх, чтобы в ближайшей вентиляционной шахте его перехватил резервный наряд и доставил на Лубянку. Бруно принялся орать про свой звездный статус, строить из себя оскорбленную добродетель: я вам ценные сведения, а вы меня — на Лубянку! После того как Леший пообещал приковать его наручниками к трубе и оставить одного до прихода коллег, он заткнулся и больше хлопот не доставлял.

* * *

Огольцов перестал писать и поднял голову, над которой заходящее солнце в окне нарисовало ярко-оранжевый нимб. Взглядом начальник секретариата пронзил Евсеева насквозь, разложил на атомы, перетасовал, собрал снова. Если бы это было можно, он бы, конечно, не собирал. К утру уборщица смела бы эти атомы в совок и вынесла прочь вместе с остальным мусором и его головной болью… Евсеев ему не нравился. Евсеев, который приходил в конце субботнего дня, похороненного в рабочем кабинете, и начинал что-то нести о срочной эвакуации, не нравился ему вдвойне.

— Коптоев? Амир? — переспросил он с раздражением. — Вы что, не были на утреннем совещании? Не слышали, что банда Коптоева блокирована в Чечне?

— Слышал, товарищ полковник, — ответил Евсеев. — Но майор Синцов утверждает, что Коптоев в Москве.

Лицо Огольцова стало наливаться краской.

— Он что, видел его? Беседовал с ним?

— Никак нет, — сказал Евсеев. — Синцов говорил с Бруно.

— С каким еще Бруно? С тем самым карликом-циркачом?

— Так точно. Его скоро доставят сюда, товарищ полковник. Наряд уже выехал.

Огольцов насупился, опустил глаза, перечитал абзац, на котором только что остановился. И ни черта там не понял. Задурили ему голову с этими циркачами, проститутками, с эвакуацией этой…

— Вот когда доставят, когда допросят, тогда и будем оценивать степень опасности! — прогремел он. — Как вы себе все это представляете? Какой-то карлик что-то сказал, и мы объявляем эвакуацию? Перекрыть Садовое кольцо, эвакуировать радиальные станции, поднять наверх тысячи взбудораженных людей!!.. Начнется паника, пойдут слухи…

— Я согласен, товарищ полковник, сведения об опасности надо проверить самым тщательным образом. Но Синцов — командир спецвзвода, опытный подземник, ему можно доверять…

— А я доверяю официальному рапорту полковника Гуцериева! — перебил Огольцов. — И вам советую придерживаться того же правила!

Полковник прихлопнул ладонью бумаги на столе.

— Руководством поставлена задача не создавать лишнего шума и не сеять панику. В метро и на поверхности уже дежурят дополнительные патрули, городская милиция предупреждена и работает по усиленному варианту. Поэтому до выяснения всех обстоятельств дела никаких активных действий не предпринимать. Если необходимо блокировать какие-то люки и подземные коммуникации, используйте собственные ресурсы — но опять-таки аккуратно и без шума. Задача ясна?

— Так точно, — сказал Евсеев, обращаясь уже к лысине Огольцова, опять склонившегося над столом.

Он переступил с ноги на ногу, ругнулся про себя и сказал:

— Только что будет, товарищ полковник, если Коптоев все-таки там, под землей?

* * *

Они давно перестали встречать собственные метки, забираясь все дальше и дальше по коридорам и тоннелям. Несколько раз видели над собой решетчатые вентиляционные люки, за которыми можно было разглядеть московское небо, приобретавшее при взгляде из подземелья необычный серебристый оттенок, и верхние этажи московских высоток. Но никто из амировцев толком не знал город, определить свое местонахождение по этим скудным данным они не могли. Что там, наверху — автобусная остановка, сквер, тихий дворик или заполненная машинами проезжая часть? Узнать можно было только выбравшись наверх и тем самым обнаружив себя. При таком раскладе лучше всего было дождаться ночи. Вот только времени у них в обрез: не исключено, что их продолжают преследовать, да и Салих потерял много крови… Поэтому они пошли дальше, и напрасно: люки уже не встречались, толща земли над головой ощутимо давила на психику, а куда они придут — никто не знал.

Первое время Амир ни с кем не разговаривал, он был взбешен. Мало того, что операция сорвалась, так еще и предатель Бруно ушел от возмездия. Своих врагов Амир не прощал. После возвращения он намеревался во что бы то ни стало разыскать карлика и устроить ему показательную казнь. Способов — как для первого, так и для второго — он знал немало. Бруно был обречен болтаться на потолочной балке в подвале, подвешенным за большие пальцы ног. Или торчать на колу в яме. Или… Не важно. Главное, что ему не отвертеться и не избежать расправы.

…Примерно через час после перестрелки с неизвестными они услышали шум поезда. Совсем рядом, за стеной, пронесся состав, стены задрожали.

— Откуда здесь паровоз? — удивился Ваха. — На вокзал вышли, что ли?

— Метро это, — скупо сказал Амир.

И точно — через несколько минут Иса обнаружил в стене запертую дверь с узким окошком, сквозь которое можно было рассмотреть темный туннель с красными огоньками светофоров. И еще доносились странные звуки: было похоже, недалеко играет гармошка. Какой-то простенький народный мотив.

— Значит, станция рядом, — догадался Абу.

Они подождали. Через некоторое время мимо прогрохотал еще один поезд. В освещенных вагонах виднелись усталые, ничего не подозревающие люди.

— Можно попробовать незаметно выйти. Как думаешь, Амир? — спросил Ваха. — Вскроем дверь, выйдем по одному, дойдем до станции, смешаемся с толпой. И сразу — наверх…

— А с Салихом что? — спросил Амир. — Он тоже смешается с толпой?

Салих был плох. Заряд дроби превратил его правую икру в кровавые ошметки. Ногу забинтовали и перетянули жгутом под коленом, но кровь все равно проступала наружу. Самостоятельно Салих передвигался с большим трудом. Большую часть пути его попеременно тащили на себе Иса и Абу.

— Я смогу! Я попробую! — промычал Салих.

— И пробовать нечего, — Амир отрицательно покачал головой.

— У меня есть запасные штаны, — вдруг сказал Иса. — Я отдам их Салиху, сделаем новый бинт, ничего видно не будет…

— Штаны? — недобро спросил Амир. — А оружие мы оставим здесь? И взрывчатку тоже? Или мы спустились сюда погулять?

— Не бросайте только меня! — произнес Салих. — В горах я бы ждал сколько угодно, но в этом аду не смогу…

Амир помолчал, глядя в окошко на очередной поезд. Сказал:

— Никто тебя не бросит, молчи. У меня есть хороший план. Очень хороший план…

Он обернулся.

— Тимур, снимай свой рюкзак.

Весь пластит с детонаторами был разделен на три части, которые несли Тимур, Саид и Ваха — в общей сложности около центнера мощной взрывчатки. Тимур снял и поставил на землю свой рюкзак. Амир приподнял его, взвесил на руке.

— Салих, — сказал он. — Это лучший час твой жизни. Час твоей славы. Ты войдешь туда, отомстишь неверным и предстанешь перед Аллахом в белых одеждах шахида.

Он протянул рюкзак Салиху. Тот со страхом уставился на него, отступил назад, замотал головой.

— Но я не хочу…

— Твоя семья будет благодарить тебя, поверь мне, — настойчиво проговорил Амир. — Это большая честь, Салих. Отказаться от нее будет ошибкой.

— Он ни в чем не виноват, — сказал Иса, глядя в пол. — Пусть он пойдет с нами.

Амир даже не повернулся в его сторону.

— Ты пройдешь по туннелю и выйдешь на станцию. Дождешься, пока подойдут два поезда сразу и будет много людей, — говорил он Салиху, гипнотизируя его тяжелым взглядом.

— Они могут помешать тебе, но не сразу сообразят. У тебя будет время. Ты должен не останавливаться и идти вперед. Стреляй, если надо. Главное — дойти до станции. Но можно взорваться и в туннеле, перед поездом! Это легко, я сам активирую взрыватель. Тимур, помоги ему надеть…

— Не надо, Амир!.. Нет… Я не смогу идти сам! У меня болит нога! — хрипло бормотал Салих, отступая все дальше.

— Салих ни в чем не виноват! Не трогай его! — выкрикнул Иса. — Почему ты решаешь, кому жить, а кому — нет? Почему сам не хочешь пойти дорогой шахида?

— Почему? — переспросил Амир. — Вот почему.

Он выхватил нож, легко взмахнул перед собой. Салих с перерезанным от уха до уха горлом пошатнулся, упал на колени, хватаясь руками за воздух. И свалился на пол ничком.

— Теперь ты пойдешь вместо него, Иса, — спокойно сказал Амир, наклоняясь над Салихом и вытирая нож о его куртку. — Только ты, как человек здоровый, возьмешь два рюкзака…

Иса метнул быстрый взгляд в сторону Абу, своего односельчанина. Абу кивнул и незаметно расстегнул кобуру.

— Руки! Оба! — крикнул Тимур, который успел обойти их со спины и приставил дуло автомата к шее Исы.

Вака держал на мушке Абу. Бунтовщики подняли руки, Саид быстро обезоружил их.

— Предатели. Шакалы, — процедил Амир. — Что ж, раз вы хотите идти вдвоем, то сможете унести всю взрывчатку. Этого хватит, чтобы похоронить всю станцию с переходами и целый квартал наверху… Берите рюкзаки, быстро.

Иса, бледный, с лихорадочно горящими глазами, повесил на себя два рюкзака — один на спину, второй на грудь. Абу нацепил на плечи третий рюкзак.

— Так не поступают, Амир… Это несправедливо! — проговорил он сквозь зубы.

— Будешь учить меня справедливости? — презрительно бросил командир. — Справедливо было бы прикончить вас на месте, как шакалов. Я даю вам шанс исправить ошибку. Если донесете «игрушки» до станции, никто не узнает о вашем предательстве. Идите.

Он подал знак Вахе, тот достал небольшой плоский ломик, сунул его в щель между дверью и косяком, поддел, потянул на себя. Сталь заскрипела о бетон, взвизгнул металл. Ваха крикнул что-то, словно подбадривая себя, и вдруг стал медленно оседать на пол. Саид стоял ближе всех, он подхватил его и увидел, что из-под черной вязаной шапочки на лицо Вахи стекает кровь.

— Кхерам! Ваху убили!

Он бросил тело, и тут же сам дернулся, крутнулся на месте волчком, зажимая ладонью рану в боку.

— ФСБ! Не двигаться! Руки на стену! — крикнули из темноты коридора. — Стреляем без предупреждения!

Террористы рассыпались в стороны, освобождая центр коридора, вжались в стены. Застучали автоматные очереди. Саид рухнул на пол, так и не успев снять с плеча своего «калашникова». Иса и Абу, оба безоружные, что-то кричали Амиру. Тот в ответ молча показал им на дверь, ведущую в подземный переход.

* * *

— Это «Тролль-один»! Мы обнаружили их! Коллектор теплотрассы «Арбат-Житная», в районе пересечения со станцией «Кропоткинская»! Они вооружены, у них тяжелые рюкзаки — возможно, взрывчатка! Блокируем с южной стороны! Высылайте подмогу, срочно! Нужно запереть их с севера!

Благодаря инфракрасным очкам группе Лешего удалось подойти к бандитам незамеченными. Рассуждать было некогда, огонь открыли сразу, едва коридор вывел их на одну прямую с целью. Сомнений в том, кто перед ними, не возникло: бородатые люди в черных и камуфляжных комбинезонах были увешаны оружием.

Рудин точным выстрелом в голову снял первого, копошившегося у двери. Леший ранил второго. Остальные рассыпались по коридору и открыли плотный огонь. Леший упал на пол, перекатился, отполз в сторону и сел, прислонившись спиной к горячей трубе. Напротив, подпирая стену, сидел Рудин — оскаленный, злой. Дальше копошился Бородько, нервными движениями скручивал со ствола автомата прогоревший глушитель.

— У них гранаты, я видел!.. — сказал он, стуча от возбуждения зубами.

Рудин хрипло рассмеялся.

— Не дрейфь, Бородько. Коридор тесный, далеко не кинешь. А у них взрывчатка с собой — сдетонирует… Правильно говорю, майор?

Леший ничего не сказал, он ждал паузы в шквальном огне противника. Дождавшись, быстро качнулся вперед, послал в сторону бандитов длинную очередь и снова прижался к трубе.

— Двое за электрощитом, — сказал он. — У них самые здоровые рюкзаки. И там дверь рядом. Надо валить их в первую очередь…

Подумал несколько секунд, наклонился к микрофону рации:

— «Шмель», врубай свет на коллекторе «Арбат-Житная»! На всех участках! Шевелись, не спи!

Бородько смотрел на него с испуганным обожанием ребенка, попавшего в опасный переплет, плохо понимающего, как отсюда выпутаться, и только ждущего команды от старших. Рудин нервно скалил зубы, наверняка вспоминая чеченскую кампанию, и непрерывно сплевывал на пол.

— Когда включится свет, пойдешь вперед, — сказал ему Леший. — Цель ясна? Мы прикрываем.

Рудин перестал скалиться и кивнул.

— Понял, майор.

Все произошло очень быстро. В следующее мгновение под потолком задрожал малиновый свет, и тут же полыхнуло белым, все утонуло в нем, больно резануло по глазам. Рудин уже выскочил из укрытия, когда обнаружил, что дверь, ведущая в подземный переход, открыта. Бандит, зажатый, как сэндвич, между двумя рюкзаками, успел скрыться за ней, и второй вот-вот последует за ним. Он метнулся к стене, упал на колено, прицелился и выстрелил, стараясь попасть в голову. В рюкзаке мог оказаться динамит, который сдетонирует от выстрела, активатор бомбы мог находиться в руке бандита, что тоже привело бы к взрыву… но тут Рудину не оставалось выбора: либо плохо, либо хуже некуда. Бандит покачнулся, взмахнул руками, словно желая отогнать от лица насекомое, колени его подогнулись, и он опрокинулся на спину, на рюкзак. Рудин невольно прикрыл глаза, ожидая взрыва, который размажет его по стенам, да и сами стены разнесет в пыль… Взрыва не было. Леший и Бородько плотно отрабатывали автоматным огнем по сечению коридора, прикрывая его.

Рудин нырнул в открытую дверь и бросился за убегающей к свету фигурой. Стрелять в сторону перрона он не рискнул.

…На станции полно пассажиров. Никакой эвакуацией здесь и не пахло. Хуже всего, что люди даже не разбегались, не пытались спастись, не понимали, что происходит нечто страшное. Увешанный смертельным грузом Иса брел между ними, толкая, наступая на ноги, вызывая раздраженные окрики, — но мало ли в московском метро странных и невоспитанных граждан!.. Из приоткрытой двери в стене перехода неслись громкие стрекочущие звуки, напоминающие грохот отбойного молотка, — но этими звуками в Москве никого не удивишь, Москва строится и ремонтируется день и ночь, без праздников и выходных!.. Даже вид самого Рудина, в боевой экипировке, с автоматом наперевес, никого не отрезвил — мало ли в Москве людей в масках и с автоматами! Вся Москва — одно большое «маски-шоу»!

Иса успел преодолеть десяток метров в сторону эскалатора, когда Рудин заметил мелькнувший с толпе рыжевато-зеленый рюкзак.

— Дорогу! Служба безопасности!

Он рванул вперед, расталкивая прохожих. Иса, услышав окрик, тоже прибавил ходу. Охнула полная женщина, оказавшаяся на полу вместе со своими продуктовыми пакетами. Грохнула, разлетелась стеклянная дверь…

— Выходите наверх! Здесь бомба! — орал на ходу Рудин.

Иса пробежал рядом со стеклянной будкой смотрителя, снимая с груди рюкзак. Из подсобки вылетели милиционеры, расстегивая кобуры, но между ними и Исой была толпа. Люди метались, сталкивались в турникетах. Едва завидев Ису, они каким-то шестым чувством понимали, что опасность исходит именно отсюда, и бросались в сторону, все равно куда… Вокруг бандита на какие-то секунды образовался вакуум, невидимое поле, которое позволило Рудину взять его в прицел.

Рудин замер, выдохнул, сказал себе «хуже не будет» — и нажал на спуск.

Иса упал в метре от эскалатора, выронив рюкзак. Железная лента зацепила кожаную лямку рюкзака, развернула его и потащила вверх, к выходу.

— Тормози эскалатор, чего смотришь! — не очень вежливо прокричал Рудин опешившей смотрительнице.

* * *

Впереди ответвлялся боковой коридор, и Тимур с Амиром свернули туда. Тимур остановился на мгновение, чтобы отстегнуть гранату от пояса и швырнуть ее за угол. Когда он догнал своего командира, раздался взрыв. Загудели трубы теплотрассы, из основного коридора вырвались клубы раскаленной пыли и пара.

— Почему ты не включаешь «игрушку», Амир? — проговорил Тимур на ходу.

— Включаю, — процедил тот, в очередной раз нажимая кнопку радиовзрывателя. — Видно, сигнал не проходит… Вперед, попробуем оторваться!

* * *

— У нас раненые, «Шмель»! Почему не вижу никого из подкрепления?!

— Они уже должны быть на месте! — оправдывался Заржецкий. — Сейчас кто-нибудь подойдет! Кого ранило?

— Бородько, — ответил Леший. — Сейчас Рудин выйдет с ним в переход, будет ждать там. Здесь им оставаться нельзя — трубы прорвало, кругом вода и пар, ни черта не видно. Я продолжаю преследование…

Разговор оборвался. На «Кропоткинской» наконец-то заработали «грифоны» — генераторы радиопомех и блокираторы сотовой связи, которые должны помешать активации бомбы.

— Да ничего, перетопчусь я… Не волнуйтесь, — сказал Бородько и скривился.

Осколком ему задело руку и бок, он еле стоял, опираясь на Рудина, и мелко вздрагивал от боли. Из поврежденной взрывом трубы хлестала горячая вода, плескалась под ногами и заполняла тоннель коллектора густым туманом.

— Так он же сам сказал, что перетопчется! — крикнул Рудин, только что вернувшийся со станции, все еще взбудораженный преследованием. — Доковыляет как-нибудь! Я пойду с тобой, майор!

— Нет, не доковыляет, — сказал Леший. — Спорить некогда, Рудин, выполняй приказ!

Он повернулся и пошел в сторону, где скрылись бандиты. Он знал, где они свернули с основного коллектора. Боковая ветка соединяет трассу со старым бомбоубежищем, впереди тупик. Они не должны уйти.

Горячее молоко висело в воздухе, вода доходила до щиколоток, хлюпала в ботинках. В двух-трех метрах уже ничего не разглядеть, и прибор ночного видения помочь здесь ничем не мог. Леший двигался, стараясь ступать как можно тише. Останавливался, прислушивался. За спиной шумела вода, гудели трубы теплотрассы. Иногда откуда-то долетал басовитый гул, похожий на горестный вздох великана.

И вдруг он услышал, как там, впереди, шлепают шаги по воде. Леший застыл на месте. Не понять было, приближаются они или удаляются. Он дал короткую очередь по коридору, вжался в стену. И в этот момент пол под ногами дрогнул, качнулся… В грохоте, прилетевшем, как скорый поезд, потонули все остальные звуки. Погас свет, молнией сверкнула где-то коротнувшая проводка. Леший потерял равновесие и упал, но вместо бетонного пола ощутил под собой пустоту. Мир рухнул в никуда, осыпался, как карточный домик… И Леший падал вместе с ним.

* * *

Темень и духота. «Похороненный заживо», — подумал Леший. Он шевельнул руками, оперся и приподнялся, осыпав с себя небольшую лавину из мокрой земли. Левая нога болела, будто с нее сняли кожу. Попробовал пошевелить ею и не смог. Нащупал рядом каску и инфракрасные очки с навигатором… Очки уцелели, поэтому фонарь включать не стал.

Он лежал на куче земли и обломков бетона. Вверху — огромный, метров десять, пролом, оскаленный арматурой и проводами. Оттуда еще продолжала стекать вода. Леший попробовал освободить левую ногу — только бы не сломана! Нога застряла под обломками, пришлось немного поработать, чтобы ее вытащить. Но в конце концов все получилось. Леший кое-как встал и, хромая, принялся спускаться вниз. Там увидел чье-то распростертое тело в камуфляже. Борода, сросшиеся брови, короткоствольный АКСУ-74 в руке. Мертвец. Голова то ли проломлена, то ли прострелена, а может, и то и другое вместе… Но это был не Амир.

Леший взял у него автомат, огляделся. Широкий бетонный тоннель наподобие метростроевского, рельсы по центру. На его карте этот тоннель не был обозначен. На «Метро-2» не похоже… А между тем это именно спецлиния правительственного метрополитена, только очень старая… Здесь пустынно и даже чисто — если не считать горы земли и обломков, наваленной в результате обвала… Да, это был обвал, а не взрыв бомбы на «Кропоткинской», как Леший сперва подумал. Видно, «поплыл» и обвалился грунт, подмытый горячей водой из теплотрассы, и бетонные плиты рухнули вниз, разбив «кольца» нижнего тоннеля.

Он не знал, упал Амир вместе со своим напарником или остался наверху. А если упал — то где он? Может, бродит где-то рядом впотьмах? В какой он стороне?..

И тут в темноте раздался отчетливый гулкий стук, словно осыпались камни, ударяясь о стены колодца. Леший пошел на звук. Метров через тридцать рельсы заканчивались железным отбойником. За отбойником находилась широкая шахта — метров семи в диаметре. Леший заглянул внутрь и заметил мелькнувший далеко внизу луч фонаря. Ни секунды не раздумывая, он вскинул трофейный автомат. Выстрелы гулким эхом отдались в бетонных стенах. Но ничего больше Леший не услышал.

На внутренних стенах колодца в несколько рядов были вбиты скобы — подобие лестницы. Леший закрепил страховочную веревку, перекинул автомат на грудь и стал спускаться. Было страшно: за спиной не чувствовалась стена, как обычно в подземных переходах — вроде не в шахту опускается, а по вертикальной скале лезет. Спуск был долгим и опасным — скобы проржавели и едва выдерживали его вес, некоторые обламывались прямо под рукой, пару раз он просто повис на своей веревке… Странная шахта! Это уже близко к третьему уровню — здесь такие сооружения редкость. Хотя… Ветеран-подземец Первухин рассказывал о чем-то подобном! Неужели где-то здесь находится Хранилище?!

В конце концов он почувствовал твердую почву под ногами. Колодец переходил в еще один тоннель с рельсами-узкоколейкой. Не успел Леший сделать и двух шагов, как из темноты, усиленный замкнутым пространством, раздался грохот автоматной очереди. Прижавшись к стене, он выстрелил по вспышкам. Сверху падали камешки, струйками посыпалась земля.

Подождал немного, осторожно двинулся вперед. Воздух стал теплей, запахло то ли гарью, то ли серой, то ли какой-то похожей химией. Далеко впереди вспыхнул свет фонаря, мазнул по сырым стенам, по низкому потолку. Леший выстрелил снова. Ему показалось, что он услышал вскрик. Свет пропал.

…Он преследовал Амира, пробираясь сперва по бетонным «окольцованным» тоннелям, потом по каменоломням с гнилыми деревянными опорами, которые больше походили на звериные норы. Сколько это длилось, Леший не знал. В какой-то момент он глянул на глубиномер и обнаружил, что находится на 150-метровой глубине. Дышать было трудно, он давно бы надел маску-регенератор, если бы она уцелела после падения. Он знал, что Амир ранен — только благодаря потекам крови на стенах и полу ему удавалось каждый раз находить его след в этих лабиринтах.

Запах серы становился все отчетливее, сильнее веяло теплом, и непроглядный мрак стал разбавляться красными бликами — будто где-то впереди горел костер. Он подумал, что это неспроста, и стал двигаться еще осторожней.

Настиг он врага в большой высокой пещере, у самого края широкого разлома, который разрезал поперек сырую земляную штольню. Из разлома шло тепло, запах серы, над ним метались красно-желтые сполохи подземного пламени. Это и была знаменитая «Адская щель», о которой слышали все диггеры и около-диггеры, но видели которую лишь единицы.

Амир, покачиваясь, стоял рядом со щелью и в отблесках подземного пламени казался самым настоящим дьяволом. Собственно, он им и был.

— Взорву, всех загрызу! — встретил он приближение Лешего и действительно заскрипел зубами. Красно-желтые блики метались по небритому лицу, превращая его в череп скелета.

Леший сразу оценил обстановку. Обойти щель и скрыться в темноте можно было по узким карнизам у стен пещеры, но у Железного, очевидно, не осталось на это сил. Все-таки его стихия горы, а не подземелья… Опустошенный автомат Амир держал за ствол, как дубину, а правой рукой с надеждой щупал висящий на поясе нож.

— Бросай автомат, давай на ножах сойдемся! — хрипло сказал он.

Леший усмехнулся.

— А ты бы бросил?

— Бросил. Слово мужчины! — запальчиво сказал Амир.

Он действительно был обессилен. И вряд ли хорошо владел ножом. В принципе Леший мог его заколоть в честном поединке. Но такое бывает только в глупых кинофильмах.

— Подними руки! — приказал он. — И не шевелись, хуже будет!

Леший подошел, резким ударом выбил автомат из ослабевших рук врага.

— Взорву всех! — террорист шарил руками по одежде, в правой был зажат какой-то пульт.

Леший прикладом ударил его в голову. Обыскал неподвижное тело, отнял взрыватель, вытащил нож и два сотовых телефона, один из которых, по-видимому, был предназначен для активации взрывного устройства.

Потом отстегнул от пояса наручники, но тут движения его замедлились. У него не было ни сил, ни возможностей вытащить Амира наверх. Связаться с Заржецким он тоже не мог… Даже если выключили «грифоны», на такой глубине все равно любая рация бесполезна… А главное — желания вытаскивать наверх Железного Амира у него не было.

— Чего ждешь? — зашевелился террорист. — Делай то, что можешь и хочешь!

А что, это мысль! Леший отбросил наручники в сторону, и они улетели в «Адскую щель», как будто подсказывая решение.

Амир приподнял голову и попробовал встать. Леший подошел вплотную, спросил:

— Узнаешь меня? Колонна под Гунюшками, помнишь? Яма за лагерем. Я там два месяца сидел, в яме твоей… Помнишь? Ножевые бои помнишь?

Враг усмехнулся.

— Разве вас всех запомнишь? Сколько я ваших глоток перерезал…

— Ну, меня-то ты запомнишь…

Леший подтащил тяжелое тело к пышущей жаром расщелине. Опытные диггеры считали, что это тектонический разлом, который идет на неимоверную глубину, к расплавленному земному ядру. Но наверняка этого никто не знал. Железному Амиру предстояло выяснить это первым.

— А-а-а-а!

Амир вырвался, вскочил на ноги, попытался выхватить у Лешего нож. Но тот отскочил, отбил руку и ударил врага в челюсть. Темная фигура на миг пересекла красноватый зев «Адской щели» и обрушилась вниз. Раздался пронзительный крик, который быстро оборвался…

* * *

— Но ведь она полетела, так ведь, Борь? Отделилась нормально, сквозь воду прошла правильно, сорок стартовых тонн, как птаха малая, свечкой в небо ушла… А без нас ведь не полетела бы! — Семаго постучал себя пальцем в грудь. — Без меня не полетела бы!! Слышь, Борь? Скажи — полетела бы без меня?

Народу в «Пирожке» было немного, но те, кто был, на них оглядывались. Может, потому, что кафе находилось недалеко от проходной и здесь собирались сотрудники «Циклона», которые хорошо знали и главного конструктора, и коммерческого директора в лицо, а может, оттого, что эти двое шумели больше всех остальных, вместе взятых. Точнее, шумел один.

Пьяный Семаго схватил Гуляева за руку повыше кисти, мял ее и потряхивал — есть у него такая дурная привычка.

— Ну, не полетела бы, — сказал Гуляев и осторожно высвободился.

— Пра-авильна, главкон! — проревел Семаго, так что звякнула люстра. — На «Точмаше» понты горазды строить, очки втирать и премии грести, — это они умеют! А как только до испытательного стенда доходит, так вторая и третья ступени — раком и на цыпочках! И фигу вам!

— Не шуми! — нахмурился Гуляев и незаметно осмотрелся. — И не болтай! Хочешь еще за разглашение схлопотать?

— Без меня не полетела бы! — повторил Семаго громовым шепотом, навалившись на стол и приблизив лицо к собеседнику. — Там «бобик» на «бобике» сидел, от последней гайки до технологических карт, самый проблемный узел — вторая и третья ступени! И кому поручили? Мне! Потому что все знают: Семаго если взялся, он уже не выпустит!.. Семаго «бобиков» нюхом чует!.. Я ведь девять месяцев не спал! Как мать родная выносил, выкормил, на ход поставил! Никто лучше меня эти движки не знает!!

Семаго пристально посмотрел на главного конструктора красноватыми пьяными глазами, словно ожидая, что тот будет с ним спорить. Но Гуляев не спорил. Он лучше других знал, что бывший двигателист, а ныне коммерческий директор, играл в проекте гораздо более скромную роль. Но какой смысл доказывать пьяному очевидные вещи?

Семаго откинулся на спинку стула и разлил по рюмкам остатки из графина.

— А теперь, значит, Сергей Михайлович им больше не нужен…

Он сгреб со стола свою рюмку и быстро опрокинул в рот.

— Птичка улетела, и хана. Можно дать ему поджопник и выгнать на все четыре стороны!

— Никто тебя не выгоняет, — проворчал Гуляев, которому все это порядком надоело.

Семаго пьяно осклабился с видом «меня не проведешь».

— Не нада-а-а… Пашка Козулин рядом стоял, когда секретутка наша приказ печатала, он своими глазами видел: «…в связи с проблемой неплатежей и общим финансовым кризисом принять меры по сокращению штатов… в первую очередь за счет лиц пенсионного возраста…» И тэдэ и тэпэ… А мне 55 вот-вот стукнет! Я уже то самое лицо! Я — пенсионер, Боря!

— Да брось ты… Слухи, и больше ничего! Козулин любит на себя важности нагнать — ему все равно как! Работник он хреновый, директор его ни в грош не ставит, самого давно бы уволил, если бы повод нашел — вот поэтому Пашка и несет всякую ахинею! Только бы все слушали его, открыв рот, и трепетали!

Лицо у Семаго покраснело, обвисло горестными складками, глаза заблестели.

— Борь… а, Борь!.. Главкон!..

Он опять схватил Гуляева за руку. Тот не первый год с ним пил, видел, что коллега хватанул лишку, и знал, что будет дальше. Сперва он начнет громко, по-бабьи, жалиться и плакаться, а потом полезет в драку с первым, кто подвернется под руку. После возвращения с Майорки такие срывы стали случаться у него чаще, чем обычно, словно он не столько отдыхал там, сколько целенаправленно подрывал свое психическое здоровье.

— Перестань. — Гуляев сбросил его руку и порывисто встал. — Мы уже десять раз с тобой обо всем этом говорили! Никто тебя не увольняет! Не у-воль-ня-ет, ты понял? Одно и то же заладил, как баба, честное слово!.. Все, я пошел, мне пора.

Он бросил на стол несколько купюр.

— И тебе тоже советую закругляться…

Семаго набычился, обиделся.

— Нет, давай еще по одной, главкон! — гнул он свое. — Мы старая гвардия, нам надо держаться друг друга, пока нас не кинули по одному! Эй, человек!

Он привстал, огляделся, ища глазами официанта.

— Человек! Люди! Тащите еще четыреста мне и главкону, мать вашу! В этом сраном заведении мы единственные, кто заслужил право выпить после работы!..

Немногочисленные посетители с брезгливой опаской озирались. Гуляев рывком усадил его на стул.

— Хватит, закройся! Тебе домой пора, проспаться! Посмотри на себя!.. Хочешь — честно? Так вот: раньше с тобой хоть выпить было приятно, расслабиться, поговорить по душам, все такое — а сейчас, после этой чертовой Майорки, ты только ноешь и в драку лезешь! Достал!.. Я ухожу, пей один, если хочешь!

* * *

Наташка, надутая, сидела у телевизора. Едва Семаго вошел в комнату (ввалился, а не вошел, будем откровенны) — встала, нырнула в спальню и дверь заперла. Что-то они, кажется, орали друг другу через эту дверь, Семаго сам потом толком вспомнить не мог. Хотя наверняка все о том же… Алкоголик, питекантроп, свинья, с меня хватит, днями сидишь одна, как наложница, а вместо султана приходит упившийся мужлан!.. В таком примерно ключе.

…Проснулся на диване в гостиной. Что-то снилось ему, страшное что-то, сердце до сих пор прыгало. Хотелось пить. Полез в холодильник за пивом — не нашел. Выпил воды из-под крана, побрел, шатаясь, обратно. Заметил, что дверь спальни открыта. Заглянул — постель заправлена, Наташки нет. Ушла… А в голове мутный туман, на душе погано, и ноги не держат. Семаго сел на кровать, руки положил на колени, смотрел, как мелко подрагивают пальцы. Долго так сидел. И сон свой вдруг вспомнил: будто бы он в Дичково, на полигоне, и стоит на стапелях ракета — красивая, серебристая. Людей полно нарядных, оркестр играет, все торжественно так. И подъемник рядом, а на нем три белые фигурки в скафандрах, машут руками. Открывается люк в носовой части, фигурки заходят туда, и тут Семаго понимает: это же Мигунов, Катран и Дрозд, его друзья по Кубинке, три мушкетера — молодые, красивые, как в те далекие времена! А он — проспал, он ведь тоже в команде, он должен лететь вместе с ними! «Эй, а я?! — крикнул Семаго что есть силы. — Мы же всегда вместе!! Подождите!» Но язык у него заплетается, он слишком много выпил накануне, и оркестр играет очень громко, и люди тоже кричат, цветы бросают к стапелям: ура! ура!

Расталкивая людей, Семаго побежал на подкашивающихся ногах — скорее, вот-вот старт!.. А люк тем временем закрылся, подъемник отъехал, из-под ракеты вырвался клуб рыжего пламени, стапеля раскрылись. Ракета качнулась едва заметно, оторвалась от земли и медленно поплыла вверх. И только сейчас Семаго узнал эту ракету — это ведь «Молния», это ее вторую и третью ступени дорабатывал его отдел!.. Но — стоп! — она ведь должна взорваться на полигоне в Куре! Черт! Это боевая ракета, а не космическая! Произошла ошибка! Его друзья погибнут! Семаго опять кричит, бегает по полигону, требует отменить старт, но вместо слов из горла рвется пьяное мычание…

Семаго и в самом деле замычал, раскачиваясь на кровати. Он один, друзья его мертвы… ну, или почти что мертвы, если брать замурованного заживо Серегу Мигунова… Потерял жену, почти потерял любовницу, скоро потеряет работу… И, кажется, именно этой ночью он перешагнул порог старости. Вчера еще были силы, были какие-никакие надежды, было будущее. Сейчас он просто старик… Каково это — жить на одну пенсию, одному как перст, без женщины, без детей, без друзей? Семаго надеялся, что никогда не узнает этого. Не повезло, значит.

Он снова пошел на кухню. В дверце холодильника стояла початая бутылка водки. Придерживаясь рукой за стену, он взболтал ее винтом, всадил прямо из горлышка ледяную жидкость, как шпагу проглотил. Стало легче. Вроде бы. Но слезы сами покатились из глаз. Алкоголик, питекантроп… Дурак. Он увидел себя, бредущего седьмого числа каждого месяца в почтовое отделение, где уже выстроилась очередь из таких, как он, пенсионеров — Михалычей, Сергеичей, Палычей. Потом вместе с жалкой этой компанией в винный отдел: «мне беленькой бутылочку!..» А скорее даже не беленькой, а какой-нибудь мутно-желтенькой, подешевле. И колбасу он будет себе высматривать в той витрине, где в кучу свалена продукция «бюджетного класса». «Ну, что вы смотрите, дедушка? Вам на закуску? Так берите ливерную!». Унылая, страшная… бесконечная дорога.

А ведь я не смогу, подумал он. Точно — не смогу! Еще тогда, на Майорке, у него было чувство, что он принял какой-то опасный яд, который будет долго таиться внутри, без боли, никак не напоминая о себе — до тех пор, пока он не вернется в Москву, пока не ступит в московскую слякоть, не затоскует, пока жизнь его вдруг не надломится в этой каменной клетке и не рухнет. И тогда он вспомнит те золотые дни, увидит их так ясно, отчетливо, как не видел там, гуляя по набережной, попивая мартини в рубке роскошной яхты, вдыхая морской воздух, обнимая ночью Наташку в просторном номере «Альмудайны». И яд выплеснется в кровь, и с хрустом, с треском вырвет его окровавленную душу из тела. И будет душа его отныне где-то там, в Средиземном море, болтаться на прибрежных волнах, как рыбьи потроха, а сам он останется здесь — в своей московской кухне, пустой и мертвый, с опустевшей бутылкой в руке…

А это ведь Родька во всем виноват! Он их развратил! И его, и Наташку…

Так это стало вдруг понятно Сергею, что он даже сел. Да, да… ведь вспомни: не все было там гладко, на Майорке, и не всегда. Ведь ругался он там с Наташкой, и не раз, и чуть не ушла она тогда от него. И напивался, и тоже сидел пьяный, как сейчас, и размазывал сопли… А потом Родька приехал, и — начался праздник! Пошло-поехало! Все изменилось! Море стало синим, песок золотым, воздух превратился в драгоценный пьянящий напиток — какой к черту коньяк, какая водка! — и Наташка стала ласковой и нежной, как в первые их годы. Нет, на самом деле он не думал, что она в него, в Родьку, втрескалась, это не то… Просто им всем хорошо было. Деньги лились рекой, заботы отступили, не было ничего невозможного: яхты эти, «ламборджини», вип-ложи всякие. Праздник, одним словом…

А после него — похмелье, расплата. Яд разрывает нутро, тащит прочь душу. И ничего так не хочется, как… еще яду! Похмелиться! Пусть только отпустит, не мучает его! Нет, это не похмелье, это наркотическая ломка!

Где твой сладкий яд, Родька?!

Семаго уже не сидел, метался по квартире в трусах и майке, сам не зная зачем. Потом вспомнил. Нашел в гостиной пачку фотографий с Майорки. Бухнулся на диван, перекладывал фото трясущимися руками, рассматривал так и сяк, все никак не мог представить себе, что там все осталось по-прежнему, точно такое же море и песок, и горят огни на проспекте Хайме, и шумят карликовые пальмы у входа в «Палм Палас», и беззаботные прохожие гуляют по набережной у городского рынка… То же самое, что алкоголику смотреть на бутылку водки и не иметь возможности ее выпить.

* * *

Саммит начинается завтра, сегодня по плану размещение в гостинице, отдых, знакомство с городом и прочее. С городом Родион и так был хорошо знаком, лучше некуда. Ностальгировать, бродить по улицам детства, звонить старым московским знакомым и предаваться совместным воспоминаниям — ни малейшего желания.

Он кое-как растолкал по ящикам свои вещи, принял душ, заказал на вечер столик в ресторане на первом этаже. Потом взял такси и поехал в Зеленогорск.

* * *

Обшарпанная улица, обшарпанный дом, обшарпанная комната, обшарпанная кухня, обшарпанная жизнь…

— Это тебе, ма.

Он протянул пакет с целым ворохом одежды: деловые костюмы, вечернее платье, блузки, юбки, жакеты, одних только джемперов штук пять — за эти восемь лет, проведенные вдали от дома, Москва стала казаться ему (как и всем европейцам) слишком холодным городом.

— Спасибо, Родик.

Когда-то этим все и ограничилось бы — легкий благодарный поцелуй сыну, пакет отставлен в сторону, продолжаем пить кофе. Да, были времена, когда хорошие вещи из Парижа не являлись для Светланы Мигуновой чем-то необычным. Сейчас она не удержалась, открыла пакет, заглянула внутрь, вздохнула, отставила в сторону.

— «Версаче»… «Кавалли»!.. Подумать только! — Она нервно рассмеялась. — Настоящие? Кажется, целую вечность я не…

У нее дрогнули губы, заблестели глаза.

— Самый настоящий «Версаче», ма! — с преувеличенным энтузиазмом заверил Родион. — И «Кавалли», и «Армани», и остальное — все только настоящее, как ты привыкла. Бутик на Монпарнасе, с белыми гиацинтами на витрине — помнишь, ты рассказывала? И этот смешной администратор в костюме в полоску и с носом, как у генерала де Голля…

— Он по-прежнему встречает посетителей у входа и делает вот так?

Она склонила голову в комично-величавом поклоне.

— Точно! И представляешь — он тебя отлично помнит! Твой размер, цвет глаз, прическу и все такое. Сам подбирал одежду, я ему только модели указывал. Даже послал куда-то своего шофера, тот привез хорошенькую девушку — это, говорит, один в один фигура вашей мамы. Подгонял на ней кое-какие шмотки… Уверял, что все сядет идеально.

— Да уж, — сказала мать дрогнувшим голосом и отвернулась.

Родион не понимал, в чем дело. Какая-то натянутость в разговоре присутствовала с самого начала, поэтому особой радости от встречи он не испытывал… Хотя, если честно, и не рассчитывал на нее. Отец был ему ближе и понятнее, даже в своих ошибках. С матерью все было сложнее…

Родион встал, прошелся по тесной кухоньке, подошел к окну. У дома напротив — такой же серой «хрущевки» — двое парней в спецовках грузили в «газель» мешки со строительным мусором.

— Хочешь, иди примерь, ма. Я пока сварю еще кофе, — сказал он.

— В другой раз, — сказала она. — Кофе я сварю сама. Тебе покрепче?

Она встала, взяла со стола кофеварку, включила воду в мойке. На ней был старый халат, который Родик помнил еще по временам, когда они жили в доме на Боровском. Халат был ей явно тесноват. И только сейчас он разглядел, только сейчас дошло до него, что мать сильно изменилась за прошедшие годы… Располнела, обрюзгла, даже стала казаться меньше ростом. Будто события последних лет — арест, тюрьма, разлука, конфискация, унизительные поиски работы — вбили ее в землю, сплющили, обезобразили некогда стройную девичью фигуру. Красавица-Светлана исчезла. Она тоже стала… обшарпанной! Ни одна из этих французских шмоток на нее, конечно, не налезет — она это прекрасно понимает. А он, как идиот, будто специально: «Иди, примерь!»…

«Вот влип, — подумал Родион. — Хотел приятное сделать, а вместо этого будто пощечину матери отвесил…»

Ему стало стыдно. Вдвойне стыдно, что она ютится в этой страшной зеленоградской квартирке с отсыревшим потолком, что эмаль на мойке облуплена, что кофеварка без ручки — приходится брать двумя руками через полотенце… Что сама она все это прекрасно видит и понимает, и тоже стыдится его, собственного сына.

Он подошел к матери, обнял.

— Хочешь, подберем тебе другую квартиру? — сказал он. — На Садовом, у Патриарших — неплохо, а? Я дам тебе денег.

Она дотронулась до его кисти мокрой рукой: все нормально, не беспокойся. И отстранилась.

— Спасибо, Родик. Но я никуда отсюда не уеду. Сам подумай: здесь у меня работа, которой так долго добивалась. Детишки у меня уроки берут… А там все сызнова придется начинать. Не хочу. Устала я. Ничего не хочется…

— А как отец? — спросил он, отхлебнув свежего кофе.

— Не знаю. Пишет редко и без подробностей. Два месяца назад был жив и здоров. Если не врал в письме, конечно, — мать невесело усмехнулась.

— Еще до всей этой шумихи? — спросил Родион.

Она перестала мешать ложкой сахар в чашке.

— Да, вроде бы. Письма ведь так долго идут… Ты, кстати, что об этом думаешь? О «Неспящих» этих, о Любчинском с его «Сибирью 2010»? Я слышала, делом отца занимается ваша Комиссия? Ты поэтому приехал?

Она внимательно смотрела на него, словно спросила больше, чем прозвучало на самом деле.

— Нет, — твердо сказал Родион. — Я приехал на саммит, к отцу это никакого отношения не имеет. Да меня и близко не подпустили бы к его делу, я ведь лицо заинтересованное.

Она кивнула головой, достала из шкафчика сигареты, закурила.

— Я не знал, что ты куришь, — сказал Родион.

— Там научилась.

Поболтав спичкой в воздухе, мать бросила ее на кофейное блюдце.

— Ну а шансы у него хотя бы есть? — спросила она, выпуская в сторону дым.

— Шанс всегда есть, — сказал Родион.

Он не стал уточнять, какой именно это шанс — пусть думает, что хочет. Он решил не повторять ошибок своего отца.

* * *

Сергей Михайлович даже чуть не прослезился — такого Родион не ожидал. Заволок его на кухню, усадил за стол, взревел на весь дом:

— Наташка-а!! Смотри, кто к нам пришел!

Та появилась хмурая, чем-то недовольная, но, едва завидела Родиона — расцвела, обняла, расцеловала. «Ох уж эти русские!» — усмехнулся про себя Родион. И тут же вспомнил, что он тоже как-никак русский. Отвык, однако!

Он и сказать толком ничего не успел, как вокруг все завертелось, загромыхало и зазвенело.

— Я как раз борщец сварил, сейчас тебя угощать буду! Накатим по первой, для разгону, а там он как раз и настоится! Наташка, прими участие! Хрен достань, чесночок очисти! — гремел и подмигивал счастливый Семаго, откупоривая бутылку «Столичной».

Наташка скривилась, сказала что-то в сторону, но участие приняла: поменяла скатерть на чистую, поставила посуду, даже нарезала сыр и колбасу, намазала масло на хлеб, от полноты чувств украсила петрушкой и посыпала тертым сыром, мило при всем при этом облизывая испачканный в майонезе пальчик. Притормозила на секунду — опрокинула вместе с мужчинами рюмку, с готовностью рассмеялась какой-то дурацкой Семагиной шутке.

— Погодите, но я заказал на вечер столик в «Национале»! — десятый раз пытался донести до их сознания Родион.

— А-атставить!!.. Борщец главнее! Кто не ест борщец, тот большой подлец! — радостно сымпровизировал майор. — Сперва борщец, а потом все остальное!!

Пришлось есть борщец. Потом загрузились в такси и поехали в «Националь», где их ожидал ужин в русском стиле — с грибочками, расстегайчиками, перепелками, стерлядью, ледяной водочкой…

Родион разглядел некий важный для себя знак в той сердечности, с которой его встретили Семаго с Наташкой. Понял: надо ковать железо, пока горячо. И в конце ужина джазовый квинтет трижды отбарабанил «Марш ракетчиков», а потом еще мелодию из «Титаника» для пьяненькой Наташки. А на следующий вечер они поехали в дорогой клуб «Дрова» на арендованном Родионом «бентли» с водителем в черном смокинге. Наташка пищала от восторга. Хочу такую же, Сереженька! Была и поездка в подмосковную усадьбу с банькой, жареными карасями, старорусским медом и ночным фейерверком, неожиданно возвестившим на все ночное небо, что «Наташа + Сережа = Любовь»… Так получалось, что во время прогулок по городу на их пути то и дело попадались не только рестораны и клубы, но и магазины модной одежды, откуда Родион не отпускал Наташку без подарка, а во время такого же спонтанного визита в «Бриони» он уломал Сергея Михайловича принять от него в дар безумно элегантный блейзер, который, по Наташкиному свидетельству, омолодил ее любовника лет на двадцать. Надо сказать, это была чистая правда. Хотя дело было, возможно, не только в блейзере.

— Я ведь, Родь, совсем никакой был последнее время… Крепко меня прижало — и тут, и там, и везде… — признался однажды Семаго, крепко приняв на грудь за ужином в «Балчуге». — Вот как ну духу тебе: жить не хотелось. На работе засада — говорят, в тираж вышел, всё, на пенсию пора. С Наташкой не лучше: я домой — она из дома, психует, к каждой мелочи придирается. А-а…

Он пошевелил пальцами над столом, растопырил ладонь.

— Дрожат, видишь?.. Я старый, Родь. Я боюсь. Раньше она меня любила, из кожи лезла… фитнесс там, массажи, процедуры всякие… ну, чтобы понравиться, значит. А сейчас ей все пох…й. Живем, как престарелый папа с дочкой — старой девой, грыземся. Боимся оба…

— Бросьте, Сергей Михайлович, — сказал Родион. — Я видел много супружеских пар — молодых и не очень, крепких, стабильных, легкомысленных… Разных. Поверьте, вы мне кажетесь самой веселой и нескучной парой из всех.

— Это только сейчас, мой мальчик, — задумчиво произнес Семаго. — Пока ты здесь. Потом все будет по-другому.

Он тяжело облокотился на стул, отвернулся, ища глазами Наташку. Наташка вышла в дамскую комнату и еще не вернулась, зато в поле зрения майора попала молодая официантка с крепкими икрами, которая в этот момент обслуживала соседний столик. Он с пьяной бестактностью осмотрел ее фигуру, нехотя оторвал взгляд.

— Потом все вернется, как говорится, на круги своя… — пророкотал Семаго, повесив на нижнюю губу сигарету и безуспешно пытаясь включить зажигалку. — Меня вытурят на пенсию. Наташка уйдет к какому-нибудь олигарху — давно уже грозилась… Праздник закончится. Так оно и будет, Родь…

Официантка с крепкими икрами пришла ему на помощь, поднесла зажженную зажигалку. Семаго прикурил, хмыкнул одобрительно. Родион дождался, когда она уйдет, и сказал:

— Все может быть по-другому, Сергей Михайлович.

— Да?

Семаго смотрел на него, покачивая в руке стопку.

— Море, — сказал Родион. — Теплое, спокойное. Далеко отсюда. Примерно там, где вы отдыхали этим летом. Дом на берегу. Частный пляж. Небольшая яхта у пристани. Гараж на две машины. До ближайшего города со всевозможными развлечениями и развитой инфраструктурой — десяток миль по хорошей дороге, на которой никогда не бывает пробок и которую нет нужды чистить зимой. Для мощной спортивной машины это десять минут езды, по московским меркам совсем ничего. Уютный вечер в первоклассном ресторане. Ночь с красивой женщиной… с Наташей, к примеру. Или с любой другой, как вам захочется…

Родион посмотрел в сторону крепконогой официантки, только что доставившей к соседнему столику вторую перемену.

— Из числа забот: ежегодная покраска яхты, встречи с финансовым консультантом, который ведет ваши дела и время от времени дает советы по поводу ценных бумаг, а также регулярные визиты к вашему врачу и личному тренеру… Ну, и ежедневная чистка зубов, разумеется, — Родион улыбнулся. — Многие медицинские светила считают, что здоровье человека на 90 процентов зависит от гигиены полости рта.

Майор поставил стопку на стол. Шутку он не оценил. Возможно, даже не расслышал.

— Для всего этого нужны деньги, — сказал он.

— Шестизначный счет в надежном банке, — сказал Родион, глядя ему в глаза. — Или семизначный — все зависит от вас. Ну, и в какой-то мере от вашего финансового консультанта… Как вы полагаете, Сергей Михайлович?

Семаго вдруг протрезвел. Он понял. Не испугался, не удивился, просто понял. Все эти подарки, угощения, вип-ложи, праздник жизни… Все объяснилось просто и понятно. Он вспомнил вдруг свой давешний сон: ракета, друзья, его тщетные попытки успеть… Вот ведь какая штука выходит — все они четверо и в самом деле будто в одном экипаже, в одной ракете, и несет их куда-то неведомая сила, всех четверых. Почему именно они?.. Двое уже погибли, один медленно загибается в сибирской колонии… остался только он, Семаго. Опоздавший. Припозднившийся. Но, похоже, он все-таки успел. Догнал их. Полетит он — в ракете, которая (уж он-то знает это наверняка!) никогда не вернется обратно?.. Или опять одолеет его проклятая «ракетофобия», опять он спасует, струсит, останется на земле тихо доживать пенсионерский век?

— Я лечу, — сказал Семаго тихо.

— Что? — удивился Родион.

Майор смутился, прокашлялся, увидел перед собой полную стопку, выпил. Увидел, как через зал к ним танцующей походкой возвращается Наташка — веселая, красивая, беззаботная. И сказал твердо:

— Я полагаю, что надо попробовать.

— Ну, и замечательно! — Родион перевел дух, поднял свою стопку, посмотрел сквозь нее на секретоносителя первой категории Сергея Михайловича Семаго, улыбнулся.

— За вас. И нашу дружбу! — и тоже опустошил свою стопку.

Это была его первая вербовка, и она прошла успешно.

* * *

Во время утренней поверки полковник Савичев смотрел люто, исподлобья, кривил губы.

— Бригада пилорамы — три шага! Почему опилки на территории? Карцер на пять суток!

— Кто вчера дежурил по кухне? Дульцев, Козин, Гребенников, Панибрат — три шага! Посуда вымыта плохо! Пять суток!

Вчера его снова вызывали в Заозерск, на ковер — на этот раз к самому начальнику краевого ФСИН, генерал-майору Драгунову. Еле уполз оттуда Савичев, думал, концы отдаст. Такими словами его не крыли с тех пор, как был жив отец. Да какое там — отец и слов-то таких не знал: «латентная демократия», «лондонский выползень», даже — «клещ голливудский»! При чем тут Голливуд, Савичев сразу не понял, а потом по вечерним новостям передали, что какая-то там американская киностудия собирается ставить фильм, основанный на фактах из жизни Мигунова и его героической, значит, борьбы. Еть мать, вот уж дали так дали! Хоть сразу рапорт на увольнение пиши!

— Отряд хозобслуги! На полу — грязь! Дневального лишить передачи!

— В медчасти опять нехватка лекарств, Ивашкину строгий выговор…

И Полканиха туда же: выгребла его заначку, объявила «сухой закон» — пока, значит, опять премию платить не начнут. Вот дура! На месте своем удержится — и то ладно! В звании не понизят — счастье! О какой премии речь!.. Ей бы, дуре, наоборот, в ноги Савичеву поклониться — вон, в самом Голливуде кино про них снимать будут, и на ее роль тоже какую-нибудь бабу-ягу найдут обязательно. Знаменитость! Все они знаменитости теперь…

— Кто на «овощерезке» в эту неделю? Три шага!.. Кто вам разрешил капустные очистки выносить за пределы хозблока, я спрашиваю? Пять суток!

И только Мигунова не трогал полковник. Главного виновника всех неприятностей. Его только тронь — такая вонь поднимется, что ею Савичева точно с должности сдует! После поверки полковник будто невзначай зашел в тринадцатую камеру, поинтересовался: как жизнь?

— Нормально, гражданин начальник, — пробубнил Мигунов, глядя в сторону. Сам зеленый, глаза ввалились. — Как обычно.

— Жалобы есть?

— Нет, гражданин начальник.

— Претензии?

— Нет.

— За что же ты мне тогда, Мигунов, такую подлянку устроил? — спросил Савичев. — За что на весь мир ославил?

— Я про вас ничего не говорил, гражданин начальник.

— А почему меня тогда по всем инстанциям склоняют, во все дыры жарят, как ты думаешь, блядина ты вражеская?! — вежливо поинтересовался полковник.

— Я не знаю, гражданин начальник.

— Вот как, — вздохнул Савичев, подумал. — А вот у нас в России зато смертность высокая — это хоть ты знаешь?

Молчит.

— При этом всякие вражеские элементы работают над тем, чтобы она увеличивалась. Смертность, имею в виду. Так что думай, шпионская морда. Хорошенько думай!

* * *

15 ноября 2010 г., ИК-33 — «Огненный Остров»

«Не спать. Не спать и быть начеку. Целая наука. И здесь я — профессор, академик, доктор, кто угодно…

Или жертва науки.

Были бессонные курсантские ночи перед зачетом по истории КПСС — Носкова в Кубинке все боялись, никто не спал, учили. Сутки, двое. Были ночные дежурства «на кнопке», которые при общем армейском недосыпе иногда превращались в мучение. Был маленький Родька, у которого болел живот или что-нибудь еще — мы со Светкой спали по очереди, это длилось несколько дней, неделю, две.

Но это все ерунда. Что такое каких-то пятьдесят часов без сна? Раздражение. Головная боль. Утомляемость. Вот и все… Сейчас я потерял счет бессонным ночам. Пять суток, шесть. Десять. Я даже не знаю. Не могу вспомнить. Скорее всего, иногда я забывался на какое-то время. Я стал медлителен, как ящерица в холодную погоду, могу застыть на месте, оцепенеть, мучительно соображая, где я и что должен делать.

Главное — не спать ночью. Закон жизни. В первую же ночь после злополучного визита правозащитников Блинов попытался сделать мне «кулёк с гулькой» — накинуть на голову одеяло и закрутить на затылке, пока не задохнусь. Я отбился, но после этого у нас обоих отобрали одеяла. Мне это скорее на руку: холод отгоняет сон. Блинов в ярости. Через день исцарапал себе ногтями лицо и шею, пожаловался дежурному, что я бросился на него, пытался убить. Реакции никакой не последовало — меня ведь теперь побаиваются… Думают, что это я вызвал правозащитников! Чушь какая-то… Как я могу кого-то вызывать?

По вечерам Блинов ходит по камере как заведенный, улыбается зловеще.

— Я — твоя смерть, Америкос. Хорошо знать это наперед, правда? Вот, любуйся, запоминай. Думай обо мне. Руки мои — смотри. Пальцы. Они вопьются в твою глотку. А это мое лицо, моя улыбка. Это последнее, что ты увидишь в своей жизни.

— Это задница, а не лицо, — говорю. — Ты что-то перепутал, Блинов.

Смеется. Скалится. Злится.

Потом объявляют отбой, ходить по камере нельзя. «Гаснет» свет. Блинов падает на свою шконку. Начинается ночь. Тропа войны.

Я лежу с открытыми глазами, стараюсь дышать ровно, чтобы он подумал, будто я сплю. Если он дернется сейчас, попытается убить — я подниму шум, дежурные отмолотят нас обоих, а Блинов, эта мерзкая скотина, очень боится боли. Ну и оставшуюся часть ночи смотровая щель на двери — «китайский глаз», — останется приоткрытой, наблюдать за нами будут плотнее, а это значит, что я смогу отдохнуть. Поэтому Блинов хочет действовать наверняка. Ждет. Тоже не спит.

Первые часы самые трудные. Я занимаюсь тем, что собираю зрение в точку. Оно расфокусировано, мышцы глазного яблока не подчиняются мне, веки сами наползают на глаза. Вверх-вниз, направо-налево, по окружности в одну сторону, в другую. Как утренняя физзарядка.

Потом начинается фаза «фальшивой реальности». Окружающая обстановка словно меняет свои внутренние свойства, начинает казаться частью давно позабытого сна, который снился тебе черт-те когда — в детстве, например. Ведь детям тоже иногда снятся кошмары. Странное чувство. Решение кажется очень простым: надо просто перестать сопротивляться — тогда кошмар закончится, ты проснешься в своей детской постели в комнате с обоями в желтых лилиях, услышишь, как на кухне мама жарит оладьи, а на улице брешет Барсик. Встанешь, позавтракаешь и пойдешь в школу. А если будешь продолжать сопротивление, то и останешься в этом кошмаре навечно…

Под утро вступают призраки. Бродит по камере Пашка Дрозд, состарившийся мальчишка с черными обугленными руками. Чья-то тень горбится за столиком, напевает вполголоса «Шестнадцать тонн» — это Катран сидит за рюмкой, смотрит пристально на меня. Важно вышагивает, хрустя суставами, костлявая фигура, похожая на полуразложившийся труп. Горят огоньки глаз, пальцы пляшут в воздухе, тяжелое зловоние в воздухе… Это Блинов. И он не призрак. Пришел проверить, сплю я или нет. В руке у него замечаю скомканный платок. Можно использовать как удавку, можно воткнуть в глотку, навалиться сверху — пока дежурный контролер подоспеет, я уже коньки откину…

А может — пусть? Все равно рано или поздно он меня подловит, все равно убьет. Зачем продлевать себе мучения?

— Иди спать, дурак, — говорю ему как можно спокойнее.

Он отскакивает от меня спиной вперед, бесшумно впечатывается в свою шконку. Лежит. В его движениях какая-то противоестественная… легкость, ловкость, что ли. Он будто в точности повторил свой путь к моей кровати, только проделал все это в обратном порядке. Как пленку запустили в обратную сторону. Мне страшно. Думаю: или я схожу с ума, или этот Блинов и в самом деле не человек, а какая-то инфернальная тварь…»

17 ноября 2010 г.

«Только что перечитал предыдущую запись. Плохо дело: строки сползают вниз, буквы превращаются в каракули. Засыпаю на ходу. Пришлось вымарать целый абзац, который так и не смог разобрать.

Хожу, как резиновая кукла. Непрекращающаяся головная боль. В ушах играют безумные марши. На каждое резкое движение сердце отзывается болью. Не знал, что бывает так больно.

Уверен, уже недолго…»

Эпилог

Фиолетово-желтый вертолет с логотипом на борту «Z-Phenomenon / Заозерский феномен / Международная научная экспедиция» долго кружил над выгоревшей, изуродованной взрывом тайгой. Снижался, набирал высоту, плавно скользил в сторону, опять нырял вниз, едва не касаясь брюхом уложенных пробором черных остовов, поднимая тучи пепла винтами. И снова уходил вверх. Чтобы окинуть взглядом всю область поражения, не хватало высоты — пасмурно, облачный фронт завис на трехстах метрах.

В салоне вертолета стоял возбужденный галдеж: на английском, русском, французском, немецком… хотя английского было все-таки больше. Члены экспедиции жадно прильнули к иллюминаторам. Они только что из поселка Ерча, где находится главная база экспедиции, это первый облет территории падения метеорита.

Все втайне надеются, что сумеют найти космического гостя и это станет самым большим открытием нового века. Возможно, прямо сейчас, из вертолета, увидят дымящиеся бока метеорита…

— Иди ко мне, Зипи! Иди к папочке, мой хороший!! — радостно орал рыжий лохматый детина, протягивая к иллюминатору руки, в одной из которых была бутылка с пивом. Это был самый известный в Дании исследователь метеоритов.

— Я давно жду Нобелевскую премию!! Порадуй меня!

В среде метеоритологов Заозерскому феномену успели дать ласковое прозвище «Zee-Pee», «Зипи» — по первым буквам английской транскрипции. Кое-кто высказывал мысль, что это, возможно, не естественное тело, а инопланетный космический корабль. Но серьезные ученые могут высказывать такие мысли только в шутку.

— …Вывал нехарактерный… видите, да? Здесь веер, а здесь будто елочкой, елочкой легли… Дальше вообще хаотичное нагромождение… И снова веер. Интересно… Что скажете, коллеги? — рассуждал вслух укутанный в парку Арчибальд Гульвиг, непререкаемый авторитет в данной области. Если бы не огромные очки и длинный паганелевский нос, он бы размазался лицом по иллюминатору, этой странной и вздорной преграде между ним и объектом его страстного желания.

— Несомненно, есть общие черты с тунгусским феноменом…

— Но там наблюдалась более однородная картина…

Окружавшие его коллеги — самая разношерстная компания, которая могла бы сойти хоть за ерчинских пьяниц, если бы не одинаковые фиолетово-желтые парки и иностранная речь, — все завороженно смотрели вниз, кивали головами, мяли подбородки, крутили в воздухе пальцами и готовы были хоть сию секунду выброситься из вертолета в черную убитую тайгу, где шалун «Зипи» рассыпал свои сокровища.

— …Двойной, даже тройной взрыв, а?..

— …ладно, а теперь допустим, что наложение нескольких волн произошло на разных высотах…

— …а в-третьих, никто не мешает нам спокойно рассчитать область задержки, а после этого уже строить догадки…

— …Тони, рыжий черт! Ты облил меня своим пивом!..

И только двое пассажиров сохраняли полное спокойствие — Сэм Першинг и его ассистентка Мардж Коул. Весь долгий путь от Москвы до Ерчи эта пара держалась особняком, не вступала в научные споры, не обсуждала околонаучные сплетни, проигнорировала общую попойку в Заозерске по поводу начала самого грандиозного научного пикника столетия. И выглядели они иначе, чем остальные: построже, дисциплинированнее, что ли… Никому до них, в общем-то, и дела не было, головы у всех были заняты предстоящей работой. И только Гульвиг нет-нет да бросал в сторону парочки сердитые взгляды, словно застукал мистера Першинга и мисс Коул за чем-то неприличным… Или, по крайней мере, знал, что перед ним ас эксфильтраций ЦРУ Грант Лернер со своей помощницей Анной Халевой.

Сейчас они дистанцировались от общей компании в задней части салона. Большую часть времени молча, равнодушно наблюдали расстилавшуюся под ними картину разрушений, лишь иногда вполголоса обменивались репликами, не менее загадочными, чем реплики метеоритологов — хотя явно относящимися к другой области знания.

— Непроходимая пустыня, — тихо сказал мистер Першинг. — Даже хуже.

— На аэрофотоснимках все именно так и выглядело, — ответила мисс Коул.

— Долина смерти в Калифорнии из космоса тоже выглядит неважно, — пожал плечами Першинг. — Но я дважды провозил по ней людей. А тут ни экранолет не пройдет, ни аэросани, ни верблюды, ничего…

— Но группа «зеленых беретов» пройдет везде, — сказала мисс Коул.

— Да-а… «Зеленые береты» в сибирской российской глубинке, — мистер Першинг скептически скривил губы. — Короче, наземный вариант отпадает.

Они помолчали. Потом мисс Коул заметила:

— С вертолетами тоже возникнут проблемы…

— Проблемы для того и существуют, чтобы их преодолевать, — отрезал мистер Першинг.

— Это правда, — смиренно согласилась мисс Коул.

Першинг смягчился.

— Нужно правильно выбрать азимут следования. И найти способ вытащить его за периметр.

Они прильнули к окну.

Теперь вертолет летел на запад, вдоль оси гигантского эллипса, выжженного в тайге метеоритом. Когда он приблизился к его условной границе, где среди выгоревшего леса можно было различить островки растительности, мистер Першинг впервые обратился к коллегам.

— Надо осмотреть тайгу и дальше. Здесь могли упасть осколки…

Арчибальд Гульвиг переглянулся с датчанином. Тот хотел было возразить, но руководитель экспедиции кивнул:

— Что ж, полностью такую возможность исключать нельзя… Летим дальше!

Выжженное пространство закончилось, внизу снова шумело зеленое море тайги. Через несколько минут полета море расступилось: появился остров — полоска распаханной земли, колючая проволока, высокий забор периметра, вышки с часовыми, уродливые строения…

Мистер Першинг прильнул к иллюминатору. Снизу взмыли две красные ракеты. Вертолет шарахнулся в сторону и, заложив пологий вираж, облетел таинственный островок стороной.

— Запретная зона! — пояснил пилот по громкой связи.

— Возвращаемся к месту падения, — сказал Гульвиг, остро глянув в сторону Першинга.

Через некоторое время слева по борту показался еще один вертолет, но уже не легкомысленной фиолетово-желтой раскраски, напоминающей след летящего болида в ночном небе, а тусклого болотного цвета, с красными звездами, которые прочно держатся на своем месте и никуда лететь, а тем более падать, не собираются. Ученая братия, целиком поглощенная своими наблюдениями, не заметила ни ракет, ни военного вертолета. Зато мистер Першинг и мисс Коул заметили.

— Пограничники, — мрачно заметил мистер Першинг. Он сверился с навигационной картой в своем мобильнике.

— Хотя до границы еще двести миль. Очевидно, у них организовано взаимодействие.

— Плохо, — сказала мисс Коул. — Завтра прощупаем с земли.

Лернер Грант вздохнул. Конечно, он сделает все необходимое. Тщательно исследует местность, подходы, обстановку вокруг. Сличит их со снимками из космоса, с планами колонии, которые составили «правозащитники». Но уже сейчас он понял, что вызволить «Зенита» силовым либо схожим с ним путем попросту невозможно.

Фиолетово-желтый вертолет заложил крутой вираж и полетел в обратном направлении. Он отправился к южной границе выжженной территории, где в это время рабочие разбивали и обустраивали лагерь экспедиции: жилые палатки, установки спутниковой связи, передвижная кухня, дизель-генераторы. Вертолет с красными звездами отстал от них и вскоре исчез из виду.

* * *

— Заходи, Мел. Что-то случилось? — спросил Фоук.

Паркинсон плотно прикрыл за собой дверь. Он сиял, как начищенный кофейник. Нет, как это правильно по-русски, дай вспомнить… Фоук любил русские поговорки и знал их во множестве. Самовар. Как начищенный самовар.

— «Близнец» передал первый результат по «Молнии», — сообщил Паркинсон.

Он подошел к столу, положил перед Фоуком увесистую папку и отступил назад.

— Что-нибудь из «Википедии»? — спросил Фоук, накрыв папку рукой. Это была шутка.

— Полный список проблемных узлов. Вся техническая документация по ним. История доработок. Список предприятий-субподрядчиков. Оценка возможных отказов во второй и третьей ступенях двигателя, — с достоинством доложил Паркинсон.

Фоук ничего не сказал. Открыл папку, перевернул еще несколько страниц, задержался взглядом на одной из них. Закрыл папку.

— Старался, — сказал он.

— Безусловно, — сказал Паркинсон.

— Ты тоже старался, Мел.

На этот раз промолчал Паркинсон. Из скромности.

— Это еще не победа. Но я уверен, Директор будет доволен, — сказал Фоук. — Свой миллион Близнец уже отработал.

Он встал и положил папку в сейф.

— Насколько его хватит, как думаешь, Мел?

— В смысле здоровья?

— В смысле пользы. Информации.

— Не знаю. По «Молнии» ресурс имеется. Но ведь будут и другие проекты. Только он согласен работать исключительно с Мигуновым-младшим. А вытащить «Зенита» у Гранта пока не получается. Так что все зависит от того, как мы выполним свои обязательства. Если Родик рассердится и потеряет к нам доверие…

— Тут не должно быть сбоев, — покачал головой Фоук. — Ценный источник, разбрасываться такими нельзя. Надо помочь Гранту, Мел… Всем, чем можем. И чем не можем — тоже!

* * *

В огромном демонстрационном зале было безлюдно, если не считать менеджера по продажам и инженера отдела гарантийного обслуживания, которые от нечего делать попивали кофе за стойкой бара. Негромко звучал Гендель, призванный подчеркнуть английский дух. Блестел хром, матово переливался алюминий, сияли отполированные бока новеньких авто. Что бы там ни говорили, они и в самом деле чем-то были похожи на представителей семейства кошачьих — хищные, мощные, грациозные.

Открылась дверь с улицы, вошли двое посетителей. Инженер оглянулся и бросил своему визави:

— «Погремушки», Геныч. Можешь даже не вставать. Старый хрен пришел потрясти понтами перед молодой телкой…

Но менеджер был в каком-то смысле ловцом душ человеческих и в подобных делах разбирался лучше. Он бросил короткий взгляд на посетителей, быстро допил свой кофе и встал.

— Ты бы на его пальто посмотрел лучше. Это не «погремушки». Я пошел.

Грузный немолодой мужчина и его дама неторопливо переходили от машины к машине. Он что-то говорил ей, деловито обстукивая колеса и демонстрируя просторный багажник. Дама больше интересовалась салоном, присаживалась на водительское сиденье, трогала ручку переключения передач, поглаживала дорогие кожаные кресла.

— Добрый день! Добро пожаловать в мир истинно английского качества и комфорта! — возник рядом с ними менеджер, улыбающийся, как чеширский кот. — Чем-нибудь могу помочь? Спрашивайте, не стесняйтесь, я с удовольствием отвечу на любой ваш вопрос. «Ягуар», знаете, моя страсть с самого детства…

Мужчина резко повернулся к нему. У него было красное грубоватое лицо, какими природа обычно одаривает отставных военных.

— Что есть на складе? — буркнул он.

Менеджер посмотрел ему в глаза и понял: будет дело.

— Да практически все!

— Вот эта, — мужчина ткнул пальцем в машину, где сидела его дама, увлеченно рассматривая себя в зеркало заднего вида. — Только белая. Для дамы. С вентилируемыми сиденьями. И с трехлитровым двиглом.

— О-кей. Сейчас проверю, — менеджер кивнул и рванулся куда-то бежать.

Мужчина остановил его, схватив за плечо крепкой рукой.

— Я хочу купить ее сегодня. Сейчас. Ты понял? — пророкотал мужчина внушительно. Он посмотрел на свои часы («Патек Филипп», настоящие! — с благоговением отметил менеджер) и добавил: — Через два часа у нас заказан столик в «Балчуге». Это будет ее первый самостоятельный маршрут в городе. А я не хочу, чтобы она нервничала и все такое. Соображаешь?

— Да-да, конечно…

— Так что пошевеливайся, парень!

Менеджер умчался к своему компьютеру. Вызывая на экран перечень складской продукции, он краем глаза наблюдал за клиентами, словно они могли сбежать, оставив его в этом месяце без двойных премиальных. Он видел, как дама вышла из машины и о чем-то спросила мужчину. А в следующую секунду с радостным визгом повисла у него на шее.

— Сереженька, ой! Ты такой молодец! Ты… Я так люблю тебя!!..

— Ничего, Наташка, это что… Это только начало!.. — рокотал довольный отставник.

«Ого, — подумал менеджер. — А что он дальше ей собирается покупать? Яхту? Виллу на Средиземноморье?.. Везет же некоторым!»

Он представил было, как эта Наташка отблагодарит сегодня вечером своего краснорожего кавалера после поездки в «Балчуг»… и едва не проглядел на экране нужную позицию.

— Есть то, что вам надо! — победно воскликнул менеджер.

Но Семаго молчал и расширившимися глазами рассматривал по очереди то инженера, то продавца. Не они ли были с ним в часовом магазине?! Неужели он уже попал под «колпак»?! Неужели… Да нет, ерунда…

Он перевел дух и вытер платком холодный пот с побледневшего лица.

* * *

Таким возбужденным Евсеев не видел его давно. А может, вообще никогда не видел. Майор Синцов ходил взад-вперед по кабинету, прихрамывая на левую ногу, размахивал руками, тряс головой, иногда собирал пальцы в щепоти и тряс ими, как армянин на базаре.

— Одно знаю точно — я там никогда раньше не был! Пойми: я, Леший, который был черт знает где… который с карликами подземными за руку здоровался — я там оказался впервые! Этого тоннеля с рельсами ни на одной карте нет! И шахты этой! О чем это говорит?

Леший встал над Евсеевым, упер руки в стол.

— Первые тоннели с бетонными кольцами у нас стали пробивать в конце двадцатых — начале тридцатых. «Кропоткинскую» открыли в тридцать пятом. Рядом Москва-река и канал — помнишь, ветеран этот, Первухин, говорил, что они двойное русло пересекали? А тоннель этот не просто засыпан там… позабыт как-то случайно и заброшен. Нет. Он — законсервирован. Укрыт. Спецом упрятан, от людей — своих и чужих. Вывод: тоннель секретный. Сталинской поры. Возможно, один из тех тоннелей, которые били саперы из «семьдесят девятого»… Золото где-то рядом, Юра! Рукой достать!

Евсеев рассмеялся.

— А я разве спорю? Я не спорю!.. Сядь. — Он дождался, когда Синцов усядется в кресло, и сказал уже серьезно: — Знаешь, вот ты сетовал тут как-то, что свободы тебе не хватает, диггерской вольницы… Но зато у тебя есть долг. На самом деле очень хорошая штука — долг. Потому что именно долг может привести тебя туда, куда ты со своей этой вольницей никогда бы не попал, будь ты трижды удачливым диггером и семи пядей во лбу…

Леший недоверчиво смотрел на него. Не любил он этих разговоров — про долг и про удачу.

— Я с генералом Толочко уже обо всем переговорил, — сказал Евсеев. — Он лично мне отмашку дал.

— Насчет чего? — спросил Леший.

— С этого дня мы вплотную занимаемся операцией «Рок-н-ролл под Кремлем-2». Ищем сталинское золото. И в первую очередь, майор Синцов, ты займешься обследованием только что вскрытых коммуникаций. Долг зовет, как говорится!

Выйдя от начальника, Леший опять включил мобильник, посмотрел на экран. Пуля звонила уже четыре раза.

Ростов-на-Дону, 2010 г.

Примечания

1

Лубянка, 2 — адрес центрального здания ФСБ России.

2

РПКСН — ракетный подводный крейсер стратегического назначения.

3

БР — баллистическая ракета.

4

«Бобиками» конструкторы называют скрытые неисправности, которые, прежде чем устранить, следует еще диагностировать.

5

Берцы — высокие шнурованные ботинки армейского образца.

6

Цирульники — сотрудники ЦРУ.

7

«Особняк» — особый режим (тюремный жаргон).

8

Отбывал наказание полностью (тюремный жаргон).

9

«Откинусь» — освобожусь (тюремный жаргон).

10

«Замылиться» — не отдать долг (тюремный жаргон).

11

«Дачка» — передача (тюремный жаргон).

12

«Пристяжь» — окружение авторитетного преступника.

13

«Шнырь» — заключенный-уборщик, обслуга (тюремный жаргон).

14

«Знающий» — опытный диггер.

15

«Коронованный» вор или «вор в законе» — признанный и титулованный авторитет преступного мира.

16

«Пиковые» — кавказские уголовники, с которыми враждуют некоторые славянские оргпреступные группировки.

17

«Малевка» — нелегальное письмо с воли или из другой колонии.

18

«Торпеды» — физически сильные осужденные, используемые как боевики или телохранители.

19

«Шестерка» — слуга.

20

«Биндежка» — небольшой закуток, где может уединиться осужденный.

21

«Откинулся» — освободился.

22

«Хозяин» — начальник колонии.

23

ШИЗО — штрафной изолятор.

24

Коц — ботинок.

25

«Дачка» — передача.

26

«Черная масть» — профессиональные уголовники.

27

«Кум» — начальник оперчасти.

28

Линия «Ш» — шпионаж.

29

«Фейсы» — сотрудники ФСБ.

30

Анкх — древнеегипетский символ бессмертия, используемый готской субкультурой.

31

РВСН — ракетные войска стратегического назначения.

32

«Чек» — расфасованная доза кокаина или другого наркотика.

33

ФМС — Федеральная миграционная служба.

34

ИДН — инспекция по делам несовершеннолетних.

35

Спецшкола — закрытое воспитательное учреждение для правонарушителей, не достигших возраста уголовной ответственности.

36

НРС — нож разведчика специальный.

37

«Фагот» — противотанковый реактивный снаряд.

38

«Контрабас» — военнослужащий-контрактник.

39

«Кедр» — компактный автомат калибра 9 мм.

40

«АПС» — 20-ти зарядный автоматический пистолет Стечкина.

Content

Данил Корецкий
Рок-н-ролл под Кремлем
Книга четвертая
Еще один шпион

Пролог

Глава 1 Секреты особой важности

Глава 2 Зоны

Глава 3 Яблоко от яблони

Глава 4 Подземный спецназ

Глава 5 Диггер-готы

Глава 6 Шпионаж и терроризм

Глава 7 Заозерский феномен

Глава 8 Готы и оружие

Глава 9 Разборки в «Козероге»

Глава 10 Война Лешего

Глава 11 Личная жизнь майора Евсеева

Глава 12 Легенды прикрытия

Глава 13 Войны явные и тайные

Эпилог

Примечания